Главными героями этой книги являются центурионы Макрон и Катон. Дабы читателям, не знакомым с иерархией и структурой римской армии, было легче понять, какое служебное положение они занимают, я и составил это краткое пояснение.

Второй легион, «родной дом» Макрона с Катоном, как и все римские легионы, насчитывал пять с половиной тысяч солдат. Основным его структурным подразделением являлась центурия из восьмидесяти человек под командованием ЦЕНТУРИОНА и его заместителя ОПТИОНА. Центурия состояла из десяти отделений — по восемь воинов в каждом, совместно проживающих в казармах или, во время похода, в палатке. Шесть центурий составляли когорту, а десять когорт — легион, причем Первая когорта имела двойную численность. Каждому легиону была придана конница из ста двадцати верховых, подразделявшаяся на четыре эскадрона. Конные воины выполняли в основном обязанности разведчиков и гонцов.

Личный состав легиона имел, в порядке понижения, следующие чины:

ЛЕГАТ. Обычно этот пост занимал знатный римлянин среднего возраста. Он командовал легионом в течение пяти лет и зачастую рассматривал свою должность как возможность создать себе имя для дальнейшего политического продвижения.

ПРЕФЕКТ ЛАГЕРЯ. Им, как правило, становился поседевший в походах ветеран, успевший до того послужить первым или главным центурионом своего легиона. Для незнатного воина этот пост был высшей точкой профессиональной карьеры, где более прочих ценились два качества: огромный опыт и несомненная честность. Если легат отсутствовал или оказывался не в состоянии выполнять свои обязанности, командование легионом переходило к префекту.

Шестеро ТРИБУНОВ являлись своего рода штабными офицерами. В большинстве случаев это были молодые, лет двадцати с небольшим, люди, только что поступившие на военную службу с желанием обрести административные навыки перед получением младших должностей в органах гражданского управления. Особое положение среди них занимал СТАРШИЙ ТРИБУН, чаще всего — из сенаторского сословия. Для него эта должность предшествовала или командованию легионом, или политической карьере.

Костяком легиона, отвечавшим в нем и за выучку, и за дисциплину, были шесть десятков ЦЕНТУРИОНОВ, отбираемых на свои должности из рядового состава за выдающиеся командные качества и огромное личное мужество. Последнее приводило к тому, что в сражениях они гибли чаще, чем прочие воины. Первенство среди них принадлежало командиру Первой центурии, самому опытному и удостоенному наибольшего числа наград ветерану.

Четыре ДЕКУРИОНА командовали приданными легиону кавалерийскими эскадронами и могли рассчитывать получить под начало более крупный конный отряд.

Каждому центуриону помогал ОПТИОН, являвшийся его заместителем и первым кандидатом на должность командира центурии, когда та (что случалось нередко) становилась вакантной.

Рядовые ЛЕГИОНЕРЫ зачислялись на службу на двадцать пять лет. Первоначально правом поступать в легионы обладали лишь римские граждане, однако по мере расширения державы и увеличения численности армии солдат стали набирать и в провинциях из коренного местного населения.

Бойцы ВСПОМОГАТЕЛЬНЫХ КОГОРТ имели формально более низкий статус, чем собственно легионеры. Эти подразделения сколачивались в основном на присоединенных к империи территориях, обеспечивая армию кавалерией и легкой пехотой. Все воины, не имевшие римского гражданства, получали таковое по истечении двадцатипятилетнего срока службы или удостаивались его ранее за исключительные боевые заслуги.

От редакции. «Орел и Волки» — это не только повествование о событиях, происходивших в Римской империи и Британии в I веке нашей эры, это прежде всего роман о войне. О войне, которая со стороны римлян ведется не народным ополчением, а профессиональными солдатами-легионерами. Они служили 25 лет и зачастую были более преданными своему командиру, чем отечеству. Империя расширяла свои территории, ей нужна была непобедимая армия.

Солдатский быт был примитивен, нравы грубы, а дисциплина сурова. Многие нарушения карались смертью. Грубость начальников по отношению к подчиненным считалась нормой. Зато когда победившее войско удостаивалось триумфа, солдаты отводили душу, распевая непристойные куплеты о своих командирах.

Саймон Скэрроу описывает солдатские нравы Древнего Рима современным «приземленным» языком, что может показаться некоторым читателям необычным, зато позволяет провести параллели с современной армией. Безусловно, эксперимент, но эксперимент во многом удачный.

— Стой! — крикнул легат, вскинув руку.

Следовавший за ним отряд конных разведчиков остановился, и Веспасиан напряг слух, чтобы понять, что за звук его только что потревожил. Это ему удалось, ибо тяжкий топот копыт по ухабистой почве больше не заглушал доносившегося со стороны Каллевы едва различимого пения боевых рогов бриттов. Раскинувшийся в нескольких милях от конников городок являлся столицей атребатов — довольно спокойного островного народа, одного из немногих, что предпочли вступить с Римом в союз, и легат поневоле задумался, уж не рискнул ли вождь мятежных племен Каратак совершить дерзкий рейд глубоко в тыл римских сил. Не подверглась ли Каллева нападению?

— Вперед!

Ударив каблуками сапог в конские бока, Веспасиан припал к гриве скакуна и поскакал вверх по склону, сопровождаемый дюжиной верховых из своей личной охраны, обязанных при любых обстоятельствах всемерно оберегать его жизнь. Тропа шла наискось, постепенно взбираясь на крутой кряж, за гребнем которого начинался довольно протяженный спуск к Каллеве. Там размещалась самая удаленная от побережья опорная база вверенного легату подразделения. Верховный командующий армией Рима в Британии Плавт выделил легион Веспасиана из состава основных своих войск, поставив перед ним самостоятельную задачу: подавить сопротивление последнего южного племени, продолжавшего держать сторону Каратака. Лишь усмирив воинственных дуротригов, римляне могли рассчитывать на худо-бедно бесперебойное снабжение своей армии, достаточное, по крайней мере, для того, чтобы позволить ей развивать успешное наступление на север и запад. Без регулярных подвозок боеприпасов и провианта рассчитывать на скорый разгром врага было нельзя, а значит, и преждевременный триумф в честь завоевания Британии мог прослыть показухой, обманом римского народа. А народ Рима обманывать небезопасно, и в сложившейся ситуации получалось, что от надежности линий поставок, которые варвары все еще были способны в любой миг перерезать, зависела не только судьба всей грандиозной кампании, а следовательно, и Плавта, но и самого императора.

Прибывавшее из Галлии морем снаряжение и продовольствие разгружалось в базовом лагере, расположенном близ устья протекавшей, петляя, через сердце Британии реки Тамесис, откуда далее регулярно отправлялись вереницы тяжелогруженых подвод. Но вот уже десять дней, как никакие обозы в расположение римского войска, основательно углубившегося во владения дуротригов и осадившего одну из ключевых неприятельских крепостей, не прибывали, и обеспокоенный Веспасиан, оставив свой Второй легион под вражескими стенами, поспешил в Каллеву, чтобы прояснить обстановку. Он уже урезал легионерам пайки, а добывать провиант где-то в окрестностях осажденного укрепления было рискованно, ибо в лесах таились враги, подстерегавшие незадачливых фуражиров.

Веспасиан хорошо понимал, что, если ему не удастся в кратчайшие сроки восстановить цепь поставок, легиону придется отступить к Каллеве. Он вполне представлял себе, в какой гнев придет генерал, узнав о столь позорном отходе. Император Клавдий утвердил Плавта во главе сил вторжения с единственной и непреложной задачей: как можно скорее завоевать населенную варварами Британию, но, несмотря на убедительные победы, одержанные римлянами прошлым летом, до окончательного разгрома бриттов было еще далеко. Вождь бриттов Каратак собрал новую армию и продолжил борьбу. Более того, опыт минувших сражений его многому научил. Он уже не совершал прежних ошибок и уклонялся от прямых столкновений с великолепно обученными легионами, непобедимыми в открытом бою. Вместо этого его небольшие, увертливые отряды принялись наносить точечные, но весьма чувствительные удары по снабженческим линиям громоздкой военной машины, которые с каждой милей ее продвижения в глубь острова все сильнее растягивались, а стало быть, делались и все более уязвимыми. Таким образом, исход текущей кампании зависел лишь от того, какая стратегия одержит верх. Если Плавту удастся навязать бриттам решающий бой, Рим неминуемо победит, но если варвары избегнут сражения, то у них появится шанс взять легионы измором. Римляне, скорей всего, так ослабнут, что бесславно откатятся к самому побережью.

Пока легат со своим эскортом скакал к вершине кряжа, рев боевых рогов становился все громче. Теперь солдаты слышали крики людей, резкий лязг сталкивающихся клинков и приглушенный стук отражаемых щитами ударов. Галопом взлетев на поросший густой травой гребень, Веспасиан смог охватить взглядом панораму событий, разворачивавшихся внизу, под грядой. Слева находилась Каллева, огромное скопление крытых соломой крыш, окруженных земляным валом и частоколом. Над городком висела тонкая пелена дыма от очагов и костров; темная полоса, протянувшаяся от главной сторожевой башни к далекой Тамесис, обозначала дорогу. И на этой дороге, в полумиле от Каллевы, бритты громили обоз.

Собственно, от обоза осталась лишь горстка упрямо движущихся к городку тесно сгрудившихся повозок, прикрываемых жалким заслоном из бойцов вспомогательного состава. Вокруг колонны роились бритты: маленькие группы тяжеловооруженных воинов почти терялись среди лучников, пращников и метателей копий, которые засыпали подводы непрекращающимся градом дротиков, стрел и камней. Кровь струилась по бокам тягловых быков, вся дорога была усеяна людскими телами.

Веспасиан осадил коня, торопливо обдумывая ситуацию. Особо размышлять было некогда: прямо у него на глазах очередной отряд дуротригов обрушился на обоз сзади. Стоявший на козлах одного из возков командир конвоя, легко узнаваемый по алому плащу, приложил сложенные ладони ко рту и выкрикнул приказ — колонна, и без того еле ползшая, остановилась. Атака с тыла была быстро отбита, однако заминка превратила воинов передового заслона обоза в легко поражаемые мишени для тучи роящихся вокруг них дуротригов, и к тому времени, когда повозки снова тронулись с места, на земле остались валяться еще несколько тел.

— Где этот хренов гарнизон? — проворчал один из разведчиков. — Им бы давно пора увидеть, что делается с обозом.

Веспасиан посмотрел в сторону пристроенной к городскому валу и защищенной собственными укреплениями римской складской базы. Между правильными рядами строений сновали темные крохотные фигурки, но признаков общей тревоги не наблюдалось. Веспасиан мысленно взял это на заметку, решив устроить коменданту базы изрядную встрепку. Как только они доберутся до лагеря, этот разиня получит свое. И с лихвой.

Если доберутся, тут же поправил себя легат, ибо путь к Каллеве был перекрыт беснующимися врагами.

Между тем делалось очевидным, что, если гарнизонная служба не предпримет немедленной вылазки, конвой обоза перебьют, а сами подводы захватят или уничтожат. Дуротриги почуяли приближение переломного момента и уже подступали к телегам, подбадривая себя боевыми кличами и для пущего куража ударяя мечами и копьями по краям щитов.

Веспасиан закинул плащ за спину. Крепко сжав поводья одной рукой, он выхватил меч и обернулся к своему отряду.

— К атаке — стройся!

Люди смотрели на него в удивлении. Их легат решил ринуться на врага, но это было равносильно самоубийству.

— Кому сказано — стройся! — рявкнул Веспасиан, и на сей раз конники отреагировали мгновенно.

Они развернулись по обе стороны от легата, изготовив к бою свои длинные копья.

Как только линия обозначилась, Веспасиан резко взмахнул мечом:

— Вперед!

Эта атака мало чем походила на отработанный кавалерийский маневр. Всадники просто ударили пятками в конские бока и понеслись вниз по склону — к бессистемно клубившимся вокруг колонны врагам. Даже когда кровь, взыграв, застучала в ушах, Веспасиан вовсе не был уверен, что его выходка продиктована полководческой мудростью. Никто не обязывает легатов лично участвовать в подобных стычках. Он имел полное право дождаться, когда дуротриги разберутся с обозом и отхлынут в лесную чащобу, после чего уже с меньшим риском попробовать как-нибудь доскакать до своих. Но это было бы трусостью, не говоря уж о том, что легион отчаянно нуждался в припасах. Да и переиначивать что-то теперь было поздно: легат лишь стиснул зубы и покрепче сжал рукоять меча.

Топот копыт заставил нападавших обернуться и ослабить обстрел подвод.

— Туда! Туда! — проорал на скаку Веспасиан, указывая на россыпь беспорядочно мельтешащих фигурок. — За мной!

Сомкнутым строем, ведомые скачущим в его центре легатом, всадники обрушились на явно не готовых к такому натиску легковооруженных врагов. Ликующие кличи бриттов затихли: многие варвары, страшась угодить под копыта и копья, бросились врассыпную.

Веспасиан увидел, что командир конвоя мигом сообразил, как можно воспользоваться замешательством дуротригов, и повозки, ускорив ход, поспешно покатились к сулящим спасение валам Каллевы. Впрочем, предводитель туземцев тоже не был глупцом: тяжеловооруженные бритты и колесницы устремились вслед за подводами, чтобы перехватить ускользающую добычу. Между тем разделяющее конников и дикарей расстояние стремительно сокращалось. Полунагие, раскрашенные цветной глиной дуротриги безумно метались из стороны в сторону в отчаянных попытках спастись. Веспасиан нагнал рослого пращника в волчьей накидке и уже занес над ним меч, как бритт, уловив за спиной конский топот, резко поворотился, в глазах его вспыхнул ужас. Веспасиан на всем скаку нанес рубящий мощный удар, но бритт в последний миг бросился плашмя наземь, и клинок вместо плоти рассек один воздух.

— Дерьмо! — бросил Веспасиан сквозь стиснутые зубы.

В конном бою от короткого пехотного гладиуса не было никакого толку, и легат выбранил себя за то, что, садясь в седло, не удосужился прихватить с собой длинный кавалерийский меч, какими сейчас ловко орудовали его верховые.

Тут перед ним возник еще один вражеский воин. Веспасиан успел только отметить, насколько он тощ и как нелепо торчат его выбеленные известью волосы, прежде чем с противным, хрустящим звуком вонзить ему в шею клинок. Дикарь, утробно всхлипнув, повалился ничком, а легат уже скакал дальше, к обозу. Однако, оглянувшись на своих людей, он увидел, что они добивают копьями бриттов, попадавших в страхе в траву. Эти действия были в порядке вещей для прорвавшей пехотный строй кавалерии, только вот увлекшиеся истреблением всадники упустили из виду внезапно возникшую и далеко не шуточную угрозу. К маленькому отряду конных римлян стремительно приближались колесницы бриттов.

— Оставьте их! — рявкнул Веспасиан. — Оставьте их! Все к повозкам!

Конники спохватились, снова сомкнули ряды и галопом помчались за Веспасианом, скачущим к замыкавшей колонну подводе, до которой теперь оставалась какая-то сотня шагов.

Навстречу им полетели нестройные крики, бойцы прикрытия размахивали копьями, подбадривая товарищей. Они были уже хорошо различимы, когда легат услыхал слабый свист, и вражеская стрела тенью пронеслась над его головой. Еще миг — и кавалеристы осадили своих запыхавшихся скакунов у повозок.

— Сомкнуться! Сомкнуться в тылу обоза!

Пока люди подравнивали коней, образуя заслон, Веспасиан порысил к командиру конвоя, который все еще стоял на козлах передней из фур. Увидев на нагруднике подскакавшего к нему всадника ленту легата, он отсалютовал.

— Благодарю, командир.

— Кто такой, имя, звание? — рявкнул Веспасиан.

— Центурион Гай Аврелий, Четырнадцатая галльская вспомогательная когорта.

— Итак, Аврелий, веди обоз прямо к воротам. Гони, ни на что не обращая внимания и ни в коем случае не останавливаясь, понял? С этого момента твое дело — только подводы: командование твоими людьми я беру на себя.

— Есть, командир.

Веспасиан развернул коня, рысцой направился к своим людям и, восстановив дыхание, прокричал:

— Четырнадцатая галльская! Ко мне! Стройся!

Легат призывно взмахнул мечом, и уцелевшие воины охранения сформировали оборонительный строй.

Тем временем дуротриги оправились от первого потрясения, а когда поняли, что разбежались, испугавшись наскока совсем небольшой горстки всадников, стыд пробудил в них ярость и жажду мщения. Они надвигались нестройной, но плотной толпой, в которой смешались и одетые в латы, и совершенно ничем не защищенные, но жутко завывающие дуротриги, тогда как наперерез обозу лавиной неслись колесницы с явным намерением перекрыть путь колонне, зажав ее между своей громыхающей массой и дико вопящими пешими воинами. Веспасиан понял, что на этот маневр он отреагировать уже не успеет и, если колесницы выскочат на дорогу перед подводами, Аврелию не останется ничего другого, как попытаться прорваться к городу, рассчитывая на инерцию груженых телег и быков, куда более тяжеловесных, чем низкорослые лошади дуротригов.

Единственное, что мог сделать Веспасиан, — это как можно дольше не подпускать неприятельскую пехоту к повозкам, ибо, как только дуротриги дорвутся до них, все будет потеряно. Однако, бросив взгляд на тонкую линию римлян и на мрачные злобные лица стеной напирающих бриттов, он понял, что продержится очень недолго, и лишь усилием воли подавил горький смех. Стоило столько сражаться с увертливым Каратаком, одержать столько побед, чтобы потом нелепо сложить голову даже и не в бою, а в мелкой стычке, пытаясь отразить грабительский налет. Он проклял сначала свою злосчастную судьбу, а следом начальника тихо сидящего в Каллеве гарнизона: ведь выведи этот выродок своих людей за ворота, чтобы помочь охране обоза, может, кому-то и удалось бы спастись. По крайней мере, в каждом из обреченных ожила бы надежда.

— Не сюда! — заорал Макрон. — Здесь только командиры!

— Прошу прощения, центурион, — отозвался втаскивающий в палату носилки дежурный. — Таков приказ главного хирурга.

Макрон одарил его сердитым взглядом и осторожно, чтобы не потревожить поврежденную часть головы, лег обратно на койку. Прошло почти два месяца с тех пор, как один весьма ловкий друид чуть не скальпировал его ударом меча, и хотя рана уже зажила, она все еще словно бы саднила, да и ослепляющие головные боли стали стихать лишь недавно. Санитары втиснулись в маленькое помещение и, кряхтя от усилий, бережно опустили свою ношу на пол.

— Кто он такой, что говорит?

— Кавалерист, командир, — ответил санитар, распрямляясь. — Их патруль угодил в засаду сегодняшним утром. Уцелевшие начали поступать лишь недавно.

Макрон, несколько ранее слышавший сигнал общей тревоги, снова сел.

— А почему нам не сказали?

Дежурный пожал плечами.

— А с какой стати? Вы здесь просто раненые, командир. Нам незачем вас беспокоить.

— Эй, Катон! — Макрон повернулся к соседней койке: — Катон! Ты слышал? Этот малый считает, что каких-то центурионишек вроде нас нет нужды держать в курсе событий. Катон?.. Эй, Катон!

Макрон тихо выругался, быстро огляделся по сторонам, потом схватил свой командирский жезл и потыкал его концом закутанную в одеяло фигуру.

— Ну давай, парень! Просыпайся!

Послышался длинный мучительный стон, потом грубые шерстяные складки раздвинулись, и из глубины образованной ими пещерки появились темные кудри. Их столь бесцеремонно разбуженный обладатель был произведен в центурионы совсем недавно, а до того служил оптионом у своего беспокойного товарища по палате. Будучи всего восемнадцати лет от роду, юный Катон сумел выделиться в глазах командования неоднократно проявленной в боях отвагой, а новый пост получил за находчивость, обеспечившую успешное выполнение одного деликатного и опасного поручения, с каким он и Макрон были посланы во вражеский тыл. Именно там самые ярые и непримиримые враги римлян друиды едва не лишили их жизни. Макрона достали мечом, а Катона главный жрец касты полоснул тяжелым церемониальным серпом, вспоров ему бок. Рана лишь чудом не оказалась смертельной, и не одну неделю провалявшийся в госпитале Катон теперь уверенно шел на поправку, а на еще красный, заживающий шрам посматривал даже с некой толикой гордости, хотя тот адски болел при любом напряжении только что сросшихся мышц.

Веки Катона вздрогнули и поднялись. Он открыл глаза и, воззрившись на Макрона, сонно спросил:

— Что случилось?

Макрон ткнул большим пальцем в сторону раненого, лежащего на носилках.

— Похоже, ребята Каратака снова занялись делом.

— Они охотятся на обозы, — вздохнул Катон. — Должно быть, наши нарвались на их крупный отряд.

— По-моему, это третье нападение за месяц.

Макрон глянул на старшего санитара:

— Верно?

— Да, командир. Третье. Госпиталь переполняется, нам не продохнуть от работы.

Последние слова были произнесены со значением, и оба санитара подвинулись к выходу.

— Мы можем вернуться к своим обязанностям, командир?

— Не так быстро. Сначала скажите, что там вышло с обозом.

— Почем нам знать, командир? Мы занимаемся только ранеными. Слышали, правда, будто бойцы из конвоя до последнего бились за каждую колымагу. На мой взгляд, так это дурость, и ничего больше. Надо было оставить повозки бриттам, а самим драпать со всех ног, целее бы были. Ну а теперь, командир, если ты, конечно, не против…

— Что? О да. Давайте, валите отсюда.

— Благодарим, командир.

Санитар выдавил из себя кривую усмешку и, подтолкнув напарника, вышел вместе с ним.

Как только дверь захлопнулась, Макрон свесил ноги с койки и потянулся за сапогами.

— Куда это ты собрался, командир? — лениво поинтересовался Катон.

— К воротам, посмотреть, что происходит. Вставай. Ты тоже пойдешь со мной.

— Я?

— Конечно пойдешь. Неужели тебе не охота взглянуть, что там да как? Или ты за без малого пару месяцев еще не належался в этой дерьмовой палате? Кроме того, — добавил Макрон, обуваясь, — ты и так дрыхнешь все дни напролет. Тебе нужно на воздух.

Юноша призадумался. Причина, по которой он приноровился спать днем, заключалась в том, что его старший товарищ по мере выздоровления принялся так храпеть по ночам, что заснуть рядом с ним было практически невозможно. По правде сказать, Катону тоже обрыдла больничная скука, и он с нетерпением ждал возвращения в строй, но понимал, что до того должно пройти время. Силы вернулись к нему лишь в той степени, чтобы позволить вставать. Его же весьма крепко сбитый сосед, несмотря на ужасную рану, поправлялся гораздо быстрее и уже был бы совсем молодцом, если бы не внезапные головные боли, время от времени донимавшие бравого центуриона.

Когда Макрон наклонился к своим сапогам, Катон невольно взглянул на синевато-багровую борозду, обегавшую его макушку. Рана зарубцевалась, но волосы там не росли. Узловато бугрящаяся проплешина была совсем голой. Правда, лекари заверяли, что часть волос в конце концов отрастет. Их будет достаточно, чтобы скрыть шрамы.

— С моим везением, — пошутил тогда Макрон кисло, — это случится как раз к той поре, когда я облысею.

Катон улыбнулся, вспомнив об этом, но покидать постель ему не хотелось. Тут в его голове сам собой всплыл резон, вроде способный заставить Макрона отказаться от малоприятного замысла, и юноша за него ухватился.

— А ты уверен, что тебе стоит куда-нибудь выходить? — вкрадчиво спросил он. — Помнишь, как ты грохнулся в обморок прямо в больничном дворе на нашей прошлой прогулке? Разумен ли такой риск, командир?

Макрон, машинально завязывая ремешки, как делал это из года в год почти каждое утро, бросил на него раздраженный взгляд и покачал головой:

— Сколько можно тебе твердить, чтобы ты не называл меня командиром? Какой я, на хрен, тебе командир, когда ты мне не подчиняешься и мы теперь в одном ранге? Отныне я для тебя просто Макрон. Понял?

— Так точно, командир! — ответил Катон и тут же хлопнул себя по лбу ладонью. — Прости, но мне трудновато освоиться с этим. Свыкнуться с мыслью, что я тоже центурион. Должно быть, самый молодой во всей армии.

— Во всей хреновой империи, я думаю.

На какой-то момент Макрон пожалел о своем высказывании, в котором звучал невольный упрек. С одной стороны, как старший товарищ, он искренне радовался за юнца и считал, что новое звание тот получил по заслугам, но с другой никак не мог отделаться от привычки постоянно поучать дуралея, бурча, что «центуриону надобен опыт», хотя сам был произведен в этот чин всего полтора года назад, оттрубив к тому времени под Орлами полновесных четырнадцать лет. Разумеется, на своем солдатском веку Макрон повидал всякое, о чем недвусмысленно говорили его боевые награды, но командиром он, по сути, являлся столь же «зеленым», что и юный Катон.

Глядя на сноровисто шнуровавшего сапоги ветерана, Катон, в свою очередь, испытывал чувство неловкости. Втайне юношу самого грызла мысль, что повышение досталось ему слишком быстро. Чересчур скоро, в отличие от того же Макрона, бывалого воина, солдата, каких поискать. Сравниться с ним он не мог и мечтать, а уж момента, когда ему вверят собственную центурию, и вовсе ждал с внутренней дрожью. Не требовалось особого воображения, чтобы представить, как отреагируют закаленные в боях вояки на то, что старшим над ними поставят восемнадцатилетнего сопляка. Правда, по наградам на командирских доспехах они, может, поймут, что этот сопляк хоть и юн, но все-таки побывал в переделках и сумел там себя проявить. Возможно, они заметят и шрамы на его левой руке: еще одно доказательство воинской доблести, но все это не изменит того непреложного факта, что их новый командир даже и возмужать-то как следует не успел и явно моложе сыновей некоторых из своих подчиненных. Это будет раздражать, вызывать зависть, и Катон понимал, что люди начнут приглядываться к нему, следить за каждым его поступком и шагом, а углядев промахи, вряд ли сочтут их простительными. Не в первый раз он задумался, не лучше ли ему потихоньку попросить легата отменить свой приказ и восстановить его в прежней должности? Ну разве плохо служилось ему под крылом у Макрона?

Но тут Макрон затянул последний узел, встал и взялся за свой алый плащ.

— Идем, Катон! Хватит валяться.

За пределами тесной каморки, в лабиринтах больничного блока царила суматоха. Раненые продолжали поступать, и лекари, проталкиваясь к новоприбывшим, проводили быстрый первичный осмотр. Безнадежных по их знаку направляли в отдельное заднее помещение, дабы они могли там спокойно отойти в мир иной, остальных распихивали повсюду, где еще имелось хоть немного свободного места. Осада укреплений бриттов в холмах, развернутая Веспасианом по велению Плавта, привела очень быстро к тому, что госпиталь переполнился до отказа, а расширить его пока еще даже и не пытались. Постоянные вражеские налеты на снабженческие обозы лишь увеличивали число раненых, которых затаскивали куда только можно, и вскоре никого уже не удивляли ряды тюфяков, расстеленных прямо под стенами коридоров. К счастью, стояло лето и никто там ночами особо не мерз.

Макрон с Катоном пробирались к выходу из больницы. Оба они были одеты в обычные форменные туники, но командирские жезлы в их руках указывали на ранг, заставляя всех встречных давать им дорогу. Макрон также нахлобучил на голову войлочную подкладку под шлем, отчасти, чтобы прикрыть ею уродливый шрам, ибо ему надоело ловить на себе любопытные взгляды всяких бездельников и детишек, но главной причиной тому была чрезмерная чувствительность раны. Чуть ветерок, и она начинала болеть. Катон держал жезл перед собой, выставив углом левый локоть и прикрывая им от толчков свой подживающий бок.

Подъезд к госпиталю осуществлялся по главной улице складской базы — весьма солидного укрепления, пристроенного с внешней стороны к городским стенам Каллевы и обнесенного собственным валом. Несколько легких повозок стояло внизу, во дворе. С последней из них сгружали только что прибывших раненых. Днища пустых подвод были перепачканы кровью, там валялось брошенное снаряжение.

— Неприятель совсем распоясался, — заметил Макрон. — Навряд ли в округе орудует одна мелкая шайка. Похоже, их много, они действуют сообща и с каждым разом все больше наглеют. Если не дать им окорот, кампания кончится крахом. Все наши усилия пойдут псу под хвост.

Катон кивнул. Ситуация накалялась. Генерал Плавт был даже вынужден возвести вдоль дорог, по которым медленно тащились тяжелые обозные фуры, цепочку фортов, однако чем больше их становилось, тем меньше людей он мог в них оставить, а слабо защищенная опорная точка в конечном счете — уже не помеха для Каратака, а дар.

Оба приятеля быстро шагали по хорошо утоптанной улице военного городка к главным воротам базы, где торопливо строился ее маленький гарнизон. Солдаты подтягивали ремни и застегивали пряжки, в то время как комендант укрепления, центурион Вераний, пинками и бранью подгонял самых нерасторопных из своих подчиненных. Те все еще вываливались из казарм с охапками спешно собранного по углам снаряжения. Макрон с Катоном обменялись короткими взглядами. Гарнизон состоял из охвостья Второго легиона, забракованного легатом при отборе легионеров в длительный боевой рейд. Бойцы здесь были оставлены совсем никудышные, что сразу бросалось в глаза, и это сердило Макрона.

— Этот долбаный бардак может обернуться большой бедой, мрачно ворчал он. — Языки ведь не укоротишь, а стоит Каратаку прознать, что за вояки сидят сиднем в Каллеве, он мигом сообразит, что может зайти сюда, когда захочет, и вышвырнуть Верику пинком под зад заодно с этими дундуками.

Верика, престарелый царь атребатов, заключил с римлянами союз чуть ли не в день их высадки на британское побережье. Другое дело, что руководила им отнюдь не тяга к цивилизованной жизни, а личная выгода. Пришельцы вернули Верике трон, с которого тот был ранее согнан, и после захвата Камулодунума, с расширением кампании на юго-запад, царь сам и с великой охотой предложил генералу Плавту располагать Каллевой в своих стратегических целях. Тогда-то к этому городку и была пристроена внушительная опорная база, а Верика в связи с тем не только заручился расположением Рима, но и обеспечил себя прибежищем на тот случай, если вдруг атребаты прислушаются к призывам племен, вовсе не склонных покоряться захватчикам, и ополчатся на чужаков, равно как и на своего государя.

Макрон и Катон миновали ворота, ведущие сквозь крепостной вал в городок. Хотя Веспасиан выделил для защиты своего тылового хозяйства всего две центурии под началом единственного командира, на территории базы при надобности легко могли расквартироваться несколько полноценных когорт. Там помимо учебного плаца, штабной резиденции и легионного госпиталя размещались добротные бревенчатые казармы и, разумеется, просторные складские строения для провианта и прочих припасов, так необходимых Второму легиону, неуклонно продвигавшемуся на запад. Хитроумный вождь дуротригов Каратак, отступая под натиском Плавта, опустошал оставляемые им земли, и наступавшие римляне тоже теперь впрямую зависели от длинной цепи обозов, тянувшихся в глубь огромного острова от Рутупия — римского перевалочного порта, выросшего на том самом месте, где легионы впервые сошли с кораблей.

Катона вновь поразил контраст между строгостью римского лагеря и хаосом Каллевы, являвшей собой невообразимое скопище хижин, заборов, сарайчиков и загончиков для скота. В мирное время здесь проживало около шести тысяч человек, но когда приспешники Каратака принялись грабить обозы римлян и разорять окрестные деревеньки, население городка выросло почти вдвое. Люди теснились в наспех сколоченных лачугах, с каждым днем все больше страдая от голода и предаваясь безрадостным думам.

Несмотря на идеальное расположение Каллевы, занимавшей верхнюю часть полого спускавшегося к долинам плато, никому и в голову не пришло создать там хотя бы подобие какой-то дренажной системы. Изрытые колдобинами узкие улочки, если они вообще заслуживали такого названия, были завалены нечистотами. При отсутствии стока вся эта дрянь мешалась с водой и растекалась, застаиваясь на почве, образуя вонючие лужи. Катона едва не стошнило при виде двух малышей, лепивших «пирожки» из скопившейся в колее мутной жижи.

К тому времени, когда приятели добрались до оборудованного большими воротами и сейчас наглухо перекрытого выезда из городка, на земляные валы уже высыпала толпа местного люда, снедаемого желанием поглазеть на разыгрывающуюся за пределами Каллевы драму, причем в этой толчее находилось немало и римлян. Помимо несущих службу гарнизонных солдат, все это были купцы, работорговцы и земельные спекулянты из первого эшелона авантюристов, спешивших как следует погреть руки, прежде чем новая провинция обустроится и заживет по нормальным законам, а местные жители наберутся ума и раскусят все способы их облапошить.

Протолкнуться к удобному месту, откуда можно было бы разглядеть, что творится на подступах к валу, казалось делом практически невозможным, однако Катон поймал взгляд дежурящего у ворот оптиона и махнул ему своим жезлом. Оптион тут же приказал горстке своих людей расчистить путь паре невесть откуда взявшихся командиров, и те принялись исполнять поручение с обычной солдатской бесцеремонностью, то есть просто распихивая атребатов щитами, невзирая ни на пол, ни на возраст. Последовали удивленные и испуганные возгласы, затем по толпе пошел ропот.

— Эй, полегче! — рыкнул Катон, треснув своим жезлом по щиту ближайшего к нему солдата. — Полегче, кому говорят! Ты не скотину тут разгоняешь. Эти люди — наши союзники! Ясно?!

Легионер вытянулся в струну, хмуро глядя на кончик жезла, опять легшего на плечо больничного доходяги, слишком уж юного для своего командирского звания.

— Так точно, центурион.

— Смотри, больше никого тут не задевай, а то вмиг у меня пойдешь нужники чистить до конца этого года.

Катон наклонился поближе к легионеру и тихонько шепнул:

— И уж тогда ты, приятель, точно окажешься в полном дерьме, а тебе это зачем?

Легионер отсалютовал, подавляя улыбку, и Катон кивнул.

— Продолжай.

— Есть, командир.

Солдаты двинулись сквозь толпу дальше, но уже без рукоприкладства, и протесты горожан стихли.

Макрон, однако, ткнул Катона локтем:

— Из-за чего это ты поднял шум? Парень делал, что ему велено, и не больше.

— Если он сдуру и обиделся на меня, обида пройдет очень быстро, а вот на то, чтобы расположить к себе атребатов, ушла уйма времени. Добавлю: их доверие к нам очень зыбкое и подорвать его можно в момент.

— Пожалуй, — нехотя признал Макрон, потом вспомнил ухмылку легионера, и взгляд его помягчал. — А вообще, ты молодчина. И страху нагнал, и вовремя пошутил, чтобы снять напряжение.

Катон пожал плечами.

Они вошли в полутемную караулку и поднялись по лестнице на деревянный настил, опорой которому служили проброшенные над воротами балки. Вылезая из тесного люка, юноша увидел Верику, окруженного кучкой телохранителей. Он отсалютовал царю атребатов, пересек настил и, подойдя к ограждению, взглянул вниз, на уходящую к реке Тамесис дорогу. Примерно в полумиле от города по ней вереницей тащились шесть тяжелых подвод, влекомых быками — по четыре в упряжке. Спереди и с боков обоз охраняли бойцы вспомогательного состава, но этот заслон был очень тонок, а тыловое прикрытие осуществлял маленький отряд конных легионеров. Солнечные лучи ярко вспыхнули на полированном нагруднике всадника, скакавшего вдоль телег. Катон прищурился.

— Кто это? Уж не наш ли легат?

— Почем мне знать? — отозвался Макрон. — У тебя глаза помоложе. Ты и гляди.

Катон присмотрелся внимательнее и кивнул:

— Да! Точно он.

— Какого рожна его туда занесло? — искренне удивился Макрон. — Он же должен возглавлять легион и выкуривать бриттов из их горных нор.

— Возможно, — принялся размышлять вслух Катон, — он направлялся сюда, чтобы выяснить, почему нет поставок. А когда увидел, что бритты хотят заграбастать обоз, не смог не вмешаться.

— Да уж, — рассмеялся Макрон. — Это вполне в духе нашего хренова Веспасиана. Где драка, там и он, да еще лезет в гущу.

Между тем на окруженные редким конвоем подводы наседали со всех сторон бритты, как пешие, так и на боевых колесницах, давно устаревших на континенте, но еще не утративших ценности в глазах многих островитян. Даже в движении они продолжали вести непрерывный обстрел, засыпая римлян стрелами, копьями и камнями. На глазах у Катона вражеское копье угодило в ногу одного из бойцов бокового заслона. Тот, выронив щит, упал на дорогу, а шагавший сзади солдат обошел раненого и двинулся дальше, ни разу не оглянувшись.

— Достается им, — буркнул Макрон.

— Достается.

Обоих друзей внутренне мучила собственная абсолютная неспособность что-либо предпринять, чтобы хоть как-то помочь попавшим в беду парням. Будучи под присмотром лекарских служб, они не входили в состав гарнизона, не говоря уж о том, что его комендант, безусловно, не потерпел бы чьего-либо вмешательства в свои дела.

Подводы двигались мимо раненого, тщетно пытавшегося вырвать копье из раны, пока один из обозных погонщиков, бросив свою пару быков, не поспешил ему на подмогу. Подскочив к раненому, он избавил его от копья, потом поднял и поддержал, и они на виду у всей Каллевы заковыляли к последней телеге.

— Ничего у них не выйдет, — сказал Катон.

Подводы, не замедляя хода, катили вперед, к спасению, что сулила им городская стена, возницы отчаянно нахлестывали быков кнутами, а охромевший боец оступался все чаще. Скоро оба неудачника пропали из виду, заслоненные обогнавшими их всадниками тылового прикрытия.

— Дурак этот малый, — кисло заметил Макрон. — Товарища все равно не спасет, а свою жизнь загубит.

— Смотри, вон они.

Макрон взглянул поверх голов всадников и увидел, что пара все еще тащится по дороге. Но тут добычу узрели бритты и устремились к отставшим. Погонщик оглянулся через плечо, резко остановился, потом оттолкнул раненого и со всех ног понесся к своим. Оставшийся без опоры боец, тяжело опустившись на землю, простер было к убегавшему руку, однако в следующее мгновение его захлестнула лавина раскрашенных тел. Но и погонщик спастись не успел. Несколько дуротригов, молодых и проворных, помчались за ним, один, метнув на бегу копье, угодил несчастному в поясницу, и он пал под яростными ударами их мечей.

— Плохо дело, — покачал головой Макрон.

— Судя по всему, сейчас в игру вступят и остальные, — пробормотал Катон, не сводивший глаз с колесниц, сгрудившихся вокруг самой яркой из них, в которой стоял рослый, размахивавший копьем воин, видимо вождь.

Вождь указал оружием на обоз, и бритты, взревев, устремились в атаку. Конвой, сопровождавший повозки, сомкнул ряды, но те были плачевно тонки. Веспасиан что-то прокричал своим всадникам, которые, развернувшись, приготовились к бою.

— Что это он там затеял? — спросил пораженный Катон. — Их же изрубят в куски.

— Может, они хотят задержать варваров, чтобы дать уйти остальным? — с сомнением пробормотал Макрон и оглянулся в сторону базы. — Интересно, куда подевался наш доблестный гарнизон?

Отдаленный топот копыт и едва слышный клич «Август» возвестили о начале кавалерийской атаки. Катон и Макрон с замиранием сердца следили, как совсем небольшой отряд всадников несется по залитой солнцем травянистой равнине навстречу пронзительно орущей орде. Еще миг, и все смешалось: конные римляне сшиблись с варварскими упряжками, в этот водоворот были втянуты также и многие пешие воины. К небу вместе с победными криками взлетели истошные вопли первых жертв схватки. Потом, к неописуемой радости тех, кто беспомощно наблюдал за происходящим с валов, горстка конных бойцов вдруг выпросталась из свалки и устремилась обратно к подводам.

— А легат с ними? — спросил Макрон.

— Да.

Самопожертвование разведчиков задержало бриттов лишь на короткое время, но теперь и телеги, и сопровождавшее их охранение находились всего в паре сотен шагов от ворот. Со стен оглушительно кричали и махали руками, однако и в такой близости к городу у беглецов не было больших шансов спастись. Бурлящая масса дуротригов вовсе не собиралась упускать ускользающую добычу. Уже в который раз обозная стража приготовилась отбить натиск врагов. Темные полоски метательных копий пронеслись в воздухе и разом врезались в толпу нападавших. Катон видел, как вздыбилась пораженная в голову лошадь, а потом рухнула, повалив колесницу, придавив и возницу, и воина, стоявшего в ней. Однако на том метательный боезапас у обозников исчерпался, да и брошенных во врагов дротиков было слишком мало, чтобы остановить бриттов, которые даже не замедлили шага и ринулись на щиты и мечи, тесня бойцов конвоя к подводам. И тут Катон услышал позади мерный топот, а повернувшись, увидел шагавшего по главной улице Каллевы начальника гарнизона, ведшего за собой строй солдат. Колонна вступила под арку, внизу заскрипели, распахиваясь, тяжелые бревенчатые ворота.

— Ох, ну сейчас будет жарко, — проворчал Макрон.

— Ты думаешь, это что-то изменит?

Макрон, наблюдавший за отчаянной схваткой в тылу обоза, пожал плечами. Само появление легионеров могло поубавить у дуротригов прыти, ибо в последние года два они не без основания стали побаиваться обладателей темно-красных щитов. Однако гарнизон в основном состоял из дослуживавших свой срок ветеранов, часто увечных и неспособных к полноценной строевой службе. Трудно было надеяться, что эта инвалидная команда сможет выстоять в ожесточенном бою. А как только противник поймет, с кем имеет дело, все будет кончено.

Из-под арки выступили первые ряды бойцов. Центурион выкрикнул приказ, и колонна перестроилась, развернувшись поперек дороги в фалангу глубиной в четыре шеренги. Произведя этот маневр, римляне уже в боевом порядке двинулись на соединение с передовым заслоном обоза. Бриттам, подпиравшим своих наступающих соплеменников, пришлось повернуться навстречу новой угрозе. Пращники с лучниками принялись осыпать приближавшихся римлян стрелами и камнями, но эти снаряды лишь стучали по щитам, не причиняя вреда. Потом стук прекратился: путь легионерам заступили пешие воины. Отчаянной атаки не было ни с той ни с другой стороны: два фронта просто сошлись грудь в грудь, ознаменовав это событие нарастающим лязгом клинков и глухим звоном щитов, отражавших удары. Легионеры, безжалостно разя дуротригов, пробивались к первой подводе. Остановить римлян им не удавалось, однако наблюдателям со стены было видно, что наступление замедляется. Впрочем, пусть и с трудом, но бойцам гарнизона все-таки удалось проделать в рядах бриттов брешь, позволившую первой телеге докатиться до открытых ворот. Остальные повозки поспешали за ней. Бритты теперь наседали на хвост обоза, и, чтобы отбросить их, легионеры из подкрепления объединились с охраной подвод. Веспасиан и его конники спешились и тоже ринулись в схватку. На какой-то момент Катон ощутил укол беспокойства, потеряв легата из виду, но скоро приметный красный гребень опять замелькал в мешанине сверкающих шлемов и обагренных кровью клинков.

Юноша перегнулся через ограждение, глядя, как измученные долгой гонкой быки втаскивают под арку еще две телеги, сплошь нагруженные большими амфорами, переложенными соломой. Значит, какое-то количество зерна и масла уже не достанется бриттам. А что с остальным? Подняв взгляд, он увидел, что пару последних подвод тем удалось захватить, а в страхе лезущих под колеса возчиков и погонщиков рубят. Вокруг третьей фуры шла схватка, но на глазах у Катона бритты начали оттеснять от нее римский строй.

— Глянь туда! — крикнул Макрон, указав в сторону от людской толчеи.

Вождь бриттов собрал вокруг себя большую часть своих колесниц и теперь вел их в обход пятачка, над которым вились клубы пыли, явно намереваясь отсечь от города увлеченных сражением римлян.

— Если эта компания с ходу ударит, нашим придется несладко.

— Несладко? — хмыкнул Катон. — Да если они вовремя не спохватятся, их всех в один миг перебьют.

Под напором дуротригов римляне постепенно сдавали позиции. Первая ломаная шеренга их пока что, правда, держалась. Легионеры, ее составлявшие, были полностью поглощены ритмом боя, слаженно нанося и отбивая удары, однако товарищи за их спинами уже нервно озирались по сторонам и потихоньку отступали к воротам. До спасительных валов Каллевы было не так уж и далеко, но тут в просвет с диким торжествующим ревом, топотом и громыханием ворвались колесницы.

Комендант гарнизона Вераний заметил их первым и издал громкий предупреждающий крик. Легионеры и обозники мигом отпрянули от неприятеля и устремились к воротам. Веспасиан был среди них. Царь Верика, находившийся наверху, приложил руки ко рту и приказал своим людям развернуться у парапета: местные лучники и метатели копий, заняв позиции на стене, приготовились прикрыть отход римлян. Некоторые из отступающих уже вбегали под арку, но не всем было дано спастись. Старики-ветераны, изнывавшие под тяжестью доспехов и снаряжения, отставали. Избавляясь от лишнего бремени, они бросали свои щиты и мечи, но это лишь делало их более легкой добычей. Грохотали колеса, развевались конские гривы, возничие колесниц и копейщики вопили, предвкушая расправу.

Центурион Вераний, верный уставу и долгу, не бросил ни меча, ни щита, а, уже подбежав к воротам, задержался, чтобы поторопить отстающих. Увидев в кошмарной близости от себя лавиной накатывавшиеся колесницы, он понял, что пришел его час, вскинул клинок и изготовился к бою. На глазах у Катона и бесившегося от сознания собственной беспомощности Макрона Вераний обернулся к воротам и мрачно кивнул на прощание облепившим вал людям.

Раздался пронзительный крик, резко оборвавшийся, когда колесницы нагнали бегущих: копыта с колесами перемалывали в единое кровавое месиво тела и кольчуги солдат. Вераний прыгнул вперед, вонзил меч в грудь ведущего скакуна, но был сбит с ног и растоптан.

Заскрежетали закрывающиеся створы ворот, со стуком упал на место тяжелый засов. Колесницы замедлили бег, остановились перед преградой, а спустя миг воздух наполнился новыми криками и пронзительным ржанием: дротики и стрелы воинов Верики полетели со стены в самую гущу врагов. Бритты повели ответную стрельбу, и увесистый, пущенный из пращи камень расщепил бревно в непосредственной близости от лица Катона. Юноша ухватил своего старшего товарища за плечо и потащил его к лестнице, ведущей вниз, в караульное помещение.

— Тут мы ничего не можем поделать. Только стрелкам мешаем, а толку от нас никакого.

Макрон кивнул и полез за ним в люк.

На площадке близ накрепко запертых главных ворот городка было не протолкнуться от подвод, быков, коней и людей, только что спасшихся от казавшейся неминуемой гибели. Бойцы, тяжело дыша, оседали или просто валились на землю. Те, кого ноги еще держали, тяжело опирались на копья или, сложившись пополам, ловили ртами воздух. На раны пока что не обращали внимания, хотя почва изрытого сапогами, копытами и колесами пятачка постепенно пропитывалась кровью. Веспасиан стоял внаклонку, уперев руки в колени, и пытался отдышаться. Макрон медленно покачал головой:

— Что за долбаная война…

Шум за воротами вскоре затих, ибо дуротриги отхлынули от стен Каллевы. Даже им, распаленным успехом, только что преподавшим заносчивым римлянам и их достойным презрения прихвостням кровавый урок, было понятно, что любая попытка взять штурмом город чревата лишь пустой тратой времени и людскими потерями. С громкими насмешливыми криками они удалились на безопасное расстояние, где их не доставали ни стрелы, ни камни, пущенные с валов, и продолжили осыпать врагов оскорблениями. Впрочем, по мере того как сгущались сумерки, орда дуротригов редела. В конце концов из темноты донеслось громыхание последней отъехавшей колесницы, и Каллеву окружило безмолвие.

Атребаты по обе стороны от надвратной башни устало опустились на караульную тропку, и только несколько часовых остались стоять, бдительно всматриваясь во тьму и напрягая слух на тот случай, если вдруг дуротриги схитрили и все же собираются попытать счастья, нагрянув из мрака. Царь Верика, вышедший из-под арки, выглядел очень усталым и двигался неуверенно, положив руку на плечо самого могучего из своих стражей. В мерцающем свете единственного факела маленькая процессия медленно направилась по главной улице к царскому чертогу, и когда она приближалась к толпящимся там и сям кучками горожанам, те умолкали, а на их освещаемых колеблющимся пламенем угрюмых лицах читалась немая обида. Съестного в городе почти не осталось, и если сам Верика со своими придворными, домочадцами и охраной нужды пока что не знал, то его подданные уже голодали. Большая часть хранилищ Каллевы опустела, по городским загонам бродило считаное число свиней, коз и овец. Окрестные хутора были заброшены или начисто сожжены, а те их владельцы, каким посчастливилось уцелеть, укрылись в столице.

Союз с Римом не принес обещанных выгод. Легионы вовсе не обеспечивали атребатам защиты, зато потворство захватчикам навлекло на них гнев всех племен, поддерживавших Каратака. В их страну, грабя растянувшиеся по длинным дорогам римские обозы, а заодно разоряя владения презренных приспешников чужаков, теперь постоянно вторгались не только дуротриги, но и дубонны, и катувеллауны, и даже дикие силурийцы.

В результате этих опустошительных рейдов атребаты лишились собственных источников пропитания, а зерна, обещанного Римом, так и не получили, поскольку целые вереницы подвод становились добычей сторонников Каратака и его не хватало теперь самим римлянам. То немногое, что удавалось доставить из Рутупия, оседало на базе Второго легиона, и жители Каллевы уже начинали роптать, что легионеры отъедаются и жиреют, в то время как им — их союзникам — не набрать вдоволь муки на ячменную размазню.

Все эти настроения не были тайной для обоих центурионов, которые, возвращаясь в больницу, задержались у винной палатки. Предприимчивый нарбоннский торговец раскинул ее возле самых ворот римской базы, отлично зная, что каждый легионер всегда при случае не прочь промочить горло. Когда два приятеля опустились на грубо сколоченную деревянную лавку, установив между коленями кожаные посудины с купленным Макроном мулсумским вином, очень забористым и довольно дешевым, мимо проследовал сопровождаемый стражей царь атребатов. Часовые у ворот вытянулись в струнку, но Верика лишь скользнул по ним холодным взглядом и двинулся дальше.

— Не очень-то он приветлив для союзника, — буркнул Макрон.

— Может, и так, но вправе ли мы упрекать его в этом? Похоже, атребаты ненавидят своего государя еще больше, чем вражеские племена. Он был навязан им Римом, и сам в свою очередь втянул их в очень невыгодную игру. Союз с нами принес его подданным только страдания, а мы пока что способны заботиться лишь о себе. Не удивительно, что он ожесточен против нас.

— И все равно, сдается мне, этот мерзавец мог бы вести себя и повежливей. Сам ведь небось кинулся к императору, хныча, что катувеллауны сбросили его с трона. Клавдий, послав войско в Британию, первым делом вернул Верике царство, и рассчитывать на что-то большее просто наглость.

Вместо ответа Катон задумчиво посмотрел в свою чашу. Макрон, как обычно, весьма упрощенно судил о вещах. Спору нет, лично Верика только выиграл от обращения к Риму, но, с другой стороны, его просьба о помощи оказалась удивительно своевременной и сыграла на руку как самому Клавдию, так и многим из сплотившихся вокруг него римлян. Новой власти был нужен триумф, а легионам война, чтобы отвлечь их командиров от участия в политических дрязгах. Вопрос о захвате Британии волновал правителей Рима с тех пор, как Цезарь предпринял первую попытку расширить границы империи, присоединив к ним туманные острова, населенные самыми дикими кельтскими племенами. И вот Клавдию представился замечательный повод снискать себе славу завоевателя свершением, достойным деяний своих великих предшественников. Разумеется, закрыв глаза на то, что промозглая, окруженная морем страна уже давно утратила ореол той таинственной и манящей земли, которую так красочно живописал в своих комментариях Цезарь. Еще в правление Августа римские путешественники и купцы исходили ее вдоль и поперек, тем самым дав всему миру понять, что и этому последнему оплоту друидов и кельтов рано или поздно суждено пасть и превратиться в одну из имперских провинций.

Верика, чуть ли не первым склонившийся перед Римом, невольно развеял миф о неистребимом свободолюбии гордых и непокорных островитян, и сейчас Катон поймал себя на мысли, что ему жаль этого старика, а еще пуще — все его племя. Атребаты волею обстоятельств оказались зажатыми между неудержимой наступательной мощью золоченых Орлов и мрачной отчаянной стойкостью Каратака с его шаткой конфедерацией бриттов, готовых пожертвовать всем, лишь бы отбросить проклятых пришельцев обратно за море, туда, откуда они вдруг явились.

— Наш Веспасиан, похоже, спятил! — хмыкнул Макрон, удивленно покачивая головой. — Странно, что он до сих пор еще жив. Ты видел, как он набросился на бриттов? Словно какой-нибудь долбаный гладиатор. Этот малый безумен.

— Да, ухватки у него грубоватые, — нехотя согласился Катон. — А уж где драка, туда его и несет, будто шилом в зад колет.

— И что же, по-твоему, это за шило?

— Ну… на мой взгляд, ему все еще хочется утвердиться. Ведь он с его братом первыми из их рода сумели выбиться в сенаторское сословие. А сенаторы — это высшая знать, это даже не всадники, из которых выходит большинство командиров. Должно быть, наш легат пытается доказать, что он достоин этого звания.

— Ну, не знаю. Видал я сенаторов, служил у некоторых под началом и могу сказать, что чуть ли не все из них нос воротят от всяких там стычек, особенно с дикарями.

— Но не наш легат.

— Наш легат совсем другой, — кивнул Макрон и одним духом опустошил свою чашу. — Правда, это не очень-то ему на пользу. Без припасов Второй легион быстро выдохнется, и к зиме его действия не приведут ни к чему. А ты знаешь, что происходит с легатами, не добивающимися успеха? Их, бедолаг, спроваживают наместниками в какую-нибудь дыру. В Африку, например, или куда-нибудь еще в этом роде. Во всяком случае, к тому все идет.

— Возможно. Но я рискнул бы предположить, что с переводом Веспасиана проблема не разрешится. Если снабжение не будет налажено, Африка соберет всех легатов, которых примутся тут заменять.

Оба центуриона примолкли, задумавшись, чем чревата для них перемена в стратегии бриттов. С точки зрения Макрона, это сулило в дальнейшем одни неудобства: сокращение пайка и расширение земляных нудных работ, ибо откатившимся легионам придется перед каждым очередным наступлением укреплять свои тылы бесконечным строительством фортов вдоль дорог. Хуже того, Плавту ничего не останется, как приступить к безжалостному истреблению британских племен, но ведь одним махом их не прихлопнешь. А значит, силы вторжения будут продвигаться вперед не быстрее улитки, и, прежде чем всех обитателей этого дикого острова перебьют или усмирят, они с Катоном успеют состариться и, чего доброго, вообще тихо отойти в иной мир.

Все эти соображения мелькали и в голове у Катона, однако он, как куда более образованный человек, мыслил шире своего простоватого сослуживца и в последних своих размышлениях с удручающей неизменностью приходил к выводу, что, возможно, решение о присоединении земель бриттов к империи было скоропалительным и непродуманным. Разумеется, император при его весьма слабой популярности в Риме остро нуждался в каких-либо полководческих лаврах, однако, несмотря на то что главный город катувеллаунов Камулодунум попал в руки римлян, бритты, похоже, не очень-то торопились вступить с чужаками в переговоры, не говоря уж о том, чтобы сдаться. Несгибаемое упорство упрямого Каратака передавалось другим вождям, чьи племена противостояли захватчикам с таким рьяным ожесточением, что кампания грозила оказаться несравненно более затяжной и дорогостоящей, чем представлял себе Клавдий. По разумению Катона, Плавту лучше всего сейчас было бы побыстрее договориться с островитянами о формальном признании ведущего положения Рима и, заключив с ними сносный союз, покинуть британские берега.

Однако было предельно ясно, что при столь зыбкой императорской власти ни легионы, ни вспомогательные когорты отсюда не отзовут, а подкрепления будут слать мизерные, только чтобы восполнить потери и поддержать набранную наступательную инерцию переброшенных в Британию сил. Как всегда, политика брала верх над здравым смыслом. Катон вздохнул.

— Глянь-ка, — шепнул Макрон, кивнув в сторону базы.

В мерцающем свете установленных по обе стороны от ворот жаровен появился Веспасиан, сопровождаемый четырьмя легионерами. Выйдя из лагеря, легат повернул к резиденции царя Верики, и маленький отряд исчез в темноте, провожаемый взглядами двух центурионов.

— Интересно, что затевается? — пробормотал Катон.

— Может, это простой визит вежливости?

— Тогда навряд ли наших ждет теплый прием.

Макрон пожал плечами, демонстрируя явное равнодушие к установлению доверительных отношений между Римом и каким-то народцем, рискнувшим вступить с ним в союз. Его лично всегда занимали куда более животрепещущие вопросы.

— Пропустим еще по одной? Я угощаю.

— Лучше не стоит, — покачал головой Катон. — Я что-то устал. Да и вообще, нам пора бы вернуться на свои койки, пока эти хреновы санитары не сочли их пустыми и не вздумали сдуру положить там кого-то еще.

Несмотря на приятное возбуждение от того, что ему удалось уцелеть в отчаянной схватке, Веспасиан, шагая по вонючей улице к царской усадьбе, пребывал в дурном настроении. И не только потому, что был возмущен лаконичным и, как ему показалось, неуважительным приглашением со стороны повелителя атребатов.

У него хватало и своих заморочек. Едва отдышавшись после сражения, он первым делом разместил оставшихся в живых конников и обозных конвойных на территории базы, потом усилил караулы на стенах на тот случай, если дуротриги не успокоятся и решатся атаковать городок, после чего занялся проблемами нижестоящих чинов, ищущих с ним личной встречи. Расположившись в кабинете покойного центуриона Верания, Веспасиан стал вникать в суть их нужд. Госпиталь был переполнен ранеными бойцами, и для его расширения главному хирургу легиона требовались дополнительные рабочие руки. Веспасиан хмуро выслушал лекаря и вяло пообещал иметь это в виду. Когда хирург удалился, вошел центурион, командовавший охраной обоза. Он попросил, чтобы для сопровождения его подвод к базе в устье Тамесис ему выделили когорту опытных легионеров.

— Командир, я не могу отвечать за доставку припасов, пока у меня нет возможности обеспечить им полноценную защиту, — осторожно сказал он.

— Ты отвечаешь за доставку при любых обстоятельствах, и тебе это известно, — заявил Веспасиан, посмотрев на центуриона с холодным презрением.

— Так точно, командир. Но эти бездельники из Испании, которых мне навязали, ни на что не годятся.

— А мне кажется, сегодня они выглядели совсем неплохо.

— Да, командир, — нехотя согласился центурион. — Но все равно это слабенькая защита. Только наши тяжеловооруженные пехотинцы способны по-настоящему окоротить разгулявшихся дикарей.

— Возможно, но я не могу выделить тебе никого из моих людей.

— Командир!

— Ни единого человека. Однако я спешно направлю командующему прошение прислать сюда отряд конных батавов. А тем временем мне понадобится полный перечень имеющихся на базе припасов. Да, и также нужно подготовить к движению как можно больше телег.

Центурион выждал момент, ожидая дальнейших распоряжений, но Веспасиан кивнул в сторону двери и велел кликнуть следующего просителя. Его первоочередной задачей было в самые сжатые сроки снабдить провизией и снаряжением свой отощавший и обтрепавшийся легион. Один из гонцов уже скакал обратно в район боевых действий с приказом отрядить в Каллеву две полноценные когорты. Мера, возможно, и чрезвычайная, однако легат хотел иметь твердую уверенность в том, что обоз не только выйдет из городка, но и доберется туда, где его ожидают. В ситуации, когда враг мог почти безнаказанно шнырять всюду, на непрерывность поставок надеяться не приходилось и следовало использовать любой шанс пополнить армейские сундуки и лари.

Каратак поставил Веспасиана в положение, кажущееся тупиковым. При новом продвижении легиона вперед бритты напрочь перережут линии неимоверно растянувшихся римских коммуникаций, а если бросить побольше людей на охрану обозов, наступление застопорится само собой.

Северней войска командующего Плавта уже опасно рассредоточились по всему фронту, и свободных подразделений для усиления конвойных отрядов или гарнизонов придорожных фортов у генерала практически не осталось. То жалкое воинство, которое Каллева вывела за ворота, наглядно продемонстрировало, на каких шатких подпорках держится теперь весь римский тыл. Что сейчас позарез требовалось Веспасиану, так это живая сила: крепкие, хорошо обученные солдаты. Но легат, стиснув зубы, вынужден был признать, что с таким же успехом мог бы желать достать с неба луну.

Возникла и еще одна проблема, конкретная. Комендант здешнего гарнизона погиб. Хотя Вераний и слыл тугодумом, но имел достаточно хватки, чтобы держать в узде группу ожидающих со дня на день отставки вояк, а осаждающий горные крепости Второй легион вряд ли мог позволить себе отчислить из своих рядов на место, сделавшееся в одночасье вакантным, другого центуриона. Учитывая, что устав римской армии обязывал низовых командиров лично вести людей в бой, эти отчаянные храбрецы гибли чаще, чем прочие легионеры. Некоторыми центуриями уже командовали оптионы, что если и было приемлемым, то в нарушение всяческих норм.

Именно тут, на мгновение прервав ход безрадостных размышлений легата, к нему и прибыл посланец Верики с просьбой незамедлительно повидаться с царем.

Короткое, походящее более на приказ приглашение лишь усугубляло мрачное настроение Веспасиана, шагающего по темным улочкам Каллевы и всемерно старающегося не поскользнуться в лужицах нечистот. Путь ему часто пересекали оранжевые прямоугольники света, изливающегося из открытых дверей кособоких лачуг. Внутри хижин виднелись сгрудившиеся вокруг очагов люди, но как-то не замечалось, чтобы кто-либо из них ел.

Когда легат и его эскорт приблизились к высоким воротам, двое стражей выступили из теней и скрестили копья, увенчанные широкими листовидными наконечниками, но, признав гостей, расступились. Один из караульных указал на большое строение, занимавшее дальнюю часть огороженного пространства. Когда римляне пересекали обширный двор, Веспасиан успел краем глаза приметить крытые соломой конюшни с маленькими сарайчиками, обступавшими их, и пару длинных, низких, бревенчатых сооружений, из которых неслись громкие, хриплые голоса. Все было по-прежнему. Островные вожди жили скромно, не проявляя никакого стремления к роскоши, свойственного, например, всем восточным царькам. «Еще одна племенная культура, — подумал легат. — Столь примитивная, что Рим ее и не видит». Пройдет уйма лет, прежде чем бритты оценят преимущества цивилизованного образа жизни и начнут ими наслаждаться наряду с прочими уже просвещенными и достаточно развитыми народами.

По обе стороны от входа в большой чертог горели, разгоняя тьму, факелы. В их свете Веспасиан неожиданно для себя с немалым удивлением обнаружил, что здание, где ему уже доводилось бывать, основательно перестроено. Видимо, царь атребатов все-таки перестал довольствоваться простотой своего бытия и решил что-то изменить в этом плане. «Что ж, этого следовало ожидать, — внутренне усмехнулся Веспасиан. Многие знатные варвары, побывавшие в Риме, после вспоминают о том с удовольствием и пытаются создать нечто подобное у себя в глухомани».

Из неслышно распахнувшихся дубовых дверей выступил молодой, лет двадцати, человек с длинными, собранными сзади в хвост светло-каштановыми волосами. Он был широк в плечах и высок — где-то на пядь выше гостя. Все его облачение составляли короткая римская туника, кельтские штаны и мягкие кожаные сапоги.

Юноша широко улыбнулся и с таким видом, будто встретил доброго старого друга, протянул руку.

— Привет тебе, легат, — с легким акцентом произнес он.

— Мы знакомы?

— Официально нас не знакомили. Мое имя Тинкоммий. Я состоял в свите дяди, когда тот по весне выезжал встретить тебя.

— Понятно.

Веспасиан кивнул, хотя решительно не помнил этого обходительного атребата.

— Дяди, говоришь?

— Верики. — Тинкоммий скромно улыбнулся. — Нашего государя.

Теперь Веспасиан воззрился на него с куда большим интересом.

— Ты неплохо знаешь латынь, — заметил он.

— Юные годы я провел в Галлии, разделив с дядей изгнание. Рассорился с отцом, когда тот примкнул к катувеллаунам. Если оставишь телохранителей здесь, я провожу тебя дальше.

Легат велел своим людям ждать и последовал за племянником Верики в просторное помещение с высоким потолком, поддерживаемым могучими балками. Оно не могло не произвести впечатления, и Тинкоммий это заметил.

— Время, проведенное в изгнании, привило царю любовь к римскому стилю. Необходимые переделки были закончены всего месяц назад.

— Это, безусловно, покои, достойные монарха, — вежливо отозвался Веспасиан, проходя в зал.

Тинкоммий повернулся направо и почтительно поклонился. Веспасиан, повернувшись туда же, увидел стоявшего на помосте царя. По одну руку от него располагался небольшой стол, уставленный блюдами со всяческими угощениями, по другую, уже на полу, красовалась железная, затейливой ковки жаровня, в которой потрескивали сухие поленья. Верика жестом пригласил вошедших приблизиться, и Веспасиан под стук своих подбитых гвоздями сапог, эхом отдававшийся от стен зала, подошел к повелителю атребатов.

Хотя седому морщинистому Верике уже стукнуло семьдесят, глаза его ярко светились, он был высок, худощав, но, главное, полон истинного величия, как это и подобает властителю, пекущемуся о благе страны.

Царь неторопливо доел кусочек печенья, стряхнул крошки на пол и кашлянул, прочищая горло.

— Легат, я позвал тебя, чтобы обсудить нынешние события.

— Я так и подумал, царь.

— Ты должен пресечь эти вражеские налеты. Больше так продолжаться не может. Грабители не только захватывают твои обозы, но и сгоняют моих подданных с их земель.

— Я это понимаю, царь, и сочувствую.

— Легат, сочувствием живота не наполнишь. Если мы терпим лишения из-за вас, то почему бы вам не поделиться с нами припасами с ваших складов? У вас там просто уйма всего, однако комендант гарнизона Вераний всякий раз, когда мы обращались к нему, отказывался отпустить нам хоть что-нибудь, даже самую малость.

— Он действовал в соответствии с моими приказами. Моему легиону может потребоваться все, что у нас есть.

— Все? Да в ваших амбарах наверняка гораздо больше провизии, чем вам может понадобиться когда-либо. А мой народ голодает сейчас.

— У меня нет сомнений, что эта кампания сильно затянется, — возразил Веспасиан. — Равно как и в том, что дуротриги до конца сезона захватят еще больше обозов, чем уже захватили. А потом настанет зима, и мне нужно будет чем-то кормить войска.

— А что станется с моим народом? — Верика потянулся к финикам, утопавшим в меду. — Нельзя допустить, чтобы он голодал.

— Как только мы победим дуротригов, твои подданные смогут вернуться на свои поля. Но мы не сумеем побить противника, если у моих воинов будет пусто в желудках.

Положение было безвыходным, и каждый из них это знал. Наконец молчание прервал Тинкоммий.

— Легат, а ты не задумывался, что может случиться, когда нашим людям вообще станет нечего есть? Вдруг атребаты восстанут?

Веспасиан действительно размышлял о подобной опасности, и она всерьез волновала его. Если атребаты низложат Верику и примкнут к племенам, сражающимся на стороне Каратака, генерал Плавт со своей армией мигом окажется отсеченным от побережья. А значит, и от Рутупия, и от расположенной там главной базы. Враг будет всюду: и впереди римских колонн, и позади них, и между ними. Плавту придется откатиться в Камулодунум, но, если бунт атребатов придаст храбрости и запуганным триновантам, побудив их тоже накинуться на чужаков, спасти силы вторжения от жуткой участи, постигшей почти сорок лет назад в германских лесах войска бедного Вара, сможет одно только чудо.

Римлянин подавил ворохнувшееся в нем беспокойство и сурово воззрился на влезшего в разговор старших юнца.

— Ты думаешь, ваш народ может подняться против царя?

— Не против царя, против Рима, — ответил Тинкоммий и тут же заулыбался. — Сейчас люди только ворчат. Но кто знает, на что их способен толкнуть лютый голод?

Веспасиан все смотрел на Тинкоммия, вынуждая того высказаться до конца.

— Голод — не единственное основание для недовольства. Несколько сильных родов атребатов с неодобрением поглядывают на наш с вами союз. Сотни наших лучших воинов даже сейчас сражаются на стороне Каратака. Риму не следует принимать верность нашего племени как нечто самое собою разумеющееся.

— Понятно, — надменно приподняв бровь, слегка улыбнулся Веспасиан. — Ты угрожаешь мне?

— Нет, мой дорогой легат, — вмешался Верика. — Совсем нет. Ты должен простить запальчивость юности. Молодые люди склонны преувеличивать, верно? Тинкоммий всего лишь обозначил угрозу, но, как бы ничтожна она ни была, о ней стоит помнить.

— Справедливо.

— В любом случае, тебе следует знать, что сейчас мое положение достаточно прочно, однако, если голод начнет терзать наших людей, все может перемениться.

В зале явно росла напряженность, способная в любой момент прорваться потоком совсем не дипломатических нападок и обвинений. Грубая, наглая и беззастенчивая попытка его припугнуть не могла не разгневать Веспасиана, однако он подавил свои чувства, чтобы заново оценить обстановку. То, что далеко не все атребаты проявляли лояльность по отношению к чужеземцам, уже само по себе было плохо, и не следовало усугублять ситуацию, ссорясь с теми, кто еще держался за этот союз.

— Чего вы хотите от меня?

— Передай нам ваши припасы, — ответил Тинкоммий.

— Это невозможно.

— Тогда предоставь нам довольно солдат, чтобы они выслеживали и уничтожали рыщущих по нашим землям врагов.

— Это тоже невозможно. Я не могу выделить ни одного человека.

Тинкоммий пожал плечами.

— В таком случае мы не можем гарантировать верность наших людей.

Этот довод звучал уже не впервые, и от хождения по кругу Веспасиан опять стал закипать. Должен же быть хоть какой-нибудь выход из этого тупика? И тут его осенило.

— А почему бы вам самим не разобраться с этими шайками?

— Какими силами? — возразил Верика. — Твой командующий разрешает мне иметь личную стражу в пятьдесят человек. Этой горстки едва хватает на то, чтобы охранять царский двор, не говоря уж о стенах Каллевы. Что могут сделать пятьдесят человек против хотя бы той банды, что налетела сегодня на твой обоз?

— Тогда собери побольше воинов. А я попрошу Плавта отменить ограничения на численность твоего войска.

— Все это очень хорошо, — спокойно произнес Тинкоммий, — но воинов у нас почти нет. Многие, что не сложили оружия, предпочли перейти к Каратаку. Остальные по-прежнему верны Верике, однако таких очень мало.

— Тогда следует начать с них. А потом кликнуть крепких мужчин, жаждущих отомстить дуротригам… тех, чьи деревни полностью разорили.

— Это селяне, — фыркнул Тинкоммий. — Они ничего не смыслят в воинском деле. У них даже и оружия нет. Их перебьют в первой стычке.

— Так обучите этих ребят! Что до оружия — за ним дело не станет. Получив разрешение сколотить местное ополчение, я загляну в свои арсеналы и сумею вооружить… скажем, тысячу человек. Этого более чем достаточно, чтобы урезонить грабителей… Если, конечно же, атребатов не испугает один лишь их вид.

Тинкоммий с почти не скрываемым вызовом усмехнулся:

— Ну, разумеется, только вы, римляне, такие храбрые за броней своих лат, за щитами и за прочими вашими хитростями. Что вы понимаете в смелости?

— Позвольте и мне вставить слово, — вновь вмешался Верика.

Спорщики, спохватившись, обернулись к царю. Веспасиан наклонил голову.

— Я весь внимание. Говори.

— Мне вдруг подумалось, что ты, легат, вполне мог бы отрядить нескольких своих командиров для обучения наших людей римской манере ведения боя. Им ведь предстоит сражаться вашим оружием. Полагаю, тебя это не очень-то затруднит, особенно если поможет решить наши проблемы.

Веспасиан обдумал предложение и нашел его разумным. Если Каллева сумеет сама позаботиться о себе, да еще и поспособствует охране коммуникаций, польза будет очевидной. Ради такого дела стоит откомандировать к атребатам пару опытных и умелых вояк.

Он посмотрел на Верику и кивнул. Царь улыбнулся.

— Но конечно, это новое войско потребуется снабдить не только оружием, но и провиантом, только тогда оно сможет действовать в полную силу. Это твоя мысль, легат, ты сам сказал, что голодный солдат — плохой воин.

— О да, мой царь, — подхватил Тинкоммий и продолжил с язвительной ноткой: — Рискну предположить, что возможность прилично питаться неплохо скажется на количестве добровольцев. А полный желудок может чудесным образом рассеять мятежные настроения.

— Э-э… погодите!

Веспасиан вскинул руку, встревоженный тем, как бы не взять на себя слишком уж непомерное бремя. Он обозлился на старика, сумевшего столь нехитрым маневром загнать его в угол. Однако нельзя было не признать, что в доводах атребатов есть смысл. План вполне мог сработать, если, конечно, генерал Плавт согласится вооружить такое количество дикарей.

— Это дельная мысль. Но мне нужно подумать.

— Само собой, легат, — кивнул Верика. — Но думай не слишком долго. На то, чтобы обучить людей, нужно время, а его очень мало, если мы хотим выправить положение, пока у нас еще имеется такой шанс. Надеюсь услышать твой ответ завтра. Доброй ночи, легат.

— Доброй ночи, царь.

— Доброй ночи.

Веспасиан повернулся на каблуках и, провожаемый взглядами бриттов, вышел из зала. Ему хотелось убраться от них подальше и обмозговать все еще раз, но уже в таком месте, где его усталым сознанием снова не попытается овладеть в своих целях хитроумный варварский царь.

— Подними это, пожалуйста, центурион.

Хирург вручил пациенту меч. Катон взял его в правую руку и медленно поднял перед собой. На клинке заиграли лучи раннего солнца.

— Хорошо. Вытяни руку как можно дальше и так держи.

На это Катону уже потребовалось усилие, но, даже морщась от напряжения, он не смог добиться того, чтобы кончик меча не дрожал, а вскоре затряслась и рука.

— Теперь взмахни мечом, командир.

Катон совершил круговой замах: лекарю пришлось пригнуться. Он резко попятился, а наблюдавший за всем этим Макрон подмигнул другу.

— Что ж, никакой проблемы с мускулами плеча нет! Ну а как себя чувствует бок?

— Хреновато, — ответил Катон, стиснув зубы. — Такое ощущение, будто там все натянуто.

— Больно?

— Очень.

— Можешь опустить меч, командир.

Хирург выждал мгновение и, когда клинок скользнул в ножны, опять приблизился к пациенту. Тот стоял перед ним обнаженный по пояс, и лекарь пробежал пальцами по широкому красному шраму, шедшему от груди юноши через его левый бок за спину чуть ли не до хребта.

— Да, рана зарубцевалась, и мышцы под ней стянулись. Чтобы они расслабились, их нужно разрабатывать с помощью упражнений. Сразу скажу: долгих и очень болезненных.

— Мне плевать, — ответил Катон. — Единственное, что меня интересует, это как скоро я смогу вновь нести службу.

— Э-э…

Хирург поморщился.

— В любом случае не на днях, а, откровенно говоря, тебе не стоит пока что задумываться об этом.

— Что ты этим хочешь сказать? — спросил Катон тихо, но с нажимом. — Я обязательно войду в форму.

— Ну разумеется, центурион. Разумеется. Просто, возможно, теперь тебе будет трудненько обременять свою левую руку щитом, а дополнительное напряжение от работы мечом, скорей всего, приведет к тому, что мышечная ткань под рубцами начнет рваться. Это мучительно.

— Я терпел боль и раньше.

— Без сомнения, командир. Однако этот изъян не позволит тебе полноценно сражаться. Мне жаль, командир, но не исключено, что твоя воинская карьера близится к своему завершению.

— К завершению? — возмутился Катон. — Но мне всего восемнадцать… Она не может завершиться так рано.

— Я этого и не говорю, командир. Я лишь указываю на такую возможность. Если тщательно выполнять все наши предписания, мало-помалу разрабатывать мышцы и не слишком нагружать больной бок, у тебя, может быть, появится шанс вернуться к активной службе.

— Понятно, — кисло пробормотал Катон. — Спасибо.

— Ну что ж, тогда до новых встреч, — сочувственно улыбнулся хирург.

— Да…

Как только дверь за врачом закрылась, Катон натянул на себя тунику, тяжело опустился на койку и запустил руку в темные кудри. Это казалось невероятным: он ведь так молод. Он и двух лет под Орлами не прослужил, только что получил повышение, а хренов медик вдруг говорит, что ему армия теперь словно чужая.

— Не бери это в голову, — буркнул Макрон в неловкой попытке подбодрить своего друга. — Чтобы прийти в приличное состояние, тебе нужно малость потренироваться, только и всего-то. Мы поработаем вместе над этим, и ты сам не заметишь, как я верну тебя в строй.

— Благодарю, старина.

Макрон лишь старался утешить товарища, но Катон, несмотря на внутренние терзания, был ему за то очень признателен, а потому выпрямился и заставил себя улыбнуться:

— Раз уж надо тренироваться, так лучше начать как можно скорее.

— Вот это по-нашему! — просиял Макрон и уже собрался оснастить свое восклицание хлестким словцом, но тут в дверь постучали.

— Заходи! — рявкнул Макрон.

Дверь открылась, впустив кавалериста-разведчика.

— Центурионы Люций Корнелий Макрон и Квинт Лициний Катон?

— Это мы.

— Легат просит вас явиться к нему.

— Прямо сейчас?

Макрон нахмурился, поднял голову и глянул на небо сквозь открытые ставни. Солнце висело над горизонтом уже добрую пару часов. Он посмотрел на Катона, пошевелил бровями.

— Ну что ж, передай, что мы сейчас будем.

— Есть, командир.

Когда разведчик покинул палату, Макрон быстро натянул сапоги и легонько толкнул загрустившего друга.

— Потопали, малый.

Веспасиан махнул рукой на кушетку перед низеньким столиком, где стоял его завтрак. Блюдо с хлебцами, миска с оливковым маслом и кувшин с рыбным соусом. Макрон переглянулся с Катоном и разочарованно пожал плечами. Если уж так заправляются с утра легаты, простым служивым можно и потерпеть.

— Так вот, — произнес Веспасиан, поливая темным соусом хлебец, — мне было бы очень желательно знать, насколько вы оправились от ранений? Годитесь ли для выполнения не слишком тяжелых обязанностей?

Пока легат отправлял столь незавидную еду себе в рот, Макрон еще раз посмотрел на Катона.

— Мы уже годимся на многое, командир. А что, нас хотят вернуть в легион? — спросил он с надеждой.

— Нет. По крайней мере, пока.

Веспасиан не сдержал улыбки, приятно обрадованный той пылкостью, с которой центурион рвался на передовую.

— Мне нужны двое хороших солдат для задания особого рода. Весьма важного, от которого может зависеть успех всей нашей кампании.

Катон помрачнел. Последнее важное задание, которое поручили ему и Макрону, чуть было не завершилось их гибелью. Легат безошибочно прочел его мысли.

— О, тут нет ничего схожего с прошлым делом. Ничего опасного. Или, по крайней мере, маловероятно, чтобы что-то в нем стало опасным.

Веспасиан отщипнул от хлебца еще один кусочек и начал сосредоточенно его пережевывать.

— Вам даже не придется покидать Каллеву.

Оба центуриона расслабились.

— И для чего же такого, командир, мы понадобились? — рискнул поинтересоваться Макрон.

— Вы знаете, что центурион Вераний вчера был убит?

— Да, командир, мы все видели сверху.

У Макрона возникло искушение добавить к своим словам что-нибудь, выражающее подобающую событию скорбь, но он счел за лучшее промолчать, и прежде всего потому, что был невысокого мнения о погибшем.

— Вераний являлся единственным командиром, которого я мог безболезненно выделить из действующего войскового состава в надежде, что он сумеет возглавить хотя бы тыловой гарнизон.

В сказанном слышалось осуждение, и Макрон внутренне подивился тому, что легат тоже не очень-то жаловал павшего.

— И теперь мне нужен новый комендант гарнизона. Полагаю, эта обязанность не будет слишком обременительна для тебя, пока ты входишь в форму.

— Для меня, командир? Мне предлагают присматривать за этим складом?

Теперь удивление Макрона перешло в изумление. Потом перспектива обрести независимость, получив первый обособленный пост, омыла теплой волной его сердце.

— Благодарю, командир. Да, я буду рад… то бишь почту за честь занять эту должность.

— Это приказ, Макрон, — сухо ответил Веспасиан. — Приказ, а не предложение.

— Виноват, командир.

— Но есть и еще кое-что.

Легат помолчал.

— Мне желательно, чтобы вы с центурионом Катоном взялись за обучение небольшого отряда местных воинов для царя атребатов. Прямо здесь, в Каллеве. Пары когорт будет достаточно, я надеюсь.

— Пары когорт?

— Это более девяти сотен солдат, командир? — удивленно поднял брови Макрон. — А где же их взять? Я лично сомневаюсь, что в этом занюханном городке отыщется такое число крепких бриттов.

— Верика обещал бросить клич. Поэтому в добровольцах, я думаю, у вас недостатка не будет. Отберите из вызвавшихся самых лучших, обучите их воинскому искусству и возглавьте созданные когорты под верховенством царя.

— Командир, — пожевал губу Макрон, — а разумно ли это — вооружать всяких там атребатов? Мне казалось, что до сей поры наш командующий как раз стремился разоружать бриттов, даже тех, что вроде бы заодно с нами.

— Так оно и было, — подтвердил Веспасиан, — но ситуация изменилась. Мы увязли в этой войне и не можем уже регулярными силами ни обеспечить надежную оборону Каллевы, ни защитить от налетов свои обозы, как и поля мирных селян. Остается одно — задействовать местный ресурс. Так что набирайте поскорее людей и приступайте к усиленным тренировкам. Мне же сегодня необходимо отбыть в легион. Я направил командующему донесение, доложил о своих планах и попросил у него разрешения снарядить войско Верики из наших здешних запасов. Обучайте новобранцев как следует и прилично кормите, но не вооружайте, пока не получите одобрение генерала. Понятно?

— Так точно, командир, — ответил Макрон.

— Как думаешь, справитесь ли вы с этим?

Макрон дернул бровью и мягко покачал головой:

— Ну, командир, я бы сказал так: кое-что мы тут сделаем. Хотя обещать, что вы получите отборные подразделения, не берусь.

— И не надо, я вовсе не собираюсь бросать их в сражения. Обе когорты останутся здесь. Хорошо и то, если они привнесут в настроения своих соплеменников ощущение защищенности и заставят дуротригов задуматься, стоит ли им рыскать в нашем тылу. Самое главное — не допустить, чтобы Верике был причинен хоть какой-нибудь вред. Если его сместят или он вдруг умрет, атребаты могут восстать против нас, а в этом случае нам, вероятно, придется свернуть всю кампанию по завоеванию острова. В Риме это воспримут плохо, а император, конечно же, огорчится и найдет способ выразить нам свое недовольство.

Веспасиан внимательно посмотрел на обоих центурионов, подчеркивая значимость предупреждения. Если Британия будет потеряна, полетит много голов. Несдобровать ни ему, как легату не оправдавшего монарших надежд легиона, ни тем паче двум остолопам, каким он доверил охрану царя.

— Так что, парни, уж постарайтесь, чтобы Верика был жив-здоров. Это главное, о чем я вас прошу. Трудитесь с усердием, а тем временем восстанавливайте силенки, чтобы опять вернуться в родной легион.

— Есть, командир.

— Вот и ладно.

Веспасиан отодвинул блюдо в сторону и поднялся с табурета.

— У меня перед отъездом есть еще кое-какие дела, а вы оба немедленно втягивайтесь в работу. Первое: Макрон, перебирайся сюда и принимай командование гарнизоном. Второе: вам обоим нужно посетить царский двор и повидаться там с одним из советников Верики. Его имя Тинкоммий. Скажите ему, что вам требуется, и он отдаст соответствующие распоряжения. Он родич царя, человек молодой, но, похоже, толковый. А мы с вами свидимся, когда придет срок. Желаю удачи. Меня ждет легион.

Как только легат вышел из помещения, центурионы подсели к столу.

— Мне это не нравится, — заявил Катон. — Веспасиан сильно рискует, намереваясь вооружить этих бриттов. Кто знает, насколько они преданы Верике? И можно ли им вообще доверять? Ты видел, что творится на улицах. Любовью к Риму там и не пахнет.

— Все это верно. Но любви к дуротригам там еще меньше. Знаешь, Катон, ты лучше задумайся о другом. У нас с тобой вдруг появилась возможность сколотить свое войско, подчиняющееся одним только нам!

— Это будет войско Верики, а не наше.

— Может быть, но, когда я закончу муштру, царским оно останется лишь по названию.

Увидев взволнованный блеск в глазах друга, юноша понял, что возражать бесполезно, хотя и предвидел, что обучение местного ополчения пойдет с куда большим скрипом, чем подготовка обычных рекрутов, набранных в цивилизованных областях. Тут ведь возникнет великое множество сложностей… взять хотя бы проблему общения с этими дикарями. За время, проведенное в Каллеве и на острове вообще, Катон нахватался кельтских словечек, но он хорошо сознавал, что этого далеко не достаточно для свободного изъяснения с новобранцами. Если он хочет, чтобы те его понимали, ему придется пополнить свои познания в их языке, причем как можно скорее. Но в главном Макрон был, конечно же, прав: перспективы открывались захватывающие. Да и одно то, что они теперь могут покинуть опостылевший госпиталь и начать возвращаться к настоящей солдатской жизни, уже казалось чуть ли не счастьем.

Солнце еще не повисло над частоколом, венчавшим вал, обегающий базу, а из штабного здания уже вышел в полном строевом облачении — от подбитых гвоздями сапог, посеребренных поножей и кольчуги без рукавов, пересеченной украшенными наградными знаками портупеями, до тускло отсвечивавшего в рассветных тенях шлема с высоким султаном — центурион Макрон. В правой руке он держал жезл — символ предоставленного ему императором, сенатом и народом Рима права на телесное наказание даже неприкосновенного римского гражданина, вздумай тот воспротивиться его воле. Покручивая жезл пальцами, он твердым шагом направился к молчаливой толпе местных жителей, собравшихся на гарнизонном плацу. Когда по стране атребатов разлетелось известие о формировании когорт, сюда стеклись тысячи добровольцев, причем не только из Каллевы, но и со всей округи. Провалявшись после ранения почти пару месяцев на больничной койке, Макрон ощущал подъем духа уже от того, что снова входил в колею нормального армейского распорядка. Да и вообще, если не считать приступов головной боли, порой просто раскалывавших ему череп, он, можно сказать, был теперь в полной силе и сейчас чувствовал себя замечательно. Во всяком случае, к новобранцам Макрон шагал, посвистывая и выпятив грудь.

Катон стоял в стороне от толпы, разговаривая с Тинкоммием, и Макрону подумалось, что его юный дружок в своей впервые надетой и соответствующей теперешнему его званию форме выглядит ничуть не лучше, чем в прежней, какую носил оптионом. Кольчуга на тощем жердяе висела, а не облегала, как надо бы, торс, да и жезл этот дуралей держал так неловко, что трудно было представить себе, как он охаживает им по спине не то что строптивца-легионера, но даже кого-то из провинившихся атребатов.

Пребывание в госпитале тоже не добавило ему стати: мышцы костлявых ног так усохли, что поножи на них просто болтались.

А вот Тинкоммий, наоборот, по сравнению с ним являл собой воплощение пышущего здоровья. Превосходя Катона и в росте, и в ширине плеч, этот местный принц производил впечатление как сильного, так и весьма ловкого человека. Царь Верика поручил своему молодому племяннику вести с римлянами все дела. Тот был у него и за переводчика, и за советника, а сейчас, судя по всему, захотел освоить и римскую воинскую науку. Впрочем, выглядел этот ловкач лишь на год-другой старше своего собеседника, и Макрон, направляясь к ним, с удовольствием отметил, что они оба чему-то смеются. Ежели эта парочка сдружится, у него просто гора рухнет с плеч. Умом понимая необходимость поддерживать добрые отношения с лояльными к римской политике бриттами, он внутренне их все равно недолюбливал, а уж доверия к ним не питал вообще. Славненько будет, если малыш возьмет дипломатию на себя, а у Макрона есть заботы важнее.

— Эй, девочки, мы здесь сошлись не для шуток. Это плац, а не рыночный балаган.

Катон повернулся лицом к боевому товарищу и вытянулся в струнку. Хотя они оба и были сейчас в одном чине, но Макрон превосходил юнца выслугой лет и потому имел над ним преимущество, которое, согласно армейской традиции, не утрачивалось с годами. Положение могло измениться только в том случае, если бы Катон раньше приятеля вдруг получил под руку крупное вспомогательное подразделение или каким-то чудом попал в командный состав Первой когорты легиона. Однако обозримое будущее не обещало чудес.

— Готов, парень? — подмигнул Макрон Катону.

— Так точно, командир.

— Вот и ладно!

Макрон засунул свой жезл под мышку и потер широкие ладони.

— Начнем с того, что попробуем их построить. Тинкоммий, сколько человек из собравшихся имеют какой-то военный опыт?

Тинкоммий повернулся к толпе и кивком указал на стоявшую особняком группу крепких атребатов. Их было десятка три, и держались они одновременно и заносчиво, и настороженно.

— Они из воинов. Владеют оружием с детства. Умеют ездить верхом.

— Хорошо. С них и начнем. Тинкоммий?

— Да?

Макрон придвинулся ближе к племянничку местного царька.

— Одно словцо для порядка. Отныне ты должен называть меня командиром.

Брови атребатского принца удивленно взметнулись. К крайнему недовольству Макрона, Тинкоммий в недоумении поглядел на Катона.

— Смотри на меня, когда я говорю с тобой! Понял?

— Да.

— Да что? — произнес Макрон с угрожающей ноткой в голосе. — Да что?

— Да, командир.

— Так-то лучше. И смотри, больше не забывайся.

— Да… командир.

— Совсем хорошо. Ну а что с остальными? Какие навыки есть у них?

— Никаких, командир. Почти все они земледельцы. Малые сильные и нам пригодные, но воевали они только с лисами, когда те забирались в курятник. Большего боевого опыта у них нет.

— Что ж, посмотрим, насколько они пригодны на деле. Добровольцев у нас хватает, так что можем позволить себе отобрать самых лучших и отбраковать недотеп. С помощью твоих воинов мы построим всех прочих. Начнем. Катон, колышки при тебе?

— Так точно, командир. — Катон встряхнул торбой.

— Тогда почему они до сих пор не расставлены?

— Виноват, командир. Сейчас займусь.

Макрон с суровым видом кивнул, и Катон, прихватив мешок, взялся за дело. Отойдя на короткое расстояние от толпы, он остановился, пошарил в мешке и вытащил из него пронумерованный колышек, который воткнул в землю. Через десять шагов он воткнул еще один колышек и, действуя в той же манере, обозначил две линии по десять колышков в каждой, чего хватало для построения пары сотен атребатов. За прошедшие несколько дней оба центуриона сумели к первому пробному испытанию составить двенадцать условных центурий общим числом в девятьсот шестьдесят человек из гораздо большего числа откликнувшихся на зов Верики добровольцев. Одного лишь обещания хорошей кормежки оказалось достаточно, чтобы привлечь людей со всего царства.

— Тинкоммий!

— Да, командир.

— Поставь по одному из своих воинов возле каждого колышка. Скажи им, что они будут командирами отделений. Когда это произойдет, отбери по десять человек из толпы. Пусть они строятся возле каждого командира. Ты меня понял?

— Да, командир.

— Очень хорошо. Действуй.

Макрон терпеливо ждал, пока Тинкоммий подводил людей к колышкам, а Катон рассовывал их по местам. К тому времени, когда возня закончилась, солнце уже поднялось выше стен, и его лучи ярко сверкали на отполированном шлеме нового коменданта римского гарнизона. По правую руку от бравого центуриона стоял Тинкоммий, готовый переводить соплеменникам его слова, слева — по стойке «смирно» — замер Катон.

— Первое! — рявкнул Макрон и помедлил, давая возможность Тинкоммию сказать то же по-кельтски. — Отдавая вам приказ «Строиться!», я хочу, чтобы вы все мигом сбегались туда, где стоите сейчас. Запомните это! Второе! У вас сейчас получился не строй, а долбаное дерьмовое стадо. Вам нужно выровняться.

Тинкоммий в сомнении поджал губы:

— Командир, ты хочешь, чтобы я перевел это в точности?

— Конечно хочу! Давай, на хрен, переводи!

— Хорошо.

Видимо, перевод Тинкоммия действительно был очень точным, возможно даже в избытке. Потому что, когда он умолк, добровольцы покатились со смеху.

— ЗАТКНИТЕСЬ! — рявкнул Макрон.

Новобранцы мгновенно притихли, перевода тут не потребовалось.

— Так вот, пусть каждый поднимет правую руку, как я, а потом вытянет, чтобы она легла на плечо ближнего человека. Если плеча не достать, двигайтесь, пока не достанете.

Как только Тинкоммий закончил переводить, в строю началось шевеление, люди тихо загомонили по-кельтски.

— МОЛЧАТЬ!

Прикусив языки, волонтеры продолжали подравниваться. Кто-то справлялся с этим скорей, кто-то мешкал, но атребаты явно старались. Все, за исключением одного бедолаги, что тут же бросилось Макрону в глаза.

— Ты, там! Ты что, меня держишь за дурня? Правая рука, я сказал! ПРАВАЯ, А НЕ ДОЛБАНАЯ ЛЕВАЯ! Катон! Втолкуй это тупице!!!

Младший центурион трусцой подбежал к навлекшему на себя гнев Макрона коренастому бритту с туповатой, но добродушной физиономией. Катон еле удержался от искушения ответно ему улыбнуться, потом взял малого за левую руку, опустил ее и, хлопнув его ладонью по другому плечу, сказал по-кельтски:

— Эта рука, понятно? Правая… правая рука. Понял? Правую руку вверх!

Катон для наглядности поднял свою правую руку, и туземец послушно кивнул. Катон просиял и шагнул назад, перед тем как скомандовать:

— Подравняться! Нет, правая рука, я сказал! Сделай это, как все!

— Что ты творишь там, Катон? — крикнул вконец выведенный из себя Макрон. — А ну, прочь с дороги! Есть только один способ научить чему-то этих глупых выродков!

Макрон встал перед туземцем, который все еще ухмылялся, хотя теперь уже несколько беспокойно.

— Чего это ты так радуешься? Решил надо мной посмеяться? — осклабился в свою очередь Макрон. — Тебе, значит, весело? Что ж, давай поглядим, как оно пойдет у нас дальше.

Старший центурион вскинул свой жезл и обрушил его на левую руку изумленного атребата.

— ЛЕВАЯ РУКА!

Новобранец вскрикнул от боли, но не успел он даже двинуться, как Макрон снова огрел его жезлом по другому плечу.

— ПРАВАЯ РУКА!.. Ну-ка, посмотрим, что мы усвоили… Левая рука!

Туземец мгновенно взметнул над собой нужную руку.

— Правая рука!

Вниз опустилась одна рука, вверх взлетела другая.

— Браво, приятель! Ты не безнадежен. Мы сделаем из тебя солдата. Продолжай, центурион Катон.

— Есть, командир.

Когда добровольцы научились более-менее удовлетворительно строиться, пришло время проверить их физическое состояние. Разбитые на отделения атребаты принялись наматывать круг за кругом по внутреннему периметру базы. Катон с Макроном, расположившись в противоположных углах лагерной территории, следили, чтобы никто из них не схитрил, пытаясь как-нибудь срезать дистанцию или где-нибудь отсидеться. Добежав до очередного угла, каждое отделение поворачивало, чтобы преодолеть новый отрезок пути. Весьма скоро все испытуемые слились в единый неравномерный поток усердно пыхтевших людей. Как и ожидал Макрон, воины вкупе с несколькими наиболее проворными земледельцами быстро опередили всех остальных и бежали отдельной небольшой группой.

— Это не гонки! — взревел Макрон, приложив ладони ко рту. — Катон! Объясни им, что я хочу проверить их на выносливость, а не на прыткость. Пусть не носятся взапуски и сбавят темп.

Он гонял их все утро. Спустя некоторое время самые слабые, неспособные выдержать столь длительный бег атребаты стали сдавать. Таких тут же отводили к воротам и отправляли восвояси. Отсеянные неудачники реагировали по-разному: в целом спокойно, но некоторые из них, похоже стыдясь проявленной на виду у всех немощи, оглядывались через плечо и бранились. Оставшиеся с угрюмой решимостью продолжали бежать.

Лишь в полдень Макрон неспешно пересек плац и заявил, обращаясь к Катону:

— Думаю, с этих хватит. Пусть отдохнут и подкрепятся, а мы тем временем посмотрим на прочих. Да, сверься со списками и доложи, скольких мы оставляем.

Новобранцы, покончив с бегом, выстроились перед младшим центурионом. Каждый называл свое имя, Катон отмечал его на табличке и отсылал счастливчика к зданию штаба, где дежурные по гарнизону выдавали ему лепешку и кружку с разбавленным водой вином. Когда удалился, шатаясь, последний из выдержавших испытание бегунов, Катон доложил:

— Осталось восемьдесят четыре человека.

— Выбыл ли кто-нибудь из воинов?

— Ни один.

— Впечатляет. Интересно, как они будут справляться в полном вооружении? А сейчас давай строй других.

Процесс отбора и отсева продолжался три дня, пока Макрон не набрал две полновесные когорты. К сумеркам третьего дня прибыла когорта Второго легиона с задачей сопроводить на передовую припасы, и Макрон, как начальник базы снабжения, позаботился, чтобы каждая отправляемая подвода была как следует подготовлена к перегону и нагружена до отказа. Этого провианта Веспасиану должно было хватить на добрый месяц, а то и на полтора, но вот склады почти опустели, и все теперь зависело от того, доберется ли благополучно до лагеря обоз из Рутупия, чье прибытие ожидалось через двадцать дней. Форт, расположенный на Тамесис, мог выделить для охраны его совсем малый отряд, и если на последнем этапе пути этот эскорт не будет поддержан силами, высланными из Каллевы, то, несомненно, лазутчики дуротригов дадут своим о том знать. Легкой добыче разбойники всегда рады, наверняка они ринутся к ней. А раз уж на базе завелась тысяча лишних ртов, надо же их обладателям отрабатывать свое содержание.

— Мы не успеем подготовиться к сроку, — изрек за ужином хмурый Катон, угощаясь холодной курятиной.

Макрон с Тинкоммием подняли головы от своих тарелок. Ветеран, обгладывавший куриное бедрышко, энергично прожевал пищу и тыльной стороной ладони вытер жир с губ.

— Не успеем, если не получим приказ выдать этим малым оружие. Мы не можем послать в бой людей, вооруженных только палками с косами. Это было бы все равно что отправить их на верную смерть.

— Так что же нам делать? — спросил Тинкоммий.

— В любом случае мы займемся муштрой. Пока с деревяшками. Я велю плотникам порезать шесты на куски. Это позволит начать осваивать технику боя.

Тинкоммий кивнул и, подчистив тарелку последним кусочком хлеба, отодвинул ее от себя.

— А теперь, командир, если ты не против, мне пора ко двору.

— Зачем?

— Царь собирает ближнюю знать на пирушку.

— Пирушку?

— Ну да. Там намечаются собачьи бои, борьба, то да се. Но главным образом все будут пить.

— Обязательно вернись к рассвету. Мы начнем тренировки с первыми солнечными лучами.

— Я буду на месте, командир.

— Уж постарайся.

Макрон многозначительно покосился на стоявший возле него в углу жезл.

— Ты это серьезно? — спросил Тинкоммий. — Ты действительно решишься ударить члена царской семьи?

— Лучше тебе поверить в это, сынок. В легионах такой порядок: дисциплина обязательна для всех, из какого бы ты ни был рода. Вот как обстоят дела… или должны обстоять, если мы вправду хотим отделать этих долбаных дуротригов.

Некоторое время Тинкоммий молча смотрел на центуриона, потом медленно кивнул:

— Я вернусь до рассвета.

Когда оба римлянина остались одни, Макрон отвалился от стола, погладил себя по животу и громко рыгнул. Катон скорчил гримасу.

— Что ты кривишься?

— Ничего, командир. Прошу прощения.

— Опять старая песня? — вздохнул Макрон. — Мы не в строю, какой я тебе командир?

— Привычка, — улыбнулся Катон. — Никак не изжить ее.

— Давай изживай. Сейчас самое время.

— Да? Почему же?

— Да потому, что лишнюю дурь надо вытрясти из башки, если ты всерьез собираешься помогать мне. Атребатов следует вышколить так, чтобы они могли бить дуротригов. Ты должен стать для них настоящим наставником.

— Я буду стараться.

— Одних стараний недостаточно, парень. Обучение бойцов для войны — очень серьезное дело. Чтобы добиться успеха, надобно прямо с первого дня взять их в ежовые рукавицы и без снисхождения наказывать каждого новичка за любую допущенную оплошность. Не бойся прослыть жестоким, придирчивым, отвратительным, гадким — это все лучше, чем мягкотелость, потому что она уже в первом сражении может им всем слишком дорого обойтись. — Макрон устремил на Катона внимательный взгляд, чтобы убедиться, что тот его понял, а потом улыбнулся: — Кроме того, ты ведь не хочешь, чтобы они называли тебя за спиной слабаком, верно?

— Скорей всего, нет.

— Рад это слышать. Решимости и духу тебе не занимать, остальное как-нибудь приложится. Так вот, муштра с дубинками начинается завтра, и займешься ей именно ты, потому что на меня навалилась куча долбаной писанины. Быть комендантом хренова гарнизона — это, сынок, почище, чем заноза в заднице. Например, ведь не кому-то, а мне нужно ломать голову над тем, где размещать и чем кормить этих рекрутов Верики. Надо также выделить им палатки… Их можно, кстати, расположить под стеной. Да еще следует завести инвентарную ведомость на целую прорву сапог и туник. И не приведи боги тут ошибиться: какой-нибудь поганый писец, обнаружив несоответствие, мигом предъявит мне счет. Хреновы счетоводы!

У Катона загорелись глаза от внезапно пришедшей ему в голову мысли.

— Слушай, а хочешь, я займусь канцелярщиной, мне это проще? А ты возьмешься за обучение этих вояк?

— Нет! Разрази тебя гром, Катон! Теперь ты центурион, ну и веди себя соответственно. Кроме того, ты кумекаешь в их языке. Так что прямо с завтрашнего утра начинай гонять эту ораву. Можешь взять себе в помощь несколько гарнизонных солдат, но все равно действуй самостоятельно, понял?.. Ну хорошо, я потопал к бумажкам. А вот тебе сейчас лучше бы отдохнуть.

— Да, разумеется. Как только поем.

Оставшись за столом в одиночестве, Катон уставился в тарелку, напрочь потеряв аппетит. Наутро ему надлежало предстать перед тысячей человек и попробовать втолковать всем этим людям, как правильно драться коротким римским мечом, состоящим на вооружении легионов. Тысяча мужчин, в большинстве своем зрелых, а частью и повоевавших, — это не шутка. Вряд ли кому-то из них понравится выслушивать поучения от юнца, который и чин-то свой получил только-только, да и гражданского совершеннолетия достиг лишь чуть раньше. Но главная беда была в том, что Катон сам совершенно не чувствовал себя настоящим центурионом и страшно боялся, что на плацу это мигом раскусят.

Существовал и еще один момент, угнетавший его, не дававший покоя. За два проведенных под присмотром лекарей месяца он так и не восстановил свои силы. Чувствовал слабость, боли в боку не отпускали, и ему начинало казаться, что никакими упражнениями дела уже не поправить.

Катон откашлялся и повернулся к волонтерам. Сто атребатов молча замерли перед ним, построившись, как им было велено, на краю плаца. Держать равнение худо-бедно они уже научились. Неподалеку от строя стояли десять легионеров из гарнизона, отобранных Катоном себе в подручные за умение виртуозно вести ближний бой. Когда рекруты первой сотни получат какие-то навыки обращения с римским мечом, их разведут по прочим подразделениям, чтобы они передали свой опыт другим. Однако чтобы хоть что-то втолковать этой партии новичков, требовалось знать кельтский язык много лучше, чем владел им Катон, и помочь ему тут мог один лишь Тинкоммий.

— Ты готов? — спросил принца центурион.

Тинкоммий кивнул. Что-что, а латынь он знал хорошо, как и все тонкости языка атребатов.

— Сегодня вы познакомитесь с гладиусом: так именуется римский короткий меч, — заговорил Катон с расстановкой. — Некоторые приписывают ему невесть какие чудесные свойства и даже считают, что в нем есть нечто волшебное, но все это вздор. Гладиус — лишь инструмент для ведения боя, а грозным оружием его делает человек. Короткий меч сам по себе не более и не менее смертоносен, чем любой другой меч. И преимущество перед длинным мечом, какие предпочитаете вы, а у нас только конники, он дает лишь тому, кто умеет им верно работать. Да, для схватки один на один у него слишком маленький радиус поражения, но зато в тесноте большой битвы, где невозможно как следует размахнуться, ему нет равных.

Катон попытался было взяться за собственный меч, но вовремя вспомнил, что носит его уже не справа, как все оптионы, а слева. С легкой улыбкой он перенес руку в нужную сторону, обхватил пальцами рукоять из слоновой кости, затем извлек из ножен клинок и выставил перед собой на всеобщее обозрение.

— Самая примечательная часть гладиуса — его заостренный конец. Он позволяет наносить колющие удары. Для начала постарайтесь усвоить одно: несколько дюймов этого острия куда смертоносней любого длинного лезвия. Я недавно имел удовольствие убедиться в том лично. Пару месяцев тому назад кое-кто имел глупость попробовать зарубить меня. Результат очевиден: он мертв, а я с вами.

Катон сделал паузу и, пока Тинкоммий доводил до слушателей содержание его слов, вдруг припомнил во всех подробностях схватку с друидами и ту дикую боль, которую он испытал, когда ритуальный серп рассек ему бок, задев ребра. Разве тут есть чем хвалиться? Зачем же дурить новичков? Если бы только эти олухи знали, как он тогда перетрусил.

Впрочем, молодой римлянин тут же сжал зубы и заставил себя выбросить из головы эти вредные мысли. В конце концов, друиды отправились к своим мрачным богам, а Катон уцелел, вот что важно. А додумайся, например, их вожак вогнать ему кончик серпа под ребро, все бы могло обернуться совсем по-другому.

Тинкоммий умолк и почтительно ждал, когда наставник соизволит продолжить.

— С виду наш меч не больно-то примечателен, но в гуще схватки, вбив свой щит в стену врагов и сойдясь с ними нос к носу, ты начинаешь ценить его по-настоящему. Внимательно слушайте своих инструкторов, учитесь владеть коротким мечом столь же мастерски, и в скором времени выродки-дуротриги станут для вас лишь кошмарным воспоминанием.

За этим высказыванием последовали одобрительные восклицания, и Катону достало ума не мешать людям выражать свои чувства. Потом он поднял руки, призывая к молчанию.

— Я вижу, что вам не терпится приступить к делу, но во всех легионах неопытных новобранцев перед тем, как вручить им мечи, тренируют без них. Так обучают римлян, так будет и с вами. В бою думать и вспоминать уроки некогда: вы должны действовать быстро, уверенно и не размышляя. Поэтому первое время вам придется упражняться вот с этим…

Катон подошел к тележке и, наклонившись, откинул кожаную покрышку. Под ней лежали связки дубинок. Все они были примерно той же длины, что и римские боевые мечи, но поувесистей и потолще. Это делалось намеренно: все учебное снаряжение легионов служило не только отработке приемов, но и развитию физических сил. Чем тяжелее приходится рекруту в обучении, тем больший восторг он испытывает, взяв в руки легкий удобный клинок.

Катон выбрал одну из дубинок и высоко поднял ее, чтобы показать атребатам. Как он и предвидел, по рядам рябью пробежал стон разочарования, и центурион улыбнулся. Когда-то, не так уж, кстати, давно, нечто подобное довелось пережить и ему. Всплеск огорчения был очень сильным.

— Смотреть особо тут не на что, но могу вас заверить: тому, кого ткнут этой штуковиной, мало не покажется. Выровнять строй!

Он повернулся к группе легионеров, подпиравших угол ближайшей казармы:

— Фигул! Давай сюда инструкторов.

Подбежавшие легионеры расхватали верхний слой связок. В каждой было по десять дубинок — достаточно, чтобы составить пять пар «противников» для учебных боев. Фигул, здоровенный детина из Нарбоненсиса, был у Катона за оптиона.

— Сегодня отрабатываем основные приемы, — напомнил подручным Катон. — Блок, отражение, выпад, удар.

Легионеры спешно направились к уже разбитым на отделения атребатам и быстро «вооружили» своих подопечных. Когда они, и Фигул в том числе, принялись расставлять новичков, Катон пошел в обход по рядам, а с ним и Тинкоммий, помогая центуриону, где это требовалось, с переводом. Рассредоточенные небольшими группами бритты старательно пытались копировать движения легионеров.

Как и всегда на учебном плацу, инструктора не скупились на брань. Кое-где в ход шли затрещины, а то и пинки, но Катон, памятуя о советах Макрона, ни во что не вмешивался и держался сурово, хотя и надеялся, что его присутствие будет удерживать грубых вояк хотя бы от неоправданного рукоприкладства.

Неожиданно прозвучавшие крики привлекли его внимание к одной из групп обучающихся. Легионер-инструктор склонился над сбитым с ног человеком и продолжал дубасить того по спине, даже когда центурион, прорвав линию атребатов, подошел взглянуть, что происходит.

— Что за хрень у тебя в башке вместо мозгов? — орал инструктор. — Как я могу показать это проще, ты, долбаная дубина! Блок, отражение, выпад, удар. Каким нужно быть олухом, чтобы этого не запомнить?

— Что здесь творится?

Инструктор вытянулся в струну.

— Этот болван не учится, а дурью мается, командир. Четыре очень несложных движения и то не перенимает.

— Понятно, — кивнул Катон, глядя на съежившуюся фигуру.

Атребат, тот самый крепыш брит, что не мог отличить правую руку от левой, медленно повернул голову и ухмыльнулся, глядя на центуриона.

— Как тебя зовут? — спросил Катон по-кельтски.

— Бедриак.

— Вот что, Бедриак. Называй меня командиром.

Показав неровные зубы, атребат снова ухмыльнулся, кивнул и указал на себя пальцем:

— Бедриак, командир! Бедриак, командир!

— Да, это я уже понял, — ободряюще улыбнулся Катон и повернулся к Тинкоммию: — Ты что-нибудь о нем знаешь?

— Да. Он охотник. Лишился семьи во время вражеского набега. Был ранен, его нашли полумертвым.

— Скорее уж полоумным, — пробормотал инструктор.

— Хватит! — отрезал Катон и слегка ткнул локтем Тинкоммия. — Не уверен, что он нам годится.

— Почему? Крепкий малый и хорош в драке. Вчера он отделал пару наших бойцов. Я сам это видел.

— Физическая сила — это еще не все.

— Нет, не все. Но этот человек хочет отомстить дуротригам. И у него есть на то право.

Катон понимающе кивнул. Жажда мщения помогает в бою. Это сильное чувство, не стоит пренебрегать им. Кроме того, насмотревшись на кровавые злодеяния дуротригов, подстрекаемых кастой жестоких жрецов, он и сам внутренне глубоко сострадал обездоленным ими несчастным.

— Справедливо. Мы оставим его, но только если он сможет постигать воинскую науку. Марий!

— Да, командир?!

— Продолжай.

Тут краем глаза Катон заметил какую-то суету у ворот и обернулся, чтобы рассмотреть все получше. К плацу рысцой приближалась кавалькада. Одного из всадников Катон знал в лицо. Это был Верика.

— Царь?! Что ему-то здесь надо?

— Он едет взглянуть, как продвигается обучение, — ответил Тинкоммий.

Катон холодно покосился на принца:

— Что ж, спасибо за своевременное предупреждение.

— Прости, римлянин. Дядя говорил что-то такое вчера вечером. Но я о том запамятовал и только что вспомнил.

— Ладно, замнем. — Катон ущипнул Тинкоммия за плечо. — Пошли приветствовать твоего дядю.

Они покинули строй обучающихся и поспешили навстречу царю атребатов. Верика остановил коня и, неуклюже спешившись, помахал им. Тинкоммий с явной озабоченностью оглядел старика.

— Все в порядке, сынок. Просто мышцы немножко затекли, в моем возрасте это не диво, — улыбнулся царь. — Ну, центурион Катон, как дела у моего войска? И почему в руках у воинов какие-то палки? Где их мечи?

Катон предвидел этот вопрос и заготовил ответ.

— Твои воины тренируются, царь. Настоящее оружие они получат, как только будут готовы.

— О? — Старик был явно разочарован. — И когда это ожидается?

— В скором времени, царь. Твои подданные учатся быстро.

— Можно мне посмотреть?

— Разумеется. Для нас это честь. Мы ничего не скрываем.

Верика дал знак своей свите, все всадники послушно спешились и медленно двинулись вслед за вождем.

Катон наклонился к Тинкоммию и прошептал:

— Постарайся не подпускать его к Бедриаку.

— Хорошо.

Верика принялся неторопливо обходить плац, с очевидным интересом наблюдая за отработкой приемов. Порой он останавливался, чтобы отпустить замечание или задать какой-либо вопрос. Катон почтительно давал пояснения. Они уже возвращались к оставленным лошадям, когда один из приближенных царя, темноволосый бритт с прикрытым лишь дорожным плащом голым торсом, выхватил у ближайшего из легионеров дубинку. Тот хотел было воспрепятствовать наглецу, но Катон мотнул головой. Темноволосый бритт воззрился на короткую деревяшку, выражая всем своим видом презрение, и рассмеялся.

— Кто это? — шепотом спросил Катон у Тинкоммия.

— Артакс. Еще один племянник царя. Не такой, правда, близкий, как я.

— Значит, у вас большая семья?

— Если бы ты только знал насколько, — вздохнул Тинкоммий, но тут Артакс поглядел на Катона.

— Почему наших воинов заставляют забавляться с игрушками, тогда как их следует обучать бить врагов? — с вызовом спросил он, бросая дубинку к ногам римского центуриона. Катон не повел и бровью. Артакс между тем, меряя его взглядом, изрек: — Впрочем, это не удивительно, раз уж римские командиры и сами еще совершенные дети.

Сердце Катона учащенно забилось, однако вместо гримасы гнева на лице его появилась улыбка.

— Что ж, может, это и справедливо, но я лично не прочь полюбоваться, как ты, такой взрослый и опытный человек, сумеешь справиться с этой игрушкой.

Артакс расхохотался и, подавшись вперед, попытался покровительственно потрепать по плечу молокососа, показавшего зубки, но молодой центурион оказался проворней. Он легко отступил назад, отстегнул застежку и вручил свой алый плащ Тинкоммию. Потом юноша наклонился, поднял с земли тренировочный меч и прикинул в руке его вес. На лице Артакса вновь появилась презрительная усмешка, он тоже сбросил с себя плащ и отобрал дубинку у топтавшегося рядом с ним ротозея. Люди, стоявшие вокруг спорщиков, расступились, освобождая достаточное пространство для схватки, и Катон чуть присел, приготовившись отразить первый натиск.

Артакс ринулся в бой с диким душераздирающим криком, осыпая противника градом ударов. Когда он начал теснить римлянина, атребаты поддержали соплеменника одобрительным гомоном, тогда как Катон, стиснув зубы и морщась от боли, волнами проходившей по всей руке его до плеча, невозмутимо отбивал все наскоки. Потом, примерно оценив боевую сноровку бритта, он дождался, когда тот еще раз замахнется, и сделал ложный выпад, направленный в бурно прыгающий кадык. Как и следовало ожидать, Артакс отдернул голову, открыв при этом свой торс, и Катон с силой ткнул туда концом дубинки. Он угодил прямо в солнечное сплетение. Под волосатой кожей вздувались крепкие мускулы, хорошо защищая живот, однако бритт все же ахнул от боли и, шатаясь, попятился от Катона.

Центурион опустил руку, полагая, что цель достигнута. Однако бритт думал иначе. С яростным ревом он снова бросился на врага, гневно размахивая своим оружием. Катон понял, что на сей раз родовитый атребат хочет всерьез его покалечить. И это поняли все. Атребаты ревом поддержали Артакса, римские инструкторы стали подбадривать своего командира. Верика и Тинкоммий молчали.

Резкий стук дерева о дерево наполнил уши Катона, потом в груди его неожиданно вспыхнула жгучая боль. Воспользовавшись оплошностью чужеземца, Артакс нанес ему удар в раненый бок. Катон охнул, отступив ровно настолько, чтобы отбить следующую атаку. Артакс, весьма собою довольный, ослабил напор и полуобернулся к своим соплеменникам, чтобы разделить их восторг. Юноша силился набрать воздуха в легкие, но из-за мучительной боли в боку он не мог дышать полной грудью. Только сейчас, обводя взглядом гогочущих атребатов, он осознал, какого свалял дурака, позволив всплеску своего самолюбия поставить под угрозу весь план создания местного войска. Ведь если сейчас он уступит, все эти люди утратят веру в римское боевое умение, а не освоив хотя бы азы его, им нечего и пытаться обуздать дуротригов. Боль в боку усиливалась, прогоняя все мысли, кроме одной: необходимо рискнуть.

— Артакс!

Знатный бритт обернулся к Катону, слегка удивленный таким панибратством со стороны какого-то чужеземца, но пожал плечами и продолжил схватку. Однако теперь атаковал римлянин, нанося быстрые низовые удары, и не ожидавшему такого натиска бритту пришлось в свою очередь отступать, с трудом отражая выпад за выпадом. Потом Катон предпринял двойной обманный маневр и сумел найти брешь в защите Артакса. Первый удар снова пришелся тому в живот, но передышки уже атребату не дали. Катон тут же двинул его по ребрам, а мигом позже перебил ему нос. Хлынула кровь, Артакс зажмурился от резкой боли, но дело не кончилось и на этом. Добивая противника, Катон ткнул его дубинкой в пах, и тот с жутким стоном рухнул на землю.

Атребаты умолкли, остолбенев от ужаса, изумленные тем, как стремительно на их глазах противники поменялись ролями. Катон выпрямился, отступил от поверженного бойца, обвел новобранцев взглядом и поднял свое оружие.

— Помните, я недавно говорил вам, что острие надежнее лезвия и что лучше колоть, чем рубить. Вот вам доказательство.

Он указал на Артакса, все еще корчившегося на земле.

Повисла неловкая тишина, но тут один из атребатов вскинул вверх тренировочный меч и отсалютовал победителю. Вслед за ним еще кто-то издал приветственный клич, который подхватили все рекруты. Катон поначалу строго воззрился на новичков, но потом улыбнулся. Урок был усвоен. Он дал людям выразить свои чувства, затем взмахом руки велел им угомониться и приказал:

— За дело! Продолжайте тренироваться!

Инструкторы и новобранцы возобновили занятия, а двое малых из царской свиты подняли Артакса с земли, взгромоздили на лошадь и, придерживая ее, стали ждать монарших распоряжений. Царь неспешно вскарабкался на коня и, улыбаясь, обратился к Катону:

— Благодарю, центурион. Это было весьма… познавательно. Теперь я уверен, что мои люди попали в хорошие руки. Дай мне знать, если будет нужна моя помощь.

Катон отсалютовал:

— Я тоже благодарю тебя, царь. Ничто так не ценно, как доброе слово.

Следующие несколько дней каждое утро рекрутов обучали основам ведения ближнего боя. Чуть ли не по всему периметру плаца Катон велел вбить столбы, и новички с монотонным стуком, эхом разносившимся по складской территории, осыпали ударами их неподатливые бока. Самых способных ставили в пары друг против друга, и они уже отрабатывали целые серии хитрых приемов защиты и нападения, способных обеспечить преимущество воину как в одиночном бою, так и в беспорядочной свалке. Катон с Тинкоммием регулярно обходили весь плац, отмечая успехи каждого отделения и потеснее знакомясь с людьми. С помощью знатного атребата Катон все лучше постигал местную речь, которая, к его радости, не так уж и отличалась от того кельтского языка, каким он, пусть и поверхностно, но владел с весны прошлого года. Новобранцы же со своей стороны, кроме, пожалуй, одного Бедриака, уже начали поворотливо реагировать на приказы инструкторов. Макрон повелел, чтобы все понимали и смысл, и суть латинских команд. В реальном бою не будет ни переводчиков, ни времени, чтобы выслушивать их переводы.

Чем больше Катон наблюдал за Бедриаком, тем больше отчаивался в этом малом. Ежели он по своей тупости так и не постигнет хотя бы начатки римского боевого умения, то станет для товарищей не соратником, а обузой, однако Тинкоммий, наоборот, был уверен, что охотник еще покажет себя.

— Ты не видал его в деле, Катон. Этот человек может выследить все, что движется. В его руках смертельно опасен даже кухонный нож.

— Готов поверить, но раз он не способен ни держать строй, ни действовать заодно с остальными, какой нам в нем прок? Мы же бойцы, а не стая зверей.

Тинкоммий пожал плечами.

— Дуротриги хуже, чем звери. Ты видел, что они вытворяют на наших землях?

— Да, — тихо ответил Катон. — Да, видел… А что, и всегда было так?

— Нет, не всегда. Только когда в их землях угнездились друиды. После этого дуротриги мало-помалу рассорились со всеми прочими племенами. Единственная причина, по которой они держат сторону Каратака, состоит в том, что Рим ненавистен им больше, чем кто-то еще. Если легионы покинут Британию, эти разбойники вцепятся в глотки соседям раньше, чем последний ваш парус скроется за горизонтом.

— Если мы покинем Британию? — Катон был удивлен. — Ты полагаешь, что это возможно?

— Будущее начертано на слое пыли, Катон. Легчайшее дуновение может все изменить в нем.

— Весьма поэтично, — улыбнулся Катон. — Но Рим высекает свое будущее на камне.

Тинкоммий рассмеялся, услышав столь остроумный ответ, потом стал серьезным:

— Ты и впрямь думаешь, что вы избранный судьбой народ?

— Это то, что нам внушают уже с колыбели и чего мировая история пока еще не опровергла.

— Кое-кто мог бы назвать это высокомерием.

— Мог бы, но лишь единожды.

Тинкоммий испытующе посмотрел на Катона:

— А сам-то ты веришь в это?

— Ну, в предначертанность у меня веры нет, — пожал плечами Катон. — И никогда не было. Все, что творится и с нами, и в мире, обусловлено действиями людей. Мудрые люди строят собственную судьбу, насколько это возможно. Остальное зависит от случая.

— Это странная точка зрения, — нахмурился Тинкоммий. — У нас есть боги и духи, которые управляют всем в нашей жизни. У вас, римлян, тоже много богов. Вы ведь, наверное, почитаете их?

— Богов? — поднял брови Катон. — Мне кажется, Рим ежедневно придумывает нового бога. И похоже, всем нам не по себе, если этого почему-то не происходит. Римлянам нужна новь.

— Ты очень странный…

— Погоди-ка, — прервал атребата Катон.

Он уже некоторое время наблюдал за выделявшимся огромным ростом и могучим сложением, покрытым татуировками бриттом, с боевым кличем наносящим размашистые удары по тренировочному столбу и уже вдрызг измочалившим свою дубинку.

— Эй, ты. Ты! Стой!

Воин остановился, тяжело дыша. Катон взял из тележки учебную деревяшку и подошел к нему.

— Ты должен колоть, а не рубить. Гладиус — не тесак.

Он продемонстрировал серию выпадов и кинул дубинку воину, который, однако, покачал головой и проворчал:

— Это недостойный способ сражаться!

— Недостойный! — с трудом сдержал смех Катон. — В битве важен не способ, а результат. Мне плевать, как ты выглядишь, я хочу, чтобы вы убивали врагов, а не они вас.

— Я бью врагов с лошади, а не с земли! — отрезал воин. — Ни пастухам, ни пахарям я не ровня.

— Неужели? — Катон повернулся к Тинкоммию: — А что в нем особенного?

— Он из касты воинов, а те с младенчества на конях. И относятся к этому весьма щепетильно.

— Понятно, — кивнул Катон и призадумался, памятуя о том, каким уважением пользуется кельтская конница в легионах. — А другие из этой касты среди рекрутов есть?

— Как не быть? Думаю, наберется не одна дюжина.

— Ладно. Я поразмыслю над этим. Может быть, нам стоит обзавестись небольшим отрядом конных разведчиков. Когда мы начнем выслеживать дуротригов, они нам пригодятся.

— Са! — отозвался воин и с мрачной улыбкой провел пальцем по горлу.

И тут, завидев еще одного здоровенного бритта, Катон замер на месте. Среди новобранцев — с хмурой улыбкой на покрытой синяками и ссадинами физиономии, со вспухшим сломанным носом — стоял Артакс.

— Тинкоммий, а он что здесь делает?

— Артакс? Пришел учиться римской манере сражаться. Вместе со всеми. Явился сегодня утром. Похоже, ты, вернее твой урок, произвел на него сильное впечатление.

— Забавно.

Катон воззрился на знатного атребата, и тот бестрепетно выдержал его взгляд. Вообще-то молодому центуриону совсем не хотелось, чтобы рядом с ним отирался человек, которого он подверг публичному унижению. Наверняка в груди гордого и надменного бритта кипит обида. Однако с политической точки зрения, скорей всего, будет правильным разрешить родичу Верики занять место в когорте. В конце концов, раз уж он добровольно на это пошел, то, возможно, им движет не одна только злоба. Да и уязвленное самолюбие для амбициозного человека — хороший стимул быть во всем впереди. Не исключено, что в его лице Верика получит замечательного солдата.

Не исключено. Но на всякий случай — по крайней мере, на первых порах — стоит держать ухо востро и остерегаться.

Во второй половине дня Макрон брал обучение на себя, переходя от отработки приемов ведения боя к строевой подготовке. Это было трудненько, ибо если что такое меч и копье атребаты прекрасно знали и сами, то ходить строем в ногу, одновременно поворачиваться, останавливаться по команде и вообще делать что-либо, как один человек, они никогда не умели и не пытались. Однако где-то через неделю даже самые разболтанные из них научились довольно сносно маршировать, почти не путаясь и не сбиваясь.

Каждый день обучения заканчивался быстрым маршем вокруг городских стен, после чего, когда уже начинало смеркаться, люди возвращались на территорию базы и им по подразделениям раздавали паек. Пожалуй, регламентированное завершение дня больше всего удручало местных воинов. Стоило пропеть трубе, как инструкторы загоняли обучающихся в палатки и следили, чтобы все легли спать, а над не потушенными к тому моменту кострами переворачивали котлы. О выпивках, сопровождающихся нестройным пением и непристойной мужской похвальбой, не могло быть и речи, а ведь все это составляло неотъемлемую часть кельтского образа жизни. По мнению Макрона, напряженный режим тренировок требовал полноценного отдыха, и, когда Тинкоммий заговаривал о сетованиях новобранцев, старший центурион категорически отказывался делать поблажки.

— Нет, нет и нет, — твердил Макрон. — Стоит дать на миг слабину, и прощайся навек с дисциплиной. Это трудно, но не труднее, чем многое в солдатской жизни. А раз уж они жалуются на то, что их рано укладывают в постельки, значит, не больно-то устают. Завтра по окончании тренировки я прогоню их вокруг Каллевы бегом, а не бабьим прогулочным шагом. Посмотрим, что они тогда запоют.

После пробежек ропот вроде бы унимался, правда, в утренние обходы Катон все равно видел перед собой ряды кислых лиц. Чего-то этим двум новоиспеченным когортам недоставало, может быть, чувства локтя. Это соображение мучило молодого центуриона, и как-то, ужиная с Тинкоммием у Макрона, он решился обозначить проблему.

— То, что мы делаем, не совсем правильно.

— Что ты имеешь в виду? — пробурчал Макрон. — Все идет как положено.

— Нам велено обучить две когорты, и — да, мы их обучаем, как можем. Но похоже, этого мало. Тут нужно что-то еще.

— Что же?

— Ты ведь видишь, каковы наши ученики. Они достаточно сообразительны, чтобы не хуже нас освоить наше оружие и боевые приемы. Но у них нет ни малейшего представления о солдатской сплоченности. За нами легионы, штандарты с Орлами, традиции. Ничего этого у них нет.

— И что ты предлагаешь? — усмехнулся Макрон. — Воздеть над ними, как и над нами, Орлов?

— Да. Что-то вроде. Дать им штандарты. Хотя бы по одному на когорту. Может быть, это поможет им ощутить единение и придаст обучению дух состязательности.

— Может быть, — согласился Макрон. — Пусть будут штандарты. Но не с Орлами. Орлы — это наше. Нужно что-то другое.

— Ну хорошо.

Катон кивнул и повернулся к Тинкоммию:

— А что скажешь ты? Есть ли какие-нибудь животные, в которых вы видите что-то священное?

— Таких очень много.

Тинкоммий начал считать, загибая пальцы.

— Сова, волк, лиса, вепрь, щука, горностай…

— Горностай? — рассмеялся Макрон. — Ну что, на хрен, такого священного в горностае?

— Горностай — ловок и скор, он царь ручьев и озер, — произнес речитативом Тинкоммий.

— О, замечательно. Я уже представляю себе: первая когорта боевых Горностаев. То бишь Хорьков. Враг обделается со смеху.

Тинкоммий покраснел.

— Ну ладно, дался вам этот зверек, — поспешил погасить спор Катон, пока Макрон со своей грубоватостью не успел еще пуще рассердить атребата. — По мне, так куда лучше волки и вепри. Они свирепы, опасны. Как тебе это, Тинкоммий?

— Волки и Вепри… по-моему, хорошо.

— А как на твой взгляд, Макрон?

— Просто здорово.

— Вот и прекрасно. Я сегодня же прикажу изготовить штандарты. Ты ведь не против?

— Нет, я не против, — кивнул Макрон.

В коридоре послышались чьи-то шаги, раздался стук в дверь.

— Кто еще там? Заходи!

Появившийся в круге света от масляных светильников писец протянул запечатанный свиток.

— Что это?

— Послание от командующего, командир. Только что прибыл курьер.

— Давай!

Старший центурион потянулся за свитком, сломал печать и вгляделся в текст, а его сотрапезники выжидающе смолкли. Читать Макрон умел, и достаточно хорошо, но все-таки не без усилий. К тому же депеша Плавта была составлена слишком витиевато, как все, что исходит из штабной канцелярии. Макрон покачал головой. Этим долбаным писарям наверху, видно, времени девать просто некуда, и они, изнывая от скуки, с великой охотой тратят его на то, чтобы морочить головы строевым командирам.

— Что ж, — наконец произнес он. — Ежели не брать в голову все, что тут понаписано насчет численности бойцов и размаха будущих операций, похоже, командующий разрешает нам вооружить… э-э… наших Волков и Вепрей.

Тем временем находившийся где-то в тридцати милях к западу от Каллевы Веспасиан хмуро смотрел на клубящийся над холмом дым. Укрепление, едва ли насчитывавшее две сотни шагов в поперечнике, было, пожалуй, самым крохотным из всех вражеских укреплений, сокрушенных Вторым легионом. Однако обустроившие это прибежище дуротриги хорошо выбрали место: крутую возвышенность над излучиной быстротекущей реки. Открытые и почти отвесные склоны холма на чуть более пологих участках были дополнительно усилены земляными валами, частоколами и множеством разнообразных ловушек, явно скопированных, хотя и весьма упрощенно, с веками проверенных римских образцов. Причем, при всей примитивности этих оборонительных ухищрений, многие неосмотрительные легионеры, пошедшие в полдень на штурм, нешуточно пострадали.

Мимо легата к походному лагерю, где размещался пункт первой помощи, двигался поток раненых. Кто-то наступил на «чеснок», чьи стальные шипы легко протыкали даже плотную подошву солдатского сапога, кого-то в тесноте штурма свои же притиснули к кольям засеки, и, разумеется, очень многие были побиты метательными снарядами. Дуротриги осыпали штурмующих всем подряд: от стрел, камней и дротиков до костей, всяческой дряни и нечистот. Ну и наконец, не обошлось без ранений, когда началась рукопашная схватка. Раны были обычные — рубленые и колотые от мечей и копий, также редкостью не являлись и нанесенные палицами ушибы.

Прошло всего два дня с тех пор, как Второй легион разбил лагерь неподалеку от обегавшего укрепление рва, однако уже даже на глазок раненых набиралось не менее восьми десятков. Количество, равное одной полноценной центурии. Веспасиан знал, что в походном шатре на столе его ожидает более точный отчет о потерях, и потому не спешил отводить взгляд от пылающей крепости на холме. Победа победой, но ежели дуротриги продолжат в таком же темпе обескровливать легион, тот весьма скоро ослабнет настолько, что не сможет вести кампанию независимо от основных римских сил, а подобный оборот дела мигом покончит со всеми честолюбивыми планами Веспасиана. Ведь он очень рассчитывал, что оперативная самостоятельность позволит ему сделать себе имя еще до того, как подойдет к концу срок его пребывания в армии. Легатам, которые по возвращении в Рим хотят преуспеть как политики, просто необходим ничем не запятнанный послужной список. К тому же семья Веспасиана не принадлежала к старинной римской аристократии, в сенаторское сословие вошла лишь недавно, и на родственные связи, так безотказно способствовавшие карьерному росту отпрысков знатных фамилий, уповать он не мог. Да и не собирался, однако порой его просто бесило, что высокие должности занимают посредственности, а подчас уж и вовсе бездарности, что не только несправедливо, но и вредно и даже опасно для государства. Нет, ради блага Рима и предначертанного ему богами величия эту систему давно пора бы переменить.

Взятая крепость была седьмой на счету у его легиона. Операция заняла пару дней, однако прошла она далеко не блестяще, и Веспасиан это хорошо сознавал. Начать с того, что в первую ночь, когда легион осадил расположенную на холме цитадель, горстке врагов удалось выбраться из нее, проскользнуть сквозь все заградительные посты и скрыться. В силу этого весьма прискорбного обстоятельства оптион, отвечавший за ночную стражу, был снова разжалован в рядовые, а легат на будущее твердо решил накрепко перекрывать бриттам любые возможные пути к бегству.

Кроме того, римляне не сумели сразу ошеломить и деморализовать дуротригов сокрушительным артиллерийским обстрелом: сказалась нехватка боеприпасов для метательных механизмов. Хотя машины хорошо поработали, громя фортификации возле главных ворот, и даже нанесли засевшим в крепости урон в живой силе, баллисты и катапульты все-таки не смогли основательно разметать частокол. И первая брошенная в проломы когорта натолкнулась на более жесткий, чем ожидалось, отпор. «Нет, в другой раз, — подумал Веспасиан, — лучше уж выждать, пока машины не разобьют все, что можно разбить, и полностью не подавят волю противника к сопротивлению».

Во всех этих промахах легат винил лишь себя, ибо кривить душой не любил и всегда внутренне подвергал свои действия самой строгой оценке. Он понимал, что к досадным ошибкам привела излишняя торопливость, продиктованная его честолюбивым стремлением одержать как можно больше побед. А легионерам пришлось оплачивать его амбиции собственной кровью. Однако заниматься длительным самобичеванием сейчас было недосуг, и легат обратил свои думы к еще одной незадаче. Дуротриги не только тщательно подготовились к обороне, но и в последнем бою дрались яростно, с неослабевающим мужеством. Их отчаянное сопротивление настолько озлобило атакующих, что ворвавшиеся наконец в крепость римляне не пощадили никого. И мужчины, и дети, и женщины — все были уничтожены подчистую.

А это ведь тоже — непозволительная расточительность. Следует проследить, чтобы в новых сражениях бриттов без надобности не убивали, а захватывали живьем. Нынче в Риме у толстосумов пошла мода на варварский стиль, и за здорового кельта там можно получить хорошие деньги. Если вести войну с умом, доля добычи Веспасиана составит целое состояние. Да и солдаты не будут внакладе, если поймут, что кровопролитие — это всего лишь минутное удовольствие, а вот выручка от продажи рабов способна им обеспечить спокойную и безбедную старость.

Надо велеть центурионам сдерживать своих подчиненных. Нет смысла впустую губить людей: ни римлян, ни тех же бриттов.

От избиения спаслись только овцы, да свиньи, да сколько-то тощих коров, но и то ненадолго: животных отогнали вниз в лагерь, и победители уже радовались возможности полакомиться свежим жареным мясом. Столь замечательная прибавка к солдатскому — весьма, кстати, ныне скудному — рациону, разумеется, не могла не бодрить, помогая забыть о перенесенных невзгодах, однако рассчитывать на такой жирный кус после взятия каждой вражеской крепости не приходилось, и легион все равно зависел от поставок из Каллевы.

А как раз в этом-то и коренилась основная проблема. Пока лихие и юркие сподвижники Каратака будут рыскать у легиона в тылу, перехватывая снабженческие обозы, людям Веспасиана во многом придется пробавляться лишь тем, что захвачено на местах. Но если провиант, пусть и в малом количестве, можно надеяться отбивать у врага, то изношенное или поврежденное в бою снаряжение просто так не заменишь. Его доставляют с материка и распределяют по базам. Вот и выходит, что успешное завершение боевого похода сейчас впрямую зависит лишь от того, сумеет ли царь Верика и дальше удерживать атребатов в руках, заставляя их соблюдать все условия заключенного с Римом союза, и, главное, сможет ли он обеспечить безопасное продвижение верениц римских тяжелых подвод хотя бы по подвластным ему территориям. Формирование в Каллеве двух когорт из местных жителей могло решить многое в этом вопросе и тем самым снять с плеч Веспасиана нешуточный груз. Дело нелегкое, но легат был уверен, что центуриону Макрону — да и молодому центуриону Катону — оно по плечу.

Веспасиан улыбнулся, вспомнив, как он пришел в госпиталь сообщить юноше о его повышении. Катон тогда не мог встать в постели и едва не заплакал от нахлынувших чувств, но у него хватило сил сморгнуть слезы. Да, этот паренек внутренне стоек, что успел доказать и не раз, и не два, а задача, которую на него возложили, если он хорошо с нею справится, как нельзя лучше подготовит юнца к перипетиям его будущей службы. Ведь Катону еще нет и двадцати, а по возвращении во Второй легион ему, что непросто и для человека постарше, предстоит впервые принять под начало восемь десятков опытных и закаленных солдат.

Веспасиан отчетливо помнил свой первый опыт командования, когда четырнадцать лет назад ему, только что прибывшему на передовую трибуну, прямо с места в карьер вдруг доверили возглавить патрульный отряд. Подразделение было маленьким, однако составлявшие его суровые ветераны ничуть не скрывали презрения к не побывавшему в боях сосунку. Катону полегче, он хотя и молод, но уже попадал в переделки. Вроде бы и прослужил-то всего с гулькин нос, но за это короткое время повидал столько крови, что и не снилось многим из куда более старших служак, не один год тянувших солдатскую лямку. И конечно, парню здорово повезло с наставником, сразу же взявшим его под опеку. Центурион Макрон — солдат до мозга костей, он в той же степени надежен и крепок, в какой Катон смышлен и находчив, оба прекрасно дополняют друг друга.

Легат нимало не сомневался, что они приложат все силы, чтобы поскорей вымуштровать людей Верики, ведь им так не терпится вернуться в родной легион. Что, разумеется, и случится, как только будет налажено бесперебойное снабжение наступающих войск, а эти двое полностью оправятся от ранений. Легионы сильны своими центурионами, ведущими солдат в бой, а Второй легион должен быть самым лучшим, и, значит, он остро нуждается в закаленных, смекалистых командирах.

Струйка пота скользнула по боку легата под липкими складками полотняной туники.

— Ужас до чего жарко! — пробормотал он.

Один из молодых трибунов поднял голову и выжидающе глянул на командира, но Веспасиан отмахнулся от него, как от назойливой мошки.

— Пустяки… Может быть, искупаемся… но попозже.

Оба римлянина — и старший, и младший — с тоской посмотрели на протекавшую под холмом речку. Там, в какой-то четверти мили от них, зелень прибрежной травы была сплошь усеяна белыми телами блаженствующих счастливчиков. Кто-то лениво вставал и заходил в воду, кто-то выходил из нее, но больше всего солдат плескалось на мелководье, радуясь возможности освежиться.

— Убил бы кого-нибудь, лишь бы окунуться разок, командир, — признался трибун, отирая взмокший лоб тыльной стороною ладони.

— Некоторые уже это проделали. Пусть отдохнут. А у нас есть работа, — кивнул Веспасиан на дымящиеся руины. — Надо проследить, чтобы к ночи все было снесено подчистую. Нельзя давать дуротригам ни шанса опять здесь что-нибудь восстановить.

— Да, командир.

Хотя и близился вечер, солнце палило нещадно, и с легионеров, трудившихся на вершине холма, градом тек пот. Немногие строения, не задетые зажигательными снарядами метательных механизмов Второго, уже подожгли и спалили дотла, и теперь солдаты под приглядом центурионов выворачивали столбы частокола и сбрасывали их в ров, чтобы потом закопать. Вскоре от укрепления не останется ничего, кроме нескольких пятнающих ландшафт пепелищ да свежего земляного кольца на месте срытого вала. Не считая, конечно, недолговечного следа в памяти побывавших здесь римлян и местных селян.

Убедившись, что работы по уничтожению уцелевших оборонительных сооружений успешно движутся к завершению, Веспасиан удовлетворенно кивнул и зашагал к своему командному пункту. Лагерь выглядел почти пустым, ибо все люди, не задействованные ни наверху, ни в нарядах, или ушли на реку, или скрывались от солнца в тени стоявших рядами друг против друга кожаных палаток, образовывавших центральную улицу городка. Веспасиан поглядел на свой шатер и вздохнул, понимая, что и при высоко задранных пологах там царит духота. Вот почему он разрешил свободным когортам выкупаться — пусть бойцы освежатся. И уж конечно, смоют с себя пот и грязь. Любой мало-мальски приученный к чистоте римлянин воспринимает запах немытого тела как нестерпимую вонь.

Так что в походных условиях не следует упускать ни одной возможности позволить солдату помыться и постираться, тем паче что и главный врач легиона постоянно о том же твердит. Люди, мол, должны как можно чаще ополаскивать свою кожу. Асклепий, видите ли, считал, что это снижает риск подцепить какую-нибудь заразу. Впрочем, как приверженец медицины Востока, что он еще мог сказать? Сам же Веспасиан не то чтобы отрицал достижения восточных целителей, но, как большинство римлян старого воспитания, полагал, что Восток прививает Риму изнеженность, делая женоподобными его мужчин.

Часовые, заметив начальство, вытянулись. Они стояли в полном вооружении, и легат, мельком взглянув на потные лица парней, походя подивился тому, что солнцепек еще досуха не иссушил их. Солнце под плотным кожаным сводом уже, правда, не жгло, но воздух там раскалился так, что был горячей, чем снаружи.

Веспасиан подозвал к себе управителя.

— Мне нужна вода. Из реки. Распорядись, чтобы ее набрали выше общей купальни. Пусть мне подадут свежую тунику, легкую, шелковую. Стол вынести наружу и укрепить над ним навес. И все это поскорей. Выполняй!

— Слушаюсь, командир!

Управитель отбыл, а личный раб расстегнул ремни и снял с неподвижно стоявшего Веспасиана боевой панцирь. Плотная войсковая туника под ним была мокрой от пота. Она липла к телу, когда легат сам в нетерпении принялся стаскивать ее через голову.

Слышно было, как снаружи хлопочут люди, устанавливая походный стол и навес. Дел было невпроворот, и, когда раб спросил, не ополоснуть ли его, Веспасиан покачал головой:

— Просто дай мне тунику.

— Да, господин.

Шелк приятно скользил по коже — мягкий, гладкий, спрыснутый лимонным маслом, присланным ему из Рима женой. Переодевшись, Веспасиан вышел из шатра и подсел к столу, на котором его уже дожидались свитки и восковые таблички, писец уже приготовился к работе. Тут же стоял незатейливый самнийский кувшин с пустой чашей. Первым делом Веспасиан налил себе воды и выпил ее залпом, наслаждаясь входящим в него ощущением прохлады и свежести. Он снова наполнил чашу, вздохнул и принялся разбирать писанину.

Первыми на очереди были перечни возвратных и невозвратных потерь. Число освобожденных по ранению бойцов Третьей когорты показалось ему чрезмерным, и он решил вызвать к себе ее командира. Хотя, конечно, Гортензия мягкотелым не назовешь. Скорее уж чересчур строгим, короче, по доброте душевной он никому послаблений не даст. Веспасиан в принципе одобрял строгость, но лишь пока та не выходила за пределы разумного, превращаясь в жестокость. Он вздохнул, предвидя нелегкий разговор. Многим легатам, обыкновенно служившим в армии всего по пять лет, и в голову не пришло бы читать нотации бывалому ветерану, но Веспасиан не мог допустить, чтобы излишнее самодурство сказывалось на боеспособности легиона. А если причина столь большого числа выбывших из строя легионеров иная, нужно понять, в чем ее корни. Так или иначе, прежде чем разбираться с проблемой, необходимо выяснить, что в ней к чему.

Веспасиан бросил взгляд на подборку отчетов о наличии провианта и снаряжения, одобрил их быстрыми росчерками стила и толкнул через стол к писцу.

— Оформи. Да, у нас еще не хватает наконечников для метательных копий. Добавь это к нашей следующей заявке.

— Есть, командир.

Потом Веспасиан прочитал последнюю депешу из Каллевы. Центурион Макрон сообщал, что набрал достаточно атребатов для формирования двух полновесных когорт. Обучение началось, и, несмотря на трудности с языком, римские инструкторы добиваются впечатляющих результатов. Легат уже получил копию послания Плавта, разрешающего центуриону Макрону вооружить войско Верики, но до сих пор несколько удивлялся тому, с какой легкостью командующий согласился на это. Конечно, и Плавт тоже остро заинтересован в скорой очистке от дуротригов земель, расположенных к югу от реки Тамесис, однако обычно Рим не использует вспомогательные подразделения из местных жителей на тех территориях, где они были набраны. В прошлом бывали случаи, когда лояльные вроде бы племена вдруг предательски обращали против римлян оружие, полученное от них же. Несмотря на явную расположенность Верики и его показную приверженность ко всему римскому, он все равно только варвар.

Веспасиан быстро набросал Макрону ответ, похвалив его за старание, и потребовал, чтобы центурион немедленно сообщал ему о малейших признаках какого-либо брожения среди его подопечных и остальных горожан.

— Сделай копии для архива и отправь это в Каллеву на рассвете.

— Есть, командир.

Под конец легат взялся за отчеты разведчиков, каковыми являлись бойцы небольшого конного отряда, участвовавшего в походе. Они также выполняли обязанности гонцов и служили кавалерийским резервом. Всадники патрулировали окрестности вокруг крепостей на холмах, и именно командиры разъездов снабжали легата сведениями о местности, основываясь на которых писцы вносили дополнения в штабные карты. Кроме того, разведчики, обнаружив поселение, покупали у его обитателей или же попросту выколачивали из них информацию о любых вражеских перемещениях.

Веспасиан склонился над столом, чтобы тщательно изучить самые свежие донесения, потом вернулся к более ранним докладам, пробудившим в нем первые ростки подозрений. Сомнений практически не оставалось: противник накапливал силы на севере, избрав оплотом южный берег Тамесис. Хуже того, некоторые местные жители утверждали, будто бы там не раз видели самого Каратака. Однако в последней депеше генерал Плавт со всей твердостью сообщал, что основные полчища варваров, возглавляемые их вдохновителем и полководцем, откатываются все дальше и дальше под натиском трех легионов. Веспасиан, поглаживая подбородок, задумался. Что же затеял коварный хитрец Каратак на сей раз?

В складском помещении стоял дикий галдеж — атребаты знакомились со своим новым снаряжением. Все утро Макрон и Катон провели за конторским столом, тщательно сверяя списки личного состава с описями подлежащего выдаче бойцам сформированных когорт имущества и оружия. Так долго мучивший их заведующий войсковым хранилищем Сильва получил эту должность за прирожденную въедливость и поразительную скрупулезность. На всякую мелочь этот рьяный поборник порядка обязательно заводил документик. Повернись его жизнь по-другому, он, наверное, стал бы законником-буквоедом.

Каждому атребату из огромных складских запасов выдали меч, ножны, пояс, сапоги, тунику, шлем и щит. Лишних кольчуг и нагрудников в наличии не оказалось, а щиты атребатам достались овальные, предназначенные для вспомогательных войск. Прямоугольные щиты состояли на вооружении легионеров. Еще бритты должны были получить метательные копья, но какой-то растяпа выслал их из Рутупия в разобранном виде. Уложенные по отдельности древки и наконечники благополучно нашлись, а соединительные штыри для них где-то затерялись.

— Ну погодите, я отыщу того остолопа, что нам устроил все это! — рычал Макрон. — Клянусь, я ему этими железяками прибью яйца к полу.

Катон сочувственно ёжился. Сильва пожимал плечами с уверенностью не причастного ни к каким махинациям человека.

— Вина тут не моя. Это на главной базе писцы что-то напутали. Думаю, штыри все-таки здесь, просто на ящик наклеена не та бирка. Бывает… Я пошлю кого-нибудь из своих парней поискать их.

— Ладно, — удовлетворенно кивнул Макрон. — Но раз у нас нет уверенности, сократим время на возню с копьями и будем больше налегать на мечи. А штандарты готовы?

Катон кивнул.

— Из чего ты их сделал?

— Тинкоммий помог, снял два резных навершия с царских крыш.

— С царских крыш?

— Он сказал, Верика не рассердится.

— Тогда ладно.

— Короче говоря, у нас есть две головы: волка и вепря. Ну… на деле-то они обе свиные. Но я велел вставить одной из них в пасть колышки от палаток на манер волчьих клыков и попросил все позолотить. Вышло прекрасно. Потом я взял два запасных древка из нашей знаменной кладовой, водрузил на них эти головы, а на кожаных вымпелах приказал написать номера атребатских когорт.

Макрон холодно посмотрел на юнца:

— Ты взял два знаменных древка?

— Я торопился.

— Но их касался сам император! — Макрон был шокирован. — Вот дерьмо! Да если только об этом прознают…

— Я, например, трепаться не собираюсь, а если и ты промолчишь, то вообще никто ничего не заметит.

Старший центурион страшно вытаращил глаза.

— Клянусь, Катон, если бы не твоя проклятая рана, я бы тебя сейчас так пнул под зад, что… Ладно, — продолжил он, явно смирившись с тем, чего не изменишь. — Пойдем хоть взглянем, что у тебя получилось.

Катон убрал бумаги в сундук и последовал за сердитым Макроном. Они вышли на плац. Там царила суета: инструкторы хлопотали вокруг своих подопечных, закрепляя ремни, показывая, на каком боку носить меч, и отмахиваясь от попыток пожаловаться на слишком тесные или, наоборот, чересчур просторные сапоги.

Макрон выдержал паузу, дал людям закончить приготовления и, набрав в легкие воздуху, гаркнул:

— СТАНОВИСЬ!

Строиться атребаты уже научились, так что в разноцветной разметке нужды больше не было. Бойцы поспешно распределились по отделениям, привычно подравнивая ряды и устанавливая правильную дистанцию. Каждая центурия состояла из десяти отделений, а центуриями командовали подобранные Макроном легионеры. Шесть центурий составляли когорту.

— Это еще что за клоуны? — указал Макрон на фланговые группы обособленно строившихся бойцов.

— Конные разведчики, командир.

— Конные, говоришь? А тебе не кажется… э-э, что им чего-то недостает?

Ответ дал подошедший к центурионам Тинкоммий:

— Верика обещал выделить лошадей. Их завтра пригонят.

— Это другой разговор.

— А еще я рассказал ему о штандартах. Подумал, что, может быть, людям будет приятно получить их из рук самого царя. Это поднимет дух нового войска. Царь согласился принять участие в церемонии и вот-вот появится.

— Это чрезвычайно любезно с его стороны, — не без иронии произнес Макрон. — Есть на примете кандидатуры на должности знаменосцев?

— Одно имя приходит на ум, — ответил Катон. — Бедриак.

— Бедриак? — недоверчиво рассмеялся Тинкоммий.

— А почему бы и нет? Ты сам говорил: он силен и упорен.

— Да, но…

— Такому штандарт носить в самый раз.

Тинкоммий подумал и кивнул в знак согласия.

— Что ж, — продолжил Макрон. — Значит, один кандидат у нас есть. Он в твоей когорте, Катон. Кто еще?

— Может, тебе подошел бы Тинкоммий?

— Я? — Принц, судя по всему, не обрадовался. — Почему я, командир? Мне кажется, я полезней как переводчик.

— Повтори-ка еще разок, что тебе кажется? — пробурчал Макрон.

— Я польщен, командир, — наконец выдавил из себя Тинкоммий.

— Ну, значит, договорились. По старшинству я имею право на выбор, и потому когорта моя будет Первой, а над ней пусть красуется Вепрь.

Катон тронул боевого товарища за руку:

— А вот и царь, командир.

Верика шел от главных лагерных ворот, его сопровождала разодетая в лучшие облачения племенная знать. Кельты любили пышность в одежде. Сияли яркие краски, сверкало золото, искрились драгоценные камни. Макрон первым делом прикинул, сколько это все может стоить.

— Слушай, Катон, — промолвил он тихо, — как думаешь, знатные дуротриги тоже увешаны этакими вот цацками?

Катон снисходительно улыбнулся и ткнул локтем Тинкоммия.

— Он всего лишь шутит. Принеси-ка штандарты. Они на моей квартире, за дверью…

Пока Верика неспешно двигался мимо своих застывших, как изваяния, подданных, явно дивясь произошедшими в них переменами, Тинкоммий слетал в штабной корпус, но вернулся уже не так прытко, с увесистой ношей на каждом плече. Верика закончил обход и подошел к Макрону с Катоном.

— Мои поздравления, центурион Макрон! Люди выглядят грозно. — Царь понизил голос: — Но хотелось бы знать, смогут ли они драться так же отменно, как выглядят? Что ты скажешь о них как профессионал?

— Они не хуже любых парней, которых мне довелось обучать. Правда, я никогда не делал этого в такой спешке, а ведь большинство из них даже издалека не видело настоящего боя, — осторожно пожал плечами Макрон. — Поэтому, царь, честно говоря, что тебе отвечать, я не знаю. Как говорится, поживем-увидим.

— Будем надеяться, что ждать придется недолго, — улыбнулся Верика. — Что ж, давай начнем церемонию.

Он повернулся лицом к двум новоиспеченным когортам и, сделав глубокий вдох, вдохновенно заговорил. Катон удивился богатому тембру царского голоса, и, хотя он понимал все сказанное через слово, речь Верики показалась ему замечательной даже на слух. Должно быть, в расцвете сил этот местный властитель выглядел куда более впечатляюще, чем очень многие из влиятельных соседей-островитян, однако в его манере говорить было что-то знакомое, поначалу неуловимое для Катона. И лишь чуть позже до него дошло: царь, излагающий свои мысли на родном языке, при этом широко и, видимо, без каких-либо затруднений использовал выверенные приемы греческого ораторского искусства. Что заставило молодого центуриона взглянуть по-новому на варварского вождя. Этот человек был не только незауряден как личность, но и хорошо образован для того, чтобы пытаться взлелеять ростки европейской цивилизации на родных берегах.

Верика закончил монолог на высокой, прочувствованной ноте. Тут Катон краем глаза заметил, что стоящий с ним рядом Тинкоммий безучастно уставился в землю, никак не реагируя на тирады царя. От Макрона это тоже не укрылось, он поймал взгляд напарника и поднял бровь. Впрочем, юный центурион приписал эту странность в поведении молодого туземца волнению: сам-то он тоже хуже нет, как терялся, особенно перед первым сражением. Но настоящий воин познается в бою, а сомнений в том, что Тинкоммий в этом смысле не подкачает, у него не было никаких.

Как только Верика замолчал, воины дружно издали боевой клич, выхватив и воздев к небу мечи. У Катона зарябило в глазах от ярких высверков лезвий.

— А теперь хотелось бы видеть штандарты, — промолвил Верика.

— Подать штандарты! — гаркнул Макрон и мгновенно сообразил, как глупо будет выглядеть царь, получив от Тинкоммия оба штандарта и тут же вернув ему один из них.

Тинкоммий, словно бы прочитав его мысли, направился со своей ношей не к царю, а к Макрону и, освободившись от груза, отступил в сторону, после чего старший центурион, облегченно вздохнув, с надлежащей почтительностью передал Верике увенчанное головой вепря древко. Царь атребатов с некоторой натугой потряс им над головой, подвигнув своих подданных к еще более громким приветственным крикам. Когда ликование стихло, Тинкоммий вышел вперед и склонил голову перед своим родственником и монархом. Воцарилось выжидающее молчание. Потом царь торжественно вручил штандарт своему племяннику и, взяв Тинкоммия за плечи, любовно расцеловал его в обе щеки. Крепко зажав в обеих руках длинный шест, Тинкоммий повернулся и строевым шагом направился к своему месту впереди замерших в восхищении Вепрей.

Затем Макрон передал царю штандарт с головой волка, а Катон выкрикнул:

— Бедриак!

После мгновенного замешательства воин, стоявший позади Бедриака, легонько ткнул того в спину, и удивленный охотник, очень стараясь шагать как учили, двинулся к Верике. Получая из царских рук штандарт, он невольно обнажил неровные зубы в широкой ухмылке, а когда снова обернулся к товарищам, то импульсивно вскинул древко над головой и легко помахал им. Строй атребатов восторженно взревел, и Бедриак, чуть ли не пританцовывая, вернулся к своей когорте.

— Ты уверен, что не ошибся в выборе? — проворчал Макрон.

— Я уже говорил, что, по крайней мере получив эту штуковину, паренек будет меньше путаться под ногами. Кроме того, очень похоже, что отобрать ее у него можно теперь только с жизнью.

— Ты прав.

И тут Катон вдруг заметил заляпанного грязью атребата, проталкивавшегося сквозь свиту к царю. Добравшись до Верики, он подался вперед и, поскольку ликование еще не стихло, приник губами к царскому уху. Верика слушал внимательно, а когда доклад закончился, жестом отослал прочь лазутчика и повернулся к обоим центурионам. Его глаза блестели от возбуждения.

— Похоже, мы сможем оценить отвагу моих воинов скорей, чем нам думалось.

Макрон догадался о характере сообщения и тоже не смог скрыть волнения.

— Дуротриги?!

— Разведчик их обнаружил на юге, — кивнул Верика, — в дневном переходе от нас. Они, судя по всему, собираются напасть на следующий ваш обоз.

— Ну уж это как пить дать.

Перспектива скорого столкновения вмиг отменила всю церемонность.

— Сколько их там?

— Мой человек говорит, не более пяти сотен. Главным образом это пехота, но есть и всадники, и сколько-то колесниц.

— Прекрасно! — Макрон хлопнул в ладоши. — Просто великолепно!

— В жизни не видел более подходящего места для обустройства засады, — заявил подбоченившийся Макрон, обводя взглядом ландшафт вокруг брода. — И светлого времени еще достаточно, чтобы все подготовить.

— Я знал, что тебе тут понравится, командир, — улыбнулся Катон.

Оба римлянина и Тинкоммий стояли на вершине маленького заросшего лесом холма, чей склон ниже их полого спускался к дороге, по которой, как ожидалось, должны были подойти дуротриги. Почва понижалась и за дорогой, а возле воды земля превращалась в сплошное болото. Справа, примерно в полумиле от наблюдателей, река вплотную подходила к проселку, а потом мягко отворачивала от него, образуя там своеобразное «бутылочное горлышко», левее холма находился непосредственно брод, а на другом берегу дорога поднималась к невысокому кряжу. Последняя центурия когорты Катона как раз пересекала его и вскоре скрылась из вида. Катон отдал своим людям приказ перейти реку несколько ниже, чтобы не наследить возле брода. Когорта Макрона укрывалась сзади, в лесу, конники ее прятались за холмом, готовясь захлопнуть ловушку. Сидя на самых быстроногих конях, приведенных из царских конюшен, они нимало не сомневались, что смогут с легкостью нагнать уцелевших врагов, ежели таковые найдутся.

— Да, — усмехнулся Макрон, — деваться выродкам отсюда некуда, разве что вплавь. — Он повернулся к Катону и с ехидцей добавил: — Но уж если они поплывут, ты, так и быть, себя не срами и в воду за ними не суйся.

— У меня просто не было времени научиться плавать как следует, — покраснел Катон. — Просто не было. И ты это знаешь.

— Думаю, ты не больно стараешься отыскать это время. Да и зачем тебе оно нужно? Котов, вон, швыряют на глубину, и те ничего, выплывают. Им даже нравится. Может, мне так поступить и с тобой?

— Я сам обучусь. Когда-нибудь обучусь, Макрон, даю тебе слово.

— Ты не умеешь плавать? — удивился Тинкоммий. — Я думал, все в вашей армии обязаны это уметь.

— Все и умеют, — криво улыбнулся Катон. — А перед тобой — исключение. Кстати, редчайшее. Можешь полюбоваться. Будет потом что рассказывать детям.

— Тихо!

Макрон настороженно склонил голову набок. Конный разведчик, выскочивший из-за холма, галопом несся по дороге, припадая всей грудью к вихрящейся гриве скакуна. Когда он приблизился, наблюдатели быстро сбежали к нему вниз по склону, а кельт в свою очередь осадил коня и торопливо, не успев отдышаться, заговорил на своем языке. Когда разведчик умолк, Тинкоммий задал ему короткий вопрос, а потом жестом направил его к лесной чаще. Кельт спешился, повел коня в поводу вверх по склону и скрылся из виду.

— Ну и?.. — спросил Макрон.

— Они в двух милях отсюда, движутся одной колонной, пара всадников скачет в двух сотнях шагов впереди основных сил. Их и впрямь около пяти сотен.

— Катон, тебе надо убрать этих всадников, прежде чем они поднимут тревогу.

— Это будет непросто.

— Давайте я займусь ими.

Тинкоммий погладил рукоятку кинжала.

— Ты? — спросил Катон. — Почему?

— За все страдания моего племени я хочу нанести первый удар.

— Нет, — покачал головой Макрон. — У тебя мало опыта. Ты их можешь спугнуть. Кроме того, ты мне нужен как переводчик.

Тинкоммий опустил глаза и пожал плечами:

— Как скажешь, командир.

— А сейчас, Катон, — похлопал Макрон юношу по плечу, — отправляйся к своим атребатам. Ты знаешь, что делать. Просто старайся прижать этих молодчиков к речке, а я сделаю это со своей стороны. Пока.

Катон улыбнулся, повернулся и побежал к броду, в то время как его товарищи стали поспешно взбираться на холм. Бок юноши ныл, боль в нем с тренировками обострилась, а недавний выматывающий марш-бросок наперерез собравшимся на разбой дуротригам лишь усилил ее.

Катон с плеском прошлепал по мелководью, перешел реку и выбрался на другой берег, а затем взбежал, оставляя за собой мокрый след, по дороге к низкой холмистой гряде, что тянулась вдоль берега в обе стороны, повторяя изгибы привольно струящегося потока. За грядой на покатом спуске, покрытом густой высокой травой, согласно приказу уже построились атребаты.

— Ложись! — крикнул Катон по-кельтски, и атребаты послушно исчезли в траве.

— Бедриак! Ко мне!

Из травы высунулась оскаленная волчья морда, а следом появилась и ухмыляющаяся физиономия Бедриака. Охотник рысцой припустил к командиру, и тот велел ему следовать за собой, а сам, пригибаясь, вернулся к вершине кряжа. Наверху молодой римлянин залег близ дороги, кельт распластался возле, бережно уложив рядом штандарт. Катон расстегнул пряжку под подбородком и поставил на землю свой увенчанный гребнем шлем, а потом, опершись на локти, взял под пристальное наблюдение самый дальний участок дороги по ту сторону брода. Скользнули его глаза и по лесной чаще, в глубине которой таилась когорта Макрона, но Вепри ничем себя не выдавали. Ничто там не двигалось и не должно было насторожить приближавшихся дуротригов.

Солнце понемногу снижалось и уже даже придало траве, которую шевелил ветерок, легкий оранжевый отблеск, но времени до заката хватало. У засадных когорт оставались все шансы разгромить неприятеля еще до того, как землю накроет спасительный для него мрак.

Прошло никак не меньше часа, однако в обозримых окрестностях так и не появилось ничего подозрительного, напоминающего разведывательный войсковой авангард. Все это время Бедриак лежал словно каменный: двигались только его беспрерывно обегающие округу зрачки, и Катон невольно проникся уважением к выдержке этого малого, которого он привык считать деревенщиной и недотепой. Потом юноша ощутил легкое прикосновение к своей руке и посмотрел на охотника. Тот еле заметным кивком указал на дорогу, но Катону пришлось основательно пошарить глазами по местности, прежде чем он сумел углядеть вдали две фигурки. Двое верховых бок о бок медленно выезжали из-за холма. Опасливо озираясь по сторонам, они направлялись к броду.

— Бедриак, — тихонько произнес Катон.

— Ca?

Катон указал на разведчиков и провел пальцем по горлу, а потом тем же пальцем ткнул себе за спину, туда, где дорога, перевалив через гребень, шла круто на спуск. Бедриак ухмыльнулся, обнажив редкие зубы, кивнул и бесшумно переместился пониже, скользнув за большой пук высокой колючей травы, росшей у самой дорожной обочины. Там он снова замер.

Осторожно раздвинув мешающие обзору былинки, Катон повел наблюдение за разведчиками, которые уже находились не более чем в ста шагах от него. Подъехав к реке, они остановились и перебросились несколькими словами, жестами указывая туда, откуда должны были появиться их сотоварищи, а потом соскользнули с коней и повели их в поводу к мелкой, устеленной галькой заводи. Кони опустили морды в лениво поблескивающую воду, а один из разведчиков побрел вниз по течению. Сделав несколько шагов, он развязал поясной шнур и выпустил из-под живота длинную золотистую струю мочи: его удовлетворенное хмыканье было слышно и наверху. Опроставшись, дуротриг постоял, глядя на воду, подтянул штаны и снова завязал поясной шнур. Вернувшись обратно на берег, он уселся рядом с напарником и застыл, устремив взгляд за реку. Катон напрягся, боясь выдать себя. Солнце уже снизилось, оно било разведчикам в спины, хорошо освещая гряду, на которой он лежал, и любое его движение не укрылось бы от настороженных вражеских глаз. Однако время шло, а разведчики продолжали сидеть, не проявляя ни малейшего беспокойства.

Потом вдалеке что-то блеснуло, и Катон переместил взгляд туда. На дорогу выкатывали колесницы: бронзовые шлемы стоявших в них воинов ярко сверкали в предзакатных лучах. Колесниц всего было четырнадцать, следом за ними показалась голова пехотной колонны. Солнце, висящее над дуротригами, светило юноше прямо в лицо, и ему приходилось щуриться, чтобы разглядеть приближающихся врагов. К его облегчению, оказалось, что вооружены они кое-как, в основном разномастными копьями да мечами, и даже шлемы имелись лишь у немногих. Щиты бредущих по дороге людей были закинуты за спины вместе с внушительными мешками, в которых, видимо, находилась еда. В хвосте колонны обособленно шла небольшая группа тяжеловооруженных бойцов, десятка два всадников замыкали движение. Со всем этим воинством атребаты вполне могли справиться, но, разумеется, лишь держа строй и действуя так, как их учили.

Как только разведчики увидали своих, они быстро встали, вскарабкались на коней и неспешно пересекли реку. Катон пригнул голову, повернулся к Бедриаку и тихонько свистнул. Охотник глянул в его сторону и кивнул. Катон натянул шлем, торопливо застегнул ремешки и вжался в траву. Он уже слышал голоса дуротригов, бодро, ни о чем не подозревая, переговаривавшихся на своем языке: мелодичная кельтская речь сплеталась со стуком копыт и фырканьем одного из коней. При их приближении Катон почувствовал, как сильно бьется в груди его сердце, и заодно подивился тому, что боль в боку совершенно пропала. Он вытащил меч из ножен и крепче сжал рукоятку щита. Голоса разведчиков стали отчетливей, и ему показалось, что дуротриги уже совсем близко, всего в какой-нибудь паре локтей, но ход времени неимоверно замедлился: затянувшейся паузы хватило даже на то, чтобы проследить за полетом мирно жужжащей, оранжевой от вечернего солнца пчелы.

Потом оба дуротрига поднялись на вершину холма, на траву легли их длинные тени, и Катон замер в ожидании неизбежного. Сейчас эти люди увидят его. А не его, так Бедриака, или что-нибудь выдаст затаившихся ниже по склону бойцов. Их ведь там сотни. Правда, в следующее мгновение Катон сообразил, что его когорта таится в тени, отбрасываемой холмом, а только что поднимавшимся по ярко освещенному склону разведчикам нужно какое-то время, чтобы их глаза приспособились к полумраку. Он слышал, как они поравнялись с ним, проследовали, спускаясь вниз, дальше. Должно быть, они уже там, где прячется Бедриак… Ну и чего же, спрашивается, он ждет? Где его долбаная охотничья сноровка? И почему…

Тут сзади донесся сдавленный стон, короткое ржание и хриплый вздох собиравшегося закричать человека, затем раздался глухой стук, будто что-то свалилось в траву. К тому времени, когда Катон, торопливо попятившись, поднялся на колени, все было кончено. В дюжине локтей от него Бедриак стаскивал одного из разведчиков с лошади. Уже мертвого, из-под его подбородка торчала рукоятка ножа. Второй разведчик все еще дергался, орошая траву кровью, хлеставшей из рассеченного горла, но и он вскоре затих. Бедриак выдернул клинок из черепа дуротрига, вытер его о длинные волосы мертвеца и посмотрел на центуриона. Катон одобрительно кивнул и указал на лошадей, слегка напуганных происходящим. Бедриак медленно, чтобы не всполошить пританцовывавших на месте животных, подошел к ним, что-то нашептывая, пробежался пальцами по вздымающимся бокам и крепко схватил поводья.

— В тыл! — прошептал Катон по-кельтски.

Охотник кивнул, цокнул языком и свел лошадей ниже.

В тихой лощине за спинами притаившихся соплеменников он отпустил их и оставил пастись. Похоже, магическое воздействие этого человека не рассеивалось и в его отсутствие: Бедриак вернулся к Катону и к оставленному штандарту, а лошади спокойно продолжали щипать придорожную сочную травку.

Теперь Катон уже явственно слышал, как за грядой громыхают колеса, а когда плеск воды возвестил о том, что враги переправляются через реку, он повернулся к своим атребатам и, приложив ладони ко рту, отдал негромкий приказ:

— Когорта! Встать!

Из высокой травы, прикрываясь овальными сомкнутыми щитами, молча поднялось без малого пять сотен воинов. Плеск воды со стороны реки доносился все громче, а вот колеса уже не стучали, чего, впрочем, Катон и ожидал. Скорее всего, колесницы остановились сразу за бродом, где было идеальное место для походного лагеря: рядом вода, и гряда укрывает от постороннего взгляда.

— Обнажить мечи! Приготовиться к наступлению!

Катон обернулся к Бедриаку:

— Оставайся со всеми.

Охотник кивнул, и Катон пополз вверх к дороге, вытягивая шею, чтобы как следует рассмотреть, что делается у реки. Половина вражьей колонны все еще переправлялась, но колесничие уже распрягали лошадей, а остальные пересекшие поток воины толпились возле здоровенного малого с выбеленными косичками. Тот, видно, отдавал им распоряжения по обустройству стоянки. Озирая окрестности, вождь поднял глаза и вдруг замер лучи заходящего солнца ярко высветили над грядой алый султан римского командирского шлема.

— Дерьмо!

Катон раздраженно хлопнул себя мечом по бедру. Таиться больше не было смысла: он поднялся во весь рост, а дуротриги тревожно загомонили. Те из них, что были в воде, спотыкались и столбенели, завидев на вершине холма залитую солнцем фигуру в сверкающих серебристых доспехах.

— Когорта! — проревел Катон. — Шагом марш!

Шесть атребатских центурий двинулись строевым шагом вверх по склону, притаптывая сапогами траву. Добравшись до гребня, они выступили из тени, образовав длинную линию, схожую с алой нитью, продетой в ушко золоченой иголки, роль каковой играл воздетый штандарт. Тем временем внизу, возле брода, быстро оправившийся от шока вожак дуротригов что-то громко кричал своим людям. Колесничие, только-только распрягшие лошадей, спешно опять приводили их в боевую готовность, замешкавшаяся на переправе пехота возобновила движение, воины, толпившиеся на том берегу, с беспокойством смотрели на холм.

Глянув за реку, Катон приметил движение у кромки леса: когорта Макрона скатилась по склону и начала развертываться поперек дороги, отрезая врагам путь к отступлению. Те, поглощенные наблюдением за шеренгами, наступавшими с фронта, поначалу этого не заметили, но потом раздались изумленные вопли, и все больше голов стало оборачиваться назад. Еще немного, и варвары поняли, что вся их толпа вместе с лошадьми и с громоздкими, теперь уже бесполезными колесницами зажата в клещи, и над скоплением обреченных людей пронесся стон ужаса и отчаяния.

Катон, приостановившись, подстроился к первой шеренге своей когорты, заняв место чуть впереди Бедриака. Теперь дуротриги находились не более чем в двадцати шагах от него — масса темных фигур, вырисовывавшихся на фоне поблескивавшей воды. Выставив щит перед собой, Катон поднял меч.

— Волки! В атаку!

Атребаты взревели, бегом устремились вперед и с громовым ударом сшиблись с плотной толпой сгрудившихся у реки дуротригов. Воздух тут же наполнился яростными криками, воплями боли и лязгом сталкивающихся клинков. Центурион вбил свой щит в стену человеческой плоти и ткнул мечом в щель между его темным краем и щитом соседа по строю. Клинок, наткнувшись на что-то твердое, стал пружинить, и Катон отдернул его обратно. Делая выпад, он слышал, как кто-то охнул, что подтвердила струя чужой крови, обагрившая ему руку и рукоять меча. Сосед справа с боевым кличем ударил врага ребром щита в лицо и тут же вонзил ошеломленному противнику меч в горло. Катон ощутил прилив гордости: упорные тренировки не прошли даром, его кельты сражались как римляне.

Катон снова нанес удар, почувствовал, что клинок отбивают, и надавил на него всем весом, сознавая, что атребаты теснят неприятеля по всему фронту. Важней всего сейчас было не потерять инерцию наступления. Не останавливаться! Атаковать — и враг будет разгромлен!

— Волки, вперед! — крикнул Катон, и его голос едва не сорвался от напряжения. — Вперед! Напирай! Напирай!

Бойцы с обеих стороны подхватывали этот клич, в котором тонули панические вопли дуротригов. Катон едва не запнулся за упавшее к его ногам тело, но вовремя спохватился и переступил через поверженного врага, изготовившись произвести новый выпад.

— Римлянин! — крикнул за спиной Бедриак, и Катон почувствовал, что его хватают за икру.

Он едва успел бросить взгляд вниз, увидел оскаленные зубы приподнимающегося с земли и замахивающегося кинжалом врага. Но тут дуротриг дернулся, громко рыгнул и рухнул снова — наконечник штандарта пробил ему грудь чуть пониже ключицы.

Благодарить охотника было некогда, и Катон устремился дальше. Дуротриги, ошеломленные мощным натиском атребатов, постепенно сползали к воде. Поверх их голов юноша видел, как слаженно действует на другом берегу когорта Макрона. По флангам сомкнутого несокрушимого строя метались всадники, не давая уйти никому.

Неожиданно из толпы дуротригов вперед выдвинулся немолодой, но могучего сложения воин в кольчуге, наброшенной поверх легкой туники. Оказавшись прямо перед Катоном, он занес над головой длинный меч, и взметнувшийся ввысь клинок ярко сверкнул на солнце. Удар после такого замаха мог сокрушить все и вся, однако Катон сделал стремительный выпад, ткнув коротким мечом бритта в грудь. Кольчуга выдержала, но гигант коротко охнул, ибо тычок выбил из его легких весь воздух. Рука бритта дрогнула, и все же это не помешало ему обрушить свой меч, однако подавшийся вперед римлянин ускользнул от удара, и грозная сталь лишь свистнула у него за плечом, зато тяжелый конец рукояти вражеского оружия пришелся прямо по римскому шлему, сминая гребень и срывая султан. Катон прикусил язык, мир перед его глазами вспыхнул на миг ослепительным, белым сиянием, и он рухнул на землю.

Рядом раздался крик. Зрение вернулось, и Катон увидел, что могучий варвар лежит близ него с раскроенным черепом, а над ним с мечом в руке и усмешкой во взоре стоит Артакс. Острие его клинка смотрело прямо в горло Катона, и он решил, что родственник Верики вознамерился поквитаться с ним за позор плацу. Благо идет бой, и гибель центуриона легко списать на дуротригов. Но когда Катон напрягся, чтобы попробовать откатиться, знатный атребат улыбнулся, насмешливо помахал мечом, повернулся и пропал из виду, замешавшись в гущу сражения.

Катон покачал головой, неловко поднялся на ноги и снова устремился вперед. Уже слышался неутихающий плеск воды, а стало быть, наступавшие Волки оттеснили врага к самому броду. Еще усилие — и сражение завершится победой. За рекой, совсем близко, гремел торжествующий рев громившей вражеский тыл когорты Макрона: тут и там в невообразимой людской толчее глаз улавливал красные промельки овальных щитов и туник атакующих Вепрей.

Один из вражеских воинов неожиданно швырнул свой меч в воду и опустился на колени, моля о пощаде. Прежде чем юноша успел как-то на это отреагировать, подскочивший со стороны атребат всадил меч в грудь безоружного дуротрига. Оглядевшись, Катон увидел, что нечто подобное происходит повсюду. Многие павшие духом враги бросали оружие и поднимали вверх руки, но распаленные кровавой резней атребаты убивали их всех без разбору, видимо не имея намерения брать хоть кого-нибудь в плен.

— Остановитесь! — отчаянно крикнул Катон, пытаясь возвысить свой голос над грохотом битвы. — Волки! Стоять!

Когда сосед справа вновь попытался сразить безоружную жертву, Катон ударом плашмя выбил из руки его меч.

— Довольно, кому говорят!

Атребаты медленно приходили в себя, и постепенно их командирам удалось унять бойню. Уцелевшие дуротриги, частью на суше, частью в воде, куда они забежали, ища спасения, ждали решения своей участи. Вокруг последних по речной поверхности расплывалась кровь.

— Катон! Катон, парень!

Это кричал Макрон с сияющим, заляпанным кровью лицом. Возле него стоял Тинкоммий, крепко сжимавший штандарт с мордой вепря, несмотря на глубокую рану в предплечье.

— Дело сделано!

Но взгляд Катона был устремлен на небольшой отряд дуротригов, как-то сумевших прорваться сквозь строй атребатов и теперь уходивших вдоль берега вниз по течению плавно струящегося потока.

— Еще нет, командир. Посмотри-ка туда!

Макрон смачно сплюнул.

— Ладно, пошли за ними кого-нибудь. А я пока наведу здесь порядок.

Катон повернулся и зашагал к берегу, стараясь не спотыкаться о валявшиеся на мелководье тела. По ходу дела он вытащил из толпы Бедриака, не расстававшегося со штандартом, и, приложив ладони ко рту, прокричал:

— Волки! Эй, Волки! Ко мне!

Командиры центурий мигом примчались на зов, но атребаты продолжали возиться с телами убитых.

— Волки! — снова крикнул Катон.

— Чем эти олухи там занимаются? — пробормотал Фигул. — О нет…

Катон повернулся и увидел одного из своих воинов. Левой рукой стиснув волосы мертвеца и пытаясь задрать его голову, он перепиливал коротким мечом сухожилия шеи. Оглядевшись по сторонам, Катон понял, что все делают то же. Он оглянулся на ускользающих дуротригов.

— Центурион Катон! — гаркнул с брода Макрон. — Какого хрена ты ждешь? Догоняй!!!

Катон побежал к своим людям, схватил ближайшего воина за плечо и толкнул его к берегу.

— В ПОГОНЮ! ВПЕРЕД!

Некоторые атребаты, подняв глаза, поняли, чего хочет от них командир, и понеслись было за врагом, таща с собой громоздкие окровавленные трофеи.

— Да прекратите же! — взвился Катон. — Бросьте, на хрен, эти дурацкие головы!

Однако приказ был проигнорирован: атребаты не выпускали голов из-под мышек, а когда Катон вырвал у одного из них добычу, тот злобно взревел и угрожающе поднял меч.

— Тинкоммий! — гаркнул Катон, не сводя с воина глаз. — Ко мне!

Атребатский принц протолкался через ряды Вепрей и подошел к командиру Волков.

— Скажи им, чтобы они оставили трупы в покое.

— Но это наша воинская традиция.

— Хреновая традиция! — рявкнул Катон. — Дуротриги уходят. Вели моим людям бросить головы и взять себя в руки.

Тинкоммий прокричал приказ, но единственной реакцией на него было сердитое бормотание. Дуротриги уже отбежали на четверть мили и скрывались в сгущавшихся вечерних тенях.

— Ладно, — в отчаянии продолжил Катон, — скажи им, что они могут оставить при себе головы, которые уже отрезали. За остальными трофеями мы вернемся, даю слово.

Удовлетворившись таким решением, Волки оставили не обезображенные еще трупы поверженных ими врагов и нескольких чудом уцелевших пленников на попечение Вепрей, а сами, не расставаясь с трофеями, пустились в погоню. Катон несся впереди, Бедриак за ним.

Беглецы были в основном колесничими, бросившими свои колесницы. Всех их отягощало тяжелое снаряжение, и, несмотря на изначальное преимущество, расстояние между ними и преследователями сокращалось. Катон бежал, то и дело оглядываясь, желая убедиться, что его люди не отстают. Не обремененные кровавой ношею, атребаты действительно поспешали за ним, чтобы взять свое в окончательной схватке, но остальные, отягощенные мечами, щитами и головами — у некоторых их было не по одной, — растянулись вдоль всего берега. Наконец Катон почти настиг отставшего от своих беглеца и с колотящимся от возбуждения сердцем приготовился вогнать меч между ходуном ходящих лопаток. Их разделяло не более шести локтей, когда дуротриг оглянулся. Глаза его дико расширились, но тут он угодил ногой в выбоину на тропе и грохнулся наземь, оказавшись во власти Катона. Тот задержался ровно настолько, чтобы пронзить упавшего дуротрига мечом, и побежал дальше.

Еще нескольких удирающих воинов постигла та же незавидная участь, и наконец, когда свет уходящего дня неимоверно удлинил все окрестные тени, враги поняли, что им не уйти от расправы. Их вожак что-то выкрикнул, и дуротриги, повернувшись навстречу Волкам, сомкнулись, тяжело дыша и сжимая оружие. Они еле держались на ногах, но Катон и его атребаты, полукругом подступавшие к паре десятков сгрудившихся у воды беглецов, тоже основательно выдохлись. Однако численное превосходство было на стороне подданных царя Верики, и дуротриги, как опытные бойцы, прекрасно сознавали, что их песенка спета. Они не надеялись на спасение, а потому твердо вознамерились забрать с собой в иной мир как можно больше торжествующих победителей.

Катон, однако, предпочел бы взять колесничих живыми.

— Сдавайтесь! — крикнул он вожаку, указывая на землю. — Бросайте оружие!

Ответом был плевок и неразборчивое, но вполне распознаваемое ругательство. Атребаты расценили это как достаточный предлог для атаки и алой волной устремились вперед, увлекая Катона с собой. Бедриак, оглашая округу устрашающим боевым кличем, не отставал от него ни на шаг. Могучий вожак дуротригов с поразительной ловкостью и силой орудовал тяжелым двуручным мечом: первому, ринувшемуся на него атребату он раскроил щит, отрубив заодно державшую его руку, и вспорол брюшину. Эта потеря была не единственной: маленький отряд дуротригов отбивался ожесточенно, и еще несколько не защищенных латами атребатов пало у вражеских ног, но исход схватки ни у кого не вызывал сомнений. Дуротриги падали один за другим, раненых добивали. Наконец на ногах остался лишь окровавленный, обессиленный, но не сломленный предводитель.

Катон вышел вперед, поднял щит и изготовил меч для удара. Противник смерил худощавого римлянина презрительным взглядом, фыркнул и, как и предполагалось, занес свой огромный меч, чтобы разрубить надвое наглеца. Но прежде чем это произошло, Катон прыгнул вперед и подкатился кубарем врагу под ноги: исполин, потеряв равновесие, грянулся оземь прямо у стоп Бедриака. Охотник с торжествующим ревом, заглушившим хруст кости, вогнал свой короткий меч во вражеский череп. Дуротриг дернулся и затих.

Катон еще только поднимался с земли, а Бедриак уже принялся рубить толстую шею мертвого вожака. Это было нелегким делом, и юноша отвел глаза в сторону. Голова у него кружилась, он устал так, что каждый вздох давался ему с напряжением. Когда молодой центурион наконец оглянулся, то увидел, что Бедриак пытается привязать свой трофей за косички к поперечине боевого символа Волчьей когорты.

— Нет! — в отчаянии взвыл Катон. — Только не к древку! Оставь в покое штандарт!

Весть о победе разнеслась по грязным улочкам Каллевы буквально в то же мгновение, как только посланный Макроном взволнованный гонец доставил известие о ней Верике. И когда две когорты атребатов приблизились к главным воротам, их уже дожидалась радостная, ликующая толпа. Появление воинов было встречено возгласами восторга, причем самого неподдельного, ибо коварные и жестокие дуротриги были подлинным бедствием для страны атребатов, а вот теперь, впервые за долгое время, им наконец-то пустили по-настоящему кровь. Конечно, по большому счету произошедшее являлось скорее рядовой стычкой, чем полноценным сражением, но для отчаявшихся людей был важен сам факт разгрома извечных мучителей, а не его масштаб. За колонной приближавшихся к городу победителей на небольшом расстоянии следовал присоединившийся к ним наутро обоз, тот самый, какой дуротриги хотели разграбить, не ожидая, что это намерение приведет их к гибели.

Впереди строя Вепрей гордо вышагивал центурион Макрон. Несмотря на свои всегдашние крайне скептические высказывания в адрес местных вояк, он не мог не признать, что со своей задачей эти парни все же справились, и довольно достойно, уж во всяком случае, для людей, всего лишь с месяц назад являвшихся обыкновенными земледельцами и не державших в руках ничего грознее мотыги. И вот теперь, впервые попробовав крови, они наконец заслуживали его сдержанного одобрения. Налетчики были уничтожены почти полностью, ускользнуть после наступления ночи вниз по реке посчастливилось лишь немногим. Пленных набралось где-то около полусотни: командирам-римлянам с трудом удалось прекратить резню и вырвать их из рук своих подчиненных, вдруг воспылавших желанием разжиться трофеями в виде человечьих голов. Ну а уж к обнаружившимся среди врагов соплеменникам, пусть и немногочисленным, атребаты были особенно беспощадны, из них удалось спасти только жалкую горстку.

Эти люди сочли союз Верики с Римом проявлением постыдного малодушия и покинули свое племя, дабы поддержать Каратака в справедливой, по их мнению, войне за утраченную свободу и попранную чужеземцами славу всех кельтских народов. Пленники с петлями на шеях и со связанными сзади руками, соединенные одной веревкой, молчаливо брели, едва таща ноги, между двумя когортами победителей. Сам Макрон с удовольствием продал бы их поджидавшим в Каллеве работорговцам, но, будучи реалистом, понимал, что, скорее всего, горожане потребуют кровавой расправы. Это весьма удручало практичного центуриона: зачем убивать людей почем зря, если на рынках Галлии за здоровых рабов дают очень хорошую цену?

Может, удастся убедить Верику бросить на потеху толпе только раненых или слабых и спасти самых крепких к вящей выгоде для себя? Макрон вздохнул и обернулся к Тинкоммию, шедшему рядом и с торжественным видом высоко воздевавшему над собой вызолоченную голову вепря.

— Прием что надо, — заметил центурион, кивнув в сторону толпы у ворот.

— Чернь всегда готова приветствовать что угодно.

Макрон не удержался от улыбки, услышав столь циничное заключение из уст еще мало чего повидавшего человека.

— Слушай, слетай-ка к Катону, спроси, не хочет ли он перебраться вперед? Почему бы нам не принять первые почести вместе?

Тинкоммий покинул строй и побежал назад вдоль колышущейся стены красных щитов, не обращая внимания на добродушные шутки своих сотоварищей по когорте. Добежав до младшего центуриона, шедшего во главе Волчьей колонны, принц кивнул Бедриаку и пристроился рядом.

— Центурион Макрон спрашивает, не хочешь ли ты примкнуть к нему на входе в город?

— Нет.

— Нет? — поднял бровь Тинкоммий.

— Поблагодари его, но думаю, будет гораздо правильней, если я вступлю в Каллеву с моей когортой.

— Он считает, что ты заслуживаешь чествования не меньше, чем он.

— Как и все наши люди.

То, что Макрону хочется насладиться моментом своего торжества, Катон находил вполне естественным, но при нынешних обстоятельствах политически неразумным.

— Передай центуриону Макрону мою признательность, но я войду в Каллеву со своими людьми.

— Хорошо, командир, — пожал плечами Тинкоммий. — Как тебе будет угодно.

Катон покачал головой. Важно, чтобы Верика и атребаты восприняли эту победу как свою собственную. А римлянам сейчас не стоит выпячиваться, ублажая свое честолюбие, хотя, конечно, очень заманчиво ощутить себя триумфатором, пусть даже на миг. Но следовало учитывать и другое: эта победа далась легко. Враг проявил беспечность, потому что привык разорять земли мирных соседей, не встречая отпора, он рассчитывал поживиться и спокойно уйти восвояси. До сих пор дуротриги успешно ускользали от римлян и без труда подавляли жалкие попытки сопротивления со стороны местных селян, что притупило их бдительность. Но одно дело громить неприятеля в заведомо проигрышном для него положении, и совсем иное встретиться с сильным и беспощадным врагом, не ошеломленным внезапным нападением из засады, а готовым к ожесточенному длительному сражению. Не лишатся ли тогда эти еще слабо владеющие боевыми приемами парни только что обретенной уверенности, надолго ли хватит им нынешнего воодушевления? На поле брани будет не до похвальбы. Гордыня выветрится, во рту пересохнет, холодная хватка ужаса сдавит сознание, выпуская на волю все темные страхи, терзающие перед битвой бойцов.

Теперь, с получением чина центуриона, Катон все чаще стал ощущать, что он словно бы повзрослел. У него резко возросло чувство ответственности, а всегдашнее стремление к самоанализу сделалось еще сильней. Несмотря на царившую вокруг радостную суматоху, юноша был погружен в невеселые размышления и буквально заставлял себя улыбаться, особенно когда, оборачиваясь, встречался с дурацкой ухмылкой бравого Бедриака, высоко вздымающего штандарт и от избытка чувств махавшего им, будто огромной палкой.

Две когорты двигались сквозь обступавшую их с обеих сторон возбужденную толпу горожан, и телохранители находившегося вдали Верики всемерно старались оградить царя от давки и толкотни. Приветственные крики жителей Каллевы звенели в ушах, их румяные лица расплывались в улыбках, грубые руки тянулись к героям. Все усилия командиров сохранить хоть какое-то подобие строя потерпели крах, и в конечном счете бойцы обеих когорт смешались с восторженным людом. Там и сям победители горделиво поднимали вверх головы умерщвленных врагов, выставляя их на всеобщее обозрение и принимая шумные поздравления от друзей, родичей и сторонних зевак. Катона это в какой-то мере коробило, но тем не менее ему нравился здешний народ, и даже приверженность к столь жестоким обычаям не умаляла его симпатий. Со временем, когда на острове воцарится спокойствие, атребаты сами постепенно придут к более цивилизованному образу жизни, но до той поры Риму придется мириться с мрачноватыми воинскими традициями кельтов.

Из толпы вдруг донесся пронзительный крик, горестный вопль такой силы, что все обернулись. Оказалось, вскрикнула женщина, теперь стоявшая неподвижно, впившись зубами в свой собственный большой палец и не сводя широко распахнутых глаз с одной из мертвых голов. Потом она снова взвыла и, подавшись вперед, ухватилась за жидкие пряди слипшихся от запекшейся крови волос. Воин, державший голову, поднял свой трофей выше и рассмеялся. Женщина вскрикнула и принялась царапать ногтями воздетую руку, пока воин не свалил ее наземь тычком кулака. Содрогаясь от плача, она поползла за бойцом, хватая его за тунику и что-то умоляюще лопоча.

— Что все это значит? — спросил Катон у Тинкоммия, так же, как все, наблюдавшего за происходящим.

— Похоже, эта голова принадлежит ее сыну. Она хочет ее похоронить.

— А новый владелец хочет оставить себе свой трофей? — удрученно покачал головой Катон. — Это печально.

— Нет, — промолвил Тинкоммий. — Это безжалостно. Подержи-ка.

Он сунул Катону штандарт, протиснулся к высоко вскинувшему отсеченную голову воину и стал ему что-то сердито выговаривать, указывая на женщину и хватая за руку. Боец столь же сердито возвысил голос, потом вырвал руку и спрятал голову за спину. Толпившиеся вокруг люди громкими криками поддержали владельца трофея, хотя от Катона не укрылось, что и у Тинкоммия имелись сторонники, пусть не столь шумные и в очень малом числе. Наконец принц не стерпел такой непочтительности от простого бойца и ударил его кулаком в лицо. Люди, обступавшие их, отпрянули, воин шатнулся, пытаясь удержать равновесие, но Тинкоммий тут же сильно пнул его коленом в живот, выбив дыхание и свалив наземь.

Пока не ожидавший такого поворота герой, корчась, пытался втянуть в себя воздух, Тинкоммий спокойно разжал его пальцы и передал голову женщине. На миг та замерла, потом с мукой на лице схватила то, что осталось от ее сына, и прижала к груди.

У окружающих поступок Тинкоммия вызвал не сочувствие, а озлобление: разгневанная толпа стала напирать на него, и Катон счел необходимым вмешаться.

— Ни с места! — выкрикнул он, выхватив меч и потрясая штандартом. — Молчать!

Люди замерли, выкрики стихли. На римского центуриона смотрели с негодованием, однако открыто выступить против него никто не решался. Катон обвел ожесточившихся горожан взглядом, словно бросая вызов самым дерзким из них, а потом посмотрел на несчастную мать, сидевшую на земле и лелеявшую на коленях голову сына, поглаживая холодную щеку.

Сила его сострадания ее горю была столь велика, что у него защемило в груди, однако, сглотнув, он взял себя в руки и вернулся к реальности. Требовалось незамедлительно утихомирить всех недовольных, причем так, чтобы у них не осталось; зла против римлян. Союз Рима и атребатов не должен шатнуться. Нравится ему или нет, но сейчас это важнее всего.

— Тинкоммий!

— Центурион?

— Верни голову этому человеку.

— Что? Что ты сказал? — нахмурился Тинкоммий.

— Верни голову этому человеку. Это его трофей.

Тинкоммий ткнул пальцем в женщину.

— Это ее сын.

— Уже нет. Исполняй.

— Нет.

— Я приказываю тебе, — спокойно произнес Катон, придвинув свое лицо к лицу принца. — Я приказываю тебе сделать это… и немедленно. Ну!

На какой-то момент в упрямых голубых глазах кельта вспыхнуло гневное пламя, но после недолгой внутренней борьбы Тинкоммий глубоко вздохнул и кивнул:

— Слушаюсь, командир.

Атребатский принц повернулся к женщине и мягко заговорил с ней. Она взглянула на него в ужасе, не отрывая руки от щеки сына, потом покачала головой:

— Ho!

Тинкоммий присел на корточки, что-то приговаривая, и кивнул в сторону Катона, тем временем отводя ее руки от окровавленной головы. Женщина с ледяной фанатичной ненавистью оглядела центуриона и вдруг поняла, что голову у нее забирают. С пронзительным воплем она потянулась к ней, но Тинкоммий свободной рукой отстранил ее, бросив жуткий трофей успевшему встать на ноги воину. Тот, не скрывая радостного удивления, высоко поднял над собой возвращенную ему добычу, и толпа разразилась торжествующими криками.

Женщина отчаянно вскинулась, но Тинкоммий не дал ей подняться, и она, неожиданно повернувшись, плюнула ему в лицо. Принц изумленно отпрянул, а несчастная мать съежилась на земле, сотрясаясь от рыданий. Катон помог Тинкоммию встать и отвел его в сторону.

— Этого требовала ситуация. Иначе было нельзя. Ты видел, как реагировала толпа.

Тинкоммий медленно вытер плевок со лба и только тогда ответил:

— Но это был ее сын. Она имела право воздать ему последнюю почесть.

— Даже после того, как он сам лишил себя чести, предав свой народ? Предав ее, свою мать?

Тинкоммий помолчал, потом медленно кивнул:

— Наверное, ты прав. Наверное, так было нужно. Просто я почувствовал…

— Я знаю, что ты почувствовал.

— Правда? — На лице Тинкоммия появилось удивленное выражение, но оно тут же сменилось обычной невозмутимостью, и он снова кивнул: — Да, возможно, даже римляне понимают, что такое скорбь.

— Уж будь уверен, — сказал с кривой улыбкой Катон. — А теперь бери-ка штандарт и возвращайся к центуриону Макрону.

К счастью, пока Катон с Бедриаком проталкивались в людской толчее к въезду в Каллеву, подобные сцены больше не повторялись. Близ ворот победителей встречал сам Верика, стоявший на колеснице в окружении знати и телохранителей. Катон приметил, как штандарт Вепрей, покачиваясь, приближается к царю, поманил к себе Бедриака и, когда тот приблизился, крикнул.

— Раз уж все перепуталось, идем туда!

Охотник кивнул и, прежде чем Катон успел опять открыть рот, ввинтился в толпу, грубо расталкивая людей, чтобы проложить путь своему командиру. Поначалу Катон опасался новых вспышек возмущения и недовольства, но атребаты, пребывая в праздничном настроении, и не думали обижаться. К этому моменту они уже поглотили огромное количество пива, а воины-победители вовсю налегли на этот напиток, возмещая упущенное во время похода. По рукам всюду ходили откупоренные кувшины.

Несмотря на всю мощь Бедриака, пробиться сквозь тесную хмельную толпу туда, где уже находились Макрон и Тинкоммий, получилось не сразу, и, оказавшись наконец под прикрытием щитов царской стражи, Катон облегченно вздохнул.

— Центурион Катон! — улыбнулся Верика, подняв руку в приветствии. — Мои самые сердечные поздравления по поводу вашей победы.

— Это твоя победа, царь. Твоя и твоих подданных. Они ее заслужили.

— Рад слышать такую похвалу от римского командира.

— Да, царь. Ты можешь гордиться своими воинами. Уверен, они и впредь будут служить тебе столь же отменно.

— Надеюсь. Ну а сейчас мы должны позволить им отпраздновать свой успех. — И Верика обратился к Макрону: — После того как вы отдохнете, мне бы хотелось послушать рассказ о сражении. Прошу вас обоих вечером быть моими гостями у меня на пиру.

— Почтем за честь, царь, — наклонил голову Макрон.

— Ну что ж, значит, до вечера.

Верике помогли спуститься с повозки. Он повернулся к воротам, а телохранители, сомкнувшись вокруг своего господина, быстро расчистили ему дорогу.

— Идем и мы, — сказал Макрон, проорав когортам приказ собраться утром на базе. — Нам еще нужно доставить на место обоз и поскорей разгрузить его, пока местные олухи не смекнули, что и сами могут разграбить его почище всяких там дуротригов.

Сопровождая обоз через Каллеву к римскому лагерю, Макрон с Катоном заметили, что далеко не весь город разделяет праздничное настроение вывалившей встречать когорты толпы. Тут и там перед хижинами сидели на корточках маленькие группы людей, молча глядя на громыхавшие мимо них по ухабам подводы. Только ребятишки, казалось, не желали вникать в сложности бродивших по Каллеве настроений и весело носились вдоль обоза, приставая к возницам. Кто-то пустил слух, что часть припасов раздадут горожанам, и огольцы были не прочь первыми набить животы.

Завидев римских центурионов, одолевших злых дуротригов, ребятня кинулась к ним, что-то щебеча на своем певучем наречии.

— Да уймитесь вы! — со смехом вскидывал ладони Макрон. — Видите, у меня ничего для вас нет? В руках пусто!

А вот угрюмое выражение лица Катона отпугивало мальчишек, кроме, пожалуй, самых храбрых из них, да и те взглядывали на него с опаской, и это дошло наконец до Макрона.

— Ты чего такой мрачный? Эй, Катон!

Катон рассеянно огляделся по сторонам.

— Мрачный?

— Ты выглядишь так, будто проиграл эту хренову схватку, а не победил. Будет тебе. Радуйся вместе со всеми.

— Обязательно, но попозже.

— Попозже? А почему не сейчас?

— Командир, — сказал Катон и кивнул на детей.

Один малец, более шустрый, чем его сверстники, уже теребил серебряный медальон, прицепленный к портупее Макрона, алчно оглядывая остальные награды.

— Ты чего это, маленький негодяй! — Макрон отвесил мальчишке затрещину. — Что ты себе позволяешь? Ишь чего выдумал? Ну-ка все прочь! Повеселились и хватит, а сейчас проваливайте! Кыш-кыш!

Несколько шлепков обратили визжащую компанию в бегство, хотя многие сорванцы, отбежав от центуриона подальше, останавливались и покатывались со смеху, глядя на его уморительные гримасы.

— Рррр! А ну марш отсюда, пока страшный злой римлянин не съел вас всех на ужин.

Но ребятишки не отставали, и когда усталость взяла верх над добродушным настроением ветерана, он повернулся и извлек из ножен меч. Завидев блестящий клинок, дети с криками разбежались по узким улочкам и исчезли в скопище хижин.

— Так-то лучше, — удовлетворенно кивнул Макрон. — Правда, они не легко сдаются, эти пострелята.

— Все в родителей, — невесело улыбнулся Катон. — Судя по темпу, с каким развивается эта кампания, я не очень-то удивлюсь, если они, когда подрастут, еще успеют повоевать с дуротригами. Или с нами.

Макрон остановился и посмотрел на младшего товарища:

— Ты и впрямь в дерьмовом настроении, а?

— Просто задумался, — пожал плечами Катон. — Вот и все. Не обращай на меня внимания.

— Задумался? — поднял брови Макрон, а потом опечаленно покачал головой: — Как и для всего остального, сынок, для раздумий есть время и место. Мы должны сейчас праздновать, как наши парни. Ты в особенности.

— Я? Почему? — удивился Катон.

— Ты доказал, что шарлатаны-лекари ошибались. Еще с месяц назад они были готовы подмахнуть заключение о твоей непригодности к службе. Видели бы эти олухи тебя в бою! Так что, давай-ка это отметим. Кстати, подводы уже закатили на базу, и мы теперь совершенно свободны. Надо срочно промочить горло. Я угощаю. Пошли.

Катон постарался не выказать, насколько не по душе ему предложение друга. В отличие от Макрона, который умел долго пить, не пьянея, и быстро приходил в себя после любых возлияний, вино и пиво ударяли юноше в голову так, что после каждой серьезной попойки он страдал не один день. Кроме того, хотя факт посрамления медиков, конечно, стоило бы оросить добрым глотком хмельного, имелись также и иные вопросы, требующие неотложного разрешения.

— Командир, нам еще следует составить отчеты для командующего и легата. А вечером нас ждет пир у Верики.

— Ну его, этот пир. Давай надеремся сейчас.

— Нельзя, — возразил терпеливо Катон. — Верика может обидеться. А обижать атребатов почем зря не стоит. Приказ Веспасиана на этот счет весьма строг.

— Долбаные приказы.

Катон сочувственно покивал, потом решил сменить тему:

— А еще нам надо бы обсудить, как наши люди действовали у речной переправы.

— А чего тут обсуждать? Мы разделались с дуротригами, вот и весь сказ.

— Разделались… в этот раз. А в другой раз нам может и не свезти, особенно если мы не сумеем устроить ловушку.

— Парни справились совсем неплохо, — возразил Макрон. — Набросились на врага как истинные солдаты. Ну, может, и не совсем как солдаты… до легионеров им далеко.

— Именно. Как раз это меня и тревожит. Умеют они пока очень мало, а самонадеянности уже набрались. Это опасно. Они нуждаются в дополнительном обучении.

— Само собой! — Макрон похлопал его по плечу. — И мы с тобой как раз те ребята, что посбивают с них лишнюю спесь. Завтра начнем гонять их по плацу так, что они проклянут тот день, когда родились. И в конце концов эти малые станут не хуже всех прочих парней из других вспомогательных подразделений, издавна служащих при Орлах. Помяни мое слово!

— Надеюсь, ты прав, — выдавил из себя улыбку Катон.

— Вот и ладно! А теперь давай завернем на склад и посмотрим, не завалялась ли там пара никем еще не откупоренных кувшинов.

Покинув шумливое людское скопление, царь Верика вернулся в свой тронный чертог, где созвал самых мудрых советников и самых надежных членов семейства. Заговорил он только после того, как рабы, покончив со всеми приготовлениями, удалились. Приглашенные сидели за длинным столом, перед каждым гостем стоял большой кубок, а вот кувшинов было немного — по одному на несколько человек. С одной стороны, Верика хотел, чтобы собравшиеся высказывались на трезвую голову, но с другой — ждал от них откровенности, а ничто так не развязывает язык, как поглощенное в нужной мере вино.

Кроме древних и уважаемых старцев из родовитых семей на совете присутствовали и молодые представители племенной знати, такие как Тинкоммий, Артакс и начальник царской стражи Кадминий. Верика пригласил их, ибо желал как можно больше узнать о настроении тех слоев, от которых зависела прочность его нынешнего положения. Молодежь, судя по виду, хотя и была польщена, но отнюдь не испытывала священного трепета в связи с присутствием на столь высоком собрании.

После того как звякнувший засов возвестил, что дверь заперта, повисла тишина. Верика выдерживал паузу совершенно осознанно, ибо понимал, что ничто лучше вынужденного молчания не может предельно сосредоточить внимание слушателей. Наконец он прокашлялся и промолвил:

— Прежде чем мы перейдем к тому, ради чего собрались, я хочу, чтобы вы принесли клятву, что все сказанное здесь сегодня не выйдет за пределы этих стен. Клянитесь!

Все гости возложили ладони на рукояти кинжалов и вразнобой забормотали слова клятвы. Одни делали это спокойно, другие с обиженной миной, видимо сочтя условие проявлением недоверия.

— Хорошо. Тогда начнем. Все вы знаете, что в засаду вместе с дуротригами угодили и люди из нашего племени. Некоторые попали в плен. Все мы встречали наши когорты, многие видели неприятную сцену, когда одна женщина углядела среди трофеев голову своего сына.

Кадминий ухмыльнулся, вспомнив забавное происшествие, и ощущение жестокой радости всколыхнулось во многих, порождая смешки. Лицо Верики не изменило своего выражения, непроизвольно расширились только его глаза от холодящего удивления и даже легкого гнева, вызванного этим смехом. Когда в зале снова сделалось тихо, он подался вперед.

— Благородные атребаты, я тут не вижу никакого повода для веселья. Когда наши соплеменники убивают друг друга, радоваться нечему.

— Но, государь, — возразил старый воин, — этот человек предал нас. Все перебежчики предали нас. Они заслуживают одного лишь презрения, и этой женщине нечего было позориться, оплакивая сына, который предал и ее, пойдя против своего народа и своего царя.

Его слова были встречены одобрительным гулом, но Верика тут же поднял руку, требуя тишины.

— Я согласен, Мендак. Но что думают люди за пределами этого зала? Горожане Каллевы, сельские жители? Многие ли из них согласятся с нами? Безусловно, не все. Как могло случиться, что солидное число моих подданных ушло к Каратаку, что они сражаются против нас и наших союзников римлян?

— Это просто глупцы, государь, — ответил Мендак. — Сумасбродные юнцы. Из тех легкомысленных недоумков, которых любой болтун способен подбить на что угодно.

— Глупцы? — печально покачал головой Верика. — Не думаю. По крайней мере, это не главное. Нелегко повернуться спиной к собственному народу. Мне ли это не знать.

Царь поднял глаза и обвел взглядом лица собравшихся, и в каждом из них, как в зеркале, отразилось стыдливое понимание. Несколько лет назад он позорно, как трус, бежал из Каллевы, спасаясь от подступившего к ней Каратака. Под покровом ночи Верика кинулся к римлянам, отдавшись всецело на их милость. Те сразу поняли, что беглый царь может им пригодиться, приняли его с почетом, предоставили убежище и назначили хорошее содержание. Но разумеется, подобное гостеприимство имело свою цену, и по прошествии некоторого времени беглецу объяснили, что Рим намеревается вернуть ему трон, но платой за это должно стать вечное повиновение. Так говорил главный императорский секретарь Нарцисс, и Верика, в чем никто и не сомневался, тут же на все согласился. Его доставили в Британию на римском корабле, с римской армией, возвели на утраченный трон силой римских мечей, и в связи с этим те атребаты, что решились активно поддерживать власть, навязанную их народу катувеллаунами, вынуждены были или бежать, или сложить в бою головы.

Люди, сидевшие сейчас за столом, в большинстве своем скоренько осознали бессмысленность сопротивления железной поступи легионов и вышли приветствовать Верику, когда вернувшийся царь под охраной четырех римских когорт вступил в главные городские ворота и проследовал по кривым улочкам Каллевы к царским чертогам. Всего годом раньше они отзывались о своем низложенном и пребывавшем за морем государе как о жалком и трусливом прислужнике Рима, но в изменившихся обстоятельствах наплевали на свою гордость и пошли в прислужники сами. Все они помнили это так же хорошо, как и он.

Верика откинулся назад в своем кресле.

— Люди, которых мы называем предателями, действуют по глубокому убеждению. У них есть общая идея… чего, замечу, очень недостает сейчас многим из тех, кого я вижу здесь. — Царь обвел собравшихся взглядом, словно ища того, кто посмеет ему возразить, но все, кроме Артакса, потупились. Верика одобрительно кивнул и продолжил: — Эти люди верят в узы, объединяющие всех кельтов, вне зависимости от племенной принадлежности. И соответственно, считают первоочередным своим долгом верность чему-то большему, а не слепое повиновение своему царю.

— Какая верность может быть выше этой? — покачал головой Кадминий.

— Верность общим обычаям и традициям, общим богам, общему языку, общей для всех для нас крови. Разве за все это не стоит бороться? Не стоит, может быть, отдать жизнь?

Последние слова старого царя прозвучали с такой силой, что многие из присутствующих встрепенулись. Некоторые даже осмелились кивнуть в знак согласия. Однако лишь Тинкоммий, оценивающе смотревший на родича, решился задать вопрос:

— И что же ты предлагаешь, государь?

— А как по-твоему, что я предлагаю? Если я вообще что-то предлагаю. Я хотел лишь попробовать объяснить вам, почему некоторые из наших соплеменников поворачиваются к нам спиной, навлекают позор на свои семьи и предпочитают сражаться на стороне Каратака. Если мы хотим помешать распространению подобных стремлений, нам стоит попытаться понять, почему они находят отклик в людских сердцах.

— Значит ли это, что мы должны пересмотреть наш союз с Римом? — спокойно осведомился Тинкоммий.

Все ошеломленно ахнули, пораженные такой дерзостью, а царь воззрился на племянника с кривой улыбкой.

— С чего бы? — спросил мягко Верика. — С чего ты взял, что я хочу что-то пересмотреть?

— Я не говорил, что ты этого хочешь, я лишь полагаю, что нам следует оценить все имеющиеся у нас возможности, чтобы не ошибиться в выборе. Вот и все.

Тинкоммий умолк, заметив, что все присутствующие уставились на него.

— Ну, раз уж речь зашла о выборе, — невозмутимо произнес Верика, — то давай сначала посмотрим, есть ли он у нас вообще, а если есть, то, собственно, в чем он. Я готов выслушать любое мнение и все доводы в его пользу, пусть даже в конце обсуждения мы с ним и не согласимся. Ну, Тинкоммий, из чего же мы можем выбирать, по твоему… хм… скромному разумению?

Молодой человек явно уловил в словах дяди насмешку, однако виду не подал и, выдержав паузу, чтобы собраться с мыслями, заговорил:

— Начать с того, что выбор у нас имеется лишь между Каратаком и Римом. Сохранить нейтралитет невозможно.

— Почему?

— Может быть, Каратак и отнесся бы к нашему нейтралитету терпимо, потому что его бы он не задел вообще и все равно, в какой-то мере, затруднил бы операции римлян. Но Рим никогда не потерпит ничего подобного, ибо через наши земли пролегают пути снабжения легионов, а для последних это жизненно важно. А раз остаться в стороне невозможно, значит, нам, государь, нужно выбрать, на чью сторону встать.

— Собственно говоря, мы уже выбрали, — кивнул Верика. — Вопрос, достойные вожди, состоит в следующем: сделали ли мы правильный выбор? Победит ли Рим в этой войне?

После недолгой паузы Мендак подался вперед на локтях, прокашлялся и сказал:

— Государь, ты знаешь, я воочию видел, как сражаются легионы. Я сам был прошлым летом на реке Мидуэй, когда они разгромили катувеллаунов и всех, что шли с ними. Никому не дано победить их.

Верика улыбнулся. Мендак был там, это верно… сражался на стороне Каратака, как и некоторые из присутствующих в этом зале. Верика тоже там был, хотя на другом берегу, там же с ним был и Тинкоммий. Но все это уже в прошлом. После восстановления на атребатском престоле Верика по указке Нарцисса проявил милосердие и вновь принял ко двору мятежную знать. Он сомневался в мудрости этого шага, но Нарцисс настоял на своем, считая, что Риму надлежит продемонстрировать островным племенам пример своей великодушной к ним расположенности. Верике не оставалось ничего другого, как простить знатных мятежников и вернуть им их земли.

Он оглядел собравшихся и снова посмотрел на Мендака:

— Никому, говоришь?

— Непобедимых войск нет! — презрительно фыркнул Артакс. — Даже твои римляне могут потерпеть поражение.

— Мои римляне? — повторил Мендак и поднял бровь. — По-моему, они больше твои, чем мои: я, во всяком случае, не служу под началом у римских центурионов.

— О чем ты говоришь, старик? В чем ты меня обвиняешь? Я служу царю Верике и никому другому. Посмей только что-нибудь еще вякнуть.

— Мне просто интересно, насколько успешным было твое обучение? — обтекаемо заметил Мендак. — Насколько ты… уподобился чужеземцам.

Артакс грохнул кулаком по столу так, что подскочили даже дальние кубки.

— Во двор! Во двор, старый мерзавец! Мечи в руки, и поглядим, кто кому уподобился, а кто нет!

— Тихо! Друзья мои, пожалуйста, тише! — устало вмешался Верика.

Межродовые раздоры — и без того бич племени атребатов — крайне усугубились в последние годы, ибо грязи, которую не склонные к примирению стороны могли вывалить друг на друга, накопилось в избытке. Между тем именно сейчас, как никогда, от представителей племенной знати требовалось ясное понимание всех насущных задач и единство в стремлении разрешить их.

Верика сердито воззрился на Артакса. Тот под его пристальным взглядом сник и угрюмо откинулся на скамье. Только тогда царь продолжил:

— Цель этой встречи заключается в том, чтобы примирить всех наших людей, насколько это возможно. Для меня не секрет, что и между вами тоже имеются разногласия. Отложите их на потом. Очистите свои мысли от обид и печалей. Сосредоточьтесь на реальных проблемах. И позвольте мне подвести краткий итог. Итак, сейчас мы служим Риму, и, судя по всему, Рим побеждает в борьбе. Но, как указал Артакс, из этого вовсе не следует, что империя непременно одержит окончательную победу. При всей ее несомненной мощи, римляне терпели поражения в прошлом и, несомненно, будут терпеть их и впредь. Если Каратак все-таки возьмет верх, чем это может обернуться для нас? Совсем не уверен, что он решит нас простить, если мы останемся с Римом. С другой стороны, если все обстоятельства укажут на то, что римлян ожидает разгром, и они сами вдруг пойдут на попятный, нам тут не худо бы своевременно разорвать союз с ними и столковаться по-доброму с Каратаком. Наше положение идеально для того, чтобы нанести римлянам смертельный удар в спину: в этом случае все прошлые обиды были бы преданы забвению и прочие племена наверняка согласились бы уделить нам немалую долю добычи. Такой шаг выглядит соблазнительно, но лишь при условии, что с Римом будет покончено навсегда. А это вряд ли возможно: римляне могут проиграть битву, даже кампанию, но они очень упорны. Шанс победить не теперь, так потом у них очень велик. В этом случае наш народ будет полностью уничтожен. Рим нас не пощадит. Сомнений в том нет. — Верика понизил голос, чтобы подчеркнуть значимость своих слов: — Всех находящихся здесь отловят и публично казнят, а их семьи лишат земель и продадут в рабство. Подумайте об этом. Итак, что нам делать?

— Ты дал слово Риму, — сказал Артакс. — Ты заключил с ним союз. Безусловно, государь, это имеет решающее значение.

— Нет, — покачал головой Тинкоммий. — Значение имеет только итог борьбы между Римом и Каратаком. Только из этого мы должны исходить.

— Мудрые слова, мой мальчик, — кивнул Верика. — Итак, кто же победит?

— Рим, — заявил Мендак. — Головой ручаюсь.

— Высокая ставка, — промолвил с язвительной улыбкой Тинкоммий. — И на первый взгляд оправданная. Но я бы сказал, что шансы вещь зыбкая. То они есть, то вдруг нет.

— Неужели? — Мендак сложил на груди руки и ласково улыбнулся в ответ. — И на чем ты основываешь свое заключение? Может, на собственном богатом полководческом опыте, о котором мы почему-то не осведомлены? Будь добр, ответь. Нам просто не терпится выслушать твое мудрое мнение.

Тинкоммий, однако, иронию проигнорировал.

— Не надо быть мудрецом и великим военачальником, чтобы узреть очевидное. Разве римляне стали бы вооружать и обучать наши когорты, не столкнись они с отчаянной нехваткой солдат? А их линии снабжения сейчас уязвимы как никогда. Они чересчур растянуты, что позволяет Каратаку действовать у легионов в тылу и почти безнаказанно захватывать их обозы.

— Ты же вроде как сам участвовал в разгроме налетчиков день-два назад?

— Да, один отряд мы разбили. А сколько осталось? Сколько еще людей может послать Каратак? Налеты все учащаются. Спору нет, в открытом бою с легионами тягаться трудно, но они сильны лишь тогда, когда хорошо обеспечены. Если лишить их провианта и снаряжения, командующему Плавту волей-неволей придется сворачивать свои силы и отступать к побережью. Истощенные, уязвляемые на каждом шагу беспрерывными наскоками, римляне истекут кровью.

— Раз уж так очевидно, что римляне проиграют, зачем же сражаться на их стороне? — рассмеялся Мендак.

— Они наши союзники, — просто объяснил Тинкоммий. — Как сказал Артакс, наш царь заключил с ними договор и должен его соблюдать. Если, конечно, он уже не передумал…

Все украдкой глянули на царя, но тот устремил взгляд вверх, что-то разглядывая под потолком, где темнели стропила. Он как будто не слышал последней реплики, и в помещении воцарилось тревожное молчание: знатные бритты, дожидаясь ответа, позволяли себе лишь слегка ерзать на месте или тихонько откашливаться. В конце концов Верика просто сменил тему:

— Есть кое-что еще, что нам нужно обсудить. Какое бы решение я ни принял в отношении наших договоренностей с Римом, мы должны подумать о том, как воспримут его другие знатные атребаты, да и весь наш народ.

— Твои подданные исполнят все, что ты им повелишь, государь, — заявил Мендак. — Они поклялись тебе в этом.

На морщинистом лице Верики изобразилось изумление.

— Насколько мне помнится, желание исполнять мои повеления возникло у тебя не так давно, а?

Мендак покраснел от смущения и едва справился с гневом.

— Может, и так, но теперь я говорю как самый преданный твой слуга, государь. Даю тебе в том мое слово.

— О, это успокаивает, — пробормотал Артакс.

— Хорошо, — кивнул Верика. — Но при всем почтении к твоему слову, Мендак, мне ведомо, что многие из самых верных наших приверженцев смутно представляют себе суть и причины нашего союза с Римом, не говоря уж о простых наших подданных, заполняющих улицы Каллевы. Я стар, но не глуп. Я знаю, о чем шепчутся люди. Знаю, что есть родовитые атребаты, которые хотят свергнуть меня. Было бы странно, если бы их у нас не было, и я боюсь, что попытки осуществить эти замыслы вот-вот состоятся. Кто скажет, сколько наших воинов примкнет к этим заговорщикам? И обезопасит ли мое положение договор с Каратаком? Я лично в том сомневаюсь.

Мендак хотел было что-то сказать, но здравый смысл взял в нем верх над льстивостью. Он закрыл рот с максимальным достоинством, какое только сумел в себе наскрести, выпутываясь из досадной неловкости, и пожал плечами.

— Я думаю, благородные вожди, — продолжил царь, — беседа с вами для меня прояснила, какого именно направления мне следует придерживаться в дальнейшем. Теперь сделалось очевидным, что, при всех прочих сложностях, интересам нашей страны лучше послужит сохранение связей с Римом. Значит, в настоящее время мы продолжим в полной мере поддерживать римского императора и его легионы.

— А как быть с теми людьми, которым этот союз не по нраву? — осведомился Тинкоммий.

— Пришло время показать, во что может им обойтись противодействие моей воле.

— Но зачем это нужно, государь? Их ведь, несомненно, ничтожное меньшинство. Настолько ничтожное, что оно просто не заслуживает внимания.

— Умный властитель не вправе игнорировать никаких противников, сколь бы слабыми они ни казались! — отчеканил Верика. — Мне пришлось убедиться в этом на собственном опыте, и я не повторяю ошибок. Нет, решение принято, и теперь я не потерплю ни малейшего прекословия. Прощение моим противникам на хороших условиях уже было предложено, и, если я позволю тем, кто не желает смириться, и дальше мутить у нас воду, это воспримут как слабость. Кроме того, необходимо показать командующему всех римских сил, насколько неколебимо верны ему атребаты, и дать понять моему народу, что ожидает тех, кто решается бросить мне вызов.

— И как же ты это сделаешь, государь? — спросил Тинкоммий. — Каким образом?

— Сегодня ночью, по завершении пира, будет устроено маленькое представление. Мне пришла в голову интересная мысль. Заверяю вас, что после ее осуществления любому, даже очень храброму человеку понадобится вся его смелость, чтобы не прийти в ужас от одной лишь тени сомнения в правоте моих действий.

— О чем задумался?

— Сам не знаю, — пробормотал Катон, подняв глаза от испещренного исправлениями черновика донесения.

Сей документ, назначенный для легата с отсылкой копии генералу Плавту, надиктовывал сам Макрон, и, судя по количеству вычеркнутых фраз и других пометок, писцу пришлось нелегко. Катону оставалось лишь пожалеть, что товарищ его не сдержался и устроил-таки основательную попойку еще до того, как принялся составлять доклад. Только теперь, когда солнце уже заходило, а они оба сидели за освещенным тусклым светом масляных ламп деревянным столом в опустевшей штабной канцелярии, туман в голове юноши стал слегка рассеиваться. Во всяком случае, настолько, чтобы позволить проверить написанное. Засаду Макрон описал весьма лаконично, но факты были красноречивее слов, и Катон решил, что и Плавт, и Веспасиан, прочтя такую депешу, наверняка останутся ею довольны. Его беспокоила лишь последняя ее часть.

— Тут я кое в чем не уверен.

— Где это?

— Вот здесь, в конце, где ты сообщаешь о ситуации в Каллеве.

— А что там не так?

— Ну, — помолчал Катон, обдумывая, что сказать, — я полагаю, что ситуация малость сложнее, чем ты ее обрисовываешь начальству.

— Сложнее? — нахмурился Макрон. — И что в ней сложного, позволь узнать? Мы тепло встречены горожанами, а Верика купается в лучах славы, завоеванной его бойцами под нашим непосредственным руководством. Конечно, все могло бы пройти и получше. Но наши союзники нами довольны, мы задали врагу хорошую трепку, и из римлян не пострадал ни один человек.

— Судя по тому, что я сегодня видел, нам не стоит так уж рассчитывать на симпатии всех атребатов, — покачал головой Катон.

— Несколько кислых физиономий и та плаксивая старая ведьма, о которой ты мне рассказал? Вряд ли это все пахнет бунтом.

— Вряд ли, — неохотно признал Катон. — Но стоит ли нам приукрашивать обстановку? У Плавта может сложиться о ней неверное представление.

— Вот именно, стоит ли отвлекать внимание командующего на всякую ерунду вроде россказней о разрозненных горстках вечно всем недовольного сброда, в то время как он сосредоточен на стратегических планах, пытаясь переиграть Каратака? И вообще, Катон, ты пойми, что все армейские донесения традиционно грешат избыточным оптимизмом.

— По мне, так лучше бы они грешили избыточным реализмом, — буркнул Катон.

— Дело, конечно, твое, — пожал плечами Макрон. — Но обыкновение сообщать начальству не самые приятные вещи отнюдь не способствует служебному продвижению. Так что если ты полагаешь, будто в мире следует что-то переменить, смени тунику. А заодно приоденусь и я. Давай по-быстрому наведем лоск и отправимся на пирушку.

Двор царской усадьбы был ярко освещен факелами, пылавшими всюду. На пиршество пригласили всю столичную знать, всех мало-мальски значимых горожан, а также наиболее уважаемых иноземных торговцев. Обводя взглядом толпу, валом валившую к входу в царский чертог, Катон чувствовал себя просто нищим. Они с Макроном облачились в самые лучшие свои туники, чистые и опрятные, но уже выцветшие и потому казавшиеся совсем блеклыми на фоне ярких кельтских нарядов или тонких переливчатых тканей, пышными волнами ниспадающих с купцов и их жен. Единственными предметами роскоши в воинском гардеробе Макрона были скромный браслет, который он носил на запястье, и золотое тяжелое ожерелье, облегавшее шею. Эту вещицу явно сработали великолепные мастера, да и как могло быть иначе, если некогда ею владел сам Тогодумн, брат Каратака и прославленный вождь. Он тоже вел непримиримую войну с римлянами, вовлекая в борьбу британские племена, но был убит в поединке Макроном. Столь замечательный, честно доставшийся центуриону трофей вкупе с наградами на ремнях привлекал к нему многие восхищенные взгляды. Катону же, имевшему куда менее скромный набор наградных знаков, оставалось утешать себя тем, что внутренние достоинства человека куда важнее того, что он может на себя нацепить.

— Ночка нас ждет еще та, — пробормотал Макрон. — Похоже, сюда собралась половина населения Каллевы.

— Причем состоятельная его половина.

— Ага, и мы, воинская голь-шмоль, — подмигнул другу Макрон. — Не переживай, парень, я еще не встречал центуриона, которому выигранная кампания не принесла бы прибытка. В конце концов, для того Рим и воюет, чтобы легионеры могли порадоваться добыче.

— Ага, потому что иначе они начинают задумываться о политике.

— Тебе лучше знать. Но лично мне на политику наплевать. Эта хрень для аристократов, а не простых пехотинцев, как я. Все, что мне нужно, это скопить за службу побольше добра, чтобы, выйдя в отставку, поселиться в какой-нибудь славной усадебке, лучше в Кампанье, и беспробудно там пьянствовать до конца своей жизни.

— Тогда желаю тебе достичь своей цели.

— Благодарю. И очень надеюсь, что сегодня смогу маленько попрактиковаться.

У входа в чертог друзей встретил Тинкоммий, одетый уже не как римский солдат, а как знатный атребат, и облаченный в узорчатую яркую тунику. Он приветственно улыбнулся и жестом пригласил римлян войти.

— Выпьешь с нами? — спросил Макрон.

— Может, чуть позже, командир. Сейчас я на дежурстве.

— Что? Тебе не дают возможности отпраздновать нашу победу?

— Все в порядке, — рассмеялся Тинкоммий. — Я здесь пробуду недолго. Когда все соберутся, меня тут же сменят. А теперь, прошу прощения, но, боюсь, мне придется вас обыскать. На царский пир запрещено являться с оружием.

— Обыскать нас?

— Как и всех, командир. Еще раз прошу прощения, но Кадминий на этот счет очень строг.

— Кадминий? — поднял бровь Катон. — А кто он такой? Мне это имечко не знакомо.

— Это новый начальник царской охраны. Верика назначил его, пока мы были в походе.

— А что случилось с прежним начальником?

— Умер. Несчастный случай. Напился, свалился с лошади и сломал шею.

— Трагично, — пробормотал Катон.

— Да, пожалуй, что так. А теперь, командиры, если позволите…

Тинкоммий быстро обыскал обоих центурионов и почтительно отступил в сторону, пропуская их в большой зал. Легкая прохлада, царившая на дворе, тут же сменилась влажным теплом обогреваемого и заполненного людьми помещения. Колеблющийся оранжевый свет расставленных по углам жаровен отбрасывал на стены причудливые тени, отчего создавалось впечатление, будто все гости хаотически движутся в каком-то медленном фантастическом танце. Центр зала с трех сторон обегали длинные деревянные столы со скамьями. Верика обособленно восседал перед ними на массивном деревянном троне, покрытом искусной резьбой. Рядом с царем тоже тлела жаровенка, а по обе стороны от него стояли вооруженные телохранители, настороженно озирающие толпу.

— Наш старина Верика, похоже, мало кому доверяет.

Макрону пришлось повысить голос, чтобы перекрыть людской гомон и смех.

— Не могу винить его за это, — отозвался Катон. — Он стар, многое повидал и, думаю, хочет спокойно умереть в своей постели.

Макрон его уже не слушал, вертя во все стороны головой.

— Вот дерьмо!

— Что такое?

— Опять у них ничего нет, кроме дрянного пива. Хреновы обормоты!

Катон вдруг почувствовал, что кто-то стоит за ним сзади, и быстро обернулся. Огромный воин со струящимися по плечам волосами и широким лицом с любопытством рассматривал римских центурионов. В его прищуренных глазах отражались пляшущие огни.

— Чего тебе, парень?

— Вы римляне? — прогудел гигант по-латыни, с сильным акцентом, но вполне внятно. — Римляне, которые вели войско царя?

— Это мы, — просиял Макрон. — Центурионы Люций Корнелий Макрон и Квинт Лициний Катон к твоим услугам.

Бритт нахмурился:

— Люцелий…

— Брось это, приятель. Давай по-простому. Я Макрон, он Катон.

— Ca! Это правильные имена. Идемте.

Не дожидаясь ответа на свое краткое приглашение, бритт повернулся и размашистым шагом направился к трону, где с кубком в одной руке и жареной ногой ягненка в другой посиживал, обозревая собравшихся, царь. Завидев центурионов, он с улыбкой выпрямился, а недоеденную баранину швырнул прямо на пол, и на нее тут же накинулись дерущиеся собаки.

— Вот и вы! — громко возгласил Верика. — Мои самые долгожданные и почетные гости!

— Царь, ты оказываешь нам слишком высокую честь, — произнес, склонив голову, Катон.

— Чепуха. Я боялся, что вы, отдохнув, погрузитесь в свою писанину и не сможете прийти на праздник. По опыту знаю, что у вас, римлян, победа еще не одержана, пока она не описана в подробном докладе, — улыбнулся Верика. — Но Кадминий нашел вас. Вы здесь. Вот два места для вас, за ближайшим столом, куда сейчас ставят еду. Если ее вообще кто-нибудь готовит.

Он повернулся к Кадминию и сказал ему что-то резкое. Отповедь явно задела начальника стражи, он резво, едва не вприпрыжку, поспешил к маленькому дверному проему в дальней стене помещения, сквозь который Макрон углядел полуобнаженные, поблескивающие от пота фигуры, медленно вращавшие над огнем вертела с насаженными на них молочными поросятами. После скудного походного рациона от одной мысли о жареной сочной свинине у него потекли слюнки.

— Скажи мне, центурион Макрон, какие у тебя теперь планы в отношении моих когорт? — спросил Верика.

— Планы? — призадумался Макрон. — Наверное, продолжать обучение. Они… э-э… еще малость сыроваты, их не мешает пообтесать.

— Сыроваты? — Верика выглядел огорченным.

— Только малость, и хорошая муштра это быстро исправит, — поспешно добавил Макрон. — Верно, Катон?

— Так точно, командир. Хорошей муштры много не бывает.

Макрон бросил на юнца предостерегающий взгляд. Нашел, дурак, время вставлять подковырки.

— Мой товарищ прав, муштра никогда не бывает лишней, ибо держит солдат в постоянной готовности к бою. Очень скоро ты, царь, сам увидишь, какими бравыми вояками они станут.

— Центурион, солдаты мне нужны позарез, но не для того, чтобы на них любоваться. Перед ними стоит одна лишь задача — убивать моих врагов. Везде, где бы те вдруг ни объявились.

Тонкая старческая рука дрогнула, словно бы указав на заполняющую зал толпу, и Катон почувствовал, как по спине его пробежал холодок. Он быстрым взглядом обвел лица ближайших гостей, гадая, многие ли из них умышляют недоброе против своего государя. Верика, видя, как помрачнел молодой командир, негромко хмыкнул:

— Успокойся, центурион! Навряд ли мне сейчас что-нибудь угрожает, во всяком случае сегодня, когда мы празднуем нашу победу над нашим заклятым врагом. Надо радоваться передышке, пока есть возможность. Я просто хотел узнать, нет ли у вас каких мыслей насчет того, чтобы выступить в более дальний поход и как следует проучить дуротригов.

— В поход? — удивился Макрон. — Но, царь, о походах пока нет и речи. На сей раз нам повезло: мы захватили дуротригов врасплох и сумели использовать это. Однако две когорты — еще не армия. Они сформированы для того, чтобы защищать Каллеву и обеспечивать безопасную подвозку припасов. А все прочее не про них.

— И тем не менее они уже доказали свою способность громить неприятеля. Почему бы не извлечь из этого наибольшую пользу? Почему бы не закрепить наш успех? Почему?

— Не все так просто, царь.

— Не все?

Лицо Верики вмиг омрачилось. Катон нервно сглотнул и вмешался, чтобы его прямодушный товарищ окончательно все не запутал.

— Центурион Макрон хочет сказать, что обучение когорт — весьма сложное дело. Их надо готовить, ставя перед ними все более сложные задачи. Одержанная победа всего лишь первая на счету твоих воинов, но всякий раз, когда Волки и Вепри будут вступать в бой, это, несомненно, повлечет за собой гибель твоих недругов и упрочение твоей славы.

Макрон смотрел на друга разинув рот, но Верика улыбнулся: видимо, обрисованная молодым центурионом перспектива пришлась ему по душе.

— Ну хорошо, дорогие гости! Несколько позже я обязательно провозглашу здравицу за дальнейшее укрепление дружбы между моим народом и Римом. Но вот показался Кадминий. Еда, должно быть, готова… лучше бы так. Не соблаговолите ли сесть за стол? Я сейчас присоединюсь к вам.

Центурионы поклонились и направились к своим местам.

— Что тут за околесицу нес старый хрыч? — шипел Макрон в ухо другу. — И что ты намолол ему, парень? Эти две когорты предназначены только для несения гарнизонной службы и обороны обозов. Справятся с этим — и то уже счастье! Они не способны завоевать ничего, да и победить в настоящем сражении тоже.

— Конечно нет, — ответил Катон. — Ты что, меня держишь за дурня?

— Но ты же сказал…

— Я сказал то, что царь желал слышать. Достаточно скоро, как только атребаты снова за что-нибудь на него обозлятся, ему станет не до походов. Тогда он захочет, чтобы когорты не удалялись от него ни на шаг.

Макрон пригляделся к приятелю.

— Очень надеюсь, что ты прав! Лишь бы только твои уверения не втемяшились ему в голову, забивая ее пустыми мечтаниями.

— Ну кто же, будучи в здравом уме, станет всерьез прислушиваться к словам зеленого юнца, чуть ли не мальчишки? — улыбнулся Катон.

— И то правда, — буркнул Макрон.

Наконец рабы, сгибаясь под тяжестью ноши, вынесли в зал зажаренных на вертелах свиней. Их тут же принялись разрезать на куски, и Кадминий облегченно расслабился, когда его господин перестал наконец раздраженно постукивать ногой по полу, с одобрением глядя на горячее, дымящееся мясо. Верика сошел с трона и устроился за столом для почетных гостей, причем не сел, как все, на скамью, а в римской манере возлег на кушетку. Прочие столы тянулись вдоль трех стен просторного зала, но царский стоял на помосте, чтобы и Верике, и его ближнему окружению было хорошо видно все, что творится внизу. Макрону и Катону отвели почетные места справа от государя, а слева расположились знатные атребаты, среди которых затесался и сильно надушенный купец-грек с обильно напомаженной шевелюрой. Возле Катона на небольшом отдалении от него сидели Артакс и Кадминий. Взгляды юноши и племянника Верики на миг столкнулись, и в глазах атребатского принца блеснуло все то же угрюмое высокомерие, с каким он взирал на римлянина при их первой встрече. Неизвестно, чем кончилась бы молчаливая борьба взглядов, но ей положил конец освободившийся от дежурства и усевшийся рядом с Катоном Тинкоммий.

Пока все ждали, когда царь даст знак начать пиршество, Катон мягко толкнул Тинкоммия локтем и тихо спросил:

— Ты не знаешь, какие сегодня ожидаются развлечения?

— Понятия не имею. Старик все держит в секрете. Полагаю, если кто что и знает, так только Кадминий. Вот почему он так нервничает — хочет всех поразить и опасается, как бы до времени царские замыслы не раскрылись.

— Если еще хотя бы с минуту мне не удастся чего-нибудь проглотить, то сомневаюсь, что дотяну до каких-либо забав…

Ожидание зала уже делалось напряженным, ибо повсюду витали дразнящие запахи, но никто не мог позволить себе прикоснуться к еде ранее государя. Наконец престарелый правитель театральным жестом поднес к губам кусок мяса, и в тот же миг стоявший позади него страж поднял царский штандарт, выдержал паузу и стукнул древком по полу. Тишину словно прорвало: гости разом загомонили, набросившись на угощение и на пиво. Катон тоже поднял свой рог, но для начала присмотрелся к пенящемуся напитку. Жидкость цвета темного меда резко и приторно пахла солодом, вызывая легкую тошноту. Брр! Как они это пьют?

— Что бы ты ни попробовал, — шепнул Макрон ему на ухо, — не морщи нос. Веди себя как мужчина.

Катон кивнул, собрался с духом и, сделав первый глоток, ощутил на языке горечь, неожиданно показавшуюся ему даже приятной. Решив, что у британского пива все же есть будущее, он осушил рог и впился зубами в грубо откромсанный кусок горячей свинины.

— Хорошо! — кивнул он Макрону.

— Хорошо? Да просто, на хрен, чудесно!

Некоторое время за царским столом все молчали. Гости рьяно поглощали жаркое, компенсируя долгое ожидание. Верика, человек пожилой и, в отличие от своих соплеменников, побывавший на римских приемах, ел не столь жадно, тем паче что алчно рвать и торопливо прожевывать мясо уже ему было не больно-то по зубам. Да и насытился он очень быстро, после чего, вытерев засаленные пальцы о мохнатую шкуру одной из собак, поднял рог для питья и воззрился на центурионов:

— Предлагаю всем собравшимся выпить за наших друзей римлян, за их великого императора Клавдия и за скорую окончательную победу над теми, у кого не хватило ума встать на сторону Рима.

Верика повторил свой тост на родном языке, и его слова подхватили все сидевшие за столом гости. Правда, не с равным энтузиазмом, решил Катон, украдкой поглядев на Артакса. Сам он, выслушав царскую здравицу, поднес рог к губам.

— Ты должен осушить его весь, — шепнул Тинкоммий.

Катон кивнул и, посматривая на остальных, заставил себя опустошить свой сосуд до осевшей на дне его жижи, хотя чуть было ею не поперхнулся. Затем, вытерев губы тыльной стороной ладони, он поставил объемистый рог на стол и поклонился царю.

Верика одобрительно кивнул, дал знак одному из слуг снова наполнить рога и многозначительно посмотрел на Макрона, который деловито разделывался с поджаристой свиной шкуркой.

— Командир, — тихонько сказал Тинкоммий.

— Что? В чем дело?

— От тебя ожидают ответного жеста.

— Жеста?

— Произнеси здравицу.

— А!

Макрон выплюнул шкурку и поднял свой рог. Все взоры обратились к нему, и тут неожиданно бравый центурион осознал, что ничего не может придумать. Он умоляюще посмотрел на Катона, но тот вел тайное наблюдение за Артаксом, а прочего просто, казалось, не замечал. Макрон быстро облизал пересохшие губы, откашлялся и, заикаясь, промямлил:

— Что ж, значит, стало быть, выпьем… за царя Верику… за его прославленные когорты и… за его… гм… своеобразный народ.

Тинкоммий перевел сказанное, туземцы нахмурились, постигая смысл этого, мягко говоря, не слишком красноречивого тоста. Макрон, не очень привычный разводить церемонии, побагровел и попытался изречь что-нибудь потолковей.

— Да останутся атребаты верными союзниками Рима, и да извлекут они много пользы из скорого поражения остальных здешних племен.

Макрон поднес рог к губам и с лучистой улыбкой обвел взглядом своих сотрапезников. Все они, кроме Верики, выглядели не очень довольными его здравицей. Артакс демонстративно отпил лишь маленький глоток, поставил сосуд на стол и угрюмо уставился на стоявшую перед ним горку мяса, изучая высовывавшийся из-под нее ободок самнийского блюда.

Когда неловкость сковала весь стол, Катон шепнул:

— Мог бы сформулировать и получше.

— Что ж, в другой раз сам и формулируй.

Греческий купец деликатно отставил в сторону питьевой рог и завел тихий разговор с соседом, аккуратно пытаясь развеять воцарившуюся за главным столом напряженную тишину. Верика, как ни в чем не бывало лакомившийся сладким хлебцем, снисходительно погрозил пальцем Макрону:

— Своеобразная здравица, центурион.

— Государь, я не хотел никого тут обидеть. Честно сказать, мне никогда не случалось говорить что-то такое… по крайней мере, в присутствии столь высоких персон. Я лишь попробовал подчеркнуть, что у нашей дружбы хорошие перспективы… вот и все, государь.

— Конечно, — вежливо отозвался Верика. — На что же тут обижаться? Я, во всяком случае, ничуть не обижен. Хотя за некоторые горячие головы в моем семействе не поручусь. — Он со смешком кивнул в сторону Артакса: — За него, например. Да и за молодого Тинкоммия тоже. Когда я находился в изгнании, его отец недолюбливал Рим. Тинкоммию потребовалось какое-то время, чтобы понять, что отец ошибался. А сейчас погляди на него.

Катон увидел румянец смущения на лице молодого племянника Верики и подумал, что он проглотит упрек, но принц не смолчал:

— Государь, я тогда был моложе и легче поддавался влиянию, однако с тех пор мне довелось узнать римлян лучше, познакомиться с их образом жизни, с обычаями и даже сражаться с ними бок о бок. Я научился уважать их и ценить то, что они нам несут.

— А что же такого они вам несут? — вступил в разговор напомаженный грек. — Мне было бы интересно узнать твое мнение. Выслушать его из первых уст, так сказать.

— Я полагал, что уж грекам-то это должно быть известно.

— Прости, — улыбнулся купец, — но мы живем под римской рукой слишком долго, чтобы помнить о былых временах. И поскольку я вложил изрядное состояние в развитие торговых связей с новой провинцией, мне бы хотелось понять, как относятся ее жители к складывающейся сейчас ситуации. Если ты, конечно, не против, молодой принц?

Тинкоммий в задумчивости поскреб подбородок, мимолетно поймав любопытствующий взгляд Макрона.

— Тинкоммий, поделись с нами своими мыслями, — мягко попросил Верика.

— Государь, как и ты, я какое-то время жил в Галлии и видел там то же, что видел и ты: огромные города со всеми их диковинами. Слышал я и рассказы о великих дорогах, которые связывают всю империю, о богатстве, которое протекает по ним до самых дальних ее уголков. А самое главное, о чем ты и сам не раз говорил, там есть порядок. Порядок, который не допускает никаких столкновений, который заставляет все население этой державы жить в мире друг с другом, чтобы на нее не обрушились ужасы внутренних войн. Именно это определяет первенство Рима.

Макрон внимательно наблюдал за Тинкоммием, и ему показалось, что молодой атребат говорит вполне искренне. «Правда, кто его знает, что на уме у этих бриттов», — подумал центурион, опрокидывая очередной рог с элем.

— Насколько я помню, атребаты всегда сражались с соседями, — продолжил Тинкоммий. — Из века в век с дуротригами, а с недавней поры и с катувеллаунами, которые дошли в своей дерзости до того, что изгнали тебя, государь.

Верика нахмурился, раздраженный бестактным, несвоевременным упоминанием о том, как обошелся с ним Каратак.

— Я никогда не знал ничего другого. Междоусобные войны, раздоры — это наше привычное состояние, ставшее образом жизни всех наших населяющих остров кельтских племен. Вот почему мы живем в таких бедных хижинах, вот почему мы не создали и не можем создать собственную державу. У нас нет общей цели, поэтому мы вынуждены связать себя с теми, у кого она есть… и есть император, способный вести к этой цели.

— Хотя Каратак, проклятый выродок… преуспел в объединении кельтов, — встрял Макрон.

Язык у него слегка заплетался, и Катон, произведя быстрый подсчет, с беспокойством понял, что его друг уже принялся за четвертый рог пива — в добавление к тому вину, что он влил в себя еще до пира.

Макрон по-приятельски кивнул Тинкоммию.

— Я говорю, ты только глянь, сколько племен этот тип взбунтовал против нас. Если мы быстренько с ним не покончим, кто знает, какие еще неприятности нас могут ждать.

— Именно! — Лицо купца расплылось в масляной улыбке. — Но это, конечно, не означает, что у этого разбойника есть хоть малейший шанс разгромить вас. Он ведь может лишь досаждать вам, а, центурион? А что, интересно, думает другой римский командир?

Катон, который, слушая разглагольствования Макрона, смущенно смотрел себе под ноги, поднял голову и увидел, что все смотрят на него. Он нервно сглотнул и заставил себя выдержать паузу, чтобы в спешке чего-нибудь не сморозить.

— Вряд ли мое суждение по столь важному вопросу имеет какое-либо значение, ведь я пока что не прослужил и двух лет.

— И уже центурион? — удивился купец.

— Причем лучший из лучших! — кивнул Макрон.

Возможно, он собирался еще что-то добавить, но Катон ему этого не позволил. Он уже понял, что хочет сказать.

— Тем не менее, несмотря на свою молодость, я сражался и с германцами, и с катувеллаунами, и с триновантами, и с дуротригами. Они все прекрасные воины, так же как и атребаты. Но ни одному из этих народов не дано победить легионы. Когда кто-то ополчается против Рима, итог этой борьбы предрешен. Конец может быть отсрочен в силу каких-либо обстоятельств, например если наши враги, как это делает Каратак, избегают прямых столкновений, используя тактику быстрых наскоков и отступлений, но это ничего не меняет. Легионы в любом случае будут продвигаться вперед, перемалывая все попадающиеся на пути неприятельские укрепления, так что в конечном счете даже такой славный воин, как Каратак, лишится последней опоры. Не останется никого, кто осмелился бы примкнуть к нему, поставлять ему подкрепление, снаряжение и провизию, а также прятать его в трудный час.

Катон умолк, давая Тинкоммию возможность перевести его слова для тех, кто плохо понимает латынь. Артакс презрительно фыркнул и покачал головой.

— Я это говорю отнюдь не из неуважения к обитающим на вашем острове племенам, — сказал Катон, покосившись на старшего принца. — Этого у меня и в мыслях нет. Напротив, во многих отношениях я ими восхищаюсь. — Правда, при этих словах перед его мысленным взором промелькнула череда пьяных вояк, размахивающих отрубленными человеческими головами, но он отогнал неуместное видение и продолжил: — Среди них немало великих воинов, но, как ни странно, именно в этом их слабость. Армия — это не просто какое-то количество сильных и смелых мужчин, виртуозно владеющих копьями и мечами, она становится подлинной армией только после того, как общая цель, готовность к неукоснительному подчинению, железная дисциплина и отменная выучка сплачивают ее бойцов в единое целое, и никак не иначе. Вот почему легионы неизбежно разобьют Каратака. Вот почему все, кто его поддерживает, будут уничтожены. Ему уже сейчас следовало бы понять, что победить он просто не в состоянии. Следовало бы своевременно дать себе отчет, что он способен лишь продлить агонию продолжающих сопротивляться племен, что весьма меня печалит.

— Печалит? — прервал его Верика. — Тебя печалят невзгоды врагов?

— Да, государь, — кивнул Катон. — Более всего я жажду мира. Мира, от которого выгадают обе стороны: и Рим, и кельты. И этот мир, так или иначе, наступит, причем диктовать его условия будет один только Рим. Чем дольше некоторые здешние племена будут противиться тому, что ты и атребаты согласились принять добровольно, тем больше бедствий, страданий и горя выпадет на их долю. Сопротивление бессмысленно. Хуже того, оно бесчеловечно, ибо разве можно осознанно длить людские мучения, зная, что победа недостижима?

После того как слова Катона были переведены, тихо заговорил Артакс:

— Мне интересно знать, не бесчеловечно ли в первую очередь то, что загнало нас в эту ловушку? Откуда вообще вы взялись? Зачем высадились на нашем туманном неприветливом побережье? Какая нужда возникла в наших жалких хижинах у великого Рима, с его огромными городами и неизмеримыми богатствами? Почему Рим хочет завладеть и тем немногим, что у нас есть? — Он вызывающе воззрился на Катона.

— Это сейчас вы обладаете малым, а, присоединившись к империи, в будущем получите куда больше, — ответил центурион.

— Мне что-то не верится, что римляне явились сюда ради нашего блага, — рассмеялся Артакс.

— Ты прав… — улыбнулся Катон, — на настоящий момент. Однако по прошествии времени ваш край станет куда лучшим местом для жизни, чем ныне, и только благодаря Риму.

— Но мне по-прежнему непонятно, зачем Рим явился сюда, если ему от этого нет никакой выгоды? — нахмурился Тинкоммий.

— Политика! — заявил Макрон. — Все это долбаная политика. Возможность для больших людей урвать себе некую толику славы. Они попадут в историю, а мы, солдаты, будем класть ради этого свои головы. Вот как это делается! Уяснил?

— Иными словами, все это затеяно лишь для того, чтобы придать больше блеска образу императора Клавдия?

— Ну разумеется! — воскликнул Макрон, словно бы пораженный наивностью бритта. — Кроме того, — продолжил он, назидательно вскинув палец, — с чего ты взял, что у вас обстоит все иначе? Можно подумать, будто здесь войны затеваются не для того, чтобы тот или иной хренов вождь мог почваниться и покрасоваться… Э, да у меня пиво кончилось! Где этот долбаный раб?

Пока Макрону наполняли рог, Катон поспешил сменить тему беседы и обратился к Верике:

— Государь, а когда же мы сможем насладиться обещанными развлечениями?

— Терпение, центурион. Сначала надо как следует закусить, — ответил Верика, кивая в сторону оживленно щебечущих за одним из столов жен знатных атребатов. — А то ведь забавы у меня заготовлены такие, что могут нехорошо повлиять на иные особо чувствительные желудки.

Когда опустели последние блюда, Кадминий попросил ублаготворенную публику встать, и рабы потащили столы, освобождая пространство для долгожданных забав. Верика вернулся на свой резной трон, откуда, как с командного пункта, мог обозревать все помещение, остальные сидели или толпились возле сдвинутых к стенам столов. Из кухни принесли еще пива, им щедро потчевали и без того основательно подгулявших гостей, и к задымленным потолочным балкам теперь то и дело взлетали пьяные возгласы, сливаясь в рокочущий гул. Кельты предпочитали общаться друг с другом, и приглашенные на торжество иноземцы поневоле сбились близ трона в отдельную группу, что бросалось в глаза. Только Тинкоммий остался с центурионами, Артакс и прочие царские приближенные присоединились к приятелям и затеяли состязание: кто одним духом вольет в себя больше пива. Некоторые самые слабые участники этого веселого конкурса уже упились до бесчувствия, других выворачивало на каменные плиты пола.

— Да уж, ваш царь знает толк в празднествах, — промолвил Макрон, с одобрительной улыбкой озирая толпу. — Жду не дождусь главного зрелища.

— Долго ждать не придется, — хмыкнул Тинкоммий. — Смотри!

Главные двери чертога Верики распахнулись, и телохранители вкатили в зал повозку с двумя большими, накрытыми покрывалами ящиками. Толпа возбужденно загомонила, люди вставали на цыпочки и вытягивали шеи, стараясь рассмотреть, что находится в них. Даже поднявшийся шум не помешал Катону расслышать доносившиеся из-под покровов низкие хрюкающие звуки. Стражи остановили повозку в небольшом отдалении от центра зала, сорвали завесы, и гости охнули от удивления и холодящего восторга, ибо увиденное превосходило их самые смелые предвкушения. Вместо ящиков на телеге стояли две крепкие клетки. В одной помещался огромный и разъяренный лесной кабан, в другой, поменьше, три длинноногих широкогрудых охотничьих пса. Жесткая серая шерсть на загривках у них встала дыбом, едва они увидели вепря.

— О, это обещает быть интересным, — обрадовался Макрон. — Я не видел звериных боев с тех пор, как мы покинули Камулодунум.

Катон кивнул.

В то время как одни стражи остались при клетках, другие побежали к дальним жаровням зажигать факелы. Затем они выстроились неправильным кругом, взяв в свою цепь повозку и образовав хорошо освещенную импровизированную арену. Когда все было готово, Кадминий дал знак открыть клетки. Сначала выпустили кабана: специально выделенные люди согнали его с повозки тычками копий. Зверь рванулся вперед — к разрыву в цепи факельщиков. Те торопливо сомкнулись и замахали рассыпающими искры факелами у него перед рылом, оттесняя издававшее низкие горловые звуки, злобно сверкавшее глазами страшилище к центру зала. Псов свели вниз на поводках: они рвались к вепрю, и псарям требовалась вся сила, чтобы их удержать. Кабан нервно таращился на собак, покачиваясь и словно бы пританцовывая под какую-то медленную мелодию. Псари дернули поводки и, поймав слабину, отстегнули их, предварительно ухватив псов за ошейники. Внимательно наблюдавший за всем этим Верика стукнул кубком о подлокотник своего трона, и этот стук мигом унял смех и гомон гостей, заключавших пари. Тишину теперь нарушали лишь скулеж собак да потрескивание огня. Царь поднялся, и его голос разнесся по всему залу. Катон торопливо переводил слова старца Макрону:

— Верика извиняется за то, что против кабана выпускают собак, но раздобыть в такой спешке волков не было ни малейшей возможности. Зрелище как бы символизирует состязание между когортами Волков и Вепрей. Победившая сторона получит право на еще одно деяние, дабы достойно завершить сегодняшний праздник.

— Еще одно деяние? — спросил Макрон, повернувшись к Тинкоммию. — Что это значит?

— Понятия не имею, поверь, — пожал плечами Тинкоммий.

— Так или иначе, старина развлекается, — усмехнулся центурион.

Верика поднял руку, выждал пару мгновений и резко опустил ее вниз. Псари отпустили собак и торопливо отступили за кольцо факелов. Толпа взревела, когда псы бросились к секачу, еще покачивавшемуся на месте, но уже грозно опустившему рыло, готовясь принять нападающих на свои страшные клыки. Первый пес метнулся к кабаньему горлу, норовя вцепиться в него зубами, но дикий зверь оказался проворней, отбросив его мордой с такой легкостью, словно он весил не больше подушки. Отлетев, пес с силой шлепнулся на каменный пол и взвизгнул от боли. Толпа разразилась криками разочарования и восторга. Первые исходили от гостей, ставивших на собак, вторые — от тех, кому вепрь показался мощнее.

Остальные собаки, оправдывая мнение о присущей их роду сообразительности, разделились и стали дразнить кабана с разных сторон, совершая обманные прыжки и щелкая мощными челюстями. Вепрь медленно вращался на месте, выставив перед собой два острых клыка, явно намереваясь полоснуть ими любого врага, едва тот окажется в пределах их досягаемости.

— Этим двум псинам нечего и пытаться его прикончить, — перекрывая царивший в помещении гам, громогласно заявил Макрон.

Катон кивнул в знак согласия: первая собака все еще не поднялась, хотя и пыталась.

— Не будь так уверен, командир, — крикнул в ответ Тинкоммий. — Ты когда-нибудь раньше видел эту породу?

Макрон покачал головой.

— Псов привезли из-за моря.

— Из Галлии?

— Нет. Из другого места. Кажется, вы, латиняне, зовете тот край Иберией.

— Как же, слыхал, — соврал Макрон.

— Мне говорили, это суровый и столь неприветливый край, что даже римляне остерегаются туда соваться. Но вот охотничьих псов там разводят отменных. Этому кабану сегодня не поздоровится.

— Хочешь пари?

— А на что спорим?

— На вино, разумеется. Надо же мне чем-то отбить привкус местного пойла.

— Что-то я не заметил, чтобы ты так уж воротил от него нос.

Макрон дружелюбно похлопал молодого кельта по плечу и прихватил со стола кувшин с элем.

— Солдат пьет все, что бьет по мозгам. Все подряд, сынок, даже такую бурду. Будь здоров!

— Ставлю амфору вина на собак, командир, — объявил, отстранившись, Тинкоммий.

— Принято!

Макрон поднес кувшин к губам и припал к нему с такой жадностью, что из уголков его рта побежали вниз темные струйки.

Наконец первой собаке удалось встать и занять позицию между двумя другими, выжидая момент прыгнуть вперед и вонзить зубы в зверя. Кабан в свой черед старался не упускать из виду всех трех псов, и его огромная темная голова постоянно двигалась из стороны в сторону.

Катон испытывал странное смешение чувств. В Риме ему случалось бывать на играх и видеть кровавые схватки животных. Он всегда находил это зрелище отталкивающим, но в то же время не мог не признать, что оно захватывает и возбуждает, хотя по окончании его всякий раз ощущал себя словно бы виноватым и как бы облитым грязью. Ту же двойственность он ощущал и сейчас: травля кабана псами вызывала в нем отвращение, но и притягивала к себе так, что он не мог от нее оторваться.

Раздался истошный вой: раненая собака метнулась, чтобы схватить кабана за ногу, но не успела отскочить достаточно быстро и увернуться от грозных клыков. Она лежала теперь где упала со вспоротым брюхом. Вывалившиеся внутренности поблескивали в луже крови, а животное все еще корчилось, упорно пытаясь подняться.

— Кажется, я уже чувствую вкус винца! — почмокал губами Макрон.

Как только собака забилась в агонии, кабан тут же устремился к ней и еще раз полоснул ее клыками, но в порыве ярости позабыл о защите. Другой пес серой молнией вспрыгнул секачу на спину и принялся рвать жесткий щетинистый загривок. Третий пес напал сбоку и впился зубами в ничем не защищенное горло страшилища. Кабан отчаянно затряс головой, пытаясь стряхнуть врага, но мощные челюсти сжимались все крепче, подбираясь к гортани. Зверь не сдавался, но слабел на глазах и наконец, зашатавшись, рухнул на пол, увлекая за собой так и не разжавшего смертельной хватки пса. Разочарованные стоны тех, кто ставил на кабана, потонули в восторженном реве зрителей.

— Ох, ни хрена себе! — возмутился Макрон. — Где они только взяли столь слабосильного вепря? Это жульничество!

— Ну что, центурион, получу я завтра свое вино? — рассмеялся Тинкоммий.

— Чтоб тебе им поперхнуться!

Катон не прислушивался к их перепалке, ибо с болезненным восхищением следил, как прекрасно натасканные охотничьи собаки рвут свою жертву.

Когда стало ясно, что кабан мертв, псари приблизились и снова взяли питомцев на поводки. Мертвого пса швырнули в повозку, после чего около полудюжины стражей с натугой затащили туда же истерзанную тушу матерого секача. Затем телегу снова выкатили из чертога, и толпа оживленно загудела, с воодушевлением ожидая последнего вечернего увеселения.

После недолгого отсутствия царские стражи вернулись, но не одни: каждая пара охранников вела скованного по рукам и ногам человека. Этих людей — всего их было восемь — оттеснили поближе к сидевшим за столами гостям и поставили как раз напротив охотничьих псов, еще не отдышавшихся после травли и свирепо скаливших окровавленные пасти.

— Что за представление? — ворчливо осведомился Макрон у Катона. — Между прочим, это не наши ли пленники?

Катон взглянул на узников.

— Да, ты прав. Это сдавшиеся нам в бою атребаты, сторонники Каратака. Но неужели же царь решится… О нет! — Лицо юноши побелело.

— Что такое? — не отступался Макрон. — Что тут затевается? О чем говорит старый хрыч?

Верика снова стоял на ногах, однако на сей раз ему не пришлось призывать зал к молчанию: онемевшие гости таращились то на царя, то на скованных соплеменников, а те с испугом поглядывали на собак. Верика заговорил, но теперь в его голосе не было ни тепла, ни даже намека на недавнее добродушие.

— Это предатели. Они должны умереть. Пленные дуротриги еще могут рассчитывать не на столь ужасный конец, но нет и не может быть пощады и легкой смерти тем, кто обратил мечи свои против собственного народа, давшего этим преступникам жизнь и имеющего полное право забрать ее у них за измену. Поэтому они умрут, а их тела будут брошены в яму с отбросами на потребу воронам и крысам.

— Нет, я не верю! — шепнул Катон Тинкоммию. — Неужели же он всерьез собирается все это сотворить?

— Да еще, на хрен, с нашими пленными! — возмущенно подхватил Макрон.

Но их тихим ропотом дело не ограничилось. Неожиданно из толпы выдвинулся Артакс: он встал между скованными соплеменниками и псами, после чего, то и дело указывая на узников, громким негодующим голосом обратился к царю.

— Что он говорит? — спросил Макрон.

Катон разбирал некоторые слова, но в запале Артакс говорил слишком быстро, да и избыток поглощенного эля не способствовал четкости его речи. Молодой центурион тронул Тинкоммия за руку и указал на Артакса.

— Он знает этих людей, — пояснил Тинкоммий. — Один из них его сводный брат, другой — родственник его жены. Он хочет, чтобы их пощадили. И говорит, что такой смертью не должен умирать ни один атребат.

Многие поддержали Артакса согласным гомоном, но Верика ткнул в сторону пленников трясущимся пальцем и разразился гневной тирадой:

— Они все умрут. И пусть их смерть послужит уроком каждому, кто помышляет о сговоре с врагами атребатов и Рима. А суть урока в одном: любой, кто хотя бы подумает об измене, понесет страшную кару.

Громкий хор одобрительных голосов поддержал царя: пустой рог, с силой брошенный откуда-то из глубины зала, рассек одному из пленников лоб. Артакс, угрюмо качавший головой, пока царь говорил, снова возвысил протестующий голос. Тинкоммий, не успевавший переводить его слова римлянам, махнул рукой.

— Он умоляет царя отказаться от замысла, ибо такая жестокость настроит против него очень многих.

Верика гневно велел Артаксу замолчать и приказал Кадминию вывести его прочь. Артакс продолжал громко протестовать, но царские телохранители заломили ему за спину руки, оттащили к выходу и вытолкнули из чертога. Кадминий без малейшего промедления направился к узникам, ухватил первого попавшегося из них за цепь и поволок в центр зала. Пленник отчаянно сопротивлялся, взывая о помощи. Псари спустили собак с поводков и защелкали пальцами, науськивая их на жертву.

После того как псы поняли, что от них требуется, на миг воцарилась жуткая тишина: молчал даже приговоренный, остолбенело уставившись на собак. Затем прозвучала команда, и хорошо вышколенные породистые животные бросились на беспомощного человека. Он кричал, вопил, выл, в то время как собаки рвали его плоть, пытаясь добраться до горла. Затем вопли стихли, перейдя в какое-то бульканье, но и оно скоро сошло на нет. Человек обмяк. Собаки трепали недвижное тело, как тренировочное чучело из соломы.

В толпе послышались крики восторга, но, оглядевшись, Катон понял, что очень многие устрашены увиденным и хранят гробовое молчание.

— Дерьмо, — бормотал Макрон. — Вот дерьмо. Люди так умирать не должны.

— Даже предатели, — угрюмо буркнул Тинкоммий.

Псари оттащили собак от тела, что было весьма нелегко после того, как в них пробудился инстинкт человекоубийц. Труп уволокли, и Кадминий указал на следующего обреченного, которого тут же вытолкали из группы пленных и бросили на окровавленные каменные плиты. Катон обернулся к Верике, надеясь, что после одной смерти царь смилостивится, но на лице старика явно читалась жажда продолжения действа.

Катон встал и слегка подтолкнул Макрона:

— Я ухожу. Не могу больше этого видеть.

Макрон хмуро поднял глаза, и Катон с удивлением понял, что и закаленного ветерана тоже мутит от происходящего.

— Подожди меня, паренек. — Макрон тяжело поднялся из-за стола и пошатнулся: сказывалось количество выпитого в этот вечер хмельного. — Дай руку, что ли… Тинкоммий, увидимся завтра на базе.

Не вытирая текущих слез, вызванных участью второго несчастного, Тинкоммий слабо кивнул.

Катон закинул руку Макрона себе на плечо и побрел к выходу, далеко огибая рвавших очередную жертву собак. Покинув чертог, Макрон не выдержал: отстранил друга, отбежал на пяток шагов и сложился пополам, извергая съеденное и выпитое. Катон приостановился, ожидая товарища, а из высоких дверей темным потоком вытекали во двор атребаты. Гости шли с пира молча, всеми силами стараясь скрыть ужас и отвращение, в то время как за их спинами ночной воздух разрывали отчаянные вопли.

— Когда точно это доставили?

Командующий Плавт бросил депешу на стол главного писца. Тот развернул пергаментный свиток и принялся, щурясь от чада масляной лампы, водить пальцем по строкам, пока не нашел регистрационный номер.

— Один момент, командир, сейчас… — пробормотал он, поднимаясь со стула.

Командующий кивнул и отвернулся, глядя наружу, за поднятый полог шатра. Небо сплошь затягивали тучи, и, хотя солнце только что скрылось за горизонтом, было уже темно. Темно и душно. Тянуло морской влагой, что сулило неприятную перемену погоды. Бури и сами-то по себе угнетали, но генерала куда больше беспокоило то, как скажется очередное ненастье на мобильности его войск. Из всех мест, где ему довелось воевать, этот проклятый остров даже в климатическом отношении был едва ли не худшим. И хотя здесь не бывало ни таких долгих, студеных зим, как в Германии, ни такой изнурительной, палящей жары, как на сирийских равнинах, это ничего не меняло, ибо нимало не устраняло главную из британских проблем.

«Сырость — вот главная проблема Британии, — подумал военачальник. — Тут всегда сыро, тут нет понятия „сушь“». Час-другой дождя, и земля начисто раскисает, превращаясь в топь, в жижу, где вязнет даже пехота, не говоря уж о тяжелых телегах, так что любая переброска подразделений, пусть даже и небольших, требует исполинских усилий. Причем это относится к совершенно нормальной, можно сказать, твердой почве, а не к настоящим болотам, какими изобилует остров и какие практически непроходимы для римских солдат. А вот местные жители, те приспособлены к этим условиям, они знают местность и ухитряются находить среди бесконечных трясин сухие пригорки для своих лагерей. Особенно много таких прибежищ на возвышенностях, разбросанных по широким равнинам к западу от реки Тамесис. Оттуда Каратак высылает свои проворные и увертливые отряды, проникающие за тонкую цепь римских укреплений, нападающие на посылаемые с побережья обозы, разоряющие угодья и поселения союзных Риму племен, а когда безнаказанность притупляет рассудок и в голову этим разбойникам ударяет воинственная кельтская кровь, они атакуют римские патрули и даже пытаются штурмовать небольшие форты. В результате без каких-либо крупных сражений силы вторжения несут потери, тают, и Плавту приходится использовать все свое влияние при дворе Клавдия, чтобы хоть изредка получать необходимые подкрепления. Но отправка в Британию дополнительных войск всегда сопрягается с ехидным требованием Нарцисса поскорее «добить» Каратака. Последнее такое послание своей издевательской учтивостью ввергло командующего в ледяную ярость.

Генерал скрипнул зубами от злости на всякого рода стратегов, которые из своих беломраморных резиденций на Палатинском холме рассылают повсюду идиотские приказания, понятия не имея о реальных проблемах, с какими солдатам приходится сталкиваться в изматывающей повседневной борьбе за безопасность империи и расширение ее пределов. Мысль эта снова привела Плавта в бешенство. Он напрягся и хлестко хватил себя кулаком по ладони.

Писцы, работавшие за расставленными вдоль стенки шатра столами, невольно вскинули головы, удивленные странной выходкой обычно сдержанного полководца. Плавт воззрился на них с еще большим гневом:

— Куда же запропастился ваш хренов начальник? Эй, ты!

— Слушаю, командир.

— Оторви зад от стула и разыщи его!

— Есть, командир.

Писец бросился исполнять повеление, а Плавт досадливо потер плечо. Вдобавок ко всему проклятая сырая зима наградила его ломотой в суставах, и, хотя давно потеплело, докучливая боль в плечах и коленях то и дело давала о себе знать. Пожилой генерал тосковал по настоящему летнему теплу и по солнцу, такому, какое сияет над его виллой в Стабии, а также по недостижимой возможности проводить там хотя бы какое-то время с женой и с детьми. Этот ностальгический всплеск вызвал у него усмешку. Последний раз ему удалось насладиться летним семейным отдыхом без малого четыре года назад, да и то можно сказать, что он просто украл у армии несколько счастливых дней, когда его вызвали в Рим с докладом об обстановке в Данубе. Дети безостановочно ссорились, отбирая друг у друга игрушки и изводя как себя, так и взрослых оглушительным визгом и криками. Только сдавая их на попечение няньки, родители могли выкроить час или два покоя для совместной неторопливой прогулки по тихому берегу лазурного моря. Неминуемо скорое возвращение Плавта к войскам придало этой короткой встрече особую остроту, и он поклялся жене, что воспользуется первым же шансом вернуться домой навсегда.

Увы, этого шанса ему так и не представилось, а нынешняя кампания затянулась, и походило на то, что он умрет от старости раньше, чем бритты будут покорены. Судьба пока не сулила ему даже слабой надежды пожить для себя, то есть мирно седеть, наблюдать, как взрослеют детишки, и тихо стариться вместе с любимой супругой.

Воспоминания о семье наполнили его болезненной горечью. В начале года жена, дочь и сын попытались приехать к нему, но это обернулось столь ужасной бедой, что теперь об их пребывании здесь не могло быть и речи.

Плавт знал, что его силы — и физические и духовные — на исходе. Для осуществления грандиозного замысла нужен был другой человек, достаточно молодой и достаточно энергичный, чтобы довести задуманное до конца: до полной победы над Каратаком, сокрушительного разгрома объединенных сил бриттов и непреложного подчинения Риму всех населяющих остров племен. По мнению Плавта, из его легатов с этим мог справиться один лишь Веспасиан.

Хотя Веспасиан принял под руку легион несколькими годами позже большинства равных ему по рангу военачальников, он быстро наверстал нехватку командного опыта за счет напористости и прирожденной цельности своей натуры. Именно поэтому Плавт поручил ему проведение самостоятельной операции в южных районах Британии, и до сих пор легат оправдывал доверие генерала, круша укрепления неприятеля, однако это порождало другую проблему. Успех оказался слишком стремительным, победоносный марш уводил удачливого легата все дальше вперед, а линии снабжения его легиона, соответственно, растягивались, становясь все более уязвимыми для наскоков подвижных вражеских шаек. Плавту даже пришлось попридержать удальца, велев ему поначалу уничтожить опорные пункты противника на рубежах страны атребатов и лишь после этого повернуть к югу, захватывая все земли до самого побережья. Когда Веспасиан туда выступит, разрыв между ним и основной частью римской армии станет несоразмерно большим. Впрочем, Веспасиан сам сознавал существующую угрозу и сообщил о своих опасениях в недавно присланном Плавту письме. Получалось, что очень многое сейчас зависело от того, сохранят ли верность римлянам атребаты.

Над лагерем прокатился приглушенный раскат грома, и командующий устремил взгляд поверх волнистых палаточных крыш к горизонту, где вспышка молнии возвестила о надвигающемся ненастье. Неожиданно налетевший холодный ветер принялся трепать отвернутый полог шатра, и в этом Плавт тоже увидел знак приближения бури. Штаб римских сил размещался на небольшом естественном возвышении близ центра палаточного городка, но все же не строго на пересечении его двух главных улиц, как этого требовала традиция. Нарушение уставного порядка вызвало возражения блюстителей лагерных норм, но генерал настоял на своем, ибо хотел, раз уж представился такой случай, иметь возможность без помех глянуть за частокол в сторону западной цепи холмов. Туда, где сейчас на одном из лесистых склонов виднелась россыпь огней.

Там находился лагерь Каратака. Уже не один день враждующие войска разделяло всего несколько миль, и на этом пространстве происходили частые стычки между мелкими патрулями и верховыми разъездами. Дальше этого дело не шло, ибо Плавт знал, что, если он пойдет в наступление, хитрец-Каратак просто отступит, снова вынуждая римские легионы к безрезультатной погоне за ним, сопряженной лишь с еще большим удалением их от основной снабженческой базы. Понимая это, Плавт остановил продвижение армии и занялся обустройством цепочки фортов, предназначенных для защиты своего тыла и флангов. Лишь по завершении этой работы он поведет легионы вперед, вынуждая бриттов к отходу. Они все равно не смогут пятиться до бесконечности, рано или поздно им придется сразиться. И тогда римляне сокрушат их окончательно и бесповоротно.

«Таков, по крайней мере, план», — подумал Плавт с невеселой усмешкой. Беда только в том, что строить какие-то планы в затягивающейся на годы войне — дело крайне неблагодарное, ибо враг склонен вносить в них поправки. Вот и теперь Веспасиан прислал весьма тревожное донесение о появлении южнее Тамесис еще одной армии бриттов. Не исключено, что Каратак намеревается объединить эти два войска. Если так, то он может попытаться оторваться от Плавта, уйти на юг и всем скопом обрушиться на Второй легион. А может, напротив, решить, что бритты достаточно сильны, чтобы сразиться с основной римской армией. Такой вариант был бы для Плавта наиболее желателен, но ему теперь приходилось относиться к Каратаку с куда большим уважением, чем какое-то время назад, особенно в связи с тем документом, который он швырнул на стол писцу. Это было еще одно донесение, на сей раз от центуриона, которому Веспасиан поручил командовать маленьким гарнизоном Каллевы. Центурион Макрон отчитался о недавней стычке с вражеским отрядом, в которой он одержал победу. Что не могло, конечно, не радовать: эту часть отчета командующий прочитал с удовольствием, но вот когда дело дошло до описания ситуации в Каллеве, многоопытный Плавт, несмотря на стремление начальника гарнизона представить все в лучшем виде, ощутил беспокойство.

— Командир!

Генерал повернулся навстречу появившемуся у входа старшему писарю.

— Ну?

— Это донесение прибыло пять дней назад, командир.

— Пять дней, — тихо повторил Плавт.

Очередная вспышка молнии осветила опустошенную сельскую местность. Спустя миг громыхнул гром, и писец вздрогнул.

— Квинт, можешь ты объяснить, как получилось, что эта депеша попала ко мне только через пять дней после прибытия?

— Она не касалась вопросов первостепенной важности, командир.

— Ты ее читал?

— Так точно, командир.

— Полностью?

— Не могу припомнить, командир, — замялся писец.

— Понятно. Не слишком удовлетворительный ответ, а, Квинт?

— Так точно, командир.

Командующий смотрел на писца до тех пор, пока пристыженный канцелярист не потупился.

— Запомни, каждое донесение необходимо прочитывать полностью, с первой и до последней строки. Второй раз я подобного небрежения не прощу.

— Да, командир.

— А сейчас пришли ко мне трибуна Квинтилла!

— Трибуна Квинтилла, командир?

— Гай Квинтилл. Приписан к Девятому легиону несколько дней назад. Найдешь его в командирской столовой. Пусть явится прямо в мои покои, и чем скорее, тем лучше. Выполняй!

Писарь повернулся и покинул шатер. Плавт же, провожая его взглядом, дивился собственной снисходительности. Несколько лет назад за такую оплошность этот малый был бы разжалован в рядовые и отправился тянуть лямку в строю. Должно быть, с возрастом у него развивается мягкотелость. Верный признак того, что он, Плавт, как генерал, и впрямь староват для управления действующими войсками.

Пока Квинтилл читал донесение, гроза докатилась до лагеря и теперь бушевала над ним. Темная даль за поднятым пологом входа в личные покои командующего то и дело светлела от молний, и всякий раз крупные капли рассекавшего воздух дождя казались взвесью стеклянных осколков в мертвенно-бледном, призрачном мире. Спустя миг после каждой вспышки оглушительно гремел гром, дребезжали стоявшие на столе кубки, а потом все стихало: лишь подвывал ветер да ливень монотонно молотил по кожаной крыше шатра.

Генерал присматривался к трибуну, недвижно сидевшему напротив него и внимательно изучавшему свиток. Квинтилл происходил из старинной фамилии, до сих пор владевшей обширными имениями в окрестностях Рима, и был последним в длинной веренице аристократов, всегда занимавших в Сенате главенствующие места. Его назначение в Девятый легион являлось своего рода благодарностью за огромную сумму, беспроцентно ссуженную несколько лет назад Плавту отцом Квинтилла. Но дело было не только в покрытии застарелых должков. Молодой аристократ видел в военной службе неплохую ступень для карьерного роста, а Плавт, со своей стороны, зная о непомерном честолюбии этого близкого ко двору человека и справедливо полагая, что тот, кто настолько амбициозен, непременно безжалостен и беспринципен, намеревался использовать это в своих интересах.

— Да, весьма познавательно, — промолвил Квинтилл, откладывая свиток в сторону и тем же движением изящно прихватывая со стола кубок. — Но могу я спросить, командир, какое отношение это имеет ко мне?

— Разумеется. С рассветом ты отбудешь в Каллеву.

— В Каллеву?

Лишь на долю мгновения на породистом лице трибуна отразилось удивление, тут же исчезнувшее под маской невозмутимости.

— А почему бы и нет? Почему бы не ознакомиться с местными обычаями, пока наше влияние не свело их на нет?

— Да, конечно, — улыбнулся Плавт. — Но только постарайся не показать варварам, с какими тебе там придется встречаться, что понятия «союз с Римом» и «подчинение Риму» для тебя идентичны. Это может быть воспринято нежелательным образом.

— Я попытаюсь…

— Попытки порой бывают губительны.

Улыбка с лица Плавта исчезла, и трибун осознал, что с этого мига разговор делается серьезным. Трибун пригубил вино и поставил кубок, внимательно глядя на генерала.

— Квинтилл, ты слывешь обходительным и ловким малым, а это именно то, что в данном случае требуется. Надеюсь, твоя репутация соответствует истине.

Трибун скромно кивнул.

— Очень хорошо. Как я помню, ты к нам прибыл совсем недавно.

— Десять дней назад, командир.

— Десять дней. Недостаточно, чтобы обрасти здесь знакомствами и нужными связями.

— Так точно, командир, — признал Квинтилл.

— Но это не беда. Нарцисс о тебе самого высокого мнения.

— Это необычайно любезно с его стороны.

— О да… необычайно. Поэтому я тебя и выбрал. Мне нужна в Каллеве толковая пара глаз и ушей. Центурион Макрон с понятной сдержанностью выражает легкую озабоченность, по-прежнему ли способен царь Верика держать в узде своих подданных. Макрону по нраву его новая должность. Ему приятно стоять во главе обособленного гарнизона, и он, разумеется, не желает, чтобы ему на голову посадили начальника более высокого ранга. По справедливости, там он проделал весьма значительную работу. В кратчайшие сроки сформировал из атребатов две боеспособные когорты, которые уже нанесли поражение дуротригам. Замечательное достижение.

— Так точно, командир. Похоже на то. Надо думать, этот Макрон — хороший наставник, и атребаты, которых он обучил, представляют сейчас собой грозную силу.

Командующий смерил трибуна холодным взглядом.

— Торопливость в суждениях — непозволительная для нас роскошь. Таков один из суровых уроков, преподанных здесь мне бриттами.

— О, командир. Если ты так считаешь…

— Я так считаю. А тебе не мешает извлечь урок из моего опыта.

— Разумеется, командир, — склонил голову Квинтилл.

— Мудро с твоей стороны. Так вот, успех Макрона поставил меня в затруднительное положение. Видишь ли, царь Верика стар. Сомневаюсь, что он переживет следующую зиму. До сих пор ему удавалось заставлять свой народ соблюдать договор с Римом, но в его племени есть и люди, не столь хорошо к нам расположенные.

— Разве так обстоит не везде?

— К сожалению, всюду. Но в данном случае эти не согласные с Верикой люди довольно влиятельны и в случае кончины царя могут выдвинуть на избирающем преемника племенном совете своего кандидата. И если тот станет повелителем атребатов…

— Мы окажемся в полном дерьме, командир.

— Прямо по шею. И мало того, что в тылу у нас окажется враждебное племя, так ведь вдобавок оно, благодаря усилиям центуриона Макрона, будет обладать нешуточными возможностями для подрыва снабжения легионов.

— Командир, обучая эти когорты, центурион превысил свои полномочия?

— Ни в коей мере. Он точно следовал приказам легата Веспасиана и выполнил их отменно.

— Значит, полномочия превысил легат?

— И опять же нет. Он запросил разрешение на подготовку этих когорт и действовал с моего одобрения.

— Понятно, — тактично промолвил трибун.

— Беспокоит то, что центурион Макрон, прекрасный, кстати, служака, не очень-то прозорлив и вряд ли способен предугадать, куда может занести наших приятелей атребатов.

— Но ведь можно приказать ему распустить когорты и изъять у них наше оружие.

— Приказать-то просто, осуществить сложнее. Ты не знаешь кельтов, а я на них насмотрелся. Для воина-бритта нет худшего оскорбления, чем попытка разоружить его. Они считают, что право на меч и копье им дается с рождения. Такая обида может вызвать всеобщее возмущение, и неизвестно, выдержит ли подобное испытание даже преданность Верики.

— Сложное положение, — задумчиво промолвил трибун. — Кое-кто может заинтересоваться, как вообще оно возникло. Тот же Нарцисс, например.

Плавт подался вперед через стол.

— В таком случае, скажи своему другу Нарциссу, чтобы он присылал сюда больше войск. Будь у меня достаточно вспомогательных сил, мне не пришлось бы полагаться на Верику и формировать дополнительные когорты.

— Прошу прощения, командир, я высказался лишь в порядке размышления, но ни в коей мере не осуждения. Виноват, если мои слова произвели такое впечатление. Ведь очевидно, что ситуация весьма непроста.

— Это еще слабо сказано. Теперь ты видишь, насколько я нуждаюсь в четком представлении о положении дел в Каллеве. Мне необходимо знать, до какой степени существование этих когорт связано для нас с риском. Если ты придешь к выводу, что они представляют опасность, мы их распустим, имея в виду, чем чреват такой шаг, если нет, подождем, поскольку они нам полезны. В то же время я должен увериться, что и новый преемник царя будет чтить договор, заключенный Верикой с нами. Помни, малейшая угроза перехода племени атребатов на сторону Каратака требует нашей мгновенной реакции. Не проворонь этот момент.

— Серьезная работа для одного человека, — заметил Квинтилл.

— Ну… ты будешь не совсем одинок. Некий весьма именитый атребат, так сказать, кормится с наших рук. Он близок к Верике и сможет тебя поддержать. Подробности я сообщу тебе позже.

— Справедливо, командир. — Трибун внимательно посмотрел на командующего: — Но какими полномочиями я буду наделен для выполнения этой миссии!

Плавт протянул руку, взял отдельно лежавший на столе свиток и подал его трибуну. Гладкий пергамент был плотно обернут вокруг короткого, выточенного из слоновой кости жезла, которого некогда касался сам Клавдий, и скреплен генеральской печатью.

— На первом этапе ты будешь только наблюдать и докладывать. Но если обстоятельства сложатся так, что появится необходимость в немедленных действиях, тебе будут предоставлены полномочия прокуратора. В этом случае земли атребатов надлежит тут же сделать провинцией Рима. С этой целью ты, в соответствии со своими правами, вменишь Веспасиану в обязанность аннексировать и оккупировать их.

— Это большая ответственность, — протянул Квинтилл. — Легат не обрадуется, когда об этом услышит.

— Если нам повезет, ничего этого не потребуется и никто ни о чем не услышит.

Прошло уже несколько дней после взбудоражившего всю Каллеву празднества, но напряженная атмосфера на плацу римской базы нимало не разрядилась. Муштра, правда, под бдительным присмотром гарнизонных инструкторов не прекращалась ни на минуту, и даже Катон был вполне удовлетворен успехами своих подопечных как в освоении боевых навыков, так и в строевой подготовке. Однако он также буквально физически ощущал гнет нависшей над бриттами тучи мрачных раздумий и, чтобы хоть как-то рассеять ее, гонял их без передышки, загружал чем угодно, лишь бы только они не обращали свой мысленный взор к тому леденящему кровь представлению, какое устроил на пиршестве царь. Чтобы усугубить и без того жуткое впечатление от расправы, Верика повелел выставить головы казненных на кольях вдоль улицы, ведущей к главным воротам столицы, а истерзанные останки изменников были сброшены со стены в ров, где о них позаботились дикие собаки и воронье. Наглядное напоминание об ужасной цене, уплаченной бросившими вызов царю смельчаками, заставило атребатов прикусить языки. Открытых споров о том, нужен ли британским кельтам союз с заморской империей, больше нигде не велось, а если люди, еще доверявшие друг другу, и продолжали шептаться, то умолкали по приближении любого постороннего человека и провожали его настороженными взглядами, пока он не удалялся. Проходя по грязным улочкам Каллевы, Катон ловил на себе эти взгляды, и если раньше в них светилось только угрюмое отчуждение, то теперь оно почти сплошь перешло в ненависть, смешанную со страхом.

Случившееся затронуло не одних горожан. Бойцы обеих когорт тоже не остались к нему равнодушными и разделились на приверженцев Верики, считавших, что изменников следовало бросить псам, ибо они не заслуживали иной участи, и на менее многочисленных, но отнюдь не в исчезающей степени, противников такой точки зрения, предпочитавших отмалчиваться, не выражая своих мыслей вслух, что в сложившихся обстоятельствах было равносильно порицанию царской политики. Несмотря на их молчаливость, напряжение между сторонниками разных мнений росло, и вскоре инструкторы стали докладывать центурионам об участившихся перебранках и драках между бойцами. Ладно еще, что по большей части эти столкновения происходили вне строя, во внеслужебное время и могли быть отнесены к категории незначительных дисциплинарных проступков.

И все же одна потасовка стихийно вспыхнула прямо во время занятий, которые проводил сам Макрон. Было объявлено общее построение, и пятерых самых рьяных участников драки в назидание всем остальным подвергли телесному наказанию на глазах сослуживцев. Волки и Вепри замерли друг против друга, а между ними велась экзекуция. Катон стоял рядом с Макроном и напряженно стискивал зубы всякий раз, когда двое инструкторов поочередно охаживали жезлами провинившихся атребатов. Макрон вслух спокойно отсчитывал удары, обрушивавшиеся на солдатские спины и ягодицы — по двадцать каждому, ни больше ни меньше. Двое санитаров подхватывали наказанного и препровождали в больничный барак.

Когда уводили второго, получившего свое нарушителя воинской дисциплины, Тинкоммий наклонился к Макрону.

— Я этого не понимаю, командир, — признался он. — Ты приказываешь их бить, и ты же отправляешь избитых к медикам, чтобы те оказали им помощь. Какой тогда смысл в порке?

— Смысл? — Брови Макрона поднялись. — Они виноваты и должны понести наказание. Но армия не может допустить, чтобы это вывело их из строя. Они остаются солдатами, а значит, нам следует в кратчайший срок восстановить их боеготовность.

— Командир?

Один из легионеров кивнул на распростертого у его ног человека.

— Продолжить порку! — проревел, выпрямившись, Макрон.

Двое инструкторов замахали жезлами. Провинившийся только охал и выл, скрипя стиснутыми зубами. Макрон громко, чтобы слышали все молча взиравшие на экзекуцию атребаты, вел счет:

— Двенадцать! Тринадцать! Четырнадцать…

Катон мог лишь дивиться способности своего друга оставаться бесчувственным при виде страданий обнаженных и окровавленных, корчащихся, прикрывающих головы, издающих громкие крики и стоны бедняг. Его вообще удивляла жестокость армейских порядков, требовавших, чтобы любой более-менее серьезный служебный проступок карался болью и унижением. Другие формы наказания, кроме телесного, в легионах практически не применялись. Самому же Катону всегда казалось, что солдаты с большей охотой служили бы системе, видящей в них людей, а не скот, который палками гонят на бойню. По его разумению, убеждением и примером можно было добиться ничуть не худших результатов, чем угрозами и насилием. Однако когда он об этом обмолвился за кувшином вина, Макрон поднял его на смех. Ветеран мыслил просто: дисциплина должна быть суровой, чтобы сделать таким же солдата, потому что именно это дает ему шанс уцелеть в бою. Неженке в армии не место: его убьют первым. Жесткое обращение закаляет бойца, приучает к жестокостям войн и увеличивает вероятность того, что он останется жив до окончания срока службы.

Слова Макрона невольно вспомнились Катону, когда санитары увели третьего, избитого в кровь нарушителя. После него вперед вытолкнули четвертого, и сердце Катона сжалось, когда он узнал в человеке, брошенном к ногам сжимавших окровавленные жезлы легионеров, своего знаменосца. Бедриак поднял глаза и ухмыльнулся, поймав взгляд командира. На миг уголки рта Катона сострадательно поползли вниз, однако он сумел совладать с собой и сохранить суровое, холодное выражение лица. Бердиак нахмурился, и тут на его плечи обрушился первый удар, после чего и без того неприглядную физиономию охотника исказила гримаса боли, а из ощеренного рта вырвался крик.

Катон вздрогнул.

— Не дергайся! — шикнул на него Макрон. — Ты, на хрен, командир, а не баба… Два! Три! Четыре!

Катон вытянул руки по швам и заставил себя смотреть, как на обнаженную плоть ритмично обрушиваются удары. Шишковатый жезл разорвал кожу над дернувшейся лопаткой, хлынула кровь, и юноша вдруг почувствовал, как из недр желудка к его горлу поднимается рвотный ком. После десятого удара Бедриак с отвисшей челюстью замер, но все смотрел на Катона широко распахнутыми глазами и подвывал, а каждый новый свистящий удар сопровождался коротким, стонущим выдохом. Наконец Макрон досчитал до двадцати. Катон вдруг почувствовал боль в руках и, опустив глаза, увидел свои побелевшие от напряжения кулаки. Он с усилием разжал пальцы, а санитары тем временем склонились над Бедриаком. Идти сам тот не мог, его подняли и поволокли к больничному бараку. Широко раскрытые глаза охотника были дикими, а из разверстой глотки вырывался все тот же вой.

Когда вывели последнего нарушителя, Тинкоммий вскинулся и резко повернулся к Макрону:

— Нет, командир! Его нельзя сечь!

— Замолчи!

— Командир, прошу тебя! Он кровный родственник государя!

— Заткни глотку! И вернись в строй!

— Но ты не можешь…

— Еще слово, и, клянусь, ты составишь ему компанию.

По тяжелому взгляду Макрона Тинкоммий понял, что тот не шутит, и на шаг отступил. Артакса, в чьих глазах горечь мешалась с вызовом, бесцеремонно бросили наземь. Прежде чем прозвучал приказ начинать, знатный бритт плюнул в сторону обоих центурионов. Макрон спокойно взглянул на темневший в пыли плевок и ровным голосом распорядился:

— Этому тридцать ударов. Выполнять!

В отличие от Бедриака, Артакс выдержал экзекуцию, не издав ни звука, со стиснутыми челюстями и выпученными от боли глазами. При этом он не отрывал яростного взгляда от Макрона, и каждый удар сопровождался лишь резким выдохом через раздувавшиеся ноздри. Когда все кончилось, он сам, хотя и не без труда, поднялся на ноги, презрительно отмахнулся от санитаров, посмотрел на Катона и снова уставился на Макрона. Ветеран с холодным спокойствием выдержал его взгляд. Артакс повернулся и, пошатываясь, зашагал к медицинскому бараку.

— Экзекуция окончена! — проревел Макрон. — Продолжить занятия!

Когорты разделились на центурии и под командованием инструкторов вернулись к бесконечной шагистике и отработке боевых приемов. Катон внимательно наблюдал за бойцами, и его обостренные чувства не могли не уловить произошедшей в них перемены. Все приказы по-прежнему выполнялись, но без былого воодушевления, вместо него пришло что-то вроде автоматизма.

— Стойкий малый, — пробормотал себе под нос Макрон, проводив взглядом Артакса. — Видать, у него яйца из бронзы.

— Похоже на то, — согласился Катон. — Не знаю только, можно ли на него полагаться. Особенно после сегодняшнего урока.

— Да уж, — кивнул Тинкоммий.

Разумеется, критический тон этих реплик не укрылся от ветерана, и тот, ехидно осклабившись, повернулся к юнцам:

— Эй, всезнайки, вы, вижу, считаете, что мне не следовало его трогать?

— Всезнайки? — пожал плечами Катон.

— Прошу прощения, а как еще вас называть? Как я понимаю, ребята, оба вы крупные специалисты в области воинской дисциплины, да и в прочих армейских делах. Не то что, например, я, оттрубивший шестнадцать годков под Орлами. Что эти годы? Чистая ерунда по сравнению с широтой вашего кругозора…

Макрон помедлил, чтобы юнцы прочувствовали справедливость упрека. Пусть их проймет, пусть окатит стыдом, им это только на пользу. Особенно этому долговязому дурню Катону. Макрон прекрасно сознавал, что молодой центурион куда смышленей его, создан для больших дел и вообще пойдет далеко, ежели раньше не сгинет в какой-нибудь битве. Однако в некоторых вопросах опыт значит гораздо больше, чем образование и смекалка, и разумному человеку следует о том знать.

— С Артаксом все будет в порядке, — улыбнулся он после паузы. — Я знаю таких парней: они так сильны, что их не сломать, а гордость велит им доказать командиру, что он не прав. Из них выходят замечательные солдаты.

— Но он не какой-то там парень, командир, — возразил Тинкоммий. — Он принц царской крови, а не просто солдат.

— Пока он служит под моим началом, он просто солдат. И за нарушение дисциплины должен отвечать наравне со всеми.

— А если он решит бросить службу? Потеряв Артакса, вы лишитесь четверти, а то и половины бойцов.

— Если он дезертирует, — прекратил улыбаться Макрон, — с ним обойдутся так, как положено по уставу. Ты ведь знаешь, Катон, как наказывают дезертиров?

— Их забрасывают камнями…

Макрон кивнул.

— Поэтому, прежде чем решиться на самовольный уход, стоит дважды подумать, будь ты хоть римлянин, хоть кельт, невесть что о себе возомнивший.

Одна только мысль о возможности подвергнуть его родича столь позорной расправе вызвала у Тинкоммия сильный всплеск возмущения, которого он не сдержал.

— Ты не посмеешь обойтись с царским родственником как с каким-нибудь жалким преступником!

— Еще раз повторяю, коль твой Артакс поступил служить в мое хреново войско, стало быть, он солдат. И никто больше.

— Твое войско? — удивленно поднял бровь Тинкоммий. — А мне казалось, эти когорты принадлежат царю Верике.

— А Верика служит Риму! — отрезал Макрон. — Соответственно, все, кто служит под моим началом, подчиняются римским правилам. И, обращаясь ко мне, должны добавлять «командир»!

У Тинкоммия от такой отповеди отвисла челюсть. Катон, заметив, что рука знатного атребата крепко сжалась на рукоятке кинжала, поспешил вставить слово:

— Центурион Макрон имеет в виду, что все союзники Рима следуют традициям и правилам, принятым в римской армии. Это скрепляет общность, упрощает задачи командования и способствует сближению между легионами и союзными войсками.

На сей раз оба, и Макрон, и Тинкоммий, хмуро уставились на Катона.

— Я-то знаю, что я имел в виду, — проворчал Макрон. — Но вот какую хрень имел в виду ты? Разъясни, что ты тут наплел.

— Я просто попытался объяснить Тинкоммию, что наши интересы совпадают. И что мы почитаем за честь командовать такими отважными воинами, находящимися на службе у царя Верики и у Рима. Вот и все.

— Для меня это прозвучало не совсем так… командир, — пробормотал Тинкоммий. — Я понял, что мы для вас просто рабы… или слуги!

— Рабы? — разразился отрывистым смехом Макрон. — Да разве я тут хоть полслова сказал о рабах? Речь шла лишь о дисциплине! Ни о чем другом! У меня что, какое-то особое отношение к вашим парням? Ничего подобного: требования к ним те же самые, что и к римским ребятам! Разве это не так, Катон?

— Именно так! И это единственно верно.

— Но все равно, командир, — пожал плечами Тинкоммий, — мне не нравится, когда с моими соотечественниками обращаются как со зверями.

— Что ж в том обидного? — рассмеялся Макрон. — Они и дерутся как звери. Чтобы драться по-человечески, им еще следует подучиться.

— А мне казалось, будто ты гордишься нами, центурион.

— Горжусь? Ну да, на хрен, конечно. Как без того, дуротригам-то вы крепко всыпали. Правда, видишь ли, тут не обошлось без крупицы везения. Но подожди, мы с Катоном еще сделаем вас самой грозной силой среди всех здешних кельтов.

Тинкоммий кивнул — уже с явным довольством.

— Ну, все тебе ясно?

— Так точно, командир. Прошу прощения за вопросы!

— На сей раз прощаю. Отправляйся в строй. Может, вы, бритты, и прирожденные воины, но болтать вам лучше поменьше. Все, проваливай!

Как только Тинкоммий отошел, Макрон обернулся к Катону и ткнул его пальцем в грудь:

— Больше не смей со мной спорить при подчиненных!

— Есть, командир!

— И не смей то и дело называть меня «командир»!

— Прошу прощения!

— И не смей просить через слово прощения.

Катон открыл было рот, но тут же закрыл и кивнул.

— Ну а теперь, сынок, скажи, что это вообще было? Вся эта болтовня насчет общности и всего такого?

— Просто, имея в виду нынешнюю напряженность в Каллеве, я подумал, что нам стоит чаще подчеркивать, что Волки и Вепри служат лишь Верике.

— Ну да, так считается, — согласился Макрон. — Но ведь каждому идиоту должно быть понятно, что это всего лишь две вспомогательные когорты, чье назначение блюсти римские интересы.

— Это мнение лучше держать при себе. В особенности если поблизости окажется кто-нибудь вроде Артакса.

— Или Тинкоммия! — проворчал Макрон. — Я ведь насквозь его вижу… Послушай, Катон, может, я и дурак, но не круглый. Вопрос стоит просто: обучаем этих парней мы, вооружаем мы, кормим тоже мы. Значит, они наши.

— Сомневаюсь, чтобы большинство из них думало так же.

— Значит, они просто олухи. И хватит о том беспокоиться.

— А если кто-то вроде Артакса откажется выполнять наши приказы?

— Ну, когда такое случится, тогда с этим и разберемся, — нетерпеливо заключил Макрон. — А сейчас мне предстоит разобраться с отчетностью, а на тебе висят все занятия. Не забыл?

Однако Катон не ответил. Оказалось, что он смотрит через плечо в сторону ворот базы, где появилась маленькая группа всадников. Впереди на великолепно ухоженном вороном скакуне ехал рослый офицер в алом плаще. Когда Макрон тоже обернулся посмотреть, на что уставился его подчиненный, один из верховых ударил пятками в конские бока и рысью направился к центурионам.

— Катон, у тебя глаза зорче. Кто это там у ворот?

— Понятия не имею, — отозвался Катон. — Никогда раньше его не видел.

— Ладно, сейчас мы все выясним.

Всадник, остановивший коня неподалеку от плаца, легко соскочил с седла, оглядел римлян, определяя, кто главный, и отсалютовал Макрону.

— Командир, трибун Квинтилл свидетельствует тебе свое почтение и просит немедленно встретиться с ним в помещении штаба.

— Откуда он взялся, этот трибун? — Макрон мотнул головой, указывая на маленькую кавалькаду.

— Прибыл из ставки командующего, командир. По личному распоряжению генерала. Лучше бы ты поспешил, командир…

— Понятно, — прорычал Макрон. — Да, конечно.

Кавалерист опять отсалютовал, вскочил в седло и порысил к своему начальнику.

Макрон переглянулся с Катоном и сплюнул.

— Чего бы я хотел сейчас знать, так это, какого хрена понадобилось какому-то долбаному трибуну в моем гарнизоне?

— Вы замечательно потрудились, — с улыбкой промолвил трибун Квинтилл. — Вы оба.

Макрон неловко двинул коленями, поудобнее устраиваясь на стуле. Катон, потупившись, улыбнулся. Трибун, удовлетворенный реакцией молодого центуриона, продолжил своим хорошо поставленным голосом изливать похвалы:

— Командующий Плавт весьма доволен представленным ему отчетом.

Макрон понимал, что ему следовало бы млеть от самодовольства, раз уж его скромные достижения порадовали самого генерала. На голубом небе не виднелось ни облачка, за окном пели птицы, не обращая никакого внимания на громкие крики инструкторов. Наслаждаясь самостоятельностью, Макрон успешно сформировал и подготовил пусть маленькую, но свою армию, во главе которой одержал победу над коварным врагом. Могло показаться, будто все в мире идет как надо, и, наверное, именно так оно и впрямь шло бы, не мешай этому сидевший напротив трибун.

— Настолько доволен, что он послал тебя сюда с проверкой… командир?

Горечи в голосе Макрон скрыть не сумел, а причина ее была ясна, как летнее небо, и тонкие губы трибуна поджались, но улыбка тут же вернулась к нему на лицо. Квинтилл покачал головой:

— Центурион, я послан сюда вовсе не для того, чтобы приглядывать за тобой, и не получал приказа взять на себя командование, так что можешь не волноваться. Здешняя база, гарнизон и две когорты атребатов остаются под твоим началом. Ты и твой помощник проделали очень большую работу. Вы оба прекрасно справляетесь со своими обязанностями, поэтому никаких перемен не требуется, да командующий о них и не помышляет. Он ценит деятельных людей и хорошо понимает, что их надо поддерживать и поощрять на новые достижения.

Не слишком-то удовлетворенный ответом, Макрон ограничился тем, что кивнул. Трибунов он в армии навидался достаточно, чтобы знать, чем те дышат. Тяга к политике, к игре словами у них в крови с малых лет. Да, надо признать, встречались ему среди этой публики и отменные малые, досконально понимавшие службу, один, может два, но не больше. Все остальные на воинском поприще искали лишь случая отличиться, продвинуться, стремясь заслужить благосклонность Нарцисса, особо доверенного лица императора, а тот со своей стороны присматривался к молоденьким знатным хлыщам, выискивая среди них таких, какие ради своих амбиций были готовы шагать по людским головам.

Так что Макрон был не лучшего мнения о трибунах. «И о многих легатах тоже», — подумал вдруг он, но тут же смягчился. К Веспасиану, во всяком случае, это не относилось. Тот не раз доказывал делом, что является человеком мужественным и прямым, всегда готовым делить с подчиненными любые опасности и невзгоды. Именно такими, на взгляд Макрона, и должны быть настоящие командиры, да где же их взять?

Нет, это просто позор, что такой человек фактически обречен на прозябание и безвестность, как только истечет его срок командования Вторым легионом. Сама непреклонная честность Веспасиана была его злейшим врагом.

Макрон отогнал эти мысли и опять посмотрел на новоприбывшего трибуна. На взгляд бывалого центуриона, тот являл собой типичного во всех отношениях представителя этой военной прослойки. Молод. Правда, постарше Катона, но все равно слишком молод, чтобы иметь хоть какой-нибудь значимый опыт. Но Катон, по крайней мере, и без опыта изначально был тверд, умен, а в бою смертельно опасен, не уступая в этом плане почти никому из солдат, каких когда-либо знал Макрон. Квинтилл, напротив, казался мягким, чуть ли не изнеженным. Впрочем, при довольно высоком росте он был строен, подтянут, без намека на лишний жир, и все же гладкая, ухоженная кожа наводила на мысль о привычке к уюту, комфорту. Темные волосы аккуратно подстрижены, напомажены и завиты короткими локонами.

Кстати, одет он был по форме, как полагается, однако изысканный крой дорогих тканей, из которых было пошито его облачение, великолепной выделки кожа и прочие, не бросающиеся в глаза, но заметные для того, кто кое в чем понимает, детали безошибочно указывали на высокое происхождение и богатство. И говорил этот малый со спокойной уверенностью, сопровождая свои слова сдержанными, хотя и несколько театральными жестами, видимо переняв их у лучших мастеров ораторского искусства, охотно бравшихся за хороший куш обучать всех, кто к ним обращался. С такой внешностью и манерами, подкрепленными знатностью и звоном золота в кошельке, Квинтилл наверняка пользовался огромным успехом у женщин. А вот у Макрона он вызывал инстинктивную неприязнь.

— К сожалению, в отправленном тобой Плавту докладе наличествует момент, который мне хотелось бы обсудить, — промолвил Квинтилл с очередной улыбкой и извлек из стоявшего у его ног кожаного ранца туго скрученный свиток.

Макрон смотрел на собственный рапорт, как на змею, которую лучше бы не тревожить. Трибун развернул пергамент и пробежал по нему взглядом.

— Ты тут вскользь отмечаешь, что среди атребатов есть люди, не столь пылко приверженные союзу с Римом, как их государь.

— Так точно, командир!

Макрон попытался вспомнить дословно фразу, какой он закончил отчет. По спине его поползла струйка пота. Он терпеть не мог таких вот экзаменовок. Зачем, спрашивается, напрягать человека, заставляя его попусту задаваться вопросом, что он насочинял пяток дней назад, когда на руках имеется полный текст донесения? Это просто несправедливо, однако надо признать, что в жизни легионера вообще мало места для справедливости.

— Да ничего особенного, командир. Просто кучка бездельников, недовольных долгосрочными планами Рима. Ничего такого, с чем царь Верика не мог бы справиться.

Катон удивленно покосился на друга, но, заметив, что трибун вскинул глаза, опять отвернулся к окну, изображая полнейшую невозмутимость.

— Да, об этом здесь говорится. Правда, мне кажется, что избранный царем способ решения проблемы немного… хм… как бы это выразиться, жестковат. Я имею в виду, что скармливать недовольных псам — это уж вроде бы слишком.

— Откуда ты об этом проведал?

— Это неважно, — пожал плечами трибун. — Что важно сейчас для меня, так это знать, каково действительное положение дел в Каллеве.

— Брошенные псам люди не были просто недовольными, командир. Они были изменниками и понесли наказание. Излишне жестокое, может быть, ибо и сами они, и те, кто их покарал, варвары. Но, так или иначе, Верика с этой проблемой разобрался.

— Верно. Но почему это не отмечено в докладе?

— Потому что он был составлен до того, как Верика казнил изменников.

— Понятно, — согласился Квинтилл. — Упрек снимается. Тут вы не виноваты.

— Так точно, командир.

— А какая обстановка сложилась после этого инцидента?

— Достаточно спокойная. Ощущалась некоторая напряженность на улицах, но не более.

— И можно сказать, что положению царя Верики ничто сейчас не угрожает?

— Я бы сказал — да. — Макрон покосился на Катона. — А ты?

Катон едва заметно кивнул, и Макрон одарил его сердитым взглядом.

— Мне кажется, у центуриона Катона несколько иной взгляд на происходящее, — спокойно отметил Квинтилл.

— Центурион Катон не слишком опытен, командир.

— Это заметно.

Катон вспыхнул.

— Однако было бы полезно выслушать и его мнение, просто для вящей ясности. — Трибун подал Катону знак: — Прошу.

У Катона вертелось на языке очень многое, но, будучи другом Макрона, он не мог позволить себе поставить его заключение под сомнение. Молодой центурион мысленно обругал товарища за твердолобость. Сам он рос в императорском дворце, и аристократическое высокомерие было для него не в новинку. Он знал, как обходиться с надменными патрициями, не задевая их спеси. Может, ему не менее, чем Макрону, хотелось командовать самостоятельным подразделением, держась подальше от вылощенных штабных офицеров, но он отдавал себе отчет в том, какими последствиями чревата недооценка политических затруднений, с которыми сталкивается сейчас Верика. Более склонный, нежели тот же Макрон, к абстрактному сопоставлению событий и фактов, Катон хорошо представлял себе, какой гигантский размах может обрести назревающий катаклизм. Если атребаты поднимутся против Рима, это грозит провалом не только нынешней кампании, но и всех планов по завоеванию Британии, а столь позорное их крушение, без сомнения, потрясет императорский трон.

Усилием воли Катон заставил себя сузить масштабы своих размышлений до насущной задачи. Макрон находился в затруднительном положении, и его следовало поддержать.

— Центурион Макрон прав, командир…

Макрон просиял, сложил руки на коленях и откинулся на спинку стула.

— Он прав, — задумчиво повторил Катон. — Но представляется все же разумным обдумать возможность нежелательного поворота событий. В конце концов, царь Верика стар. Старики имеют обыкновение умирать и без посторонней помощи, но с другой стороны…

Трибун издал смешок.

— А кто, по-твоему, может оказаться с «другой стороны», кроме, конечно, Каратака и дуротригов?

— Думаю, родственники казненных. Причины достаточные.

— Кто еще?

— Надо полагать, те недовольные, о которых упоминал центурион Макрон.

— А сколько таких, на твой взгляд, центурион Катон?

Катон отчаянно искал подходящий ответ. Завысив численность тайных противников Рима, он выставит своего друга в лучшем случае человеком несведущим, а в худшем — лжецом, занизив, даст повод присланному из ставки трибуну доложить командующему, будто союзу Рима с атребатами ничто не угрожает. И если дело обернется иначе…

— Так сколько же их?

— Трудно сказать, командир. Поскольку Верика достаточно тверд по отношению к своим противникам, они не высказываются открыто.

— Есть ли еще причины для беспокойства? — спросил Квинтилл и тут же пояснил: — Есть ли еще что-нибудь, о чем, по вашему мнению, я должен сообщить генералу?

— Насколько я могу судить, командир, дела обстоят именно так, как доложил центурион Макрон. На настоящий момент мы в состоянии контролировать ситуацию, но, если Верика вдруг умрет или мы потерпим серьезное поражение и его свергнут, тогда… кто знает? Тот, кто будет избран на его место советом племени, может и пересмотреть отношения с Римом.

— Это вероятно?

— Это возможно.

— Понятно.

Трибун Квинтилл откинулся на стуле, глядя на утрамбованный земляной пол и задумчиво потирая большим пальцем щетинистый подбородок. Когда Макрон с Катоном нетерпеливо заерзали на своих стульях, он поднял глаза:

— Друзья мои, буду с вами честен. Ситуация внушила мне большее беспокойство, чем я ожидал. Прочитав мой доклад, командующий отнюдь не обрадуется. В настоящий момент четыре наших легиона наступают по широкому фронту, пытаясь удержать Каратака, ограничить его мобильность, загнать в угол и уничтожить. Позади них до главной базы в Рутупии протянулись пути снабжения, большая часть из них проходит через страну атребатов, и для вас не секрет, что наши обозы подвергаются постоянным вражеским нападениям, что приводит к перебоям в поставках. Если атребаты переметнутся к воюющим против нас бриттам, положение станет просто отчаянным и генерал Плавт будет вынужден отвести наши войска в крепость на реке Тамесис. Чтобы вернуть утраченное, нам потребуются потом годы, а уж Каратак, разумеется, не станет терять времени даром. Наш отход позволит ему перетянуть на свою сторону колеблющиеся племена и собрать такое огромное войско, что оно, пусть и состоящее из одних дикарей, обретет нешуточную возможность нанести поражение легионам. — Квинтилл воззрился на центурионов: — Надеюсь, вы понимаете всю серьезность сложившейся ситуации?

— Мы же не идиоты, командир, — проворчал Макрон. — Конечно, мы знаем обстановку. Так ведь, Катон?

— Да.

Квинтилл слегка кивнул и, словно приняв непростое решение, объявил:

— Тогда вы поймете и ход мыслей командующего, если я сообщу вам, что он наделил меня всей полнотой полномочий прокуратора на территории этого края, и я непременно воспользуюсь ими в тот самый момент, как только снабжение легионов прервется.

— Не может быть, командир! — изумился Катон. — Это ведь аннексия целой страны! Атребаты никогда с ней не согласятся.

— А кто сказал, что им будет предоставлен какой-либо выбор? — холодно произнес Квинтилл. — До тех пор пока у них хватит здравомыслия подчиняться всем нашим требованиям, мы позволим им тешиться мыслью, что ими правит собственный царь. Но при первом же намеке на исходящую от них угрозу я буду вынужден действовать. Второй легион, отозванный в Каллеву, подкрепит мое право. В этом краю будет введено прямое правление Рима, а страна атребатов перестанет существовать.

— Нет, — пробормотал Макрон. — Атребаты скорее погибнут, чем смирятся с этим.

— Чепуха! Не драматизируй, центурион. Они, как и все остальные покоренные народы, примутся приспосабливаться к новым условиям, стараясь перво-наперво как-нибудь выжить. Так бывает всегда, когда привычный порядок вещей сокрушает неодолимая сила. Они быстро поймут, чем может обернуться для них любая попытка противиться воле Рима. — Глаза трибуна вдруг хищно блеснули. — А кто не поймет, тому я преподам суровый урок.

— Если до этого дойдет, — сказал Катон.

— Да, — кивнул трибун. — Если до этого дойдет.

Готовность трибуна в любой момент прибегнуть к чрезвычайной мере воздействия привела Катона в смятение: он живо представил, как может отреагировать на нее гордый и своевольный Артакс. Да и тот же Тинкоммий. Насильственное введение прямого правления Рима наверняка возмутит даже не блещущего умом Бедриака. В последние месяцы Катон стал по-другому смотреть на здешних жителей. Освоив в какой-то степени кельтский язык, он смог ближе познакомиться с их традициями и бытом и даже во многих отношениях проникся к ним уважением. Этим бриттам было присуще подкупающее прирожденное прямодушие, которого так недоставало народам, давно пребывавшим под сенью Орлов. На галльских землях уже во множестве возникали обширнейшие латифундии, подобные римским, а лишившиеся былых владений галлы теперь обрабатывали все те же поля, но уже за жалкие крохи снимаемого с них урожая. Потомки сильных, вольнолюбивых, некогда едва не победивших самого Цезаря племен искали работу, ранее поручаемую лишь невольникам, во всяческих мастерских, плодившихся вокруг новых римских городов и поселков.

Все это Катон видел воочию, и какой бы стратегии ни требовала текущая ситуация, он чувствовал, что атребаты заслуживают лучшей доли. В конце концов, разве не их воины пролили свою кровь ради бесперебойного снабжения легионов? Они умирали за римлян. Ну, может, и не только за римлян, а заодно давая урок воинственным и жестоким соседям, однако именно в этом бою зародились ростки совершенно новых и хрупких еще отношений. Возникла все укрепляющаяся в дальнейшем связь между воинами-бриттами и римскими инструкторами, которая в будущем обещала перерасти в приязнь, а возможно, и в дружбу. Особую роль играл в этом Фигул, дикарь дикарем без воинской формы и к тому же прекрасно владевший местным варварским диалектом.

Занятия на плацу продолжались, и влетавшие в окно звуки команд вдруг словно усилились и оглушили Катона. Он даже впал в легкий шок, неожиданно осознав, сколько труда пойдет прахом из-за того, что кому-то вздумается применить грубую силу. Ужасное напряжение, возникшее после царского пира, постепенно ослабнет, раскол между соплеменниками как-нибудь зарастет и затянется, однако есть вещи, какие ничем не поправишь, и к ним, несомненно, относится то, что задумал Квинтилл. Осуществление его замысла способно взбудоражить почти всех атребатов и лучше всяких мятежных призывов объединить их против Рима. Затея явно попахивала безумием, и Катон чувствовал себя просто обязанным раскрыть трибуну глаза.

— Командир, мы сформировали здесь две неплохие когорты. Они хорошо сражаются и сражаются на стороне Рима, потому что считают нас друзьями, а не поработителями. Со временем из атребатов можно будет набирать новые вспомогательные подразделения, а их примеру последуют представители других племен. Но все это пойдет насмарку, если лояльный к нам край превратится в провинцию. Хуже того, местный люд воспылает к нам злобой… и не думаю, что командующему это понравится.

Квинтилл нахмурился, но спустя мгновение его лоб разгладился, и он одобрительно улыбнулся:

— Да-да, конечно. Ты прав. Нам не следует расточительно пренебрегать всем тем, что здесь создано вами. Пока эти две когорты исправно нам служат, действовать надо с большой деликатностью.

Катон расслабился и кивнул. Трибун грациозно поднялся на ноги. Центурионы тоже встали и вытянулись.

— А сейчас, друзья мои, приношу свои извинения, но полагаю, мне необходимо выразить свое почтение царю Верике, пока наш союзник не счел себя обиженным моим невниманием.

Когда трибун удалился, Макрон усмехнулся:

— Ловко ты ему мозги вправил. Теперь этот мерзавец уймется, по крайней мере на какое-то время.

— Не уверен.

— Да ладно тебе, Катон. Что у тебя за манера вечно ожидать худшего. Малый же ясно сказал, что ты прав.

— Сказать-то сказал.

— Ну и?

— Не знаю… — Катон уставился себе под ноги. — Не верю я ему, вот и все.

— Думаешь, он лукавит?

— Ну… не совсем. Тут другое. Сам посуди, совсем не часто командующий наделяет кого-то полномочиями прокуратора.

— И что это значит?

— Что значит? Значит, у нашего приятеля Квинтилла может возникнуть огромное искушение во что бы то ни стало добиться реализации этих полномочий. В том числе и спровоцировав артебатов на открытое выступление.

Несколько мгновений Макрон молча смотрел на товарища, потом покачал головой:

— Нет. Никто не может быть таким дураком.

— Он тебе не никто, — тихо сказал Катон. — Квинтилл — патриций. Такие, как он, не служат Риму. Напротив, в определенном смысле они считают, что это Рим существует, чтобы служить им, и что они вправе использовать его мощь в своих интересах. Если атребаты возмутятся, полномочия прокуратора дадут ему право возглавить все имеющиеся в наличии вооруженные формирования, чтобы сокрушить мятежников. Ну а славная победа — это наилучший способ стереть всякие воспоминания о том, зачем за нее вообще понадобилось вести бой.

Когда он умолк, ветеран хохотнул:

— Да уберегут нас все боги, Катон, от того, чтобы ты занялся еще и политикой. Больно уж хитро у тебя голова устроена, отчего тебя вечно заносит.

Подковырка товарища заставила Катона слегка покраснеть, но он не смутился и пожал плечами:

— Политику я оставляю тем, кого к ней готовили, сам же просто хочу уцелеть. Сейчас, например, мы сидим на гнезде скорпионов. У нас имеются две когорты бриттов, в опасной самоуверенности полагающих, что они способны справиться с кем угодно. Еще у нас имеется город, охваченный расколом, с голодным населением и старым царем, шарахающимся от собственной тени, ибо ему кажется, что даже приближенные плетут против него козни. За стенами города шныряют вражеские отряды, разоряющие страну атребатов и перехватывающие наши снабженческие обозы. А сейчас, вдобавок ко всем этим радостям, нам на головы свалился трибун, только и думающий, как аннексировать царство и прибрать атребатов к рукам. — Он посмотрел на товарища: — И ты считаешь, что нам не о чем беспокоиться?

— Тут ты в самую точку попал! — кивнул Макрон. — Беспокоиться, разумеется, есть о чем. Пойдем-ка поищем что-нибудь выпить.

Трибун Квинтилл медленно шел по грязным улицам Каллевы. Впереди вышагивали телохранители, выделенные ему Плавтом, шестеро отборных, грозного вида воинов, ростом и шириной плеч не уступавших своему командиру. Он знал, что требуется, чтобы произвести впечатление на туземцев. Как личный представитель командующего, а в более широком смысле — и самого императора, он должен был служить живым воплощением не ведающего поражений народа, избранного богами, дабы покорять племена, прозябающие в дикости за рубежами великой империи.

Шествуя между крытыми соломой хижинами к царской усадьбе, Квинтилл с любопытством поглядывал по сторонам. Горожане в основном сидели перед своими лачугами, большинство из них роднили осунувшиеся угрюмые лица. Изможденные, но, как отметил про себя трибун, еще не до той степени, когда голод лишает людей воли, делая их безразличными ко всему. Эти люди пока могли двигаться, а значит, существовала опасность, что они могут откликнуться на призыв восстать против Верики и против Рима.

После шума на плацу римской базы тишина в городе казалась зловещей, и Квинтилл ощутил облегчение, когда, свернув за угол, увидел впереди деревянные ворота и частокол. К удивлению трибуна, ворота были закрыты. Походило на то, что царь был прекрасно осведомлен о медленно закипающем в городе недовольстве. По приближении римлян один из часовых над воротами повернулся и криком сообщил о появлении незнакомцев. Однако когда Квинтилл подошел к воротам, они так и не раскрылись. Он уже начал опасаться, что столкнется с непозволительным пренебрежением к своей персоне и его просто проигнорируют, но тут на смотровой надвратной площадке возник еще один человек. Щурясь от яркого солнца, Квинтилл поднял глаза и разглядел возвышавшегося над оградой огромного, могучего воина.

— Ты понимаешь латынь? — спросил с улыбкой трибун.

Туземец кивнул.

— Тогда будь добр, передай своему царю, что трибун Квинтилл желает с ним повидаться. Я послан Авлом Плавтом.

Глаза бритта слегка расшились.

— Жди, римлянин.

С этими словами он исчез, но ворота по-прежнему оставались закрытыми. Квинтилл раздраженно воззрился на шероховатые доски, хлопнул с досады себя по бедру и стал ждать, томясь на солнцепеке в узкой щели между бревнами частокола и скоплением жалких лачуг.

Недвижный воздух плавился от жары, ближайшая куча отбросов наполняла его такой вонью, что трибун невольно поморщился. Мухи с жужжанием описывали ленивые круги вокруг римлян, где-то неподалеку не переставая брехала собака. Чувствуя себя заброшенным в какой-то фантастический мир, Квинтилл сцепил за спиной руки и стал расхаживать туда-сюда перед запертыми воротами. Весь этот городишко просто вопит о том, чтобы снести его и опять возвести, но уже в другом стиле. Трибун живо представил себе будущую столицу своей провинции: ровные ряды домов под черепичными крышами и скромную площадь с базиликой, символизирующей очередной триумф римского порядка.

Наконец с той стороны ворот тяжко громыхнул запорный брус, и спустя момент массивные деревянные створки медленно отворились. Бритт, которого Квинтилл уже видел, жестом пригласил римлян внутрь, и, как только они вошли, ворота снова закрылись.

— Туда.

Бритт ткнул пальцем в чертог и пошел вперед, не дожидаясь ответа. Квинтилл на миг оторопел от такой неотесанности, но он совладал с раздражением и кивком велел своим людям следовать за дикарем.

Во дворе царской усадьбы было почти так же тихо, как и за воротами. Немногочисленные охранники расхаживали вдоль частокола, посматривая сверху на соломенные крыши лачуг, остальные воины сидели кучками у строений или спали в тени, но Квинтилл заметил, что пересекавшую двор горстку римлян проводила не одна пара глаз. Четверо караульных у входа в чертог тоже сидели на корточках, но торопливо поднялись на ноги, завидев приближающихся чужеземцев. Уже в дверях бритт повернулся к трибуну и не допускающим возражений тоном сказал:

— Твои люди подождут здесь.

— Это мои телохранители.

— Они подождут здесь! — твердо повторил бритт. — А ты иди со мной.

Контраст яркого света снаружи с полумраком внутри помещения был столь силен, что Квинтилл, следуя за бриттом по грубо сработанным каменным плитам, поначалу видел лишь смутные очертания его мощной фигуры. Сквозь маленькое вентиляционное отверстие в кровле падал отвесный луч света, в котором плясали золотые пылинки. Квинтилл отметил, что воздух чертога приятно прохладен, однако насыщен запахами пива и кухни. В дальнем конце зала находился маленький дверной проем, задернутый плотным кожаным пологом. Перед ним, опираясь на рукоять упертого острием в пол меча, стоял страж. Бритт кивком велел ему отступить в сторону, а сам легонько постучал согнутым пальцем по деревянной дверной боковине, одной из двух, поддерживающих верхний брус. Из-за полога донесся голос, бритт отдернул завесу, вступил в проем и знаком предложил трибуну следовать за собой.

Личный покой царя по римским понятиям был неуютным и безвкусно обставленным. Квинтиллу пришлось сделать усилие, чтобы сдержать снисходительную усмешку. На неровно оштукатуренных стенах висели звериные шкуры, под ними темнели какие-то сундуки, очевидно с рухлядью, драгоценностями и посудой. Ближе к входу располагался большой стол с расставленными вокруг него стульями, а в дальнем углу помещалась большая кровать, тоже сплошь покрытая шкурами. Верика стоял возле нее, натягивая тунику на свое тощее, иссохшее тело.

Легкий, мелодичный смех привлек внимание трибуна к постели, и он увидел над покрывалом личико совсем молоденькой девушки, почти девочки. Верика что-то сказал ей и щелкнул пальцами, указывая на выход. Девица тут же откинула покрывало, спрыгнула с кровати, подхватила лежавший в ногах скомканный плащ и, как была, нагишом пробежала мимо вошедших. Квинтилл отступил на шаг, пропуская наложницу к двери, и скользнул по ее телу одобрительным взглядом.

— Хочешь ее? — спросил Верика, ковыляя ему навстречу. — Конечно, после того, как мы побеседуем. Она хороша.

— Ты очень добр, но, боюсь, мне сейчас не до любовных утех. Кроме того, я предпочитаю женщин постарше, у них больше опыта.

— Опыта?

Верика нахмурился.

— А меня, признаться, уже тошнит от избытка опыта, и с каждым днем все больше. В моем возрасте тянет к тем, кого опыт еще не испортил. Прости. — Верика улыбнулся и приветственно поднял руку. — В последнее время я стал слишком часто задумываться о своем возрасте. Прошу садиться, трибун. Я послал за вином. Мне известно, что мои друзья римляне предпочитают вино нашему пиву.

— Благодарю тебя, царь.

Когда двое мужчин расположились за столом, появился мальчик-раб с парой самнийских чаш и кувшином. Он осторожно разлил по чашам густую темно-красную жидкость и, успешно справившись с этим, тут же покинул комнату. Верика кивком указал на дальний конец стола. Там сидел бритт, что служил римлянам провожатым, а теперь почему-то счел возможным составить компанию двум высоким особам.

— Кадминий, начальник моей личной стражи, — пояснил Верика. — Это близкий мне человек. Все, что тебе хотелось бы сообщить мне, можно сказать и при нем.

— Понимаю.

— А теперь, трибун Квинтилл, объясни, чему я обязан удовольствием тебя видеть?

Квинтилл подивился бестактности старика, хотя тут же задним умом сделал скидку на то, что кельту негде было выучиться деликатному обхождению и дипломатическим тонкостям. В конце-то концов, этот человек возрастал среди дикости и лишь очень короткое время провел в Риме. Учитывая это, Квинтилл заставил себя улыбнуться:

— Ценю твою прямоту, царь.

— Трибун, у меня нет времени рассыпаться в любезностях. У меня вообще его очень мало.

«Ага, а на юных девиц тебе времени вроде хватает», — подумал Квинтилл, снова изображая улыбку.

— Мой командующий шлет царю Верике, ближайшему другу Рима, самые теплые приветствия.

— Странно, что столь неприметное племя, как наше, удостаивается внимания такой великой и могущественной державы, как Рим, — рассмеялся Верика.

— Так или иначе, царь, ты и твой народ весьма много значите для нашего императора и, что тебе, несомненно, известно, для моего генерала.

— Разумеется. Каждый, у кого кто-то находится за спиной, обязан думать о том, друг этот человек ему или враг. Именно в этом смысле мы и важны вам. Не правда ли?

Теперь рассмеялся Квинтилл.

— Царь, ты с удивительной лаконичностью описал положение, в котором все мы находимся. А это подводит нас к цели моего визита.

— Авл Плавт желает знать, в какой мере он может на меня положиться?

— Нет, царь, что ты! — протестующе воскликнул Квинтилл. — У командующего нет никаких сомнений в твоей верности Риму. Ни малейших!

— Это весьма обнадеживает.

Верика поднес свою чашу ко рту: кадык на его тощей шее ходил ходуном по мере того, как посудина поднималась все выше. Затем, когда красные капли уже омочили седую бороду атребата, он со стуком поставил осушенную до дна чашу на стол.

— Славное вино! Отведай, трибун.

Квинтилл в свой черед поднес чашу к губам, оценил аромат и пригубил напиток. Сладкая, богатая вкусовыми оттенками жидкость, казалось, сама лилась в горло, приятно согревая гортань. Вино было не из дешевых: трибун не мог точно определить его сорт, но в том, что напиток дорогой, нимало не сомневался.

— Замечательное вино, царь. Наследие тех времен, когда ты был гостем Рима?

— Разумеется. И неужели ты полагаешь, что я мог бы обезуметь настолько, чтобы отвергнуть этакую благодать?

Оба они посмеялись, потом Верика покачал головой:

— Серьезно, трибун, дружба с вами уже принесла нам много хорошего и обещает дать еще больше. Но даже будь это не так, я все равно наверняка сделал бы выбор в пользу империи, нежели протянул бы руку этому негодяю Каратаку. Полагаю, в таком случае меня бы очень скоро убили, а на мое место посадили фанатичного врага Рима.

— А что, разве среди атребатов имеются таковые? — с невинным видом осведомился Квинтилл.

Верика пристально посмотрел на собеседника, вмиг утратив всю напускную веселость.

— Да, некоторые из моих подданных полагают, что наше племя прислонилось не к тем, к кому надо бы.

— Некоторые? Их много?

— Достаточно, чтобы это меня беспокоило.

— То, что беспокоит тебя, царь, беспокоит и Рим.

— О, я ничуть в том не сомневаюсь.

— Ты знаешь этих людей?

— Кое-кого, — признал Верика. — Но таких мало. Кого-то подозреваю. Их больше. Что касается остальных, можно только гадать.

— Тогда, царь, почему бы тебе не позаботиться о своих недругах?

— Позаботиться? Что означает эта речевая фигура, трибун? Говори прямо, что ты имеешь в виду. Мы ведь не трусы, чтобы прятаться за словами. Нам следует называть вещи своими именами, дабы избежать недопонимания и взаимных упреков. Ты советуешь убивать тех, кто мне неугоден?

— Ради собственной безопасности и в назидание остальным, — кивнул Квинтилл.

— Полагаю, славный центурион Макрон уже доложил тебе, что я недавно попробовал применить эту меру. Вышло не очень удачно.

— Может быть, потому, царь, что ты избавился от недостаточного количества врагов?

— А может быть, потому, что избавился от слишком многих? Может быть, мне вообще не стоило от них избавляться? Так считает Кадминий, хотя и не решается заявить о том вслух.

Начальник царской стражи, молчаливо сидевший поодаль, опустил глаза. Квинтилл, словно этого не заметив, подался к царю.

— Это выглядело бы слабостью, царь, а значит, могло бы придать смелости тем, кто втайне мечтает о твоем устранении. В конечном счете терпимость всегда оборачивается слабостью. А слабость ведет к поражению.

— Похоже, римлянин, для тебя все просто, — покачал головой Верика. — Есть только черное или белое без каких-то оттенков. Одно решение для любых обстоятельств: править железной рукой.

— Это работает, царь. Везде работает и сработает здесь. На нас и на наше дальнейшее совместное процветание.

— На нас? Сколько тебе лет, трибун?

— Двадцать четыре года, царь. Почти. Исполнится через месяц.

— Двадцать четыре…

Царь атребатов заглянул римлянину в глаза.

— Каллева — не Рим, Квинтилл. Постарайся понять. При моем положении мне надо взвешивать каждый шаг. Если я убиваю слишком многих врагов, восстают те, кто негодует на меня за жестокость. Если убиваю слишком мало, восстают возмущенные моей бесхребетностью. Найти золотую середину непросто. Ты понимаешь, в чем трудность? Я спрашиваю тебя, скольких подданных следует уничтожить, чтобы добиться желаемого, не провоцируя недовольства?

Ответа у Квинтилла не было, и он злился на себя за то, что угодил в очевидную риторическую ловушку. Будучи учеником лучших ораторов, каких только мог сыскать в Риме отец, трибун чувствовал себя задетым. Проклятый царь Верика. Каверзный старикашка! Такие, как он, вечно все запутывают и портят, а разбираться и исправлять приходится Риму. Всегда только Риму.

— Царь, — наконец ответил он, — я признаю, что управление целой страной сродни искусству, где мало что значат заранее заготовленные рецепты или какие-то общепринятые приемы. Но у тебя есть проблема. Твой народ разделен, и часть его настроена против Рима. Что делает эту проблему не только твоей, но и нашей. Тебе, ради блага твоего племени, следует поскорее найти удовлетворительное решение.

— Или?

— Или Рим решит эту проблему сам.

Повисло молчание. От трибуна не укрылось, как напрягся Кадминий, рука которого непроизвольно сжалась в кулак. Верика на другом конце стола откинулся в кресле и поднес кончики пальцев к губам, изучая Квинтилла темными щелками, в которые превратились его мигом прищурившиеся глаза.

— Ты мне угрожаешь?

— Нет, царь. Никоим образом. Но позволь мне обрисовать возможные перспективы. Так, как я их вижу.

— Что ж, продолжай.

— Атребатам необходимо остаться союзниками империи. Нам нужна твердая уверенность в беспрепятственном продвижении наших обозов по всей вашей стране. Обеспечивая их безопасность, вы в свой черед можете твердо рассчитывать на нашу поддержку, благодарность и дружбу. И до тех пор, пока это положение сохранится, Рим предоставит атребатам свободу решать свои внутренние дела. Если, разумеется, не возникнут вопросы, затрагивающие наши интересы.

— А если они возникнут, что тогда?

— Нам придется помочь тебе в управлении твоим царством.

— Ты хочешь сказать, отобрать его у меня? Превратить в провинцию?

— Царь, я очень надеюсь, что до этого никогда не дойдет.

Последовала напряженная пауза, потом Верика произнес:

— Понимаю. А если что-то пойдет не так?

— Тогда мы будем вынуждены сокрушить любые действующие против нас силы. Все оружие тут же изымут. Земли, твои и тех твоих знатных соплеменников, что осмелятся создавать нам проблемы, конфискуют, всех пленников продадут в рабство. Такова участь каждого племени, не оправдавшего доверия Рима.

Некоторое время Верика молча смотрел на трибуна, потом его взгляд обратился к начальнику стражи. Кадминий еле сдерживал ярость, вызванную неслыханной дерзостью римского офицера, посмевшего угрожать его господину.

— Похоже, Рим не оставляет ни мне, ни моему народу особого выбора, а?

— Не оставляет, царь. Никакого.

Спустя два дня после прибытия трибуна Квинтилла Верика изъявил желание поохотиться. Один из лесов в нескольких милях от Каллевы числился царским, и окрестным жителям запрещалось не только добывать в нем какую-то дичь, но и даже бывать там.

День, предшествующий развлечению, выдался знойным. Солнце палило нещадно, и улочки Каллевы словно вымерли — все искали укрытия от жары. А вот двор перед царским чертогом, напротив, походил на разворошенный муравейник: слуги и рабы хлопотливо сновали повсюду, занятые нескончаемой подготовкой к отъезду. Царева охота была большим делом, мало вязавшимся с романтическим образом рыщущего по лесам одиночки, чей ум и ловкость вступают в противоборство с первозданной силой и хитростью дикого зверя. Древки охотничьих копий подвергались придирчивому осмотру, не завелась ли на них от хранения плесень, их наконечники на точильных камнях доводились до немыслимой остроты, и челядь с великими предосторожностями укладывала весь этот арсенал в толстые кожаные футляры. Так же основательно проверялись и лошади: отбракованных отгоняли в конюшни, чтобы вернуть в круговерть повседневных работ. Сбруя чистилась, смазывалась и старательно подгонялась к животным, которым предназначалось носить царских гостей. Потные рабы сгибались под грудами мехов для походных постелей, их охапками сваливали на выстроившиеся вереницей повозки. Озабоченные управители громкими криками подгоняли с ног сбивавшихся слуг, таскавших из темных подземных кладовых мешки с хлебом, окорока, кувшины с вином и пивом и горы прочего провианта, тоже находившего себе место на тех же телегах. Тем временем начальник царской стражи, сидя за грубым дощатым столом, отбирал из выстроившейся у ворот длинной очереди самых крепких, годных в загонщики горожан. С едой в Каллеве было уже совсем плохо, и приглянувшиеся Кадминию счастливчики рассчитывали поживиться объедками, что останутся после трапез племенной знати на приволье в холмах.

— Можно подумать, будто эта орава тоже решила куда-нибудь вторгнуться, — ворчал Макрон, вместе с Катоном проталкиваясь сквозь суматошную толчею. — Трудно поверить, что дело всего-то в какой-то охотничьей вылазке.

— Для тебя вылазка, а для кого-то ничего нет важней, — улыбнулся Катон.

Кто-кто, а уж он-то хорошо это знал, ибо сам видел, что творилось в таких случаях в римском дворце. Если Клавдий по своей прихоти вдруг решал, что ему не худо бы «навестить Остию» или просто «проветриться», спасаясь от страшной духоты римского лета, именно отец Катона отвечал за организацию этого путешествия, спешно собирая в дорогу кучу всяческого добра, дабы повелитель великой державы ни в чем не испытывал никаких неудобств.

«Калигула был куда хуже», — подумал, оглядываясь на былое, Катон. Причуды безумного императора постоянно испытывали пределы возможного, повергая в отчаяние его приближенных. Так, например, ему как-то взбрело в голову прогуляться пешком через Мессинский пролив. Отговорить его от этой затеи нечего было и думать: в конце концов, он считался богом, а богам все должно быть доступно, им перечить нельзя. Себе дороже. И в результате сотни механиков и мастеровых соорудили невиданный понтонный мост, настелив доски поверх палуб тысяч рыбачьих и каботажных суденышек. И пока император со свитой прохаживался над водной гладью, оставшиеся без заработка рыбаки и торговцы вынуждены были глазеть на эту бессмысленную прогулку, причем отнюдь не из праздного любопытства, а под угрозой преторианских мечей. Катон был там, видел хмурое, вытянутое лицо обычно спокойного и улыбчивого отца, а потому окружающая суета, связанная с царским выездом на охоту, ничуть его не изумляла.

Макрон продолжал озираться, неодобрительно хмурясь.

— Я думал, тут всего и делов, что прихватить с собой пару копий да загнать в лесу нескольких диких боровов. А у них пыль столбом, хрен знает что, как на войну собираются. И где нам теперь искать этого долбаного трибуна?

Чуть ранее, пополудни, им передали приказ явиться к Квинтиллу, и они, оставив Вепрей и Волков на плацу под присмотром помощников, побрели по грязным улочкам Каллевы к царской усадьбе. В своих толстых туниках оба изнывали от жары, колючая шерсть липла к телу, и Катон ежился всякий раз, когда очередные струйки пота, выскальзывая из-под мышек, орошали его распаренные бока.

— Ты его видишь? — ворчал Макрон, вытягивая шею и вертя головой, что, впрочем, мало чему помогало, ибо он был приземист, а сновавшие вокруг рослые кельты полностью перекрывали ему обзор.

Правда, недостаток роста у бравого ветерана с лихвой окупался крепостью мускулов и шириной плеч, и Катон чувствовал, что его приятеля так и подмывает сорвать на ком-нибудь раздражение, пустив эти преимущества в ход.

— Нет.

— Тогда спроси кого-нибудь, олух!

Катон покосился на Макрона, едва сдерживая желание огрызнуться. В конце концов, изучил бы язык да и спрашивал сам.

— Ладно.

Он огляделся и поймал взгляд царского стража, стоявшего, привалившись к колесу одной из повозок и засунув большие пальцы огромных ручищ за пояс, удерживавший его пестрые штаны на объемистом волосатом животе. Катон поманил к себе парня, но бритт в ответ лишь ухмыльнулся, продолжая лениво вести наблюдение за хлопочущими рабами. Пришлось подойти к нему.

— Эй, приятель!

Воин с той же ленцой оглядел римлян.

— Ты не видел трибуна?

Катон знал, что говорит разборчиво, однако страж смотрел на него непонимающим взглядом.

— ТРИБУН? Римлянин, прибывший четыре дня назад. Он здесь?

— Ca, — ответил страж, сопровождая ответ кивком.

— Где?

Бритт кивком указал на чертог.

— Внутри?

— Ho! Упражняется.

Катон повернулся к Макрону.

— Он здесь. За чертогом.

— Хорошо, — буркнул Макрон, вперив суровый взгляд в кельта. — А ты, гляжу, шибко разговорчивый малый. Да?

Кельт, впрочем, латыни не понимал и потому промолчал, но глаз не отвел и опять ухмыльнулся.

— Пойдем, — сказал другу Катон. — Трибун ждет. Оставь это на потом, когда будет время.

Оба центуриона протолкались сквозь толпу к входу в чертог. Двое стражников у дверей знали их достаточно хорошо, чтобы пропустить без вопросов. Внутри помещения было прохладно и так темно, что потребовалось какое-то время, чтобы после яркого солнца глаза вошедших приспособились к полумраку. Затем Катон разглядел нескольких знатных бриттов, развалившихся на скамьях, тянувшихся вдоль стен зала. Широкие деревянные столы были уставлены чашами и деревянными блюдами с остатками недоеденной пищи. На полу, вперемешку с пьяными атребатами, лежали собаки, одна сука вылизывала припавших к соскам щенков. Мрак разгоняли редкие лучики света, пробивавшиеся сквозь рыхлую солому кровли над головой.

— Ну, тут все умаялись вмертвую, — буркнул Макрон и добавил, когда через заднюю дальнюю дверь в зал проник лязг мечей: — А кто-то, похоже, выгоняет хмель с потом.

Они вышли через черный ход из чертога и прищурились, оказавшись на залитом солнцем дворе, примыкавшем к ограде усадьбы и представлявшем собой что-то вроде площадки для тренировок, о чем говорили стойки с мечами и копьями, расставленные по углам. В тени, под стеной здания, сидела кучка царских телохранителей, а перед ними разыгрывалось настоящее представление, одним из героев какового являлся столь долго разыскиваемый друзьями трибун. Выставив перед собой короткий меч, он с видимой легкостью отражал наскоки наседавшего на него здоровенного бритта. У Катона перехватило дыхание: в боевой стойке Квинтилл был великолепен. Обнаженный по пояс, омытый солнечными лучами, этот отпрыск старинного римского рода сейчас выглядел как профессионал-гладиатор: под умащенной дорогими маслами кожей перекатывались рельефные мускулы, дыхание было свободным, ритмичным, движения плавными.

Бритт орудовал куда более длинным и тяжелым мечом, однако, похоже, и доставалось ему куда больше. На одном плече воина красовался глубокий кровоточащий порез, он тяжело дышал и с трудом удерживал свое оружие, однако это не помешало ему, набрав воздуху в грудь, с ревом кинуться на трибуна. Квинтилл стремительно метнулся вперед и в замахе, еще даже не успев набрать скорость, отбил в сторону длинный клинок, а затем, завершая выпад, ударил соперника рукоятью меча, угодив ему прямо в висок. Бритт охнул и рухнул наземь. Сидевшие в тени телохранители разразились одобрительными возгласами, посмеиваясь над своим невезучим товарищем. Квинтилл небрежно вонзил меч в землю и помог сопернику подняться на ноги.

— Ну вот и все. Никто особо не пострадал. Благодарю за разминку.

Бритт тупо посмотрел на трибуна и одурело мотнул головой.

— Я бы на твоем месте чуток посидел, отдышался… что-нибудь в этом роде.

Заметив обоих центурионов, Квинтилл воззрился на них исподлобья, но спустя миг на его лице расцвела приветливая улыбка.

— А, наконец-то. А я уж гадал, куда вы подевались.

Он выпрямился и отпустил бритта, который пошатнулся и снова опустился на землю.

— Явились, как только смогли, командир! — доложил Макрон, салютуя.

— Да, хорошо… прекрасно. Но в другой раз будьте чуть-чуть поусерднее, ладно?

— Будем стараться, командир!

— Надеюсь, — улыбнулся опять Квинтилл. — Ладно, перейдем к делу. Я слышал, царь Верика пригласил вас на охоту?

— Так точно, командир.

— В связи с этим возникают некоторые вопросы, касающиеся этикета.

— Разве?

— О да! Несомненно. — Квинтилл поднял брови, удивляясь невежеству центуриона. — Видишь ли, я тоже приглашен.

— Я и представить себе не мог, чтобы Верика обошел тебя приглашением.

Теперь удивление офицера перешло в раздражение.

— Да уж, конечно! Но вопрос в том, могу ли я участвовать в этом выезде вместе с людьми более низкого звания? Нет ли в этом ущемления моего достоинства, понимаешь? Я ведь, в конце концов, прокуратор, представляющий особу самого императора.

— Да, командир, — терпеливо ответил Макрон. — Припоминаю. Ты говорил нам.

— Превосходно, — кивнул Квинтилл. — Тогда пойми, что вам нужно принести царю Верике извинения.

— Извинения?

Последовала заминка, потом Квинтилл рассмеялся и похлопал Макрона по плечу:

— Ну, центурион, нельзя же быть таким непонятливым. Ступай и скажи старику, что вы не можете ехать.

— Не можем?

— Ну, придумай какое-нибудь оправдание, срочные дела или что-то такое. Сошлись на загруженность, намекни, что у вас совершено нет времени ни на что остальное.

Катон чувствовал, что Макрон вот-вот лопнет от распирающего его гнева, и поспешил вмешаться, пока товарищ не наломал кучу дров.

— Командир, проблема в том, что мы уже приняли приглашение. Если мы откажемся от него теперь, это могут счесть оскорблением. Кельты, они очень чувствительны к таким вещам.

— И все же…

— А мы не можем позволить себе сердить атребатов. Во всяком случае, сейчас, командир.

— Ну… — Трибун Квинтилл почесал подбородок, обдумывая ситуацию. — Полагаю, из дипломатических соображений, ради сохранения добрых отношений можно и пренебречь общепринятыми в таких случаях правилами.

— Думаю, командир, это было бы мудро.

— Ну-ну.

Хлыщ и не думал скрывать своего недовольства от нижних чинов, и Катон, бросив быстрый взгляд на Макрона, увидел, что тот сердито покусывает губу.

Трибун Квинтилл вытащил из-за пояса шелковую тряпицу и промокнул ею лоб.

— Ну хорошо. С этим решили. А случалось ли вам охотиться раньше? Как тебе эта забава, Макрон?

— Забава? — нахмурился Макрон. — Охотиться, командир, мне случалось. На военной службе без этого не обходится. Но я охотился, чтобы пополнить паек.

— Замечательно. По-моему, охота ради пропитания не слишком отличается от охоты для развлечения. И там и там техника та же.

— Техника та же, — повторил Макрон. — Понятно. Вот оно, значит, как.

— А с копьем ты охотился?

— Раз или два, командир. Но не с охотничьим, а с боевым, легионным. — В тоне Макрона улавливалась ирония.

— Что ж, для начала и это неплохо. Давай посмотрим, на что ты способен, а потом я, может быть, покажу пару приемов, чтобы мы, римляне, не выглядели на царской охоте полными дураками.

Квинтилл прошел к стойке с охотничьими копьями, взял одно и бросил Макрону. Катон в испуге едва не зажмурился, но Макрон легко поймал оружие на лету, подбросил и перехватил поудобней. Где-то локтях в тридцати от него были расставлены грубо сплетенные подобия человеческих фигур. Макрон присмотрелся к ним из-под левой ладони, отвел правую руку назад и метнул копье в центральное чучело. Копье по низкой дуге пронеслось над площадкой и поразило мишень на уровне бедер. Макрон, стараясь сдержать довольство, повернулся к трибуну.

— Неплохо, центурион. А как ты, Катон? Ну-ка попробуй!

Катон неловко, обеими руками поймал брошенное ему копье.

— Постарайся не выглядеть слишком уж неуклюжим перед бриттами! — прошипел Макрон.

— Виноват.

Катон взвесил копье в руке, пригляделся к уже пораженной мишени, глубоко вдохнул, до предела отвел руку за голову и совершил бросок. Копье взвилось в воздух, пролетело над самым чучелом, но не задело его и вошло в землю. Трибун Квинтилл хмыкнул, воины Верики рассмеялись, Катон покраснел.

— Может быть ты, командир, покажешь, как это делается? — спросил Макрон, обращаясь к Квинтиллу.

— Конечно! Почему бы и нет.

Трибун выбрал одно из копий, прицелился в ту же мишень и метнул оружие. Сила его могучих мышц послала копье почти по прямой, и оно глубоко вонзилось в самое сердце плетеной фигуры.

— Славный бросок! — восхищенно воскликнул Катон.

Царские стражи тоже обменялись одобрительными репликами.

— Ну что, видел? — обернулся Квинтилл к Макрону. — Всего лишь немного практики.

— Думаю, как раз практиковался ты много.

— Вовсе нет. — Трибун поджал губы. — Важен прием. И это относится к любому виду оружия.

— Неужели? — невозмутимо отозвался Макрон.

— Именно так.

— Существует разница между копьем и мечом. Так же как между поражением учебного чучела и живого врага, командир. Очень большая разница.

— Чепуха! Все дело в технике, центурион.

— Нет, командир, все дело в опыте.

— Понятно. — Трибун Квинтилл скрестил руки и оценивающе оглядел Макрона. — Может, проведем испытание?

— Ты хочешь сразиться со мной, командир? — улыбнулся Макрон.

— Сразиться? Нет, я имею в виду просто тренировочный поединок. Возможность продемонстрировать мастерство, показать, кто чего стоит.

— Прошу прощения, командир, — деликатно вмешался Катон, — но мне кажется, это не послужит укреплению авторитета империи, если римские командиры вдруг начнут выяснять отношения с мечами в руках, да еще на глазах у местных жителей.

— Как я сказал, речь идет не о выяснении отношений, а об учебном поединке. Ну так как, центурион Макрон?

Макрон медлил с ответом, и от Катона не укрылось, как сжались вдруг его челюсти. На сердце у молодого центуриона потяжелело, ибо он счел, что рассерженный ветеран закусил удила и уже не способен отклонить вызов самонадеянного трибуна. Однако Макрон сумел удивить его.

— Мне это не с руки, командир.

— Да ну? Не веришь в свои силы, приятель?

— Нет, не в том дело. Ясно, что ты годами оттачивал мастерство под руководством лучших наставников в Риме, а у меня такой возможности не имелось. Я владею мечом, командир, лишь в той мере, в какой это необходимо для битвы: усвоил главное, а в остальном полагаюсь на голову и на руки. Вряд ли я смог бы сейчас тебя чем-то пронять. Но ежели б нам довелось повстречаться в бою, наши шансы тут же бы поменялись.

— Ты так думаешь?

— Я это знаю.

— Слова меня не убеждают. Будем драться, центурион?

— Это приказ, командир?

Квинтилл открыл было рот для утвердительного ответа, но замялся, задумался и покачал головой:

— Наверное, нет. Это было бы слишком.

— Что-нибудь еще, командир?

— Просто следите, чтобы завтра все шло как надо. Никаких оплошностей, помните это оба. И держитесь от меня на почтительном расстоянии. Ясно?

— Так точно, командир!

— Свободны.

Когда оба центуриона снова шли через зал, Катон повернулся к Макрону:

— Знаешь, мне на какой-то момент показалось, что ты собираешься его проучить. В смысле, схватиться с ним.

— Так и было. Но разумный человек должен сам выбирать, с кем, когда и как ему драться. Он это знает, я тоже. Так какого рожна нам с ним сейчас выяснять?

— Никакого, — с удовлетворением кивнул Катон.

Он был доволен. В кои-то веки в Макроне над твердолобостью возобладал здравый смысл. Более того, неожиданное хладнокровие, выказанное ветераном, вдруг аккуратно оттенило и выдвинуло на передний план неумеренную чванливость трибуна.

— Мы с честью вышли из ситуации?

— Да я таких говнюков на завтрак ем.

— И что, каша вкуснее становится?

Макрон взглянул на юнца и вдруг в голос заржал, да так, что одна из спящих собак вскинулась, навострила уши и рванулась к центурионам. Псарь поднял голову, одарил римлян угрюмым взглядом и отвесил псине пинок.

Ветеран хлопнул приятеля по спине:

— Ну ты и шутник, сынок!

В большом дворе все еще шла подготовка к охоте, слуги, нагруженные всякой всячиной, продолжали бегать туда-сюда, порой скапливаясь возле повозок, и двое пробивавшихся к воротам римлян опять было потерялись в их суетливой толпе, но тут Катон услышал, что его окликают.

Он оглянулся на крик и увидел Тинкоммия. Принц атребатов с крайне встревоженным видом отчаянно махал рукой, чтобы привлечь к себе его внимание, и яростно проталкивался к центурионам. Катон дернул Макрона за руку:

— Смотри!

— А?

Макрон привстал на носки, пытаясь взглянуть поверх голов суетившихся вокруг него людей, но тут перед ними возник Тинкоммий, встревоженный, запыхавшийся, мокрый от пота.

— Командир, пойдем в лагерь! Прошу, поскорее!

— Что за притча? — буркнул Макрон. — Доложи как положено.

— Бедриак, командир! Он тяжело ранен!

— Как это вышло?

— Пойдем, командир! — беспрестанно повторял Тинкоммий.

— Да скажи же, в чем дело? — сердился Макрон.

— Сам не знаю: я нашел его в штабном корпусе, на полу в коридоре. Всюду кровь!

— Он еще жив?

— Да, командир. Но он умирает.

— Кто с ним остался?

— Артакс. Он появился, когда я наткнулся на Бедриака.

Катон схватил Тинкоммия за руку.

— Артакс с ним один?

— Так точно, командир, — кивнул Тинкоммий. — Я послал за лекарем, а сам со всех ног помчался сюда.

— С чего бы такая спешка?

Тинкоммий огляделся и придвинулся к римлянам:

— Он бредил. Звал центуриона Катона и твердил, что царю угрожает опасность.

— Верике? — изумился Макрон. — А что это за опасность?

— Тише! — шикнул на друга Катон, бросив взгляд на привлеченных громким восклицанием атребатов. — Хочешь, чтобы все нас услышали?

Макрон примолк, пораженный властностью тона юноши. Катон между тем повернулся к Тинкоммию и тихо спросил:

— Что именно сказал Бедриак?

— Он звал тебя. Хотел сообщить что-то важное. О царе… об убийстве царя. Он где-то что-то подслушал. Какой-то разговор, но тут нас нашел Артакс, и с той поры Бедриак не сказал больше ни слова.

— А Артакс слышал, что он говорил тебе раньше?

— Да. И послал меня за тобой, — кивнул Тинкоммий.

Катон переглянулся с Макроном.

— Похоже, чем скорей мы вернемся на базу, тем лучше.

— Ты прав.

— Он что-нибудь сказал? — с порога бросил Тинкоммий, когда все трое, задыхаясь от бега, влетели в штабной корпус.

Возле распростертого на полу тела сидел на корточках лекарь. Стоявший напротив него на коленях Артакс оглянулся.

— Ho…

Лужица крови поблескивала в свете, падавшем из верхнего небольшого окошка. Еще больше крови впиталось в утоптанный земляной пол, и алые брызги пятнали побелку на стенах по обе стороны от дверных косяков.

Глянув на Бедриака, Катон резко вздохнул. Лицо охотника было белее снега, с восковым оттенком, глаза то широко распахивались, то закрывались, челюсть отвисла, но язык все еще немощно шевелился над дрожащей нижней губой. Снятая со знаменосца красная воинская туника лежала рядом с ним, темная и промокшая. Охотник остался в одной набедренной повязке, и размазанная по бледной коже кровь делала его похожим на освежеванное жертвенное животное.

— Как он?

— Как он? — Макрон поднял глаза, а потом покосился на лекаря. — Сам, что ли, не видишь? Отходит. Не нужно быть знахарем, чтобы это понять.

— Тише, командир, — подал голос лекарь. — Ему нужен покой.

Катон пересек комнату и опустился возле раненого на колени.

— Артакс, он тебе что-нибудь сказал?

Артакс поднял косматую голову и посмотрел на Катона. Его лицо не выражало никаких чувств.

— Он что-нибудь говорил, пока ты был с ним?

Артакс замешкался, потом медленно покачал головой.

— Ничего? Совсем ничего?

— Ничего, что имело бы смысл, римлянин.

Оба долго смотрели друг другу в глаза, потом Катон мягко продолжил:

— Мне трудно в это поверить.

Артакс пожал плечами, но ничего не ответил. Прежде чем Катон успел собраться с мыслями и опять обратиться к нему, Бедриак издал долгий стон. Его глаза широко открылись, взгляд заметался по склоненным над ним лицам и остановился на одном из них.

— Командир…

— Бедриак, кто это сделал? Ты его видел?

— Сюда… ближе…

Катон наклонился, его глаза не отрывались от глаз Бедриака. Охотник поднял левую руку и вцепился в тунику римлянина в области шеи. Юноша инстинктивно попытался высвободиться, но хватка умирающего оказалась удивительно сильной, и он подтянул Катона к себе. Молодой центурион уже ощущал несвежее дыхание знаменосца и острый приторный запах его крови.

— Царь… в большой опасности…

— Знаю… Ты сейчас просто скажи…

Дыхание умирающего стало мелким, прерывистым, полный отчаяния взгляд вперился в зрачки Катона. Центурион зажал лицо охотника между ладонями и встряхнул его.

— Какого хрена ты делаешь? — спросил лекарь.

— Тихо! — рявкнул Катон. — Бедриак! Бедриак! Кто это? Скажи! Скажи, пока можешь!

Бедриак, собрав крохи последних сил, попытался ответить. Его взгляд качнулся к Тинкоммию, снова перебежал на Катона, с губ сорвался слабый шепот:

— Он рос… на моих глазах…

Тинкоммий мягко оттеснил Катона, положил ладонь на чело Бедриака и нараспев произнес:

— Засыпай. Спи спокойно, Бедриак, охотившийся на зверей. Да убаюкают тебя…

— Прекрати! — выпалил Катон. — Помолчи, дурень, ведь нам надо узнать…

Тинкоммий поднял на него гневный взгляд.

— Он умирает.

— Тут я бессилен. Помочь ему я ничем не могу… и никто не может. Но мы должны выяснить, с чем он шел: ты же слышал, кто-то замыслил убить вашего государя. Прочь, дай мне его расспросить!

— Слишком поздно, — пробормотал Артакс. — Смотри, он умер.

Катон отвернулся от Тинкоммия и посмотрел на Бедриака. Охотник был неподвижен, невидящие глаза уставились в потолок, челюсть отвисла, дыхание, доселе хриплое, стихло. Лекарь, пытаясь обнаружить признаки жизни, наклонился, приложил ухо к груди знаменосца, но спустя несколько мгновений выпрямился и убрал с его раны насквозь промокший тампон. Катон увидел колотое отверстие, похожее на темный, Жаждущий насыщения зев, но эта иллюзия тут же была разрушена выплеснувшейся из него кровью, которая стала растекаться по коже, капая на пол.

— Он мертв, — заявил лекарь.

— Ладно, раз теперь это признано официально, составь подобающий документ, — промолвил Макрон, поднимаясь на ноги. — Что с телом-то делать? Его, наверное, надо куда-нибудь отнести?

Лекарь кивнул в сторону двух бриттов, так и сидевших около Бедриака.

— Спроси у них, командир. Я не знаю местных обычаев.

— Прощай, Бедриак, — тихо промолвил Артакс.

Катон поднял глаза и приметил в уголках губ знатного бритта намек на усмешку.

— Счастливого пути в иной мир.

Катон быстро шагнул к двери и кликнул гарнизонный караул. Послышались шаги пересекавших двор легионеров, а молодой центурион снова воззрился на остававшихся возле покойного соплеменников. Макрон подошел к нему.

— Что дальше? Зачем было звать караульных, разве тело бы не убрали без них? Впрочем, пусть тогда заодно вымоют помещение.

— Этим можно заняться потом, — отозвался Катон. — А сейчас первым делом нужно отправить Артакса в надежное место. В тихое и спокойное, где мы могли бы без помех побеседовать с ним.

— Что тут происходит? — гневно выкрикнул с порога Квинтилл, входя в комнату. — Меня отрывают от занятий, зачем-то зовут сюда!

Затем он увидел лежащее на полу тело. Катон набросил на него плащ, но часть ткани сдвинулась, обнажая оскаленные зубы.

— Кто этот весельчак?

— Весельчак, командир? — Катон посмотрел на трибуна. — Вообще-то, это местный боец. Мой знаменосец, Бедриак.

— Он никак мертв?

— Точно подмечено, командир, — усмехнулся Макрон. — Рад видеть, что армия по-прежнему привлекает в свои ряды самых наблюдательных и сообразительных римлян.

Квинтилл проигнорировал эти слова и обернулся к Катону:

— Как он умер?

— Колотая рана, командир.

— Несчастный случай?

— Нет.

— Да, вижу. — Квинтилл задумчиво кивнул, прикидывая, что могло тут случиться. — Сработал кто-то из местных задир, не иначе. Дай этим кельтам волю, и они сами друг друга перебьют. Избавят нас от лишней работы. Преступник схвачен?

— Никак нет, командир, — ответил Макрон.

— Почему? — Макрон бросил взгляд на Катона, однако Квинтилл не нуждался в ответе. Он тут же продолжил: — Если вы не поймали убийцу, то зачем посылали за мной? Зачем отвлекли меня от важных дел? Я ведь за вас работать не стану. Надеюсь, хоть это вам ясно?

— Мы пока не можем с определенностью сказать, кто убил Бедриака, — произнес Катон извиняющимся тоном. — Но дело не в том, командир, тут все сложнее.

— Сложнее? — усмехнулся Квинтилл. — Да что же может быть сложного в стычке местных головорезов?

— Это не простая стычка, командир. Во всяком случае, не похоже на то. Тинкоммий нашел умирающего в коридоре.

— Тинкоммий? — Трибун нахмурился, припоминая, потом его лицо прояснилось: — А, один из тех паяцев, которые вечно отираются возле царя? Его-то как сюда занесло?

— Он служит в одной из наших когорт, командир, — пояснил Макрон. — Как и многие из местной знати.

— Они оказывают нам честь, командир, — торопливо добавил Катон. — Из них получаются настоящие воины.

— Да-да, конечно… — Квинтилл повернулся к Катону: — Так при чем тут Тинкоммий?

— Как я уже сказал, командир, он нашел Бедриака, а тот шел ко мне.

— Кто шел к тебе, Тинкоммий или Бедриак?

— Бедриак! — рявкнул Макрон.

Катон бросил на него предостерегающий взгляд.

— Именно так, командир. Бедриак шел ко мне. Хотел рассказать о подслушанном разговоре. Очень важном, касавшемся заговора против царя Верики.

— Заговора? — рассмеялся Квинтилл. — Где ты такого нахватался, центурион? На дешевых представлениях в театре Помпея?

— Никогда не был в театре Помпея, командир, поэтому не берусь о нем судить, — отозвался Катон, борясь с нахлынувшим негодованием.

— Ты не многое потерял. Но звучит это как в дурной драме. Может, кто-нибудь просто пытается нас разыграть?

— Разыграть! — Макрон указал пальцем на труп. — Тут лежит мертвец, командир. Ничего себе шуточки!

— Центурион, если бы ты только знал, что порой позволяют себе молодые римские лоботрясы… Впрочем, возможно, здесь за всем этим стоит нечто большее. Продолжай, Катон. Что там с заговором?

— Ничего, командир. Это все, что мы успели услышать от Бедриака перед тем, как он умер.

— И ему не удалось сообщить вам, кто на него напал?

— Нет, командир, — признал Катон.

— Так, продолжай. Пока все смехотворно. Нет ли чего еще?

— Кое-что, командир. К Тинкоммию, прежде чем он отправился звать нас, присоединился еще один человек.

— И кто этот человек? Позволь мне догадаться… еще кто-нибудь из ближнего круга Верики, да?

— Да, командир. Так уж вышло, но это как раз тот человек, у кого гораздо меньше причин любить Рим, чем у его товарищей по оружию.

— Надо же, как все складно!

— И мне трудно поверить, — пожал плечами Катон, — что он просто прогуливался по штабным коридорам, когда Тинкоммий нашел Бедриака умирающим прямо около моей комнаты. Не раньше, не позже, а в тот самый момент, когда Бедриак собирался сообщить мне что-то жизненно важное. Слишком странное совпадение, не правда ли, командир?

— Возможно-возможно. Однако исключать, что Артакс оказался там совершенно случайно, тоже нельзя. Есть у тебя еще доказательства его причастности к этому делу?

На лице Катона появилось озадаченное выражение, но прежде, чем он успел что-то ответить, в разговор встрял Макрон:

— Этот Артакс вообще сомнительный малый. Заносчивый тип, косо посматривавший на нас с самого нашего появления в гарнизоне.

— Но при этом продолжающий служить в ваших когортах, — заметил Квинтилл.

— Ну да… Но это лучший способ следить за нами.

— Нет, — покачал головой трибун. — Сомневаюсь, чтобы он состоял в каком-либо заговоре. Заговорщики стараются не высовываться, чтобы не оказаться под подозрением.

— Знаешь это по своему опыту, командир?

— Прислушиваюсь к голосу здравого смысла, центурион…

Некоторые люди просто не могут не цапаться, решил Катон, глядя на двоих римлян, сердито евших друг друга глазами. Но это ничего не меняло. Артакс сидел под надежным запором в дальнем закутке командного корпуса и, по глубокому убеждению юноши, знал что-то если уж не о заговоре, упомянутом Бедриаком, то хотя бы о нападении на охотника. Его нужно допросить, и как можно скорее.

— Командир, нам следует допросить Артакса. Он что-то скрывает от нас. Я в этом уверен.

— Ты в этом уверен? — саркастически переспросил трибун. — А на каком основании? Нутром, что ли, чуешь? Или задницей?

На это, чтобы не выказать себя дурнем, Катону сказать было нечего. Ведь и вправду, серьезных улик против Артакса у него не имелось, а все подозрения в причастности того к преступлению основывались на наблюдениях последних дней, странностях в поведении, диковинных совпадениях, но больше всего… чего уж греха таить, Катон и впрямь «чуял это нутром».

— Ага, значит, я прав? — На лице трибуна появилась легкая торжествующая улыбка. — Так, центурион?

Катон кивнул.

— Так вот, этот Артакс, насколько он близок к царю?

— Очень близок. Кровный родственник, и состоял в ближней свите, пока не вступил в когорту.

— Понятно. Похоже, из него может выйти просто образцовый союзник, и он занимает достаточно высокое положение, чтобы иметь право на уважительное обращение. Так?

— О да, командир.

— В таком случае предлагаю освободить его, и чем скорее, тем лучше, пока он не пересмотрел свое отношение к Риму. Учитывая деликатность ситуации, я не думаю, что мы вправе без крайней необходимости бросаться такими людьми.

— Командир, полезней сначала хотя бы переговорить с ним…

— Нет! Хватит, и без того вы уже натворили тут дел! Я приказываю освободить его, причем сейчас же, немедленно! Смотрите у меня, я проверю.

Квинтилл направился к выходу, но задержался в дверном проеме, который почти заполнил собой, обернулся к центурионам и с нажимом изрек:

— Если до меня вдруг дойдет, что вы попытались тянуть с выполнением полученного приказа, оба будете разжалованы в рядовые. Понятно?

— Так точно, командир.

— Я хочу чтобы завтра, когда мы отправимся на охоту, этот Артакс сопровождал царя. И если на нем окажется хоть царапина, я использую ваши яйца вместо пресс-папье.

Когда шаги в коридоре затихли, Макрон хватил себя кулаком по ладони.

— Выродок! Ну прямо сущий выродок! Ишь, заявился, учит нас, что да как. Кем он себя, на хрен, мнит? Юлием Цезарем, не иначе. Слышишь, Катон? Я говорю, кем он мнит себя? Эй, да что с тобой, парень? Очнись!

— Прости. Я задумался.

Макрон закатил глаза.

— Он задумался, а? Трибун приказывает освободить того, кого мы подозреваем, лишает нас единственного шанса хоть что-то понять во всей этой истории, а он, видишь ли, грезит! Ну-ка по-быстрому соберись. Тут действовать надо, а не думать.

Катон кивнул, но вид у него был отсутствующий.

— Ты не находишь это несколько странным?

— Странным? Как раз странным — нет. Ничего странного, типичное поведение для трибуна, вечно сующего во все нос.

— Да нет, я не о том.

Катон нахмурился.

— Тогда о чем?

— Да о том, что трибун знал о причастности к этому делу Артакса еще до того, как мы назвали ему его имя…

Лишь несколько сот жителей Каллевы выбрались за ворота, чтобы проводить царя на охоту, да и те пребывали отнюдь не в праздничном настроении, обычно сопутствовавшем подобным событиям. Горожане выстроились по обе стороны от дороги, многие с детьми на руках, и Катону с Макроном не мог не бросаться в глаза их изможденный, изголодавшийся вид. Впрочем, в самой изможденности не было ничего из ряда вон выходящего: даже в Риме, с его изобильным продуктовым снабжением и раздачей плебеям бесплатного хлеба, можно встретить на улицах толпы бродяг и нищих с признаками постоянного недоедания.

По настоянию трибуна Квинтилла оба центуриона ехали чуть впереди царских рабов и вереницы повозок, на которых везли дорожный припас и все необходимое для охоты. Перед ними на конских спинах покачивались представители мелкой племенной знати в свободных цветастых туниках и длинных штанах. Несмотря на утренний час, некоторые из них уже прикладывались к рогам для питья, громко переговаривались и смеялись, не обращая внимания на голодные глаза и впалые щеки угрюмо наблюдавших за ними людей. Во главе охотничьего отряда ехал сам Верика с родичами и свитой в окружении телохранителей, готовых мгновенно отреагировать на любую угрозу. Они бдительно озирали толпу на обочинах, не убирая рук с рукоятей мечей. Но приближаться к царю никто не дерзал, а кое-кто даже его и приветствовал, хотя такие возгласы звучали недружно и слабо. Люди молча смотрели на двигавшихся мимо разряженных всадников и встрепенулись только тогда, когда с ними поравнялись повозки, нагруженные окороками, закупоренными кувшинами и корзинами, полными хлеба и фруктов.

Приглушенный жалобный ропот постепенно перерос в общий стон, а потом в него стали вплетаться и гневные выкрики. Катон обернулся и увидел мужчину, поднявшего высоко над собой грязного, тощего, как скелет, ребенка с выпученными глазами. Мужчина что-то кричал, но захлебывался от возбуждения, и Катон не мог разобрать ни слова. Правда, в этом не было и нужды. Тусклый, летаргически неподвижный взгляд малыша и страшная мука в голосе его отца говорили за себя сами. Крики ярости звучали все громче, и толпа медленно качнулась к подводам.

Слуги, правившие повозками, вскочили на ноги, крича и размахивая руками, чтобы отогнать горожан. Но их усилия пропадали даром: голодный народ рвался к грузу. Кто-то уже уцепился за бортик головной фуры, но возница пустил в ход кнут: раздался резкий свист и громкий вопль. Катон увидел, как человек схватился за рассеченное ударом лицо: между его пальцами проступила кровь. Толпа на мгновение замерла, потом все словно бы разом вздохнули и с негодующим воем сомкнулись вокруг повозок и яростно отбивавшихся кнутами возниц.

— Бей их! — услышал Катон возглас Квинтилла.

Трибун скакал от головы колонны назад с обнаженным мечом. За ним, сметая с обочин зазевавшийся люд, неслись царские телохранители.

— Макрон! — закричал Катон. — Помоги мне!

Молодой центурион развернул коня и поскакал к ближайшей повозке, крича по-кельтски:

— Назад, дурачье! Назад!

Затем он увидел Макрона, тот с другой стороны обоза, следуя примеру товарища, разгонял гневно голосивший народ. Толпа шарахнулась от пары всадников, и этой заминки хватило, чтобы к ним с мечами наголо подоспели царские стражи, возглавляемые возбужденным трибуном. Орущие люди отхлынули от повозок, убираясь подальше от конских копыт и сверкающих клинков личных воинов Верики.

— Бей их! — орал Квинтилл, тыча мечом в сторону горожан.

— Ни с места! — выкрикнул Катон по-кельтски и, боясь, что телохранители ослушаются его, повторил: — Ни с места, я сказал! Все в порядке! Обозу ничто уже не угрожает.

Телохранители осадили коней и опустили мечи. Квинтилл воззрился на всадников с недоумением, которое тут же сменилось яростью.

— Эй, что случилось? А ну, вперед! Бейте их! Бейте!

Всадники смотрели на него без всякого выражения, с непонимающим видом, и трибун обернулся к Катону:

— Ты владеешь их варварской тарабарщиной. Скажи, чтобы они разогнали толпу. Да побыстрее, пока не поздно.

— Не поздно для чего, командир?

— Что?

Глаза Квинтилла вспыхнули бешенством.

— А ну, переводи! Чего ты ждешь, центурион?

На глазах у Катона толпа таяла, многие горожане бежали к воротам.

— В этом нет надобности, командир.

— Не сметь спорить со мной! Переводи! — сорвался на крик Квинтилл. — Я приказываю!

— Есть, командир! Сейчас, командир! — отсалютовал Катон и повернулся к царским телохранителям. — Вот только вспомню, как это говорится.

От лица трибуна отлила кровь, губы сжались в тонкую линию. Макрону пришлось отвернуться, чтобы не расхохотаться, и он сделал вид, будто поправляет ремни. А потом услышал, как Катон щелкнул пальцами.

— Ну конечно! Я вспомнил! Эй, ну куда же вы?

Трибун Квинтилл смерил Катона долгим взглядом, и Макрон забеспокоился, не заступил ли его юный друг за черту, но опустившие оружие телохранители Верики рысцой поскакали обратно и уже удалялись, а Квинтилл резко вбил меч в ножны и медленно кивнул Катону:

— Очень хорошо, центурион. Пусть будет так. На сей раз что вышло, то вышло, но предупреждаю: еще один случай непочтительности или неповиновения с твоей стороны, и я позабочусь о том, чтобы твоей военной карьере пришел конец. В лучшем случае ты будешь разжалован в рядовые, чтобы до конца службы перелопачивать дерьмо в нужниках.

— Перелопачивать дерьмо? Буду рад, командир. Если ты так считаешь.

Трибун Квинтилл сердито стиснул зубы, резко развернул коня, ударил его каблуками в бока и галопом умчался к царю и его свите. Оба центуриона проводили его взглядами. Макрон почесал щетину на подбородке и медленно покачал головой:

— Знаешь, Катон, я бы на твоем месте не стал так уж вот заедаться с трибунами. Они, видишь ли, частенько выходят в легаты, а вдруг ты попадешь в легион, которым будет командовать этот хлюст? Что тогда?

— Тогда и посмотрим, что гадать раньше времени? — пожал плечами Катон. — Но если уродам вроде него будут доверять командование легионами, то не проще ли сразу взять да и отдать империю варварам?

— Не принимай это так близко к сердцу, — рассмеялся Макрон. — Он просто видит в тебе человека, способного перехватить у него толику славы, которая, он мнит, причитается лишь ему. Ничего личного.

— Да ну? — проворчал Катон. — А по-моему, тут много личного. Напрямую касающегося меня.

— Чушь собачья! — Макрон протянул руку и хлопнул Катона по плечу. — Наплюй на это. Все равно тебе до него не добраться. Нечего и пробовать его в чем-либо обвинить: охота, так поищи кого-нибудь, кто тебе по плечу. А лучше — забудь и выброси все это из головы.

Царский охотничий отряд оставил Каллеву с ее переполошившимся населением позади. Скоро столица атребатов скрылась за поворотом дороги, а колонна из всадников, повозок и пеших слуг продолжила свое неспешное продвижение по зеленой холмистой местности мимо раскинувшихся вокруг сельских угодий, перемежавшихся рощицами и купами стройных деревьев. Несмотря на страх перед Каратаком и дуротригами, то и дело вторгавшимися во владения атребатов, не все усадьбы были заброшены. То здесь, то там попадались поля ячменя и пшеницы: тяжелые золотые колосья волновались под дуновением легкого ветерка, гнавшего по лазурному небу клочья постоянно меняющих очертания белых облаков.

По мере удаления от тесноты городских улиц настроение Катона постепенно улучшалось. Трибун Квинтилл затерялся среди всадников, окружавших царя, и молодой центурион скоро вовсе забыл о нем, любуясь открывавшимся его взору привольем. Конечно, пейзаж тут был не таким броским, а земля не такой возделанной и ухоженной, как в окрестностях Рима, но зато от нее так и веяло ничем еще не испорченной первозданностью, и свежие, чистые, природные ароматы радовали обоняние.

— Прекрасное местечко, где можно было бы поселиться, выйдя в отставку, — промолвил Макрон, догадавшись о мыслях приятеля по выражению его лица. — Конечно, после того, как мы надаем врагам таких пинков, что они никогда сюда больше не сунутся.

— А долго тебе еще служить? — спросил Катон с ноткой тревоги, ибо плохо представлял себе Второй легион без центуриона Макрона.

— Одиннадцать лет, если, конечно, по истечении этого срока я получу обещанное обеспечение.

— А ты опасаешься, что не получишь.

— Как знать? После разгрома Вара отслуживших полный срок ветеранов удерживали на службе, пока они не то что сражаться, а и жевать-то толком уже не могли. Кое-кому из этих ребят пришлось цапнуть Германика за руку своими беззубыми челюстями, чтобы он понял, что их пора распустить по домам.

— Да ну?

— Можешь мне верить. Когда я поступил на службу, такие еще оставались в строю. Бедняги. Знай германцы, что в Рейнских легионах служат старики, едва способные поднять меч, они бы прошли через всю Галлию, как дерьмо сквозь гуся.

— Хорошо сказано.

— Главное, верно. Нас, солдат, всегда держат в дерьме, в то время как в Риме долбаные политики сваливают вину за это один на другого. Мерзавцы!

— Подожди, нынче же все иначе, — возразил Катон. — Отслужившие полный срок ветераны выходят в отставку, как и положено, с полным обеспечением. Кажется, это им гарантирует сам император.

— Так оно и есть. И думаю, старина Клавдий своих слов не нарушит, да только он ведь не вечен, — печально промолвил Макрон. — А ждать, что ему на смену придет порядочный человек, не приходится. Наверняка власть захватит кто-нибудь вроде Калигулы, а зная наше везение, можно предположить, что и хуже того — например, вроде Вителлия.

Катон покачал головой и криво усмехнулся:

— Вителлия? Ох, не выдумывай! Любому ясно, что это пустышка. Вителлий — и вдруг император? Нет, не смеши меня. Это не лезет ни в какие ворота.

— Ты так считаешь? — Макрон стал серьезным. — А вот я бы поставил на него хорошие деньги.

— И распростился бы с ними.

— Я знаю такой тип людей, их амбициям нет предела. — Макрон махнул рукой в сторону головы колонны. — Яркий пример тому — наш приятель Квинтилл.

Катон посмотрел туда, где свободным порядком, кучками по двое, по трое ехали спутники царя, среди чьих одеяний взгляд юноши мигом выхватил алый плащ. Рядом с трибуном в седле покачивался широкоплечий атребат с ворохом черных косичек на голове, и молодой центурион не мог с удивлением не спросить себя, о чем это так оживленно беседуют римский офицер и Артакс.

В сумерках встали на привал у ручья, журчавшего на выстеленном галькой ложе близ опушки леса, в котором должна была состояться охота. Огромное заходящее солнце, низко нависшее над западным горизонтом, окрашивало редкие, тонкие облака в оранжевый и багровый цвета. Длинные тени ложились на росшую по берегам речушки траву, основательно объеденную овцами с соседнего хуторка, чудом обойденного вниманием дуротригов. Кучка крытых соломой и обнесенных общим шатким частоколом хижин была видна и на другом берегу, примерно в полумиле от бивака. Окно самого большого строения светилось, свидетельствуя о пылавшем внутри его очаге, над прочими кровлями тоже струились дымки.

Царь при виде овечьего стада захотел отведать баранины. Управляющий царской кухней тут же зарезал, освежевал и разделал лучшее животное, в то время как царские рабы разложили и разожгли костер. Когда дрова прогорели, рабы разгребли раскаленные угли и стали на них жарить мясо. Скоро в огонь с шипением потек жир, а в воздухе распространился дразнящий аппетит аромат.

— Ну и запах! — повел носом Макрон. — Ничего не может быть лучше.

— Это в тебе говорит пустой желудок.

— Я и не спорю, но все равно, ты только нюхни!

Катону, напротив, запах жаркого не нравился никогда. Нет, само мясо он ел, и с большим удовольствием, но вот запах напоминал ему о погребальных кострах.

— Ммм! — закатил глаза Макрон. — Я просто не выдержу.

От костра вдруг пахнуло таким едким чадом, что у них заслезились глаза. Не сговариваясь, оба разом встали и потащились к ручью. Вода выглядела кристально чистой, и Катон, черпая ее пригоршнями, принялся с жадностью пить: после проведенного в седле дня у него в горле совсем пересохло. Впрочем, время это не прошло даром, позволив ему поразмыслить о многом.

— Макрон, так как же нам быть с убийством моего знаменосца?

— А что мы тут можем поделать? Хренов трибун встрял и освободил единственного подозреваемого. Бьюсь об заклад, Артакс сейчас потешается, на нас глядя.

Макрон покосился через плечо на отсыпавшихся перед ужином атребатов. Бодрствовали лишь немногие, Артакс и Тинкоммий в их числе. Потягивая пиво из позолоченных рогов, они тихо о чем-то беседовали. Верика, поддавшись усталости, по-стариковски храпел с разинутым ртом, уронив голову на овчинную скатку. Рядом на корточках сидели телохранители: сна ни в одном глазу, оружие наготове.

Макрон снова перевел взгляд на Артакса, вполуха слушая неугомонного друга. Тот между тем гнул свое:

— Вопрос в том, почему он позволил Бедриаку истечь кровью и умереть? Было бы ведь разумней покончить с ним еще одним хорошим ударом.

Макрон зевнул.

— Думаю, он просто, подражая тебе, решил заговорить беднягу до смерти.

Катон шутку проигнорировал.

— Ты прав лишь в одном. Дело действительно в разговоре.

— Знаешь, — вздохнул Макрон, — мне так и казалось, что в тебе все это будет свербеть. Вижу, что не отвяжешься. Ну валяй, объясни мне, что ты имеешь в виду, какой разговор?

— Слушай, все просто. Бедриак хотел поговорить с нами, о чем-то нас предупредить, так? На него напали, чтобы этот разговор не состоялся, так? И подозрение в первую очередь падает на Артакса.

— Да. И что?

— Тогда почему Артакс не прикончил его, когда Тинкоммий отправился искать нас?

— Не знаю, — пожал плечами Макрон. — Может быть, лекарь пришел слишком быстро.

— Много ли времени нужно, чтобы нанести еще одну, смертельную, рану? Или попросту придушить не способного к сопротивлению человека? Нет, времени у него было в достатке. Он должен был непременно попытаться прикончить Бедриака, чтобы тот ничего нам не сообщил.

— Допустим. Но если так, почему же действительно он не убил Бедриака, когда представилась такая возможность?

— То-то и оно, что не знаю, — покачал головой Катон. — Не знаю.

— Тогда, может, он и вправду шел себе мимо по своим делам, как считает Тинкоммий?

Катон повернулся и посмотрел другу в глаза:

— Ты и впрямь в это веришь?

— Нет. Думаю, он по макушку замаран, хотя и прикидывается ни в чем не повинным. Ну и ловкий же проходимец! Прямо сестру бы ему доверил, а?

Артакс тем временем продолжал совещаться с Тинкоммием. Они склонились один к другому, почти сведя лбы, и говорили так тихо, что с того места, где находились центурионы, ничего было не разобрать.

Прежде чем Катон успел что-то ответить товарищу, над лагерем прокатился звук рога, возвещавшего о том, что ужин готов. Оба центуриона поднялись на ноги и побрели от речушки туда, где уже собирались стряхнувшие с себя сон знатные атребаты. Трибун Квинтилл лежал возле царского костра, развалившись, закинув ногу на ногу и поглядывая на закат. По второму сигналу рога он приподнялся, сел и, увидев приближавшихся центурионов, движением головы дал понять, что здесь им не место. Они поняли жест и повернули туда, где рассаживался люд поскромнее.

— Смотри-ка, он так и льнет к тем, кто побогаче да повлиятельнее, — проворчал Макрон. — Не знаю, правда, стоит ли столь утруждаться, ведь он вряд ли их понимает. Что ему там ловить?

— Некоторые царские родичи понимают латынь. Пусть не блестяще, но сносно. Достаточно, чтобы поддерживать разговор.

— Это только половина загадки, — рассмеялся Макрон. — Хотелось бы знать, какие у них могут быть общие темы для этого самого разговора? Последние римские моды? Или что носят в этом сезоне триновантские матроны? Что-то сомневаюсь.

— Насчет моды не скажу, не знаток, но думаю, что родовитым хлыщам, пусть и собранным со всех частей света, не составило бы труда столковаться между собой, ибо в известном смысле все они говорят на одном языке. Аристократы всюду аристократы, проблем с общением у них не бывает.

Не возникло проблем и здесь. Едва сгустилась тьма, пир пошел горой. Скоро Квинтилл и его новые приятели уже горланили пьяные песни и, хватаясь за бока, гоготали над грубыми шутками, жадно вгрызаясь в куски жареной баранины и обильно запивая ее вином. Царь снисходительно поглядывал на буйство молодой поросли, но сам ел мало, а вина пил и того меньше, причем обильно разбавленного водой. Взошедшая сияющая луна затмила на небе все звезды, кроме самых ярких из них, набросив на сонный ландшафт тонкую пелену голубоватого свечения. Наконец хмель взял свое, и большую часть царских спутников стала одолевать дремота: один за другим они разбредались по сторонам, закутывались в приготовленные для них слугами теплые шкуры и засыпали. Макрон с Катоном допивали свой эль, тоже собираясь на боковую, когда к ним, выступив из теней, с поклоном приблизился царский управитель.

— Царь желает видеть вас у своего костра, — спокойно произнес управитель на своем языке, после чего, не дожидаясь ответа, повернулся и направился к своему господину.

— Чего ему надо? — сонно спросил Макрон.

— Верика хочет с нами поговорить.

— Что, прямо сейчас?

— Видимо.

— О чем?

— Слуга не сказал.

— Вот незадача. Я только настроился хорошенько всхрапнуть. Впрочем, надеюсь, старикан нас не задержит.

— Боюсь, может и задержать, — отозвался Катон. — Скорее всего, разговор у него важный, с чего бы еще он стал ждать, когда все уснут. Идем.

Макрон лениво ругнулся, неуверенно поднялся на ноги и поплелся за своим товарищем мимо спящих вповалку людей к угасающему костру, разложенному чуть в стороне от основного становища. Царь Верика восседал на дубовом кресле, по обе стороны от него стояли телохранители. Оранжевые отблески огня играли на морщинистом лице старца и на его седой бороде, рука рассеянно вертела стоявший на колене кубок. Он поднял глаза на приближавшихся центурионов и со слабой улыбкой жестом пригласил их устраиваться у огня. Остальные уже сидели: Тинкоммий, трибун Квинтилл и Артакс. Увидев последнего, Катон замешкался, но потом сел на теплую землю напротив трибуна, теперь отделенного от него всего лишь глухо потрескивавшими поленьями и россыпью раскаленных угольев. Макрон тяжело опустился рядом. Неожиданно в юноше ворохнулось какое-то нехорошее, тревожное чувство. Чего ради эта троица собралась здесь и зачем позвали его и Макрона? Какую же тайну хочет открыть в столь поздний час Верика своим близким родичам и римским командирам? Царь между тем подозвал управителя и вручил ему пустой кубок. Тот что-то пробормотал, но Верика покачал головой.

— Нет. Больше не надо. Проследи, чтобы нас не беспокоили. Никто не должен подойти к нам так близко, чтобы слышать, о чем мы здесь говорим.

— Будет исполнено, государь.

Когда управитель удалился, царь молча поднял глаза к бледной луне, а потом со смертельной усталостью в голосе обратился к своим гостям:

— Я буду говорить в основном на родном языке, ибо то, что хочу сказать, касается моего родственника Артакса более, чем всех прочих. Центурионы Макрон и Катон находятся здесь потому, что оба заслужили мою признательность и, что еще важнее, мое доверие. Трибун Квинтилл присутствует в качестве представителя командующего римских войск Плавта. Центурион Катон, ты достаточно хорошо знаешь наш язык, чтобы переводить мои слова своим соотечественникам?

— Думаю, да, государь.

Верика нахмурился.

— Ты должен быть точно в этом уверен. Мне нужно полное понимание. Сегодня все здесь сидящие станут свидетелями моего волеизъявления, и я хочу, чтобы впоследствии мои слова не толковались как-нибудь по-иному. Ты понимаешь меня, центурион?

— Да, царь. А если возникнут какие-либо сомнения, мне всегда сможет помочь Тинкоммий.

— Вот и прекрасно. А теперь перескажи это своим товарищам.

После того как Катон перевел сказанное, Макрон склонился к нему поближе и тихо спросил:

— Сынок, к чему старик клонит?

— Понятия не имею.

Верика опустил голову, разглядывая свои колени.

— В последние дни меня томит странное чувство. Ощущение приближающегося конца. Я даже видел сон: Луд явился за мной… на охоте.

Верика поднял глаза на слушателей, словно в ожидании отклика, но такового не последовало. Да и что можно ответить царю, вслух заявившему о своей скорой смерти? Для Катона, повидавшего и даже пережившего двоих из трех императоров, наделенных божественным статусом, в словах Верики слышалось нечто трогательное. Вероятно, переход в иной мир пугал власть предержащих правителей ничуть не меньше, чем прочих людей. Да и вообще было бы несправедливо и глупо требовать, чтобы монарх бестрепетно встречал смерть, хотя в Риме чуть ли не каждый сенатор считал своим долгом публично и громогласно возглашать, что правящий цезарь пребудет с народом вечно.

— Иногда сон — это только сон, царь, — промолвил Квинтилл успокаивающим тоном. — Я уверен, что боги благословят атребатов еще долгими годами твоего правления.

— Какие боги, трибун? Полагаю, в последние месяцы я сделал немало, чтобы умилостивить великого Юпитера, но чего это стоило богам моего народа?

— Царь, пока существует Юпитер, тебе нечего бояться никаких других богов.

— Правда, трибун?

— Разумеется. Готов ручаться своей головой.

— Будем надеяться, — улыбнулся Верика, — что в ближайшее время ни от тебя, ни от двоих этих центурионов не потребуется такой жертвы.

Квинтилл обиженно поджал губы, и Катон вдруг подумал, что для человека, который только что неумеренно пил, он на удивление строг и подтянут. Затем до него дошло, что трибун просто разыгрывал из себя пьяного перед атребатской знатью, и, видимо, неспроста. Молодой центурион усмехнулся: этот хитрец, как всегда, себе на уме. Известно ведь, что вино развязывает языки, и порой даже лучше, чем интриги и пытки.

— Царь, неужели же твои подданные что-нибудь против нас замышляют? — спросил Катон. — Неужели в опасности и ты сам?

— Нет! — негодующе возразил Тинкоммий. — Твои люди почитают тебя, государь.

Верика добродушно улыбнулся племяннику:

— Наверное, ты испытываешь ко мне добрые чувства, так же как и Артакс, но вы не можете говорить за весь народ.

— Народ чувствует то же самое, что и я.

— Возможно, но хотелось бы верить, что, в отличие от тебя, он не только чувствует, но и дает себе труд подумать.

Тинкоммий, ошарашенный такой отповедью, открыл было рот, но вместо того, чтобы возразить, пристыженно опустил глаза. Верика печально покачал головой:

— Тинкоммий… мальчик мой… не сердись на старика. Поверь, я ценю твою верность, но она не должна быть слепой. Нужно держать глаза открытыми и видеть мир таким, каков он есть. Я прекрасно знаю, что некоторые из наших вождей не одобряют мой союз с Римом. Знаю, кое-кто из них поговаривает о том, что мне не следовало возвращаться на трон. Знаю, что они с радостью предались бы Каратаку и вступили в войну против Рима. Я все это знаю, точно так же, как всякий в Каллеве, у кого есть глаза и уши. Но это глупость самого худшего толка! — Верика вновь возвел очи к небу и продолжил: — Мы малый народ, зажатый между двумя могучими силами. Ты помнишь, как я был изгнан из своего царства?

— Я был мал, государь, но помню. Это случилось, когда катувеллауны хлынули через Тамесис?

— Айе. Воистину алчное племя. Сначала они прибрали к рукам триновантов, следом кантиев, а потом потребовали от нас клятвы верности, грозя вообще отобрать наши земли. В результате мне пришлось покинуть Каллеву, оставив царство ставленнику Каратака. Выбора не было. Я должен был принять позорное, постыдное изгнание, дабы избавить народ от куда худшей участи сдаться катувеллаунам и пропасть навсегда. Видишь ли, таково бремя царей. Власть дается тебе ради твоего народа, а не ради тебя самого. Это понятно?

— Да, государь.

— Хорошо. Тогда узнай также, что стыд мой только усугубился, когда легионы высадились на острове, и мое царство было возвращено мне на остриях римских мечей. Кто бы ни правил в Каллеве, я ли, другой ли, мы царствуем лишь по прихоти силы куда более могущественной, чем атребаты. Все, что мы можем, — это стараться любым способом уцелеть, а это значит отдаться на милость того, кто сильнее.

— Но царь, — возразил Катон, — ты союзник Рима, а не его подданный!

— Правда? А какая по большому счету разница? Спроси своего трибуна. Спроси, что будет с нами, когда Рим наконец разделается с Каратаком?

Катон перевел слова старца, мысленно молясь о том, чтобы трибун хорошенько обдумал ответ. Но Квинтилл ответил сразу и без намека на свою обычную любезность:

— Царь Верика, я думал, что ты испытываешь большую благодарность по отношению к нашему императору, ведь если бы не он, ты так и оставался бы изгнанником и одним из просителей, обивавших пороги наместника Рима в Лютеции. Ты всем обязан Риму, и, пока верен ему, тебе нечего нас опасаться.

— И вы позволите нам существовать? — уточнил Верика по-латыни. — Оставите нам возможность жить своим умом, по своим обычаям?

— Конечно! До тех пор, пока это целесообразно. — Квинтилл выпрямился. — Даю тебе в том свое слово!

— Твое слово?

Верика склонил голову набок, словно бы удивляясь, а потом повернулся к Тинкоммию:

— Видишь, Тинкоммий. Перед нами опять всего две перспективы: либо попасть под пяту Каратака, либо превратиться в провинцию Рима.

— Этого может никогда не произойти, — заметил Катон.

— Это уже происходит, центурион. Мне в полной мере известны полномочия прибывшего к нам трибуна, так же как, уверен, тебе и центуриону Макрону. Пришло время сказать о том и другим.

Катон заставил себя не смотреть на Артакса и бросил предостерегающий взгляд на Макрона, но беспокоился он напрасно. Старший центурион боролся с зевотой, сонно тараща сами собой закрывающиеся глаза.

— Трибун, — продолжил Верика, — почему бы тебе самому не сообщить о цели твоего визита в Каллеву? С какими инструкциями ты прибыл? Что обсуждал со мной два дня назад?

— Царь, но это строгий секрет.

— Сохранить его в тайне все равно невозможно. Может быть, тебе придется раскрыть себя уже через пару недель, и неизвестно, буду ли я тогда жив. Моим ближайшим родичам, Тинкоммию и Артаксу, необходимо знать правду заранее. Так что говори.

Трибун Квинтилл поджал губы, обдумывая лучший ответ, но под конец вообще пошел на попятный.

— Не могу. Мне было приказано передать это лично тебе и только тебе. А я солдат и не могу нарушить приказ.

— Очень достойно с твоей стороны, — язвительно произнес Верика. — Ну что ж, тогда обо всем скажу я. Командующий римскими силами Плавт опасается, как бы наш народ не нарушил договор, заключенный мной с Римом. Поэтому он, как бы это сказать… предлагает?.. да, он предлагает мне быть готовым распустить когорты по первому его слову.

Катон перевел, что сказал царь. Макрон резко выпрямился, широко раскрыв глаза; вид у него был удивленный и рассерженный. Тинкоммий с Артаксом явно были потрясены.

— Есть и худшая весть, гораздо более худшая, — продолжил Верика. — Помимо роспуска нашего войска командующий настаивает на том, чтобы все воины-атребаты сдали оружие и оно… было помещено туда, где им не смогут воспользоваться. Да, кажется, именно таково точное выражение его мысли.

— Нет! — взревел Артакс. — Нет, государь, это невозможно. Скажи, что это не так!

Такой яростный протест со стороны долго молчавшего Артакса ошеломил всех. Знатные бритты вскочили на ноги, Верика простер к старшему племяннику руку:

— Артакс, прошу тебя.

— Нет! Я не сдам оружия! И никто из нас не сдаст. Мы лучше умрем!

Катон перевел его слова римлянам.

— Уверен, все это подстроил наш миляга-трибун, — шепнул Макрон на ухо другу, в то время как Артакс на своем языке продолжал пылко изливать свои чувства. — Он рад разделаться с нашими когортами.

— Тише, пожалуйста, командир… — похлопал товарища по руке Катон.

Верика поднялся со своего места, подошел к Артаксу и положил ему руки на плечи:

— Думай о том, что ты говоришь, Артакс! Как следует думай! Таков приказ римского командующего. Если я воспротивлюсь ему, с нами будет покончено. Нас раздавят, как яичную скорлупу. Мы должны будем разоружить наших людей. Мы распустим когорты. Да, это бесчестье. Но бесчестье лучше, чем смерть.

— Не для воинов! — выкрикнул Артакс.

— Речь идет не о воинах. Речь идет о нашем народе. Или ты думаешь, легионеры будут разбираться, кого они убивают, воинов или нет? Как ты себе это представляешь? — Верика встряхнул родича. — Ну?

— Нет, разбирать они точно не будут, — признал Артакс.

— Тогда у нас нет выбора… верней, у тебя.

— У меня? — Артакс воззрился на Верику: — Что ты имеешь в виду, государь?

— По той ли причине, по иной ли, но довольно скоро я умру. И мне угодно, чтобы ты стал царем. Призываю всех присутствующих стать свидетелями моего волеизъявления. Теперь тебе ясно, почему именно ты будешь обязан исполнить приказ генерала?

Все в изумлении уставились на царя. Катон обвел взглядом собравшихся и увидел, что Тинкоммий впал в шок, хотя и пытается скрыть свое потрясение. Трибун Квинтилл, поначалу весьма удивленный, потом удовлетворенно заулыбался. Верика выглядел как человек, сбросивший с плеч тяжкое бремя. А вот Макрон, судя по его хмурой физиономии, был страшно зол.

— Я? — растерянно покачал головой Артакс. — Почему я?

— Да, — тихо промолвил Тинкоммий, — почему он, дядя? Почему не я? Сына у тебя нет, а я сын твоего родного брата. Так почему же не я?

— Тинкоммий, с тех пор как ты лишился отца, я относился к тебе как к сыну. Любимому сыну. Но ты слишком молод, слишком неопытен и, боюсь, способен поддаться влиянию тех, кто и во сне ищет способы разорвать союз с Римом. Будь ты постарше, наверное, тебе было бы легче противостоять таким людям. Кроме того, ты, как и я, совсем недавно вернулся из изгнания, и многие соплеменники, чье мнение имеет вес в нашем царстве, тебя просто не знают. Артакса знают и уважают все. В том числе и те, что боятся или ненавидят римлян. Он человек чести, и у меня нет сомнений в его преданности интересам народа. Прости, племянник, но я сделал выбор, и больше тут не о чем говорить. — Лицо Тинкоммия исказила гримаса горечи и разочарования, тогда как царь снова повернулся к Артаксу: — Разумеется, мое решение еще предстоит обсудить на совете, но сомневаюсь, чтобы там не согласились со мной. Когда станешь царем, Артакс, ты тоже научишься видеть все ясно, насквозь, как и я. И сам будешь знать, что следует делать.

Артакс медленно кивнул. Вокруг костра воцарилось длительное молчание. Затем внимательно наблюдавший за Артаксом Катон заметил, как в уголках рта того появилась улыбка.

— Разумеется, государь. Твое предпочтение для меня высокая честь, и думаю, я уже вижу, что нужно делать.

На следующее утро погода переменилась. Еще перед рассветом зарядил моросящий дождик, и царским рабам пришлось повозиться, чтобы разжечь сырые дрова и приготовить завтрак. Верика и его свита собрались вокруг костра, где немолчно шипели падающие сверху капли. Вместо обычного оранжевого свечения, предвосхищавшего появление солнца, над восточной линией горизонта прорезалась бледная, грязновато-желтая полоса, и, по мере того как она ширилась, небо все плотнее затягивали серые облака.

— Чудный денек, ничего не скажешь, — проворчал Макрон, затягивая кожаные ремни.

Катон прищурился, глядя на морось.

— Может, потом прояснеет?

— Ага, когда у свиней вырастут крылья.

— Ну, этого, я надеюсь, не произойдет, — улыбнулся Катон. — По мне, и бескрылые кабаны способны нагнать на всех страху.

Молодой центурион, уже одетый для вылазки в лес, стоял, опираясь на длинное охотничье копье. В отличие от солдатских метательных копий оно имело широкий зазубренный наконечник, при обратном рывке выдиравший из раны изрядные клочья плоти. Это копье, правда, тоже можно было метать, но из-за тяжести лишь на короткое расстояние. Слишком короткое, на взгляд Катона.

— А ты хоть видал их вблизи, кабанов-то? — полюбопытствовал, выпрямляясь, Макрон.

— Ну да, как тебя вот, — ответил Катон.

Макрон недоверчиво хмыкнул.

— Я имел в виду, на арене, в одном из римских цирков, — пояснил Катон.

— Арена и лес — это разные вещи, — деликатно заметил Макрон.

— Все равно жуть берет.

— Это точно. Они ведь смертельно опасны, особенно если стоишь у подобного борова на пути, а он прет на тебя со своими клыками. Я сам видел, как один такой хряк полоснул охотника. Убить, правда, не убил, но у него на клыках оказалась какая-то там зараза, и бедняга испустил дух в страшных мучениях через несколько дней.

— Вот спасибо, утешил. Знаешь, мне как-то враз полегчало.

— С тобой все будет в порядке, — рассмеялся Макрон. — Просто держись поближе ко мне и почаще поглядывай за спину.

— Кое-кому тоже не повредило бы поберечь свою спину, — пробормотал Катон, кивая в сторону царя и знатных бриттов, провозглашавших у костра здравицы и поднимающих чаши.

Артакс стоял рядом с царем, но, как приметил Катон, в отличие от всех прочих не пил, и вид у него был растерянный. Катон задумался. Верика стар. Пройдет несколько месяцев, а то и недель, и Артакс станет правителем атребатов. Приходилось только гадать, насколько такое превращение способно изменить этого человека. Останется ли царь Артакс столь же вспыльчивым и колючим, как раньше, и если так, то есть ли надежда на продолжение тех отношений, которые сложились у атребатов и римлян при Верике? Или все-таки Верика прав? Он ведь достаточно пожил на свете, умен, проницателен и понимает, что, выбирая наследника, желательно задеть как можно меньшее число людей, и в этом смысле, возможно, избрание Артакса — самое мудрое из решений. Но мудр ли сам избранник настолько, чтобы видеть, в чем истинная судьба его народа?

— Теперь, прибрав к рукам и умаслив Артакса, Верика, можно сказать, надежно прикрыл себе тыл, — проворчал, заметив его взгляд, Макрон.

— Да, может быть… Только я все равно ему не доверяю. Что-то он затевает.

— Ты начинаешь шарахаться от теней.

— Тени не убивают людей.

— В этом ты прав.

Макрон поднял глаза к небу и огляделся.

— Да, дождичек зарядил основательно. Ни теплее, ни суше уже, похоже, не станет.

Только они успели разжиться холодной бараниной и парой хлебцев, как Кадминий затрубил в рог, созывая всех на охоту. С набитыми ртами, дожевывая на ходу мясо, центурионы попрятали недоеденную снедь в торбы и поспешили к коновязям. Знатные атребаты вскарабкивались на коней и получали от рабов припасенные специально для них отменно сбалансированные охотничьи копья. Верике по старости лет было уже трудненько взбираться на лошадь, и Артакс, грубо оттолкнув кинувшегося к царю конюха, сам подсадил государя в седло. Повозившись на конской спине, Верика тепло улыбнулся, наклонился и потрепал своего старшего племянника по плечу.

— До чего трогательно, а? — буркнул Макрон. — Ничто так не улучшает манеры, как шанс заполучить целое царство.

У коновязи появился Тинкоммий и, заметив центурионов, повернул к ним коня.

— Доброе утро, — приветствовал его Катон.

— Доброе? Да что в нем доброго? — кисло отозвался Тинкоммий.

— Парню вожжа под хвост попала, — шепнул Макрон на ухо другу, а когда принц подъехал вплотную, широко улыбнулся: — Не унывай, старина. Тут и отлить не успеешь, как начнется потеха. Этот лес просто кишит кабанами, как говорит ваш Артакс.

— Артакс? О, уж он-то все знает.

Центурионы переглянулись, и Макрон дружеским тоном продолжил:

— Я так понимаю, что ты не в восторге от того, кого Верика выбрал в наследники?

Тинкоммий повернулся к нему с холодным негодованием на лице.

— Да, не в восторге. А ты?

— Если все это на благо Рима, чего мне желать?

— А ты, Катон… что ты думаешь?

— Не знаю. Просто надеюсь, что Верика проживет еще какое-то время. Чтобы все устоялось и утряслось.

— Утряслось? — негромко рассмеялся Тинкоммий. — Вот как ты это называешь? Нет, ничего у нас не утрясется. И не устоится, все просто ждут, когда старик умрет. Главное начнется потом. Ты правда считаешь, что Артаксу под силу сохранить царство целым?

Катон внимательно присмотрелся к Тинкоммию, а потом задал встречный вопрос:

— А ты, значит, полагаешь, что кто-то другой справился бы с этим получше?

— Возможно.

— Ты, например?

— Я? — с напускным удивлением покачал головой Тинкоммий.

— А почему нет? Ты самый близкий родственник Верики. Имеешь некоторое влияние при дворе. Ты можешь убедить племенной совет избрать тебя вместо Артакса.

— Катон! — прорычал Макрон. — Не хрен тебе совать нос не в свое дело. Заткнись.

— Да я тут вдруг прикинул…

— Нет. Ни хрена ты, сынок, не прикидывал. Ты лучше думай, что говоришь. — Макрон постучал себя по лбу. — Ты разворотишь кучу дерьма, а что дальше? Нам не положено лезть в племенную политику.

— Но, Макрон, ты тоже пойми, что такой редкой возможности нам уже более никогда не представится. А мы должны смотреть вперед, думать о будущем. И Тинкоммий должен думать о будущем. Для нашего общего блага.

Тинкоммий, посмотрев на Катона, кивнул, но Макрон покачал головой:

— Оставь это, бритт. И ты, Катон, тоже. Мы солдаты, а не дипломаты. Наше дело — защищать Каллеву и готовить Волков с Вепрями к новым боям. Это все, Катон. Остальным пусть занимаются такие ухари, как Квинтилл.

Катон поднял руку в знак того, что сдается, но тут снова прозвучал рог, застучали копыта, и охотничий отряд стал сбиваться в колонну позади царя Верики. На короткое время коня Катона вытеснили из строя, а потом прижали к лошади Тинкоммия. Глаза молодых людей встретились.

— Подумай о том, что я сказал, — шепнул Катон.

Тинкоммий кивнул и перевел взгляд на согбенную фигуру перед колонной. Потом он щелкнул языком и двинул коня вперед.

— Что за долбаную игру ты затеял? — прошептал Макрон. — Зачем дуришь парню башку?

— Просто я не доверяю Артаксу, — ответил Катон.

— Я не доверяю никому, — приглушив голос, сердито ответил Макрон. — Ни Артаксу, ни тому же Тинкоммию, и в особенности нашему изворотливому трибуну. С таким только поведись: мигом будешь в дерьме, а то потеряешь и жизнь.

Когда охотничий отряд достиг опушки, всадники развернулись в линию вдоль деревьев. Кадминий нашел Макрона с Катоном и попросил их занять места близ царя, наряду с ним самим, Тинкоммием и Артаксом.

— Почему? — спросил Макрон.

— Царь хочет, чтобы рядом находились надежные люди, — спокойно ответил Кадминий.

— А как насчет них? — Макрон кивнул в сторону царских телохранителей, которые, держась на порядочном удалении от охотников, образовали что-то вроде заслона.

— Они слишком шумные. Им в засаду нельзя. Всех кабанов распугают.

— А царь не думает, что это несколько рискованно? — спросил Катон.

— Ты ведь сам видел, каков он в последнее время, — устало покачал головой Кадминий. — Он одряхлел, чувствует это и хочет извлечь из оставшихся ему дней все, что возможно. Ты не можешь его в том винить.

— Я — нет, но его люди могут.

— Мы его люди, центурион. Царь поступает, как ему нравится, — поворачивая коня, пожал плечами Кадминий.

Распределившись по местам, охотники ждали первого сигнала загонщиков. Лошади опустили морды к мокрой траве, тогда как всадники расслабились в седлах, держа копья поперек колен. Непрестанно моросил дождь: капли стекали с листвы, и одежда затаившихся на опушке людей вскоре промокла. Мало того что кудри Катона начали раздражающе липнуть ко лбу, так еще и с носа его заструилась вода. С приглушенным ругательством юноша извлек из заплечной торбы кусок холодной баранины, нахлобучил себе пустой мешок на голову и принялся грызть волокнистое мясо, размышляя о том, мудро ли было ставить Артакса в непосредственной близости от царя. Он, конечно, официальный наследник, с этим теперь не поспоришь, но, учитывая его порывистость и нетерпеливость, невольно задумаешься, а захочется ли ему ждать, пока трон тихо-мирно освободится? Хорошо еще, что дружище Макрон да Кадминий с Тинкоммием будут неподалеку. Сам же Катон решил в ходе охоты по мере возможности тоже приглядывать за царем.

— Катон! — окликнул Макрон с расстояния в двадцать шагов и указал в глубину леса. — Слушай!

Катон наклонил голову и прислушался. Поначалу ему удалось уловить лишь равномерный шум стучащего по листве дождя, но затем он разобрал и протяжный, звучащий на одной ноте и едва различимый зов далекого кельтского рога. Остальные охотники, тоже услышав его, встрепенулись, перехватили покрепче копья и приготовились тронуться с места. Царь Верика повернул голову и кивнул начальнику стражи. Кадминий поднял рог, набрал в легкие воздуху и выдул одну громкую ноту. Цепочка всадников въехала в лес и скрылась за деревьями, мигом исчезнув из поля обзора царских телохранителей и кучки рабов-копьеносцев.

В лесу, под плотным, гасившим дневной свет навесом листвы, царил полумрак, и Катону, чтобы лучше видеть, приходилось щуриться. Слева от него сквозь высокие папоротники в густой подлесок въезжал Макрон, справа — Тинкоммий, еще правей — царь, уже почти терявшийся в зелени, а еще дальше за ним находился Артакс. Впрочем, очень скоро густые заросли вообще разделили охотников, так что они пропали друг у друга из виду. Правда, до слуха Катона постоянно доносился хруст сучьев, а порой и ругательства всадников, продиравшихся через сплошную чащобу. По мере углубления в дебри рога загонщиков звучали громче, чуть позже Катон уже стал различать и их возгласы, разносившиеся там и сям вдоль цепи. Где-то между загонщиками и охотниками находилась добыча, ради которой и затевалось масштабное действо. В роли ее могли оказаться не только лесные свиньи, но и олени, а то и стая волков, переполошенных поднятым в лесу страшным шумом, однако Катона пуще всего волновали лишь кабаны. Не считая кровавого представления в царском чертоге, ему доводилось видеть этих зверей еще в Риме — на играх. Их доставляли с Сардинии, то были подлинные страшилища, длиннорылые, покрытые жесткой бурой щетиной, с острыми кривыми клыками. Причем клыки эти не являлись единственным их оружием: острые как бритва зубы легко рвали плоть приговоренных к ужасной смерти людей. На глазах у Катона кабан вцепился женщине в руку и тряс головой, пока не оторвал ее. Воспоминание заставило его поежиться, и он мысленно обратился к Диане с мольбой сделать так, чтобы британские вепри оказались не столь свирепыми, как их сардинские родичи.

Треск лесной мелкой поросли впереди заставил Катона натянуть поводья: он опустил острие своего охотничьего копья и вгляделся в чащу. Спустя мгновение громкий шелест папоротников недвусмысленно указал на приближение какого-то зверя. Катон стиснул зубы и покрепче перехватил древко. Из зарослей на ковер палой листвы выскочила лисица. Завидев лошадь и всадника, она замерла, на миг припав к земле, а затем, прежде чем юноша успел сообразить, стоит ли эта добыча броска копья, метнулась в сторону и исчезла. Он рассмеялся, сбрасывая напряжение, и, ударив пятками в бока лошади, послал ее влево. Оттуда донесся возбужденный крик, будто охотник ринулся к желанной цели, потом послышались звуки возни, пронзительное ржание и, наконец, отчаянный визг раненого кабана.

— Катон! — окликнул Макрон. — Ты это слышал?

— Слышал. Похоже, кому-то улыбнулась удача.

Когда зверь проломился к молодому центуриону, голова того все еще была повернута в сторону друга. Кабана он не видел, но, услышав звук, инстинктивно дернул поводья. Лошадь, испуганная внезапным появлением вепря и все же попытавшаяся повиноваться рывку, резко осела на задние ноги. Катона мотнуло вперед, и он, чтобы не свалиться, ухватился за конскую шею. В тот же миг кабан проскочил под лошадиное брюхо и нанес клыками удар животному в пах.

Дико заржав от страшной боли, лошадь попятилась, валясь на бок. Катон, увидев стремительно приближающуюся к нему землю, каким-то чудом успел скатиться с седла. Его не придавило, хотя падение едва не вышибло из него дух. Несчастная лошадь с оглушительным ржанием молотила воздух копытами, тогда как лесное страшилище, отбежав и на повороте взрыв короткими мощными ногами толстый слой палой листвы, опять нацелилось ударить ей в брюхо. Катон с трудом приподнялся, пытаясь восстановить дыхание и одновременно нашарить в густом папоротнике копье. Он вскинул голову и открыл рот, чтобы позвать на помощь, но его легкие смогли вытолкнуть через горло только сдавленный хрип. Затем в глаза ему бросился поблескивающий наконечник копья, он потянулся к нему и, схватив древко, развернулся к лошади. Та, лежа на боку, все еще била ногами, но лишь передними: задние были недвижны, и юноша понял, что у животного сломан хребет. Кабан, громко хрюкнув, рванул клыками конскую плоть, а Катон скрючился за поверженной жертвой, выставив перед собою копье.

— Катон! — В голосе Макрона звучало беспокойство. — Что происходит?

А происходило вот что — на глазах у Катона кабан вспорол бивнями лошадиное брюхо, а когда отдернул окровавленное рыло, то вытащил с ним из раны зацепившуюся за клык кишку. Потом налитые кровью кабаньи глазки уловили движение: зверь мигом повернулся и бросился к человеку.

— Дерьмо! — выдохнул Катон, перелезая через лошадиный круп.

Рассерженный вепрь подскочил к тому месту, где только что был его враг, но не смутился, а с храпом подпрыгнул и вновь устремился к Катону. Тот, в страхе оглядываясь и сжимая копье, уже бежал через чащу туда, где в подлеске виднелись просветы. Разъяренный кабан несся за ним как таран: в любой миг он мог настичь беглеца и располосовать ему спину.

Внезапно путь юноше преградил толстый ствол давно упавшего дуба, покрытый теперь зеленым, поблескивающим под дождем мхом. Без лишних раздумий Катон с маху перепрыгнул через него, но не удержался и грохнулся наземь. Теперь бежать было поздно. Перекатившись на четвереньки и быстро вскочив, он упер древко копья в какую-то кочку и выставил наконечник перед собой — над древесным стволом.

Вепрь шумно проломился к преграде, изготовился к броску и взметнулся ввысь — страшный, огромный, с окровавленным рылом и торчащими из открытой пасти клыками. Он стремился сбить врага с ног и потому всем своим весом сам напоролся на широкий зазубренный наконечник косо поставленного охотничьего копья. Острие пробило кабану грудь, проникнув вглубь, к жизненно важным органам зверя. Сила толчка вырвала древко из рук охотника за долю мгновения до того, как оно с треском переломилось.

Кабан, хрюкнув, свалился и отчаянно завизжал, пытаясь вскочить. Копье хрустнуло около наконечника, и из раны в щетинистой шее торчал лишь короткий обломок. Зверь бился, стараясь избавиться от него, разбрызгивая кровь по папоротникам и мху. Катон подхватил с земли древко и с силой вогнал его кабану в бок, налегая всем телом. Зверь завизжал еще громче и забил копытцами, попадая юноше по ногам. Тот, игнорируя боль, наваливался на свое оружие, вращая его из стороны в сторону и проталкивая все глубже. Животное теряло кровь, а с нею и силы, тогда как охотник, напротив, давил все сильнее, цедя сквозь стиснутые зубы:

— Подыхай, скотина! Подыхай!

Мощные ноги больше не дергались и не бились, они обмякли и замерли. Последовало еще несколько хриплых, свистящих вздохов, и кабан с последним содроганием испустил дух.

Катон медленно разжал побелевшие от напряжения пальцы и привстал на колени, дрожа от облегчения и возбуждения. Он сделал это — убил кабана, а сам жив и даже не ранен! Просто не верится. Юноша посмотрел на добычу, и ему показалось, что мертвый зверь выглядит меньше, чем во время схватки. Не намного, правда, но все-таки. Вот ведь обида. Потом, приглядевшись, Катон заметил торчавшие из полураскрытой окровавленной пасти клыки и вываленный между ними язык и вздрогнул.

— Катон!

Голос Макрона звучал в отдалении, со стороны смертельно раненной лошади, и в нем безошибочно угадывалась тревога.

— Я здесь!

— Держись, парень! Я иду к тебе.

Катон поднялся на ноги и услышал еще один возглас — уже оттуда, где находился царь. Он затаил дыхание и навострил уши. Крик повторился.

— На помощь! Убивают! На помощь!

Теперь Катон узнал голос Верики и сам, обернувшись, закричал во весь голос:

— Макрон! Сюда! Скорее!

Ноги путались в густом папоротнике, ветви хлестали по лицу, когда он, не разбирая дороги, несся на царский голос. Позади Макрон выкликал его имя.

— Сюда! — крикнул Катон через плечо, за что-то запнулся, но при падении успел инстинктивно выставить вперед руки, извернулся и тут же снова вскочил.

Как оказалось, запнулся он о Тинкоммия. Тот валялся во мху, схватившись за голову. Между пальцев сочилась кровь, глаза были затуманены. Его копье лежало у него на груди.

— Тинкоммий, где царь?

— Что? — Бритт потряс головой, явно плохо соображая.

— Царь?

Глаза Тинкоммия прояснились: он перекатился на бок и указал на узкую тропку:

— Туда! Быстрее! Артакс напал на него!

— Артакс?

— Скорей! Помоги! Спеши! Я сейчас встану… Артакс!

Не дослушав, Катон устремился по тропе, помеченной темно-красными пятнами на палой листве и папоротниках. Внезапно тропа вывернула на маленькую поляну, где локтях в семи от нее, под стволом старого дуба неподвижно лежал старый Верика с кровоточащей раной на голове. Над ним с увесистой корягой в руке возвышался Артакс. Когда центурион выбежал из подлеска, бритт поднял глаза и злобно оскалился:

— Катон! Прекрасно. Иди-ка сюда!

— Брось палицу! — крикнул Катон. — Брось сейчас же!

— Хватит с меня твоих приказов, — прорычал Артакс и уже было шагнул навстречу римлянину, но остановился и настороженно огляделся. — А где Тинкоммий?

Катон, воспользовавшись заминкой, бросился на него, и оба они, едва не грохнувшись на неподвижное тело царя, покатились по мокрой земле. Катон вскочил на ноги первым, успев лягнуть бритта подкованным каблуком сапога, угодив ему прямо в лицо. За хрустом переносицы раздался громкий крик боли, что, впрочем, не помешало Артаксу тоже вскочить на ноги и замахнуться дубинкой. Катон нырком ушел от удара и присел, готовясь к атаке.

Где же, и впрямь, этот хренов Тинкоммий? И не менее хренов Макрон?

— Ты заплатишь за это, римлянин! — прорычал сквозь зубы Артакс. — Предупреждаю, лучше не суйся!

Катон прыгнул вперед, но на сей раз Артакс был готов к нападению. Он отступил в сторону и огрел дубинкой противника по лопаткам. Центурион, из которого удар вышиб дыхание, рухнул наземь. Он видел, как кельт удовлетворенно кивнул, и ждал, что сейчас тот добьет его, сокрушив череп. Этого не произошло: Артакс повернулся к царю. Но не успел ничего предпринять: послышался тупой звук — и знатный атребат вскрикнул, пронзенный охотничьим копьем своего царственного кузена. Отброшенный силой удара в сторону, он упал, темное древко косо поднялось к небу. Тинкоммий, шатаясь, подошел к телу, схватился за копье, уперся ногой в ребра около раны и с поворотом вырвал зазубренный наконечник из груди Артакса. Потоком хлынула кровь, тело Артакса напряглось и дернулось, будто он силился встать. Тинкоммий каблуком припечатал кузена к земле, и тот на последнем издыхании протянул руку и вцепился в тунику Верики.

— Царь… царь…

Катон все еще лежал на земле. Воздух пока не шел в его легкие, а руки и плечи после удара совсем онемели, отказываясь повиноваться, и ему оставалось только смотреть, как Тинкоммий опускается на колени возле царя, выискивая в нем признаки жизни.

Затрещали ветви, и на поляну из лесной чащи вывалился Макрон, потрясая копьем, которое он готов был метнуть в любого, кто встанет у него на дороге. Растерянно оглядевшись, ветеран осадил коня, соскочил с седла, подбежал к Катону и перевернул его на спину.

— Ты в порядке?

— Сейчас отдышусь.

Макрон кивнул, потом взглянул на поверженного Артакса, так и сжимавшего в мертвой руке складку царской туники. Тинкоммий повернулся и холодно встретил его взгляд.

— Что тут происходит?

— Артакс… — пробормотал Катон. — Он пытался убить Верику.

— Как царь? — крикнул Макрон Тинкоммию. — Жив?

— Жив. Пока, — кивнул Тинкоммий.

— Ну ни хрена себе! — выдохнул Макрон. — Что же теперь будет?

— Как старик? — сразу спросил Макрон. — Есть улучшения?

Катон, присев на скамью рядом с другом, покачал головой. Он только что вышел из царской спальни, где римский медик ухаживал за царем под бдительным присмотром Кадминия. Макрон пил местное пиво и старался хоть чуточку обсушиться возле тлеющих углей жаровни. День сегодня выдался долгим и трудным во всех отношениях.

Назад в Каллеву охотничий отряд с раненым государем спешил под проливным дождем. До города добрались к сумеркам, промокшие и дрожащие. Трибун Квинтилл приказал Катону и телохранителям отнести Верику в царские покои, тогда как Макрон стремглав помчался на базу за лекарем. Квинтилл велел ему также поднять по тревоге когорту Волков и усилить охрану римского лагеря, а заодно и всего периметра Каллевы на тот случай, если кто-нибудь из недоброжелателей Верики решит воспользоваться весьма удобным моментом для смуты. Как только воины с наспех зажженными факелами разошлись по постам в ожидании новых вестей о царе, Макрон счел за лучшее присоединиться к Катону.

Пиршественный зал был заполнен людьми, толпившимися небольшими группами возле дощатых столов. Несколько телохранителей Верики несли караул у его личных покоев, обнажив мечи и пребывая в полной готовности отразить любую угрозу. Помещение полнилось шепотками и приглушенными голосами, все взоры то и дело обращались к входу в царскую спальню. Весть о ранении государя уже вышла за пределы его обиталища, распространилась по грязным городским переулкам, и все менее знатные жители Каллевы, вне зависимости от рода занятий и званий, тоже встревоженно ожидали каких-нибудь новостей.

Катон, в то время находившийся у царя, наблюдал, как медик удаляет кровь и грязь с раны на голове старика. Покончив с этим, лекарь шумно вздохнул, мягко прикоснулся к обесцвеченной коже под редкими волосами, а потом снова сел и кивнул командиру:

— Пока он жив и какое-то время протянет.

— А поправится ли? Каковы его шансы?

— Кто знает? С таким ранением он может с равным успехом или встать через несколько дней, или сойти в могилу.

— Понимаю, — пробормотал Катон. — Что ж, делай что можешь.

Царь лежал в постели, из-под наложенной на рану повязки выглядывало совсем бледное обострившееся лицо. Старик дышал, но грудь колыхалась так слабо, что он казался мертвее покойника.

— При любом изменении немедленно дай мне знать, — сказал Катон лекарю.

— Разумеется, командир.

Катон отступил от кровати, собираясь направиться к двери, выводящей в большой зал, но перед тем, как покинуть спальню, помедлил. Дверь в противоположной стене вела в палату приемов, и оттуда неслись разгоряченные голоса: там шло нестихающее обсуждение неслыханного доселе события и мер, какие должно принять в связи с ним. Затем Квинтилл громогласно призвал всех к молчанию. Юношу так и подмывало подойти ближе, чтобы хоть что-то расслышать, но присутствие лекаря остановило его. Выйдя в большой зал, он увидел сидевшего на ближней лавке Макрона и поспешил подсесть к другу.

— Никаких, значит, улучшений? А что говорит хренов медик?

— Немногое, — ответил Катон, сознающий, что его появление из царской спальни приковало все взоры. — Артакс сильно ранил царя. Тот потерял много крови, но череп цел. Он может выжить.

— Лучше бы ему так и сделать, — буркнул Макрон, оглядывая помещение. — А то у меня есть ощущение, что кое-кто из собравшихся был бы лишь рад смене власти. Далеко не все нас тут жалуют.

— Ничего странного, — пожал плечами Катон. — Но, думаю, они просто растеряны.

— Растеряны?

От удивления Макрон повысил голос, и многие лица, освещенные пляшущим пламенем развешанных по стенам факелов, повернулись к нему. Центурион придвинулся ближе к товарищу.

— Шайка растерянных кельтов? Ну надо же! Вот уж не чаял такого увидеть.

— Вряд ли их можно за это винить. Если царь умрет, они одним махом лишатся и его, и того наследника, которого он мог бы назвать. Взамен Артакса. Все может случиться, а имя преемника неизвестно. Советники Верики избирают кандидата в правители. Будем надеяться, что Квинтилл убедит их поддержать лояльного к римлянам человека.

— А где, кстати, он, наш лощеный трибун?

— Сейчас на совете, в палате приемов.

— Надо думать, распускает там перья?

— Вряд ли, — пробормотал Катон. — Перьями тут не возьмешь. Надеюсь, он не настолько туп, чтобы не понимать, чем чреваты последствия изменения отношений здешних жителей с Римом, и нагонит на атребатов достаточно страху, чтобы они проявили благоразумие. Для нашего и для общего блага.

Макрон помолчал, потом тихо спросил:

— Как думаешь, у него это выйдет?

— Кто знает?

— Есть ли соображения, кого они выберут?

— Тинкоммий, кажется, — кандидат очевидный, — ответил Катон после краткого размышления. — Или он, или Кадминий. Если совет склонится к миру с Римом.

— Я думаю так же, — кивнул Макрон. — Но, по мне, Кадминий получше.

— Кадминий? Не уверен, что мы хорошо его знаем.

— А ты считаешь, будто Тинкоммия видишь насквозь? — Макрон с вызовом покосился на друга. — Настолько, чтобы доверить ему свою жизнь? По мне, так нам вообще опрометчиво всецело полагаться тут на кого-то.

— По мне, тоже. — Катон запустил грязную пятерню в волосы и нахмурился: — Но мне все же кажется, если кому-то из них и можно верить, так только Тинкоммию.

— Нет. Я не согласен.

— Почему?

— Трудно сказать, — пожал плечами Макрон. — Просто есть чувство, что во всей этой заварухе с Артаксом что-то не так.

— С Артаксом? — фыркнул Катон. — Мне, например, всегда казалось, будто он что-то затевает, особенно после того, как я отделал его на плацу. Никогда ему не доверял… ни на кончик мизинца. И оказался, как видишь, прав.

— Здесь не поспоришь.

— Я, кстати, вообще понятия не имею, о чем думал Верика, когда провозгласил его своим наследником. Это было все равно что приговорить себя к смертной казни.

— Погоди, Катон, — покачал головой Макрон. — Ты сначала подумай. То, что совершил Артакс, совершенно бессмысленно. Верика стар, вряд ли он долго бы протянул. Почему бы Артаксу было просто не подождать своего часа?

— О, Макрон, ты ведь знаешь, каковы эти люди, — неприметным кивком указал Катон на расхаживавших по залу атребатов. — Они опрометчивы, нетерпеливы. Бьюсь об заклад: когда Артакс во время охоты заметил, что царь остался один, ему вдруг вошло в голову, что путь к трону можно и сократить. Нам повезло, что там оказался Тинкоммий.

— Ну… раз ты так считаешь.

— Пойми, во главе Каллевы Риму напрочь не нужен кто-нибудь вроде Артакса. У нас довольно хлопот с Каратаком, который никак не уймется, и нам теперь не хватает только беречь свои спины от изменивших свои симпатии атребатов. Нам в этом случае придется туго. Для нас Тинкоммий — замечательный выход. Но, впрочем, с другой стороны…

— Ну?

— Не могу отделаться от ощущения, будто все закручено круче, чем мы представляем. Кажется, дело далеко не закончено.

— Ой, да брось ты, Катон! — Макрон ткнул приятеля в плечо кулаком. — Ну когда тебе наконец перестанет во всем мерещиться только дурное? Сколько нас помню, у тебя на языке лишь одно: самое худшее еще впереди! Да кому это надо? Честно советую, возьми себя в руки, малыш. А лучше, возьми этот рог. Давай я налью. Ничто так не радует истинного мужчину, как дно осушенной им до капли посудины.

На миг Катона кольнула обида: ну сколько, в конце концов, можно называть его «малышом»? Ладно еще — полгода назад. Это, положим, было в чем-то и справедливо, но уж теперь-то он, как-никак, не простой оптион, а отнюдь не случайно представленный к своему званию центурион Второго прославленного в боях легиона. Но свою вспышку негодования юноша в то же мгновение подавил: нельзя, чтобы два римских командира демонстрировали хоть малейшие разногласия, да еще на глазах у сборища возбужденных бриттов. Поэтому он заставил себя осушить наполненный боевым товарищем рог, а потом, процедив сквозь зубы обычную для местного пива скапливавшуюся внизу жижу, поставил опустошенный сосуд возле готовно приподнятого Макроном кувшина.

— Вот так-то лучше, — улыбнулся в ответ ветеран. — Раз уж нам все равно надо бы подождать тут трибуна, так давай извлечем из этого побольше пользы.

Они сидели за дощатым столом и пили пиво, подставляя промокшее облачение восхитительному теплу, исходящему от жаровни, и постепенно над складками ткани стали струиться вверх тонкие завитки пара. Катон, куда менее крепкий на хмельное, чем друг, через какое-то время совсем разомлел и откинулся на стену, сонно моргающие глаза его вдруг закрылись, а спустя миг на грудь упал подбородок. Молодой центурион заснул.

Макрон удивленно разглядывал юного дуралея, но тормошить его не стал. По правде сказать, он испытывал при виде этого проявления слабости своего рода удовлетворение. Конечно, он совсем недавно от всего сердца поздравил Катона с новым званием, однако внутри себя все же считал, что его собственный опыт стоит намного большего, чем пусть даже ярко выраженные способности еще мало чего повидавшего человека. Нет, парень, разумеется, прослужил пару лет под Орлами, он, безусловно, смел и находчив — и, кстати, проявил это в самых отчаянных обстоятельствах, но ему ведь при всем при том еще не стукнуло и двадцати.

Даже в колышущемся оранжевом свете лицо юноши было безукоризненно гладким, не то что обветренные, задубелые, покрытые шрамами и морщинами физиономии старых служак, и недалеко ушедший от них в этом смысле Макрон испытал что-то вроде отцовской нежности, прежде чем запил это чувство добрым глотком пива, а после еще раз обвел помещение взглядом. Тревога и напряжение буквально висели в воздухе, а знатные бритты уже разбились на две примерно равные группы, прячущиеся в дальних, затененных углах просторного зала.

«А ведь не исключено, что парень прав, — угрюмо подумал Макрон. — Возможно, худшее еще впереди».

— Подъем! Просыпайся, центурион! Хватит дрыхнуть!

— Что? Что случилось?

Катон встрепенулся, когда чья-то рука резко встряхнула его за плечо. Глаза разлепились, он вскинулся и увидел склонившегося над ним трибуна Квинтилла. Макрон позевывал с заспанным видом, но он уже был на ногах, хотя зал за ним представлял собой сонное царство. Пламя в жаровнях почти угасло, и лишь от едва тлеющих угольков исходило красноватое слабенькое свечение, позволявшее различить на раскиданных всюду охапках соломы темные фигуры спящих людей.

— Проснулся, Катон? — спросил Квинтилл.

— Так точно, командир. Да. — Катон потер глаза. — Долго я спал?

— Скоро рассвет.

— Рассвет?

Вся сонливость мигом слетела с Катона, сменившись злостью на собственную расхлябанность. Макрон, увидев, как сердито наморщился лоб паренька, ухмыльнулся. Квинтилл выпрямился и устало почесал щетину на подбородке.

— Нам надо поговорить. Ступайте за мной.

Трибун резко повернулся и зашагал к царской спальне. Катон вскочил и вместе с Макроном поспешил следом. Телохранители расступились, пропуская в покои Верики римлян, и снова сомкнулись, едва дверь закрылась. Оказавшись в опочивальне, все трое непроизвольно воззрились на лежавшего под покрывалами старика. Он не шевелился, было лишь слышно слабое, хриплое, но размеренное дыхание.

— Что нового? — спросил Квинтилл.

Лекарь, сидевший на табурете рядом с кроватью, покачал головой:

— Он не приходил в сознание, командир.

— Как только в его состоянии произойдет перемена, к лучшему или к худшему — все равно, тут же мне доложи. Понял?

— Так точно, командир.

Квинтилл махнул центурионам рукой и направился в зал для приемов. Не считая большого стола, скамеек и резного деревянного трона, там было пусто.

— Садитесь, — распорядился Квинтилл, потом прошел к трону и без малейших колебаний уселся.

Макрон переглянулся с Катоном и поднял брови. Квинтилл оперся на стол локтями и свел пальцы домиком.

— Кажется, я убедил совет провозгласить Тинкоммия новым наследником Верики.

— Но, разумеется, мы все надеемся, что Верика выживет, — пробормотал Макрон, не убежденный в верности принятого решения.

— Это вне всяких сомнений, — кивнул трибун. — Он лучшая гарантия мира между Римом и атребатами.

— С Тинкоммием, командир, тоже все будет как надо, — заметил Катон.

— Надеюсь. — Квинтилл сжал ладони. — Но если случится худшее и Верика все же умрет, нам нужно будет действовать молниеносно. Всех, кто попытается выступить против нового государя, следует взять под стражу и запереть в нашем лагере, пока Тинкоммий не утвердится во власти.

— Ты полагаешь, командир, что за Артаксом стоят еще люди? — спросил Катон.

— Не знаю, что и сказать. Вот уж никак не думал, что он так поступит.

— Правда? — удивился Катон. — Почему же?

— Да потому, что он был на жалованье у Плавта, и я сомневаюсь, чтобы командующего порадовало известие о ненадежности его вложений.

— Артакс — наш агент? — изумился Макрон. — То есть он, конечно же, негодяй и все прочее, однако с виду всегда казался прямым человеком.

— Очевидно, это поверхностное впечатление, центурион. Факты говорят, что он был даже и не агентом, а коварным двурушником, — уточнил Квинтилл. — Или, по крайней мере, стал таковым под давлением обстоятельств. А возможно, то, что его объявили наследником Верики, просто ударило ему в голову, и он стал действовать сам по себе.

— Не исключено, командир, — пожал плечами Катон. — Лично я ему никогда не доверял. И боюсь, он не последний из бриттов, которых нам следует опасаться. Думаю, с уходом со сцены Верики можно ожидать определенного брожения в городе, касающегося наследования престола. Наверняка кто-то заявит, что Тинкоммий еще слишком молод и неопытен для управления целой страной. А кто-то, надо думать, и сам поглядывает на трон.

— Некоторые знатные атребаты могут воспротивиться воле совета, — согласился Квинтилл. — А кое-кто даже, если Верика уйдет в иной мир, возможно, решится поднять оружие против нового государя. Но с такими быстро разделаются ваши когорты. — Губы трибуна изогнулись в усмешке. — Ваши… э-э… Волки и Вепри.

Катон насмешку проигнорировал, слишком ошеломленный сутью обрисованной перспективы. Холодок нехорошего предчувствия пополз вверх по его шее к затылку.

— В нынешней ситуации, командир, это так просто не пройдет. Ты сам видишь, как тут все складывается: племя практически начинает раскалываться пополам. Наше вмешательство может усугубить положение.

— Не драматизируй, центурион. У тебя под рукой не какой-нибудь сброд, а солдаты. И они сделают то, что им скажут. Или, может быть, ты боишься, что не сумеешь призвать их к порядку? Что ж, это можно понять. Командование — удел настоящих мужчин, ты же пока еще почти мальчик. А с тобой что, Макрон? Твои-то люди тебе подчинятся?

— Так точно, командир, подчинятся. Поскольку знают, что мне лучше не перечить.

— Вот это по-боевому! — удовлетворенно кивнул трибун. — Рад слышать, что здесь все-таки есть командир, на которого можно положиться.

Катон во все глаза смотрел на трибуна, силясь подавить в себе гнев и пытаясь понять: оскорбили его или походя щелкнули по носу. В конце концов он решил хранить ледяное спокойствие, необходимое в схватке с врагами, раз уж трибун держит себя с ним как враг.

— Командир, меня и мою когорту тоже не стоит списывать со счетов.

Трибун смерил юношу взглядом:

— Надеюсь, Катон, надеюсь… Но на данный момент это только гипотетические прикидки. Верика жив, и, пока он жив, мы должны прилагать все усилия к тому, чтобы отношения между Римом и атребатами оставались такими, какими и были.

— Да, командир, — кивнул Катон. — В том числе нам не мешало бы позаботиться и о сохранении мира среди самих атребатов.

— Это само собой, центурион, — снисходительно улыбнулся трибун Квинтилл.

— Подонок! — ворчал Катон, возвращаясь с Макроном на базу.

Восходящее солнце еще не выглянуло из-за крыш обступавших кривую улочку хижин, воздух был сырым и промозглым, но даже в свете раннего утра юноша наконец мог оглядеть себя и воочию убедиться, насколько он грязен и как нуждается в смене одежды и в хорошем мытье. Но куда пуще грязи его бесил оскорбительный выпад трибуна. Эту обиду ничем нельзя было смыть.

— Да не переживай ты так, — рассмеялся Макрон. — Разнюнился, понимаешь, как брошенная невеста.

— Ты же сам слышал, что он говорил. Командование — удел настоящих мужчин! — повторил Катон, передразнивая Квинтилла. — Подонок! Самодовольный патрицианский выродок! Ничего, я ему еще покажу!

— Ну конечно, покажешь, а он посмотрит, — хмыкнул Макрон, но был удостоен такого испепеляющего взгляда, что тут же поднял вверх обе руки. — Прости, приятель! Это я просто сболтнул. Подумай лучше о чем-либо хорошем.

— Хотелось бы знать, где ты это хорошее видел?

Макрон никак не отреагировал на подковырку.

— А вот послушай, может, что-то поймешь. Верика пока с нами, а если он и протянет ноги, его есть кем заменить. Пусть я и не в восторге от твоего Тинкоммия, но он, по крайней мере, нас не предаст, как Артакс. Все могло обернуться хуже.

— Если могло, значит, еще обернется.

Для Макрона это было уже чересчур. Как бы ни нравился ему Катон, но постоянная мрачноватость этого малого действовала угнетающе на его жизнерадостную натуру. Он ускорил шаг и, преградив юнцу дорогу, сказал:

— Может, ты бросишь наконец свое пораженческое слюнтяйство? Мне оно начинает надоедать.

— Виноват, командир. Должно быть, нервы.

Макрон на мгновение напрягся и сжал свои волосатые лапищи в кулаки: его так и подмывало привести дурня в разум парой увесистых тумаков. Верное средство от нервов и от хандры. Но тут ему в голову пришла новая мысль. Центурион разжал кулаки, подбоченился и нарочито отчетливо произнес с неприкрытой издевкой:

— Знаешь, возможно, в конце концов, трибун прав. Если ты так переживаешь из-за пары грубых словечек, может, тебе и впрямь рановато командовать взрослыми мужчинами?

Прежде чем Катон успел что-то сообразить, его кулак сам собой врезался Макрону в челюсть. Ветеран покачнулся, но на ногах удержался и, восстановив равновесие, потрогал подбородок, а потом поднял брови, увидев на руке кровь, сочившуюся из разбитой губы. В глазах его полыхнул холодный огонь.

— Ты хорошенько подумал, на что нарываешься, парень?

— Я… извини, Макрон. Не знаю, как это получилось. Что меня дернуло, не понимаю, но я совсем не хотел…

— Но ведь полегчало? — криво улыбнулся Макрон.

— Что?

— Ну, чувствуешь себя теперь лучше?

— Лучше? Да я ужасно себя чувствую. Просто отвратительно. А с тобой все в порядке?

— Со мной все прекрасно. Болит, правда, хрен знает как, но бывало и хуже. Зато мы хоть на минутку забыли о нашем славном трибуне. Я прав?

— Ну, наверное, — пробормотал Катон, все еще пребывая в смятении. — Э-э… еще раз прости.

— Ладно, чего там, — отмахнулся Макрон. — Давай лучше вернемся на базу. Забудем трибуна, забудем все козни дикарского племени и найдем что-нибудь подходящее, чтобы поднять себе дух.

— Да-да…

Катон так и стоял столбом на дороге, но смотрел он сейчас не на Макрона, а куда-то вдаль, и вид у него был озабоченный.

— Расслабься, — хмыкнул Макрон. — Когда-нибудь, может, я тоже… Эй, что с тобой?

— Смотри!

Катон указал на восточную часть небосклона, сплошь позолоченную солнечными лучами.

Макрон повернулся, чтобы понять, куда смотрит юнец, и увидел на расстоянии нескольких миль пятнающие рассветное небо клубы черного дыма.

— Никак, обоз, — пробормотал Катон.

— Похоже на то.

— Что-то я не припомню его в расписании.

— Я тоже.

Макрон схватил его за руку.

— Давай. Быстрее!

Оба центуриона побежали на базу. Едва оказавшись за воротами лагеря, Макрон послал одного из караульных оповестить трибуна и Тинкоммия, а когда тот умчался по улочке, ведущей к царской усадьбе, повернулся к Катону:

— Собирай Волков, пусть строятся у главных ворот. Я подниму Вепрей и сразу же присоединюсь к вам.

— Есть, командир.

Припустив со всех ног к штабному корпусу лагеря, Катон влетел внутрь и, увидев набор сигнальных труб гарнизона, крикнул дежурному трубачу, чтобы тот, прихватив одну из них, бежал за ним к главным воротам атребатской столицы. Малый взбежал на вал, запыхавшись, изнемогая под весом тяжеленной изогнутой медной трубы, и ему поначалу пришлось отдышаться, отплеваться и продуть мундштук инструмента, после чего над городом разнесся резкий сигнал сбора, а бойцы когорты Волков тут же поспешили на звук.

Над базой прозвучал еще один сигнал, и, взглянув в сторону лагеря, Катон увидел, как воины когорты Вепрей выбегают из палаток и строятся на плацу. Перед зданием штаба появилась коренастая фигура Макрона: шлем, увенчанный алым поперечным гребнем, сверкал на его голове в лучах восходящего солнца. Бравый вояка был в полном вооружении, хоть сейчас в бой, и юноша ощутил укол недовольства собой: его доспехи остались на базе. Пришлось подозвать ближайшего бойца и отправить его за ними.

Ворота под караульным настилом со стоном распахнулись, и за городские пределы выступил первый солдат. Катон перегнулся через ограду, чтобы крикнуть Фигулу:

— Строй когорту снаружи.

Пока римские инструкторы расталкивали людей по местам и формировали маршевую колонну, Катон смотрел на столбы дыма, поднимавшиеся к уже совсем светлому небу милях в четырех-пяти от него. Над округой царило безветрие, и оно позволяло определить число источников возгорания. Судя по всему, решил юноша, горели подводы.

Когда последний из Волков занял свое место в строю, на валу, задыхаясь, появился бритт, которого Катон послал за своим снаряжением. Молодой центурион нахмурился, увидав, что ему не принесли на замену тунику, но тут уж ничего было поделать нельзя. Он надел через голову стеганый подкольчужник и потянулся за тяжелой кольчугой.

— Будет драка, центурион? — спросил боец, застегивая пряжку пояса.

— Если мы их перехватим, — ответил по-кельтски Катон. — Надеюсь, что будет.

Он заметил, что, услышав его слова, атребат улыбнулся, и подумал, что этому малому, видно, не терпится сразиться с врагом. Впрочем, центурион и сам вполне разделял его желание сокрушить сейчас хоть кого-то, однако после недолгого размышления нашел свои помыслы эгоистичными, продиктованными всего лишь стремлением доказать что-то щеголеватому и вконец допекшему его трибуну.

Как только была застегнута последняя пряжка, Катон нахлобучил на макушку войлочный подшлемник и надел поверх него центурионский шлем, поспешно затягивая ремешки щитков, прикрывавших щеки.

— Отлично! Дуй вниз! — бросил он воину. — Беги к своим.

Бросив быстрый взгляд в сторону ворот базы, он с удовлетворением увидел вытекавшую из ее ворот колонну, возглавляемую Макроном, после чего спустился по лестнице с вала, выскочил за городские ворота и побежал вдоль строя Волков.

— Фигул! Фигул! Ко мне!

Молодой галл подбежал к нему с пылающим от возбуждения лицом.

— Пусть пошевеливаются, — велел Катон, указывая на отдаленные столбы дыма, уже понемногу рассеивавшиеся по мере того, как спадала ярость огня. — Веди всех туда и готовь к быстрому маршу. Я вас догоню, как только переговорю с центурионом Макроном и трибуном Квинтиллом.

— Есть, командир!

Фигул отсалютовал и побежал к голове колонны, призывая людей к вниманию, а затем прокричал:

— Шагом марш!

Бритты уже привыкли к латинским командам, перевода им не потребовалось, а потому они разом тронулись с места и размеренно зашагали туда, где вдали что-то дымилось. Катон какое-то время смотрел, как они идут мимо, а потом устремился обратно к воротам. Послышался стук копыт: со стороны царской усадьбы галопом примчались Квинтилл и Тинкоммий. Оба в полном боевом вооружении. Они выскочили за ворота и осадили коней.

— Что происходит? — рявкнул трибун. — Докладывай!

— Дым, командир! — сообщил Катон, указывая на восток. — Похоже на захват одного из наших обозов.

Трибун бросил взгляд на уходящую по дороге когорту.

— А где Макрон?

— Выводит свою когорту из лагеря, командир.

— Хорошо. — Квинтилл потер руки. — Мы можем захватить разбойников со всей их добычей. Надо поторопиться.

— Командир, а не лучше ли сначала выслать разведчиков?

— Мы потеряем время! — взволнованно крикнул Тинкоммий. — Надо ударить по ним без заминок!

Квинтилл кивнул.

— Какая разведка, центурион, когда нам все ясно. Время дорого!

— Но… как быть с Каллевой? Мы ведь не можем оставить город без охраны, командир, да еще в нынешних обстоятельствах.

— Ну… а зачем нам тогда гарнизон? На базе есть люди. Пусть подежурят возле ворот. Пошли за ними. А нам пора двигаться!

Отмахнувшись от пытавшегося сказать ему что-то юнца, трибун картинно ударил пятками в конские бока и поскакал по дороге. За ним, не отставая, несся Тинкоммий.

Катон приказал ближайшему караульному бежать на базу и направить всех боеспособных гарнизонных служак на охрану главных городских ворот, а сам бегом полетел вдоль колонны и притормозил только возле штандарта, вздымавшегося впереди когорты Волков. Квинтилл и Тинкоммий уже ускакали к рассветному горизонту, их маленькие фигурки почти сливались со струями дальнего дыма.

Катон подстроился к шагу своих людей и пригляделся к новому знаменосцу. Вроде юнец, как и он сам, но отменно силен. Не жилист, как Бедриак, однако весьма мускулистый. Гора мышц, да и только.

— Тебя ведь Мандраксом звать?

— Так точно, командир.

— Так вот, Мандракс, держи древко прямо, чтобы штандарт был виден всюду, береги его как зеницу ока, и все будет прекрасно.

— Есть, командир.

Катон оглянулся и увидел появившуюся из ворот Каллевы голову когорты Макрона. Вепри почти бежали, чтобы догнать Волков, и перешли на размеренный маршевый шаг, лишь пристроившись к людям Катона. Макрон, обогнав всех, примкнул к приятелю.

— Где наш трибун?

— Он с Тинкоммием поскакал вперед посмотреть, что там.

— Надеюсь, они будут осторожны. Не хватает только, чтобы нас обнаружили.

— А заодно лишили еще одного наследника Верики.

— Вот уж верно.

— Слушай, Макрон, а, по-твоему, это умно?

— Что?

— Вывести из Каллевы сразу обе когорты?

— Мы уже их выводили. И у нас есть приказ Веспасиана: нападать на врага везде, где это только возможно, отгоняя его от линий снабжения.

— Да, но сейчас мы вроде бы припозднились, — буркнул Катон, кивая в сторону дыма.

— Не спорю. Но если мы накроем бандитов на месте и всех перебьем, врагов у нас в этом мире останется меньше. Уж эти, во всяком случае, точно не станут грабить наши обозы. По мне, так все польза.

Катон пожал плечами, решив держать свои соображения при себе.

Волки и Вепри продолжили движение по дороге, направляясь к редевшим дымкам. По прикидкам Катона, они отшагали примерно три мили, когда вернулись трибун и Тинкоммий. Макрон остановил всю колонну, а спустя миг оба всадника придержали коней и соскользнули на землю, запыхавшиеся и возбужденные.

— За следующим холмом… — прерывисто хватая ртом воздух, заговорил Квинтилл, — маленький обоз… Все перебиты… повозки горят. Налетчики еще там, мародерствуют. Мы их перехватим! Макрон, пошли разведчиков и две свои центурии в обход холма, чтобы перекрыть им пути к отступлению. Остальные построятся у подножия. Затем мы выступим вперед и возьмем их в клещи. Понятно?

— Так точно, командир.

— А ты, Тинкоммий, оставайся здесь с когортами и постарайся не лезть на рожон.

— Конечно, трибун, — усмехнулся Тинкоммий. — Постараюсь.

— Надеюсь. Теперь я отвечаю за то, чтобы ты, когда придет час, благополучно утвердился на троне. Дашь себя убить, а с меня будет спрос.

Тинкоммий нервно хихикнул. Трибун повернулся к Катону и ворчливо сказал:

— Приглядывай за ним. Не позволяй ему рисковать. Возлагаю ответственность за его безопасность лично на тебя, центурион.

— Понял, командир.

— Прекрасно.

— Командир? — окликнул Катон, когда Квинтилл уже повернулся к лошади.

— Что?

— Я о врагах, командир. Сколько их там?

Квинтилл мысленно подсчитал.

— Сотни две… может быть, с половиной. Не больше. А что? Для тебя это многовато?

— Никак нет, командир, — невыразительным тоном ответил Катон. — Просто удивляюсь, почему они до сих пор еще не убрались. Особенно при своей малочисленности. Должны же они понимать, что мы вышлем войска. Зачем им такой риск?

— Кто знает, центурион? Да и какая, собственно, разница? Значение имеет только то, что они здесь и у нас есть возможность накрыть их. Ну, инструкции ты получил. Давай действуй.

— Есть, командир! — отсалютовал Катон.

Макрон ринулся отдавать приказы, и вскоре две центурии Вепрей отделились от основного строя и пошагали наискосок через поле к отрогу указанного Квинтиллом холма. Сам трибун галопом поскакал прямо к склону и стал подниматься к вершине. Пока Катон готовил людей, Квинтилл спешился и, оставив на месте стреноженного коня, с осторожностью двинулся дальше, низко пригибаясь и втягивая в плечи голову, чтобы та не высовывалась из высокой травы.

— По крайней мере, хоть что-то он делает правильно, — пробормотал Катон.

— Он не очень-то тебе нравится, да? — спросил Тинкоммий.

— Не очень. Ему почти не приходится утруждаться, чтобы урвать ту славу, к которой он так стремится.

— Я думал, для вас плохи только кельты.

Катон повернулся к знатному атребату и посмотрел ему прямо в глаза:

— Видно, ты вообще нас не знаешь. В любом случае, ты слышал, что сказал трибун. Сегодня держись от драки подальше. Никакого героизма! Это приказ!

— Не беспокойся, — улыбнулся Тинкоммий. — Я помню свой долг.

— Хорошо.

Командиры центурий прошлись вдоль подразделений, повторяя приказы непривычно тихими голосами. Волки выстроились двойной шеренгой слева от дороги, оставшиеся четыре центурии Вепрей сформировали правое крыло фронта. Перед Катоном вздымался крутой склон холма, скрывая разгромленный обоз и налетчиков. Немного везения — и дуротриги попадут в клещи, им останется только попытаться прорубить себе путь сквозь ряды атребатов. Походило на то, что Квинтилл и вправду отхватит сегодня изрядный кус славы.

Как только обе когорты вышли на заданные позиции, Макрон извлек меч и махнул им вперед. Волки и Вепри зашагали по высокой траве, еще влажной от утренней серебристо поблескивавшей росы. Прижимая к плечам древки метательных копий, они подошли вплотную к холму и начали огибать его. Макрон с первой центурией Вепрей, сформированной из отборных бойцов, готовых скорей умереть, чем отступить хоть на шаг, занимал самое уязвимое место на краю правого фланга.

Катон перебежал налево, чтобы, как только откроется перспектива, первым увидеть, что находится впереди. Две центурии, посланные, чтобы замкнуть ловушку, уже давно пропали из виду. Чуть-чуть удачи, и они окажутся там, откуда им должно выступить, чтобы принудить неприятеля сдаться. Завидев их, грабители мигом поймут, что выхода у них нет. Правда, если атребаты не расправятся с ними на месте, лучшее, что может ждать пленных, — это пожизненное рабство, а недавний опыт столкновений с дуротригами подсказывал Катону, что, скорее всего, они будут стоять до конца. Дуротригов воодушевляли на борьбу с римлянами друиды, уверявшие варваров, что все погибшие противники Рима в загробной жизни будут щедро вознаграждены.

Когда строй обошел холм, Катон увидел обоз, точнее, то, что от него осталось. По большей части это были черные, обугленные остовы фур и телег, хотя некоторые повозки еще догорали. На земле тут и там валялись тела в красных туниках. Здесь же копошились налетчики. Небольшая толпа их сгоняла в стадо обозных тягловых животных. Один здоровенный малый сидел, подпирая косо поставленное змеевидное знамя, прочие расползлись по ложбине, обирая мертвецов. Казалось, никто из них не замечал двигавшуюся к ним когорту Волков, и Катон поначалу даже подумал, что скоропалительный план трибуна, может быть, и сработает. Однако не странно ли, что налетчики в упор не видят приближающихся атребатов? Перепились они, что ли? Трудно поверить, чтобы дуротриги даже не потрудились выставить хоть каких-нибудь наблюдателей, способных предупредить об опасности мародерствующий отряд.

Две когорты почти перекрыли горловину долины, когда грабители наконец встрепенулись. Катон, увидев, как резко выпрямилось змеевидное знамя, криком дал знать о том своим бойцам. Налетчики тут же схватились за оружие и повернулись навстречу Волкам и Вепрям.

— Ну, тут особой драки не будет, — пробормотал шедший рядом с Катоном Фигул. — Нас пятеро, а то и шестеро на одного: мы их задавим.

— Надеюсь, ты прав.

Но дуротриги изготовились к схватке с врагом: выстроившись глубоким полумесяцем, они подняли щиты и угрожающе потрясли копьями. Внимание Катона привлекло движение в стороне, справа, и он увидел Квинтилла, галопом скакавшего вниз по склону холма. Трибун догнал наступающие когорты и занял позицию позади центра строя, размахивая мечом и подбадривая бойцов громкими криками.

— Зря надрывается, — буркнул Фигул. — Они не понимают латыни.

— Они — нет, но ему, надо думать, приятно.

Расстояние между враждебными сторонами быстро сокращалось, однако дуротриги попятились и стали отходить от сгоревших повозок к дальнему концу долины, перекрыв который им было бы много проще держать оборону, чем здесь — на открытом пространстве, где атребаты легко одолели бы их благодаря одному лишь численному превосходству.

— Ох они и завертятся, когда парни Макрона шуганут их оттуда.

— Фигул?

— Да, командир?

— Заткнись на время, а? Мне не нужны ничьи комментарии.

— Есть, командир.

Две когорты продолжали гнать врага в глубь долины и теперь двигались мимо сожженных подвод. Катон быстро оглядел обгорелые остовы и нахмурился. Что-то в них казалось неправильным и задевало его. Оси, где уцелели, были слишком тонкими, как, кстати, и колеса, да и плетеные бортики как-то мало вязались с привычной для глаза монументальностью провиантских воинских фур. А подойдя ближе к телам, он тут же учуял сладковатый, приторный запах тления. Первый покойник оказался весь в трупных пятнах, второй — тоже. От страшного сомнения кровь в жилах Катона заледенела, и он с тревогой оглядел поросшие деревьями склоны обступавших долину холмов. Юноша поискал взглядом трибуна, но тот был полностью сосредоточен на удиравших врагах и громкими криками подгонял не понимающих его слов атребатов. Молодой центурион набрал полную грудь воздуху и вскинул вверх руку:

— Когорта — стой!

Волки остановились не сразу: кто-то не понял приказа, кто-то не расслышал, кто-то расслышал, однако не отреагировал в тот же миг. Соответственно, линия рассекавшего долину надвое фронта заколебалась, стала неровной, но все же атребаты наконец встали. Спустя момент Макрон эхом повторил приказ и, отделившись от замерших Вепрей, помчался к Катону за объяснениями.

— Выровнять ряды! — приказал Катон, и командиры центурий тут же забегали среди бойцов, сноровисто восстанавливая порядок. Топот копыт возвестил о появлении трибуна.

— Проклятье, центурион, что ты делаешь? Немедленно пошли своих обалдуев вперед!

— Командир, здесь что-то не так.

— Вперед! Это приказ! Или ты хочешь, чтобы дуротриги удрали?

— Командир, но… повозки! Взгляни на них.

— Повозки? — В глазах Квинтилла полыхнул гнев. — Что за чушь? Какие повозки?

Он угрожающе двинул мечом, направив его острие на ослушника.

— Вперед, я сказал.

— Это не повозки! — стоял на своем Катон. — Да взгляни ты на них, это же колесницы!

— Колесницы? Что еще за вздор?

— Колесницы, скрепленные вместе, чтобы издали походили на повозки, — пояснил Катон. — А валяющиеся на земле люди были мертвы задолго до того, как этот хлам подожгли.

Подбежал Макрон, запыхавшийся, лопающийся от злости.

— Что происходит? Какого хрена ты крикнул «Стой!»?

Прежде чем Катон успел ответить, вдалеке взревели боевые рога. Только что отступавшие варвары, уже достигшие конца долины, увидев, что их преследователи остановились, неожиданно развернулись и, издавая безумные вопли, устремились к врагам.

— Глазам не верю, — изумился Квинтилл. — Они нас атакуют.

Катон отвернулся от надвигавшегося противника и опять оглядел склоны холмов.

— Вот! Вот она, причина! — с горечью вымолвил он, указывая рукой на гребень левого, поросшего лесом кряжа.

Оттуда, выскакивая из укрытий, валом валили дуротриги, сбиваясь всего в сотне шагов от Волков в плотную массу.

— А вот и еще!

Катон повернулся к правому кряжу.

Как только трибун уразумел, в каком положении оказались по его вине две когорты, от его самодовольства не осталось следа.

— Ох, дерьмо…

— Волки! — крикнул Катон, повернувшись к своим людям и приложив руки ко рту. — Четвертой, Пятой и Шестой центуриям — прикрыть левый фланг!

В то время как Макрон бежал к своим людям, три центурии на левом крыле замершего в ожидании фронта перестроились, чтобы дать отпор дуротригам, скапливавшимся выше них на холме. В отличие от бойцов когорт Каллевы многие из этих варваров были тяжело вооружены, тела некоторых из них защищали кольчуги. И это при том, что теперь атребаты значительно уступали неприятелю в численности. Счастье сегодня явно им изменило. Им и римлянам, их командирам.

Катон невольно, хотя и с большой неохотой отдал врагу дань восхищения, потом повернулся к Тинкоммию и сказал по-латыни:

— Уходи отсюда! Возвращайся в Каллеву, чем быстрее, тем лучше. Нам тут долго не продержаться.

— Нет, — возразил Тинкоммий. — Ни за что. Я останусь здесь.

— Нет, ты вернешься.

Тинкоммий покачал головой, и Катон обернулся к трибуну:

— Командир, разберись с ним! Уговори или уведи.

Квинтилл поспешно кивнул и потянулся, чтобы взять наследника Верики за руку, но Тинкоммий снова покачал головой, отступил на шаг и обнажил меч.

— Быстрее, глупец! — крикнул Квинтилл. — Нынче не время для героизма. Слышал центуриона? Дай же мне руку!

— Нет!

На миг все трое замерли, сердито глядя друг на друга. Затем трибун махнул рукой и взялся за поводья.

— Ладно. Ты сам сделал свой выбор. Центурион, держись. Я еду за помощью.

— За помощью?

Катон сердито повернулся к трибуну, но Квинтилл, не обращая уже на него никакого внимания, торопливо развернул коня, ударил пятками в его бока и умчался назад в Каллеву, предоставив центуриону изумленно смотреть ему вслед, скрежеща зубами от гнева.

— За помощью? За какой?

— Он что, на хрен, не понимает, что у нас каждый человек на счету? — фыркнул Фигул.

Прежде чем Катон успел что-то сказать, слева взревели боевые рога — на что тут же откликнулись рога справа. С торжествующим ревом дуротриги ринулись с двух сторон вниз по склонам к ровным шеренгам Волков и Вепрей. Оглянувшись, Катон увидел, что некоторые из его бойцов непроизвольно попятились. Их следовало срочно привести в чувство, иначе строй будет смят.

— Держать позицию! — рявкнул он на ближайшего, подавшегося назад солдата, и тот с виноватым видом вернулся на место. Затем Катон приложил ладони ко рту: — Копья — готовь!

Вторая шеренга строя отступила на шаг, в то время как бойцы первой шеренги перехватили древки и приняли стойку, изготовившись метнуть копья в гущу устремляющихся к ним врагов. Катон бросил взгляд налево, затем посмотрел на долину. Отряд дуротригов, за каким поначалу гнались атребаты, уже подбегал к воинам Верики и, соответственно, первым должен был и напасть.

— Первая, Вторая, Третья центурии — бросай!

С общим напряженным выдохом бойцы метнули копья. Бросок, как отметил Катон, получился не очень-то слаженным, до легионеров малотренированным кельтам было еще далеко, однако он все равно привел к желаемому результату. Темные древки взвились в воздух, пошли по дуге и обрушились на дуротригов. Те инстинктивно пытались укрыться, но тщетно. Легкие варварские щиты, которые, кстати, не у всех и имелись, стальные наконечники пробивали насквозь, не говоря уж о человеческой плоти. Копья ложились так густо, что, когда смертоносный град прекратился, лишь половина из атакующих продолжала нестись к Волкам, оставив в высокой траве за собой убитых и раненых соплеменников. Справиться с уцелевшими не составляло большого труда, и Катон временно переключил внимание на куда более многочисленную толпу, катившуюся вниз по склону к трем остальным его центуриям.

— Копья… — От нервного напряжения голос Катона чуть не сорвался. — Бросай!

Передние ряды дуротригов смешались: одни варвары попадали наземь, сраженные копьями, другие — споткнувшись на бегу об их тела. Однако остальные, перепрыгнув или обежав мертвых и раненых сотоварищей, по-прежнему рвались к стене из овальных щитов.

— Мечи — к бою! — выкрикнул Катон и потянул из ножен клинок.

Рубчатая рукоять из слоновой кости удобно легла в ладонь, и он продвинулся во вторую шеренгу центурии Фигула.

— Поднять щиты! Держать строй!

Град метательных копий сделал свое дело, проредив передние ряды атакующих. Первая волна дуротригов в попытке прорвать линию вражеской обороны моментально полегла под колющими ударами коротких мечей, однако когда со стеной атребатов с разбегу, всей плотной массой сшиблись основные силы противника, когорта не выдержала, дрогнула и подалась назад. Катон оказался перед могучим бриттом, который с искаженным яростью лицом бросился на него, занеся меч для смертельного удара. Но такой возможности молодой центурион ему не предоставил: он поднырнул под вражеский клинок и вогнал собственный противнику в горло. Поток чужой жаркой крови обдал юноше руку, враг рухнул на колени, пытаясь зажать ладонями страшную рану, но центуриону уже было не до него: следующим его противником стал седовласый варвар с копьем в руках.

Старый воин сделал обманный выпад, а когда Катон попытался отбить его, изменил направление удара, и копье проскочило под клинком римлянина, уже почти входя ему в грудь. Только стремительный уклон в сторону спас центуриона, но даже пришедшийся вскользь удар развернул его и вышиб воздух из легких. Пожилой кельт быстро отдернул копье, чтобы ударить еще раз, но получил ребром щита в висок и рухнул замертво.

— Командир! — крикнул Фигул, рискнувший бросить взгляд на своего центуриона. — Ты ранен?

— Нет! — выдохнул в ответ Катон, подбирая щит одного из бойцов, упавшего мертвым к его ногам после того, как удар топора раскроил надвое его шлем вместе с черепом.

Подняв щит, юноша огляделся по сторонам и увидел, что фронт когорты Волков распался. На многих его участках началась беспорядочная свалка, переходящая в общую мешанину разящих копий, топоров и мечей. Его слух теперь полнился глухим стуком клинков, обрушивавшихся на щиты, лязгом металла, криками и воплями умирающих. Катон попятился и оглянулся. Люди Макрона тоже не выдержали яростного натиска дуротригов, и если на фланге все еще шла отчаянная резня, то три центральные центурии Вепрей, принявшие на себя основную тяжесть первого удара, не удержав строя, рассыпались, и теперь их бойцы, побросав оружие, с криками бежали назад, надеясь укрыться за стенами Каллевы.

— О нет…

Неожиданный крик Фигула спас Катона: он обернулся как раз в тот миг, чтобы увидеть воздетый над ним топор и успеть пригнуться: лезвие просвистело над его головой, срезав со шлема красный султан из конского волоса. Ответная отмашка мечом разрубила врагу коленную чашечку, навсегда лишив того возможности с кем-либо и когда-либо сражаться. Катон это понял, когда упавший противник попробовал встать.

— Командир упал! — послышался рядом громкий испуганный крик. — Центурион убит!

— Нет! — рявкнул Катон.

Но было поздно. Крик подхватили со всех сторон, и остатки когорты дрогнули. Катон и Фигул еще стояли, щит к щиту, мечи наготове, однако дуротриги уже к ним не подступались, обрушиваясь всей мощью на тех, кто поворачивался, подставляя им спину в попытке спастись от резни. Это был опрометчивый шаг, худший из всего, что могли предпринять атребаты, ибо ничто так не делает в битве бойца уязвимым, как бегство. Воин, готовый отразить вражеский натиск, находится в куда большей безопасности, чем тот, кто пускается наутек. Но, увы, первой жертвой паники всегда становится здравый смысл. Бежать без оглядки людей заставляет животный страх, лишающий их рассудка.

— Давай-ка отсюда выбираться, — сказал Катон. — Прикрой меня, парень.

Двое римлян принялись пробиваться в людской толчее к ближнему краю долины. Они держались настороже, но дуротриги пока их не трогали, выискивая добычу полегче. Однако Катон знал, что, как только толпа поредеет, враги обратят на них внимание.

— Фигул.

— Да, командир.

— Надо уносить ноги. По моей команде бросай щит и беги за мной. Но меча не бросай. Ни в коем случае. Понял?

— Есть, командир.

Спустя мгновение путь прямо перед ними расчистился, позволив увидеть вдали беспорядочное скопление соломенных крыш главного города атребатов. Катон последний раз огляделся и крикнул:

— Вперед!

Двое римлян, бросив щиты, со всех ног припустили следом за теми, кто уже мчался к Каллеве, надеясь найти там спасение. Дуротриги с дикими победными воплями преследовали беглецов, а слишком медлительных или парализованных паникой беспощадно рубили. Катон с Фигулом бежали, пригнувшись и чуть в стороне, поэтому привлекли к себе взоры лишь немногих опьяненных торжеством дикарей, а желающих настичь их оказалось и того меньше. Но легко расправлявшихся с безоружными одиночками варваров ждал сюрприз. Римляне были вооружены и прикрывали друг друга, так что все рискнувшие к ним приблизиться дуротриги валились наземь, находя свою смерть.

Отбившись от них, они пробежали где-то около мили, когда Фигул неожиданно потянул Катона за руку.

— Эй!

— Что?

Катон обернулся, тяжело дыша. Бросок на такое расстояние в плотном подкольчужнике и кольчуге дался ему нелегко. Вокруг врассыпную неслись к Каллеве уцелевшие бойцы обеих когорт. Дуротриги на поле боя обирали павших и добивали раненых атребатов.

— Смотри!

Фигул указал в сторону обгоревших, все еще слабо дымящихся колесниц.

— Там, наверху!

На гребень холма, за которым ранее укрывались ударные силы дуротригов, галопом вылетели всадники. Они помчались вниз и, достигнув долины, развернулись широкой цепью, погоняя коней и преследуя удиравших по травянистой равнине Волков и Вепрей.

— Дерьмо! — Все еще задыхаясь, Катон расстегнул пряжку. — Бежать! Бежать не останавливаясь, во все лопатки!

Пока он ослаблял ремешки и стаскивал через голову увесистую кольчугу, неподалеку зазвучали страшные крики настигнутых всадниками в высокой траве беглецов. Бросив на землю обременительное снаряжение и зажав в руке меч, он устремился следом за уже вырвавшимся вперед Фигулом. Однако примерно на полпути к Каллеве давно уже не беспокоившая его рана в боку вновь напомнила о себе.

Вопреки утверждениям лекарей, она замечательно подживала, но сейчас из-за колоссального напряжения битвы и бегства под его ребрами вдруг полыхнула такая острая боль, что каждый вздох для него стал мучением. Сердце бешено колотилось, этот стук отдавался в ушах, почти заглушая все прочие звуки, включая вопли умирающих, ликующие крики дуротригов и топот конских копыт. Вражеские всадники неутомимо охотились за убегающими от них атребатами.

Катон заставлял себя двигаться, зная, что любая заминка навлечет на него верную смерть. Меч тяжело оттягивал его руку, но он на бегу только крепче сжимал рукоять. Он бежал, не разбирая дороги, и, когда в миле от ворот Каллевы путь ему пересекла петлявшая по равнине речушка, ничего не заметив, ввалился в нее. Подмытые берега ручья нависали над руслом, и Катон понял, что происходит, лишь когда земля ушла из-под ног, а сам он шлепнулся в воду. Она оказалась ледяной, и это встряхнуло его. С огромным усилием Катон привстал на колени и огляделся, ища выроненный при падении меч. Клинок поблескивал под гладкой водной поверхностью всего в нескольких локтях от него, и центурион уже было потянулся к нему, но тут услышал близкий стук конских копыт.

На том берегу смутно заколебалась тень всадника, едущего на лошади, и Катон, снова скорчившись, попятился к берегу, вжимаясь под нависающую земляную губу. Спустя миг прямо над ним простучали копыта. В воду посыпались комья глины и мелкие камни. Тень замерла, и Катон затаил дыхание. И тут случайный блик солнца сверкнул над клинком, а тот ответно сверкнул в его свете.

Мгновенной вспышки оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание дуротрига. Всадник соскочил с конской спины и прыгнул в речушку, обдав римлянина фонтаном брызг. Он пошагал по мелководью к мечу, и Катон понял, что враг сейчас подхватит оружие и повернется. Размышлять было некогда: едва дуротриг наклонился, центурион бросился ему на спину.

От толчка они оба упали, но центурион был наверху и попытался использовать преимущество, потянувшись руками к горлу врага. Он нащупал его и что было силы сжал пальцами мускулистую шею. Всадник распрямился, поднявшись с каскадом брызг из воды, и, закинув руки за голову, попробовал освободиться от хватки. Поскольку ему это не удалось, он продвинул свои руки дальше с явным намерением выдавить глаза напавшему на него человеку. Но прежде чем это произошло, Катон двинул варвара в поясницу коленом и с одновременным боковым мощным рывком снова втолкнул врага в воду, навалившись сверху всем весом.

Однако бритт был слишком сильным, и ему хватило одного судорожного усилия, чтобы положение поменялось. Теперь римлянин лежал под водой, а противник на нем, лицом к ясному небу. Падение ошеломило Катона. Придавленный тяжестью чужого тела, он едва успел закрыть рот, сознавая, что счет его жизни пошел на мгновения. Горящие легкие жаждали воздуха, но, чтобы глотнуть его, требовалось отпустить дикаря, а это конец, причем скорый и неминучий. Впрочем, конец был уже близок и так, но тут, почти теряя сознание, боковым зрением юноша уловил, как в воде что-то блеснуло.

Меч! Катон повернул голову и увидел, что вполне может дотянуться до клинка, мирно лежавшего на галечном ложе. Он разжал хватку ка вражеском горле и левой рукой зажал противнику рот. Правая его рука с плеском погрузилась в воду и нашарила рукоять. Катон перехватил меч и, напрягая последние силы, вогнал его снизу варвару в спину.

Противник конвульсивно дернулся, потом дернулся снова в попытке избавиться от клинка, но Катон все давил на него, то ослабляя нажим, то опять с яростью отчаяния проталкивая сталь в тело. Сопротивление ослабевало, и в конце концов центурион вывернулся из-под вражеской туши и сел прямо в расплывавшемся по ручью алом облаке, глухо кашляя и пытаясь вздохнуть. Он посмотрел на врага. Тот так и лежал на спине, а из груди его торчало острие римского меча, пронзившего ему сердце. Кровь толчками выбивалась из раны и медленно смешивалась с неспешным потоком. Голова убитого запрокинулась, погрузившись в воду, открытые глаза уставились прямо в небо, волосы, увлекаемые вниз по течению, змеились, подобно полоскам росшей у берега тины. Как только Катон смог набрать в легкие воздуху, он перевалил врага на бок, уперся в его спину сапогом и, потянув за рукоять, высвободил меч. Клинок вышел наружу, открыв путь струе крови, а Катон тут же бросился к берегу и пополз вдоль него прочь от места схватки. Наверняка дуротриги заметят оставшуюся без всадника лошадь и, надо думать, захотят выяснить, почему это так. Мелькнула мысль, а не стоит ли самому сесть верхом и попробовать ускакать, но Катон решил не рисковать понапрасну. Наездник он был, что говорить, еще тот, а вот дуротриги — напротив. Скачка с ними наперегонки наверняка закончилась бы для него задолго до желанного финиша.

Исходя из этих соображений, он пробирался вниз по течению прочь от врагов и вроде бы в правильном направлении, поторапливаясь, насколько возможно, и в то же время навострив слух, чтобы расслышать, когда наткнувшиеся на труп соплеменника дуротриги понесутся в погоню. Однако все было тихо, но, одолев с четверть мили и почувствовав дрожь в конечностях, Катон понял, что слишком измотан и больше не выдержит гонки. Нужно куда-то спрятаться, передохнуть, набраться сил, а уж потом поискать способ пробраться в город, где наконец можно будет ощутить себя в безопасности.

В безопасности? В Каллеве? Что за вздор? Катон мысленно выбранил себя и потер подбородок. Обе когорты наголову разбиты. Единственно как-то противостоять дуротригам в городе сейчас может лишь горстка гарнизонных служак да отряд личных телохранителей Верики. Стоит врагу понять это — и Каллева обречена.

Затем он подумал о Макроне и Тинкоммии. Пережил ли весь этот кошмар хоть один из них или они оба погибли, и их тела валяются сейчас где-то в высокой траве, суля пир стервятникам, уже кружившим над полем боя в лучах поднимающегося к зениту светила.

Осторожно огибая речную излучину, Катон перебрался через поваленный наземь ствол. Дерево было вывернуто с корнями, под их узловатым сплетением, судя по выбросам грунта, вырыли нору барсуки. Молодой центурион втиснулся в маленькую берлогу и торопливо разворошил мечом землю над лазом. Почва осыпалась, ее комки почти завалили нору, а заодно и ее нового обитателя. Конечно, вздумай кто-то проверить, нет ли кого под корнями, беглеца мигом бы обнаружили, но лучшего убежища все равно не предвиделось. Римлянин лежал неподвижно, прислушиваясь к доносившемуся через крошечное отверстие журчанию воды, и ждал, когда же закончится этот неимоверно долгий и жаркий день.

Он пришел в себя резко, как от толчка, потревожив посыпавшуюся сверху землю, сквозь слой которой что-то пофыркивало и принюхивалось к его лицу. Когда центурион шевельнулся, неведомая тварь взвизгнула и исчезла, а спустя мгновение Катон с ужасающей отчетливостью вспомнил все, что произошло накануне. Досадуя, что позволил себе заснуть, он некоторое время лежал неподвижно, прислушиваясь, нет ли снаружи какого-либо движения, однако единственным звуком, до него долетавшим, было журчание протекавшего по мелкому, каменистому ложу ручья. Над головой, сквозь переплетение мертвых корней, в просветах между серебристыми облаками были видны редкие звезды. Катон нащупал свой меч и лишь после этого осторожно стряхнул с себя землю.

Помедлив, чтобы понять, не привлек ли он нежелательного внимания, молодой центурион осторожно выбрался из барсучьего логова. Стелясь над землей, он подобрался к речушке и опасливо высунул голову из прибрежной осоки. Все вокруг тонуло во мраке, позволявшем безошибочно различить только силуэты деревьев.

Но за ними, на расстоянии не более мили, находилась Каллева. Валы были освещены горящими фашинами, сбрасываемыми защитниками города вниз, чтобы лишить врага возможности незаметно подобраться вплотную. Прямо на глазах у Катона крохотные темные фигурки подняли над частоколом на вилах несколько подожженных вязанок хвороста, которые огненными дугами прочертили ночь и, рассыпая искры, врезались в землю.

Местоположение неприятеля выдавала цепочка костров, их было особенно много напротив главных городских ворот. То здесь, то там в воздух взмывала зажигательная стрела, переносила огонь за валы и падала среди хижин. Багровое зарево, освещавшее небосклон, указывало на то, что в городе уже занялись пожары.

Положение казалось отчаянным, и Катон задумался, как ему быть. Второй легион находился самое меньшее в двух днях пути. Слишком далеко, чтобы поспеть туда вовремя для спасения Каллевы и римской складской базы. В дневном переходе в другую сторону — за Тамесис — находилась когорта, охранявшая форт, но силами одной когорты дела ведь не поправишь. Кроме того, передвигаться по территории, кишевшей врагами, можно было только тайком, а это удлинило бы время пути не меньше чем вдвое.

Вывод был прост — выбора нет. Катон обязан пробраться в Каллеву, а там сделать все возможное для организации ее обороны. Если Макрон погиб, командование уцелевшими бойцами обеих когорт ему надлежит принять на себя. А если еще мертв и Тинкоммий, а Верика, как известно всем, при смерти, то… у атребатов совсем нет вождя. Да, он обязан вернуться в город, причем как можно скорее.

Низко пригибаясь и держа меч наготове, он осторожно двинулся к главным воротам осажденного города. Легкий ветерок шевелил траву и листву невысоких кустов. Напряженно всматриваясь и вслушиваясь во тьму, чтобы не пропустить даже слабого звука и быть готовым встретить любую опасность, Катон прошагал примерно полмили, после чего позволил себе переждать. Предстояло самое сложное дело, ибо между ним и городскими воротами дуротриги образовали настоящий заслон, чтобы лишить уцелевших в сражении атребатов малейшей возможности пробраться в город под покровом ночной темноты. Они перекрывали все подступы, но Катон из-за куста вдруг увидел, как один из дуротригов покинул свое место в цепи и подошел к товарищу. Послышались грубые голоса, хриплый смех. Центурион не упустил открывшейся благоприятной возможности: низко пригнувшись, он метнулся в обнаруженную им брешь, проскочил и огляделся по сторонам. Никто не всполошился, не поднял тревогу — его не заметили. Теперь между ним и городом была лишь одна преграда — маленький походный костер, вокруг которого темнели фигуры лежащих и сидящих людей. Воины, кутаясь в плащи, отдыхали, набираясь сил перед завтрашним штурмом. Один варвар с копьем на плече, видимо караульный, стоял возле огня.

Городской вал отбрасывал тень, но разрываемую светом фашин, и Катон хорошо понимал, что, пытаясь пробраться по ее кромке, он непременно обнаружит себя, а раз так, не все ли равно, как это сделать? Обдумав пришедшую ему в голову мысль, он решил двинуться напрямик. Ворота находились всего в паре сотен шагов от костра, риск был оправдан. Еще раз оглядевшись и удостоверившись, что до сего момента его присутствие никем не замечено, молодой центурион выпрыгнул из травы и со всех ног помчался вперед, развив возле костра наивысшую скорость. Он с разбегу перескочил через одного спящего дуротрига, потом через другого и бросился прямо к воину, топтавшемуся у костра. Обернувшись через плечо на неожиданный шум, тот остолбенел, увидев налетающего на него со зверским выражением лица невесть откуда взявшегося римлянина. Спустя миг дуротриг опомнился и вскинул копье, но напрасно. Развернуться навстречу врагу он не успел, а Катон с разбегу врезался ему в спину и опрокинул зазевавшегося идиота в огонь. Сам центурион при столкновении тоже упал, но перекатился на четвереньки, вскочил на ноги и побежал дальше. Сбитый с ног воин оглушительно заорал. Спавшие у костра дуротриги повскакивали со своих мест и бросились к соплеменнику.

А Катон, не оглядываясь, несся к воротам. По мере того как в стане врага разрасталась тревога, позади него все громче звучали гневные крики. Но они мало занимали центуриона. Ибо гораздо большее беспокойство ему внушали темные тени, мчавшиеся со всех сторон и грозившие перехватить его у самых ворот. Суматоха, поднявшаяся внизу, не осталась незамеченной и на городских стенах. Катон увидел, как над частоколом поднимаются вглядывающиеся во мрак лица. Кто-то из лучников, не теряя времени, оттянул тетиву и на всякий случай пустил стрелу навстречу приближающейся фигуре. Катон метнулся в сторону, но предупредительный выстрел едва не снес ему ухо.

— Не стреляйте! — закричал он по-латыни, потом вспомнил пароль. — Спаржа! Вареная спаржа! Не стрелять!

Возле уха просвистела еще одна стрела, на сей раз пущенная сзади, и Катон, вздрогнув, постарался выжать из мышц усталых ног все, что возможно.

— Откройте ворота! — выкрикнул он, подбегая к опоясывавшему город рву.

— Да это вроде бы центурион! — прозвучал голос сверху. — Отворяйте скорей, пока его не убили.

Катон подбежал к воротам и изо всех сил ударил рукоятью меча по крепким доскам.

— Откройте! Откройте! — вопил он.

За воротами послышался низкий скрежещущий звук: запорный брус выволокли из гнезда. Катон оглянулся и с ужасом увидел, как на освещенное сваленными со стен горящими охапками соломы пространство выскочило несколько дуротригов. Один из них, когда до римлянина оставалось всего шагов двадцать, внезапно остановился и метнул копье. Возможно, он поспешил, но бросок был хорош, и, обернись юноша на долю мгновения позже, копье прошило бы его насквозь. Но Катон успел броситься наземь, а наконечник варварского оружия впился в дубовую доску. Древко еще дрожало, а Катон уже вновь вскочил на ноги и забарабанил в ворота.

— Открывайте, хрен вам всем в глотку!

Ворота со скрипом стали уходить внутрь. Катон отчаянно рванулся к расширявшейся щели, но вдруг, движимый каким-то шестым чувством, опять оглянулся через плечо. Прямо позади него, всего локтях в четырех, возник дуротриг, готовый всадить ему копье в спину. С кривящихся в злобной усмешке губ уже срывался торжествующий рык.

Затем неожиданно что-то хлопнуло. Потом последовал глухой удар. Дуротриг замер, и Катон увидел торчащее из его макушки оперенное древко стрелы. Бритт повалился на бок, а молодой центурион метнулся в узкую щель между тяжелыми створками приоткрывшихся ворот и рухнул по ту сторону от них наземь. В тот же миг караульные налегли на дубовые балки, чтобы закрыть доступ в город. Дуротриги было попытались этому воспрепятствовать, однако сил у них не хватило, и спустя пару мгновений запорный брус встал на место, а ворота снова надежно и накрепко затворились.

Катон стоял на четвереньках, свесив голову, и судорожно глотал воздух. Над ним склонилась чья-то тень.

— Ну и видок у тебя, парень, — хмыкнул Макрон. — Хотелось бы знать, где это ты полдня проболтался?

Катону пришлось сделать глубокий вздох, прежде чем он смог отозваться.

— Рад тебя видеть… Где Тинкоммий?

— О нем ни слуху ни духу. Погоди, дай подсоблю.

Макрон подхватил Катона под мышки и помог ему встать.

В пляшущем свете ближнего факела Катон увидел, что ветеран столь же грязен, как и он сам, а на бедре его вдобавок красуется окровавленная повязка.

— Эй, с тобой все в порядке?

Озабоченное выражение лица молодого центуриона тронуло Макрона.

— Ничего страшного. Один хренов пидор, чтобы раздразнить, ранил меня в ногу.

— Сильно?

— Ты бы посмотрел на него, — рассмеялся Макрон. — Что ему теперь светит, без головы-то? Но вообще ты вернулся сюда не в самое подходящее время.

— А еще кто-то вернулся?

— Из легионеров — большинство. Первым притопал Фигул.

— А из когорт?

— С ними хуже, — покачал головой Макрон. — К настоящему моменту едва наберется две сотни. Может, еще кто подтянется, но вряд ли это изменит картину. Они почти все бежали, побросав, на хрен, оружие. Кроме, кстати, твоего знаменосца.

— Мандракса?

— Ну да! Он явился незадолго до тебя при полном вооружении, да и штандарт ваш сберег. Таких, как он, совсем мало. Ну да ладно, я приказал Сильве взять все необходимое из арсенала и вооружить заново всех уцелевших парней. Он здесь, возле своей интендантской повозки. Советую к нему наведаться: мне почему-то кажется, что тебе это не повредит. Я буду наверху, у частокола.

Макрон зашагал к взбегавшему на вал пандусу, а Катон огляделся, оценивая обстановку. Многие дома, расположенные близ вала, горели, и кучки горожан суетились, сбивая или заливая огонь, чтобы не дать ему распространиться по всей столице. Ветеран службы в римских войсках Сильва, ответственный за снаряжение легионеров, а также набранных в помощь Риму бойцов из местных жителей, стоял в окружении спасшихся Волков и Вепрей, занимаясь привычной работой. Заметив Катона, он приветственно помахал ему рукой:

— Рад видеть тебя, командир, а то уже поговаривали, будто ты занял первое место в списке!

— В списке? В каком это?

— В списке центурионов, чья карьера оказалась самой короткой.

— Очень смешно. Мне нужно снарядиться.

— Что именно тебе требуется?

— Да все подряд. Кроме меча.

— А как насчет возвращения «со щитом или на щите»? — пробормотал Сильва.

— Иногда важней для начала просто остаться в живых, чтобы позже попробовать отыграться.

Катон заглянул в повозку и увидел, что она чуть ли не доверху загружена шлемами, мечами, кинжалами, ремнями, копьями и щитами. Короче, всем, что необходимо легионеру.

— Кольчуги есть?

— Прошу прощения. Все розданы. Осталось лишь это.

Сильва показал на новенький пластинчатый панцирь, какие только начали поставлять легионам.

— Хочешь бери, командир, хочешь нет.

— Ладно, годится.

Катон взял панцирь и накинул его поверх грязной туники. Сильва засуетился, помогая затянуть ремешки, в то время как молодой центурион намотал на шею тряпицу взамен ворота брошенного подкольчужника.

— Вот так… — Сильва отступил на шаг. — Ты, командир, раньше носил такой панцирь?

— Нет, никогда.

— Думаю, ты найдешь его очень удобным. Единственный недостаток: копье в нем как следует не метнуть, но зато он легче кольчуги, да и, кстати, дешевле. Я запишу его на твой счет, командир. Вместе с остальным снаряжением.

Катон уставился на интенданта.

— Ты шутишь?

— Никак нет, командир. Во всем должен быть учет и порядок.

— Ну… это правильно.

Катон затянул поясной ремень, вытащил из болтавшихся на нем ножен гладиус и бросил в повозку, вогнав в них свой куда более дорогой, а главное, памятный ему клинок.

— Смотри запиши на меня только ножны.

Прихватив щит и шлем, Катон отошел от повозки, в то время как Сильва торопливо отмечал на восковой табличке все полученные центурионом предметы воинской амуниции.

Взбежав к частоколу, Катон поискал взглядом Макрона. На надвратной караульной площадке толпился народ, готовясь сбросить очередную фашину. В то время как четверо дюжих малых поднимали ее на вилах, пятый подносил факел. Хворост взялся мгновенно, а как только он разгорелся, фашину вытолкнули наружу. Горящая вязанка рухнула вниз и откатилась на какое-то расстояние, осветив отряд вражеских лучников.

— Ага, вот они! — воскликнул кто-то из атребатов, и со стены во врагов полетели стрелы, копья и пущенные из пращей камни.

Несколько дуротригов упали на землю: они вопили и корчились в сполохах оранжевого огня.

— Хорошая работа! — выкрикнул Макрон, подкрепляя свою похвалу взмахом огромного кулака с оттопыренным вверх большим пальцем.

Завидев Катона, он кивнул ему:

— Ты бы перевел им это, а? По-кельтски они небось поймут лучше.

— Уверен, ребята и так все поняли, — улыбнулся Катон. — Как наши дела?

— Пока все в порядке. Я расставил вдоль стены наблюдательные посты на случай приступа, но дуротриги пока не пытаются штурмовать вал и даже прекратили забрасывать нас зажигательными стрелами. Хрен знает почему, ведь из-за них нам приходилось носиться по всему городу и тушить пожары.

— А трибуна кто-нибудь видел?

— А как же? — хохотнул Макрон. — Он подскакал к воротам, прежде чем унестись от них прочь. Задержался ровно настолько, чтобы крикнуть, что едет за подмогой. А после взял с места в карьер. Знаешь, кто мне доложил о том? Сильва!

— Думаешь, он и впрямь отправился искать помощь?

— Во всяком случае, он точно отправился искать то местечко, где безопасней, чем здесь.

— А таких мест теперь много.

— Да уж, что говорить.

— Как, по-твоему, удержим мы город? — тихо спросил Катон.

Макрон ненадолго задумался, потом покачал головой:

— Нет. Нас недостаточно, чтобы оборонять стену по всей длине, а значит, враг где-нибудь да найдет слабину. И на горожан рассчитывать не приходится, они не годятся для боя.

— В таком случае… — Катон мысленно представил себе карту Каллевы. — В таком случае, когда припечет, нам придется укрыться на базе. Или там, или в царской усадьбе.

— Усадьба нам не подходит, — возразил ветеран. — Ее обступают лачуги. Враг может подобраться вплотную совсем неприметно для нас. Кроме того, на базе собраны все наши припасы. В них главная наша надежда.

— Пожалуй, ты прав…

— Катон! Макрон! — донеслось из темноты за стеной. Оба центуриона обеспокоенно вгляделись во мрак.

— Это еще что за хрень?

Макрон повернулся к лучникам, прячущимся под частоколом, и дал им знак наложить стрелы на тетивы.

— Всем быть наготове!

Голос раздался опять, уже ближе.

— Не нравится мне это, — проворчал Макрон. Похоже, варвары что-то затеяли. Ну да ладно, нас на мякине не проведешь.

Катон напряженно сверлил взглядом тьму. Оклик послышался снова, он звучал громче, ясней, и на сей раз сомнений у юноши не осталось.

— Это Тинкоммий!

— Тинкоммий? — Макрон покачал головой. — Быть не может. Тут какая-то хитрость?

— Да говорю же тебе — Тинкоммий. Вон там, посмотри!

В красном колеблющемся свете догоравшей вязанки хвороста обрисовались очертания человека, тоже дрожащие и мерцающие в плавящемся от жары ночном воздухе.

— Катон! Макрон!

— Выйди на свет, чтобы мы могли тебя видеть, — крикнул Макрон. — Медленно. И никаких фокусов, а то умрешь, не успев повернуться.

— Хорошо. Никаких фокусов, — прозвучало в ответ. — Я выхожу.

Человек обошел пылающую фашину и медленно приблизился к валу, подняв правую руку, чтобы показать, что в ней нет оружия. В левой руке он держал овальный щит воина вспомогательных когорт. Шагах в тридцати от ворот человек остановился.

— Макрон! Это я, Тинкоммий.

— Ну и ну! — прошептал Макрон. — Вот хрень так хрень!

Игра, которую вел Каратак, вконец издергала Плавта. Неделю за неделей его легионы перемещались по северному берегу реки Тамесис, пытаясь сблизиться с бриттами, но стоило римской армии двинуться, как Каратак попросту отходил, бросая одну оборонительную позицию за другой и не оставляя римлянам ничего, кроме еще горячего пепла своих бивачных костров. И все это время расстояние между силами генерала и действовавшим самостоятельно легионом Веспасиана угрожающе увеличивалось, словно приглашая врага вклиниться в этот проем и нанести внезапный удар. Плавт пытался вынудить Каратака на решающий бой, для чего приказал своим войскам предавать огню и мечу все городки и поселения, встречавшиеся у них на пути, и даже истреблять всех домашних животных. В живых оставляли лишь немногих селян, в расчете на то, что их горестные стенания достигнут ушей мятежных вождей, который уговорят Каратака положить конец опустошению британских земель, повернуть вспять и обрушиться на легионы.

Казалось, наконец это сработало.

Плавт смотрел через неглубокую долину на укрепления, возведенные Каратаком на гребне хребта: мелкий ров, а за ним невысокий земляной вал с грубым частоколом, не представлявший серьезной проблемы для ударных отрядов, строившихся сейчас на склоне перед римским лагерем. Позади них готовились к обстрелу несколько подразделений мощных передвижных баллист, увесистые стальные стрелы которых должны были разнести в щепки бревна неприятельского ограждения, поражая тех варваров, что возымели глупость укрываться за ними.

— К вечеру все закончим? — усмехнулся закаленный в боях префект Четырнадцатого легиона, которому Плавт доверил возглавить штурм.

— Думаю — да, Пракс. Ударь как следует, чтобы покончить с ними раз и навсегда.

— Насчет моих парней, командир, не беспокойся. Они свое дело знают. Но пленных сегодня, судя по всему, будет немного…

В голосе ветерана явственно прозвучало неодобрение, и Плавту пришлось сдержать всколыхнувшийся гнев. На кон сейчас было поставлено куда большее, чем шанс какого-то там префекта набить кошель на безбедную жизнь после отставки.

А все этот долбаный императорский подлипала Нарцисс. Именно он раструбил всему Риму, что прошлогодний шестнадцатидневный визит Клавдия на покрытый туманами остров фактически завершил завоевание доселе не покоренной Британии. По этому поводу был устроен триумф, и Клавдий пожертвовал свои трофеи храму Мира.

Однако в действительности и теперь, год спустя, римская армия продолжала вести войну с тем же самым врагом, который решительно игнорировал факт, что, согласно всем историческим хроникам, он давно уж повержен. Не удивительно, что высшее военное командование в Риме было отнюдь не в восторге от неприятного расхождения между официальной версией складывавшейся за морем обстановки и реальным положением дел. Ведь в том же Риме семьи молодых командиров, служащих в армии Плавта, получали из Британии сбивающие с толку письма. В них повествовалось о бесконечных набегах врагов, выматывающих рейдах по своим же тылам и бесплодных попытках навязать Каратаку сражение. Ветераны и инвалиды, возвращавшиеся с дальнего фронта, в своих рассказах тоже все это подтверждали, и по улицам Рима поползли нелицеприятные для правительства шепотки. Соответственно, и тон депеш, получаемых Плавтом из императорского дворца, делался все более нетерпеливым. Наконец Нарцисс прислал ему краткое и беспощадное уведомление. Или генерал покончит этим летом с врагом, или будет покончено с его карьерой. Со всеми вытекающими последствиями.

Четырнадцатый легион закончил развертывание, и десять когорт тяжелой пехоты образовали две линии, ожидая приказа. Каратак за долиной особой активности пока что не проявлял: перед его позициями не вертелись конные патрули и маленькие отряды смельчаков не вырывались вперед, чтобы затевать, по местному обыкновению, предшествующие бою стычки и поединки. Все бритты, очевидно, засели за частоколом, ожидая атаки римлян. То здесь, то там вдали вверх взмывали медленно покачивавшиеся из стороны в сторону племенные штандарты, да над округой далеко разносилось, вызывая у генерала улыбку, резкое завывание боевых рогов.

«Очень хорошо, — думал он, — если Каратаку угодно, чтобы мы пришли и взяли его, быть посему!» Не в последнюю очередь хорошее настроение Плавта объяснялось знанием того факта, что два отряда вспомогательной кавалерии и полновесный Двадцатый легион завершали обходной маневр с намерением, зайдя противнику в тыл, отрезать ему пути к отступлению. Один местный вождь вызвался провести римлян через болота, которые, как считал Каратак, надежно прикрывали его левый фланг. Побудила кельта к этому шагу отнюдь не любовь к Риму, а обещание щедрой награды и то обстоятельство, что его семья была схвачена римлянами и удерживалась в заложниках. Командующий не сомневался, что совокупность этих факторов обеспечит верность бритта.

— Командир, прошу разрешения начать обстрел, — произнес Пракс.

Плавт кивнул, и сигнальщик поднял красный флажок. Легионер помедлил, ожидая, когда сигнальщики у баллист вскинут такие же флажки, обозначая готовность орудий.

Затем флаг резко опустился. В тот же момент воздух наполнился резкими щелчками спусковых рычагов, и над головами бойцов Четырнадцатого легиона в сторону врага понеслись тяжелые металлические штыри. Тут же в возведенном бриттами частоколе появились проломы. На некоторых участках бревна обваливались все разом — прямо, надо думать, на головы скрывавшихся за ними воинов.

— Проклятье! А варвары хороши.

Паркс покачал головой:

— Заняли позицию и даже при таком обстреле не дергаются. Никогда не видел столь дисциплинированных дикарей.

— Н-да, — буркнул Плавт. — Но им все равно далеко до наших парней. А тебе, думаю, лучше отправиться на позицию. Поскольку твой легат сегодня надеется извлечь из твоего опыта наибольшую пользу.

— Есть, командир, — ответил Пракс с кривой улыбкой.

Увы, не все легаты римской армии что-то смыслили в воинском деле, а потому обязанности некоторых из них практически полностью перекладывались на подчиненных им опытных командиров. Впрочем, подобные политические выдвиженцы обычно в действующих войсках не задерживались, и Плавт небезосновательно полагал, что нынешнего командира Четырнадцатого легиона вскоре отзовут в Рим, подыскав ему там почетную, но не столь хлопотную должность.

Пракс отсалютовал и, проверяя на ходу застежки шлема, зашагал вниз по склону холма, чтобы присоединиться к своему знаменному отделению. Плавт проводил его взглядом и обернулся к штандартам Девятого легиона, выступавшего из лагеря и готовящегося представить собой вторую волну наступления. Когда мимо пронесли знамя с изображением императора, генерал склонил голову, но подумал при этом, что портретов Клавдия везде слишком много, не говоря уж о том, что приданное ему на них благородство имеет мало общего с подлинным обликом припадочного глупца, какого всего-то три года назад судьба взметнула на трон. Глядя на стройные ряды Первой когорты Девятого легиона, генерал машинально вскинул руку в салюте и тут же вновь сосредоточил внимание на дальних вражеских укреплениях.

Как только частокол был изрядно порушен, а кое-где и разметан, Плавт приказал орудийным расчетам прекратить обстрел. В воздух взмыл последний снаряд, и наступила непривычная тишина, а потом трубы на командном пункте грянули наступление. Двойной строй Четырнадцатого легиона пришел в движение: солнце сияло на бронзе шлемов без малого пяти тысяч солдат, спустившихся вниз в долину, пересекших ее и принявшихся всходить на другой склон.

— Сейчас, вот сейчас… — бормотал себе под нос Плавт, однако никакой реакции со стороны бриттов не наблюдалось.

Ни ливня стрел, ни града камней, выпускаемых из пращей, — ничего.

«Судя по всему, — подумал командующий, — Каратак сумел-таки вышколить своих бойцов».

Во всех прежних битвах кельты начинали обстрел, как только римляне приближались к ним на дистанцию поражения, теряя при этом попусту огромное количество метательных снарядов, а заодно и возможность обрушить смертоносный, сметающий врагов залп с короткого расстояния.

Передняя шеренга легионеров достигла рва и скатилась в него. На валу римлян невозмутимо поджидали бритты, и Плавт с напряжением ожидал, когда те и другие наконец-то сойдутся в смертельном бою. Первая цепь атакующих выбралась из рва, взбежала на вал, и солдаты кинулись к брешам, проломленным в частоколе. Порыв был таким, что все пять когорт без малейшей задержки ворвались во вражеский лагерь.

Затем воцарилась мертвая тишина. Ни боевых кличей. Ни рева кельтских военных рогов. Ни лязга оружия. Ничего.

— Коня! — закричал Плавт, когда в его сознании ворохнулось первое ужасающее подозрение.

Что, если Каратак прознал о приготовленной ему римлянами ловушке и опять отступил? Но его ретирады всегда проходили открыто. А вдруг он внушил своим людям, что Рим — чудовище, не щадящее никого? В конце концов, земли, по которым шел Плавт, безжалостно разорялись.

Генерала слегка замутило. Не зашел ли он чересчур далеко в своей политике устрашения? Не убедил ли тем самым вождя бриттов в том, что единственным способом противостоять Риму является массовое самоубийство?

— Где, на хрен, мой конь?

Сбиваясь с ног, к нему уже мчался раб, ведя за собой великолепно ухоженного вороного жеребца. Генерал схватил поводья, ступил сапогом на услужливо сцепленные руки раба, быстрым взмахом перебросил ногу через конскую спину и, оказавшись в седле, с места галопом погнал скакуна вниз по склону. Солдаты задних рядов Девятого легиона увидели мчащегося прямо к ним всадника и закричали, предупреждая товарищей. Плотная масса легионеров в один миг раздалась, давая генералу дорогу, и Плавт поскакал к вражеским укреплениям, с каждым ударом сердца все сильней ощущая разрастающийся в нем ужас. Погоняя коня, он пронесся сквозь тыловые когорты Четырнадцатого легиона, взлетел вверх, натянув поводья у самого рва, спрыгнул на развороченную землю, сбежал в ров, выбрался из него с другой стороны и спешно поднялся на вал.

— Прочь с дороги! — крикнул он легионерам, заполнявшим пролом в частоколе. — Живей!

Бойцы торопливо расступились, открыв вид на становище бриттов. Там еще дымились кострища, но нигде не было видно ни единого человека. Взгляд Плавта скользнул вдоль разбитого частокола, пробежал по распластанным на земле грубым соломенным чучелам, видимо сбитым обстрелом, а после затоптанным первой ударной волной пехотинцев.

— Где враг? — громогласно вопросил он, но солдаты, потупясь, отмалчивались.

Им это было известно не лучше чем генералу.

Затем послышался шум, и на вал поднялся Пракс, таща за собой какого-то варвара. Тот, явно вдребезги пьяный, свалился к ногам командующего.

— Единственный, кого мне удалось найти. Правда, когда мы вступили в лагерь, я приметил маленькую шайку, скакавшую вдали к реке.

Пракс махнул рукой в сторону змеевидного знамени, одиноко торчащего над частоколом.

— Должно быть, это они трубили в рога и размахивали тут флагами.

— Да, — тихо отозвался Плавт, — в этом есть что-то. Вопрос в том, куда они делись. Где Каратак и вся его армия?

В наступившей на миг тишине Плавт воззрился на реку. Но чары мгновения тут же разрушил бритт, вдруг затянувший разудалую песню.

— Выслать разведчиков, командир? — спросил Пракс.

— Да. Возвращайся на командный пункт и тут же отдай им приказ. Пусть рыщут во всех направлениях. Врага нужно разыскать как можно скорее.

— Есть, командир. А что делать с этим? Допросить его?

Генерал посмотрел на пленника. Бритт ответил ему стеклянным взглядом и оскорбительным жестом. Плавт и без того чувствовал себя безмерно униженным: в нем кипела ярость, но излить ее было не на кого. Каратак провел его как последнего идиота, выставил дурнем перед собственными войсками, а как только весть о случившемся достигнет Рима, над ним примутся потешаться и там.

— Хм? — отозвался он. — Похоже, из этого бурдюка мы ничего полезного не нацедим. Проткнуть его, да и дело с концом.

Пока Пракс инструктировал караул, как поступить с пленным, генерал снова устремил взор на юг. Где-то там, вдали, за рекой и затянутым серым дымком горизонтом, находился Второй легион. Если Каратак устремился туда, то, выходит, на Веспасиана надвигается вся вражеская армия, о чем он, конечно, нимало не подозревает.

— Откройте ворота! — крикнул Катон.

— Нет!

Макрон схватил приятеля за руку и, перегнувшись через барьер, рявкнул караульным внизу:

— Не открывать!

Катон вырвал руку.

— Ты что, командир? Хочешь, чтобы парня убили?

— Нет. Что-то тут явно не так, Катон. Подумай, как он пробрался через вражеские позиции?

— Я же пробрался.

— Да ты еле до ворот дотянул. А посмотри на него. Он со щитом и даже не запыхался. Просто взял и решил наведаться к нам. А дуротриги его пропустили.

— Пропустили? — нахмурился Катон. — Как это?

— Скоро узнаем, — буркнул Макрон, перегибаясь через частокол. — Лично мне этот выродок никогда не был по нраву.

Тинкоммий стоял в тридцати шагах от ворот, и, похоже, присутствие сотен таившихся в окружающей тьме дуротригов и впрямь ничуть его не тревожило.

— Макрон, открой ворота. Нам надо поговорить, — выкрикнул он по-латыни.

— Ну так говори.

— Есть вещи, которые лучше прилюдно не обсуждать, — улыбнулся племянник Верики. — Открой ворота и выйди.

— Он что, думает, мы тут спятили? — рассмеялся Макрон, обращаясь к Катону. — Стоит нам высунуться — и мы покойники.

— Я гарантирую вам безопасность, — заверил Тинкоммий.

Макрон выругался.

— А ну, подойди сам к воротам. Один.

— А ты гарантируешь мою безопасность? — насмешливо осведомился Тинкоммий.

— Лучше не зли меня, парень.

— Тинкоммий, подойди ближе!

Катон властным жестом указал вниз, на площадку перед воротами. После недолгого размышления Тинкоммий медленно двинулся вперед. Оба центуриона мигом спустились со стены, и, пока Макрон приказывал отворить ворота, Катон собрал с внутренней стороны два отделения легионеров на случай, если дуротриги попытаются прорваться в Каллеву. Когда тяжелые створки со скрипом разошлись ровно настолько, чтобы в щель мог протиснуться человек, Катон увидел стоявшего в ожидании принца атребатов и непроизвольно потянулся к факелу, который держал один из дежурных.

— Брось это! — рыкнул Макрон. — Хочешь нас сделать мишенью.

Катон опустил руку.

— Теперь идем, парень. Посмотрим, что там затеял Тинкоммий.

Макрон первым протиснулся в щель и отступил в сторону, пропуская Катона и в то же время внимательно наблюдая за поджидающим их человеком. Затем римляне сделали пару шагов и остановились на расстоянии хорошего фехтовального выпада от темной фигуры.

— Чего тебе надо? — прорычал Макрон.

— А сам ты как думаешь? — с тонкой усмешкой отозвался Тинкоммий.

— Я слишком устал… и плевать хотел на все игры. Выкладывай прямо.

— Мы хотим, чтобы вы сдались.

— Мы? Кто это мы?

— Я и мои союзники. Они там, — ткнул Тинкоммий большим пальцем назад, за плечо, а потом кивнул в сторону ворот Каллевы. — И там тоже.

— Быстро же ты продал нас, — спокойно произнес Катон. — Сколько времени потребовалось тебе, чтобы стать перебежчиком, трус?

— Стать перебежчиком? — Тинкоммий дугой выгнул брови. — Но я никуда не перебегал, центурион. Я всегда был на стороне тех, кто ненавидит все римское, и очень долго ждал этого часа. Упорно, чем мог, приближал его наступление. И вот он настал: вы сдадите мне Каллеву, и я по праву займу принадлежащий мне трон.

Макрон уставился на молодого знатного бритта, потом с хриплым смешком обратился к Катону:

— Он что, шутит?

— Нет, не шутит.

Катон чувствовал себя так ужасно, как только может чувствовать себя человек, обманутый в своих лучших чаяниях. Ему внезапно открылось, каким непроходимым дурнем он был. В свете горевших наверху факелов юноша посмотрел кельту в глаза.

— И ты таил все это в себе, пока мы вместе формировали когорты, а потом бились с налетчиками?

— Дольше. Гораздо дольше, римлянин.

— Но… почему?

— Почему? — фыркнул Макрон. — Нашел, что спросить. Этому парнишке охота поцарствовать. Но вся проблема в том, что у твоего племени уже есть царь, а, предатель?

— Сейчас еще это, может, и так, — пожал плечами Тинкоммий. — Но долго Верика не протянет. После него царем стану я. И подыму свой народ на борьбу с вами плечом к плечу с Каратаком.

— Ты сумасшедший, — покачал головой Макрон. — Как только командующий услышит об этом, атребатов размелют в муку.

— Боюсь, ты недооцениваешь всю тяжесть вашего положения, Макрон. Через наши владения пролегают пути снабжения ваших войск, и, чтобы подрезать поджилки вашим доблестным легионам, нам потребуется всего несколько дней. Уверяю тебя, вам еще повезет, если вы сможете унести с нашего острова ноги. Не так ли, Катон?

Катон не ответил. Стратегическая ситуация вроде бы складывалась именно так, как обрисовал ее принц. Здесь, в Каллеве, умонастроения горожан постепенно охватывала неприязнь к царю Верике и к римлянам, с которыми он был прочно связан, а значит, Тинкоммий мог рассчитывать на достаточно широкую поддержку своего призыва выступить против Рима. Прав он был и в оценке возможного результата такого восстания. Короче, сейчас, как никогда, судьба кампании по захвату Британии балансировала на опасной грани.

Неожиданно его поразила другая страшная мысль.

— Верика… Это ты напал на него?

— Конечно, а кто же еще? — спокойно ответил Тинкоммий, знавший, что никто, кроме двух центурионов, его не слышит. — Его требовалось убрать с дороги. На что было, кстати, не так-то просто решиться. Ведь он, в конце концов, мой близкий родич.

— Хочешь нас растрогать?

— Но он должен был умереть во благо всех островных кельтских племен. Что значит смерть одного человека в сравнении с освобождением целых народов?

— Ага, значит, принять решение было не так уж и трудно? — тихо спросил Катон, в то время как внутри его нарастал ужас понимания своей самой главной ошибки. Насчет Артакса. — И ты бы убил его… если бы не Артакс.

— Да. Бедный Артакс… не будем забывать и бедного Бедриака. Общая беда моих соплеменников в том, что принципов у них куда больше, чем мозгов. Я пытался открыть Артаксу глаза, втолковывал исподволь, в чем заключаются его истинные интересы, но он мне не внял. И встал у меня на пути как раз тогда, когда я был готов прикончить старого дуралея. С ног меня сбил. Я ничего не мог с ним поделать. Царя он забрал от греха подальше, но тут появился Катон. — Тинкоммий рассмеялся. — Право же, мне боязно было поверить в свою удачу, когда он помчался вслед за Артаксом. И уж конечно, мне следовало удостовериться, что тот умрет раньше, чем успеет хоть что-то сболтнуть. — Племянник Верики опять рассмеялся и обратился к Макрону: — А если бы не твое неуместное появление, я бы убил и царя, и твоего глубоко уважаемого мной друга.

— Ах ты, хренов выродок…

Макрон схватился за рукоять меча, но Катон придержал его руку, не позволяя вынуть оружие.

— Уймись, Макрон! — резко вымолвил он, сердито глядя ветерану в глаза. — Остынь. Сначала нам нужно выслушать его, узнать, что он предлагает.

— Вот это правильно, центурион. — Тинкоммий взглянул на Макрона и усмехнулся: — Лучше попридержи-ка свой нрав, если хочешь жить. А не то сильно навредишь и себе, и своим людям.

В какой-то момент Катон испугался, что сейчас римский воитель взорвется и не успокоится, пока не порвет оскорбителя на куски, однако Макрон, хотя ноздри его раздувались, сделал глубокий вздох и кивнул:

— Хорошо… Ладно, говори.

— Очень любезно с твоей стороны. Так вот, я хочу, чтобы вы и все ваши люди покинули Каллеву и воссоединились со Вторым легионом. Оружие можете взять с собой, я гарантирую вам безопасный проход… до римских позиций.

— А какова цена твоему вонючему слову, ты, кучка дерьма? — презрительно фыркнул Макрон.

— Тише! — вмешался Катон. — А с чего бы нам уходить?

— Да с того, что с горсткой легионеров и жалкими остатками двух когорт вам все равно не под силу оборонять эти стены. Если вы решите сопротивляться, то все умрете, и многие жители Каллевы умрут вместе с вами. Я даю вам возможность всего этого избежать. Спасти и себя, и немалое число прочего люда. Выбирайте же: жизнь или смерть?

— А что произойдет после нашего ухода? — спросил Катон.

— А тебе-то какая разница? Впрочем, могу сказать: я объявлю о смерти Верики, и совет племени незамедлительно провозгласит меня царем. Все вожди, сбитые с толку настолько, что продолжат стоять за связь с Римом и противиться политике примирения с Каратаком, будут низложены. Ну а потом мы клочка не оставим от всех ваших линий снабжения.

— В таком случае, как ты сам понимаешь, мы сдать город не можем.

— Я так и знал, что ты это скажешь. Ладно, не будем спешить. Даю вам время до рассвета пораскинуть мозгами. К тому времени останется не так уж много атребатов, желающих воевать под вашим началом. После того как я скажу им, что вы убили царя.

— А что заставляет тебя полагать, будто ты проживешь достаточно долго, чтобы суметь это сделать? — осведомился Макрон.

Тинкоммий нервно усмехнулся и отступил на шаг. Макрон не выдержал, сбросил руку Катона и выхватил меч.

— Ах ты, паскудник! Сейчас я задам тебе жару!

Тинкоммий повернулся и бросился прочь, в окружающий Каллеву мрак. Макрон с бессвязным яростным криком метнулся за ним. Действуя по наитию, молодой центурион нырнул другу под ноги и сшиб его наземь, а когда они оба встали, Тинкоммий уже растворился во тьме.

Разъяренный Макрон обернулся к Катону:

— Какого хрена ты это сделал?

— Внутрь, за ворота! — крикнул Катон. — Живо! Не мешкай!

Макрон ничего не понял и угрожающе поднял клинок. Внезапно совсем рядом с его головой в ворота вонзилась стрела. За ней из ночи прилетели другие, жужжа и расщепляя старые доски. Не сказав больше ни слова, Макрон нырнул за приятелем в узкую щель, и ворота поспешно захлопнули перед носом невидимого врага.

— Чуть было меня не продырявили! — Макрон покачал головой и повернулся к другу: — Спасибо тебе.

— Оставь это на потом, — пожал плечами Катон. — Сначала давай выберемся из этой заварушки.

И тут в ночи зазвучал взывающий голос Тинкоммия. Говорил принц по-кельтски.

— Что он там вякает? — спросил Макрон.

— Призывает жителей Каллевы не поддерживать нас… Говорит, что если уцелевшие Волки и Вепри бросят своих господ-римлян, то снова станут свободными и независимыми людьми.

— Ох ты, как стелет. Слушай, он, часом, не из судейских говорунов? Впрочем, заткнуть его все равно не мешает.

Макрон направился назад на вал, Катон побрел следом. Он подметил, как некоторые бритты по их приближении виновато отводят глаза, и с немалым страхом подумал, что угроза Тинкоммия не являлась пустой, его призывы делали свое дело. Есть вероятность, что многие из этих бойцов уйдут еще до рассвета, ускользнут под покровом тьмы и присягнут на верность новому государю. Другие останутся — из чувства долга перед старым Верикой, перед своими товарищами и близкими, а может, даже и перед командирами, на которых они давно уж привыкли поглядывать с завистливым восхищением.

Вообще-то, Катон не слишком одобрял проявления подобной восторженности со стороны подчиненных, но не сегодня. Сегодня он готов был всей душой приветствовать их. Однако Тинкоммий все продолжал взывать к соплеменникам, обещая им после общей победы над хлынувшими на остров Орлами всенародную благодарность и честь по праву прослыть в памяти будущих поколений чуть ли не величайшими из всех кельтских воителей.

— Ты его видишь? — спросил Макрон, всматриваясь в окружавшую валы тьму.

— Нет. Голос доносится… вроде оттуда. — Катон указал откуда.

Макрон кивнул группе легионеров, вооруженных луками и пращами.

— Эй, ребята. Попробуйте его заткнуть. Стреляйте на звук.

Конечно, рассчитывать на успех особо не приходилось. Попасть в Тинкоммия в темноте было труднее, чем угодить камушком в горлышко амфоры с двадцати шагов и с завязанными глазами. Однако имелась надежда на то, что слепой обстрел сгонит Тинкоммия с места или хотя бы прервет его попытки забивать головы простодушных в своей сущности атребатов идиотскими и несбыточными посулами.

В ночную темень полетели стрелы и камни, но Тинкоммий, расчетливо маневрируя, продолжал обрабатывать соплеменников. Макрон повернулся в сторону города и крикнул вниз старшему интенданту, все еще топтавшемуся возле своей повозки:

— Сильва! Дуй на склад, доставь сюда трубы!

— Пусть поторопится, — пробормотал Катон. — Этот негодяй говорит им, что именно ты напал на Верику.

— Вот негодяй!

— А сейчас он утверждает, будто мы удерживаем царя в плену, прячем от его собственного народа. А все потому, что Верика понял бесплодность и вредоносность союза с Римом… Поэтому, мол, мы решили от него избавиться.

— И что, он считает, что этому поганому бреду могут поверить?

— Если мы его не заткнем, почему бы и нет?

Макрон приложил ладони ко рту:

— Эй, тащите живей эти дудки! — Он торопливо оглядел слушавших своего принца атребатов и снова повернулся к Катону: — Парень, надо бы тебе с ними поговорить.

— Мне?

— Ага, а кому же? Скажи им что-нибудь.

— Да что?

— Почем мне знать? Пошевели мозгами, ты ведь у нас хренов умник и слов ихних знаешь прорву. Ори, что придет на ум, главное, громче, чем этот тип.

Катон встал около частокола и, торопливо припоминая речи великих ораторов, что он читал еще в детстве, заговорил, а точней, заорал во весь голос. Конечно, переводить обороты риториков Рима на кельтский язык было делом нелегким. Юноша то и дело запинался, подыскивая нужные слова или целые фразы, которые были бы поняты атребатами и убедили их не верить предателю-принцу, а сохранять верность царю, которого именно этот предатель и пытался убить. Тинкоммий громогласно отозвался из темноты, совершенно бездоказательно, но с большим пылом опровергая все сказанное Катоном. Молодой центурион усмехнулся и повысил тон голоса, уже не пытаясь ни в чем подражать классикам древности и их приемам, усвоенным им под руководством наставников-греков. Теперь он выкрикивал все, что, как ему казалось, могло заинтересовать атребатов и помешать этим простым парням внимать своему знатному соплеменнику, который ревел как бык, пытаясь заглушить слова римлянина, и имел шансы преуспеть в этом, ибо юноша довольно быстро устал и вряд ли мог дольше держаться. Молодой центурион хорошо это понимал, понимали и атребаты, и не появись наконец на валу Сильва, доставивший со склада охапку труб, кто знает, скольких еще из них смутили бы лживые увещевания принца.

— Ну, еле успели, — прохрипел севшим голосом Катон, когда Макрон рассовывал инструменты оторопевшим легионерам.

— Погоди, дело еще не сделано, — отозвался Макрон, впихивая трубу в руки одному из солдат.

Тот глядел на нее испуганно, словно на ядовитую диковинную змею.

— Не хрен таращиться, — рявкнул Макрон. — Набери в грудь больше воздуха и дуй в эту дырку изо всех своих сил. И не вздумай лениться: иначе я эту штуковину тебе в глотку забью. Или дуй, или, на хрен, проглотишь ее целиком. Дошло?

— Так точно, командир!

— Молодец. Теперь дуди.

Легионеры не в лад принялись оглашать ночь дикой какофонией трубных звуков, в которых, однако, полностью потонули крики Тинкоммия.

— То, что надо! — кивнул, подбоченясь, Макрон. — Продолжайте какое-то время в том же духе, потом можно будет передохнуть. Но ежели враг снова примется гавкать, опять начинайте. Всем понятно? Все, выполнять! — Он подался к Катону поближе, чтобы тот его смог расслышать сквозь шум: — Убери атребатов со стены. Вели им отдохнуть. Утром этим парням потребуются все их силенки.

Едва рассвело, Макрон приказал проверить боеготовность всех находящихся в городе сил. Катону было велено присоединить уцелевших Вепрей к Волкам, а сам ветеран вывел с базы гарнизонных легионеров и собрал возле ворот, возлагая на них роль резерва. Молодой центурион послал человека в чертог, призывая выйти на вал и царских телохранителей. Пока Макрон наставлял своих воинов, он совершил полный обход оборонительного периметра Каллевы. Призывы Тинкоммия, не прекращавшиеся всю ночь, возымели действие, и к тому времени, когда Катон вернулся к воротам, стало ясно, что более трех десятков бойцов перебрались через частокол и примкнули к врагу.

Пелена тумана помогла им сбежать, и даже сейчас молочно-серая дымка окутывала округу. Катона порадовало лишь то, что очень немногие из дезертиров принадлежали к Волкам. Все же его стремление общаться с кельтами на родном им наречии и старание больше узнать об их жизни привело к неплохим результатам. И жаль, промелькнуло у него в голове, что политики Рима редко, если вообще это случается, учатся на подобных примерах. А ведь во многих непростых ситуациях такое сближение римлян с местными жителями наверняка позволило бы избежать лишней крови и обеспечило бы империи на ее дальних окраинах неисчерпаемый приток новобранцев.

— Сколько у нас парней? — спросил Макрон, когда Катон взобрался на сторожевую башню.

— Не считая восьмидесяти боеспособных легионеров, у нас осталось сто десять Волков и шестьдесят пять Вепрей из твоей когорты. Есть еще царские телохранители — человек пятьдесят.

— Можем мы на них положиться?

— Они верны Верике. Кровью клялись защищать его, — кивнул Катон.

Губы Макрона скривились в усмешке.

— Тинкоммию, похоже, эта клятва не больно-то помешала. Можно ли доверять Кадминию?

— Думаю, да.

— И где же он, в таком случае?

— Не желает покидать царский двор. И людям своим не позволяет.

— Это еще почему?

— Он говорит, они должны охранять царя.

— Охранять царя?

Макрон обрушил кулак на брус ограждения.

— Здесь они сделали бы куда больше для его безопасности.

Катон помолчал, потом тихо сказал:

— Я пытался довести это до Кадминия, но он не пошевелился.

Макрон обежал быстрым взглядом вал, обозревая редкие фигуры бойцов, распределенные вдоль частокола.

— Едва наберется половина когорты. Недостаточно… далеко недостаточно.

Катон присмотрелся к вражеским приготовлениям.

— Похоже, там их тысячи.

— А будет и того больше. Тут и конница подвалила, пока тебя не было. Подскакала с северо-запада.

— Спасибо, утешил. Они нас раздавят.

— Прекрати пораженческие разговоры!

Катон усилием воли справился с накатившей волной раздражения. Макрон, без сомнения, прав. Подобные мысли следует держать при себе, особенно командирам. Ни слова о поражении. Это Макрон внушил ему еще два года назад, когда они только знакомились. Поэтому молодой центурион глубоко вдохнул утренний воздух и, невзирая на холодок в животе, заявил:

— Я к тому, что нам следует поднапрячься, чтобы выстоять до прибытия помощи. К концу дня Квинтилл должен добраться до легиона. Ну и им, конечно, потребуется некоторое время, чтобы дойти до нас. Продержаться — вот наша задача.

Макрон повернулся и всмотрелся в лицо юнца:

— Ну да, тут ты прав. Продержаться. И ничего другого. Для нас это просто работа.

— Еще, правда, та.

— А то как же. Однако она не так уж плоха. Хорошая плата, недурное жилье, славная доля в добыче и возможность орать что заблагорассудится. Можно ли желать большего?

Юноша против воли заулыбался, искренне радуясь тому, что Макрон находится рядом. Казалось, этого человека не проймет ничто и никто.

«Кроме женщин», — напомнил себе Катон и улыбнулся опять.

— Что тебя, на хрен, развеселило?

— Ничего. Правда-правда.

— Тогда убери с физиономии эту идиотскую ухмылку. Тинкоммий с его шайкой вот-вот нападут, и тут ни хрена веселого нет. Скажи нашим парням, чтобы стояли намертво. Потом отправляйся, скажи то же самое своим бриттам, а сам после чуток отдохни. На тебя смотреть уже больно.

Катон задержался у лестницы, спускавшейся с башни.

— А сам-то ты как?

— Я отдохну, когда все закончится.

— А когда, по-твоему, они нападут?

— Если бы знать! — Макрон обвел взглядом вражеские позиции. — Но в любом случае они обрушатся с нескольких направлений одновременно. Большей частью эти атаки будут ложными, рассчитанными на то, чтобы распылить наши силы, прежде чем начнется настоящий приступ. За этим надо следить повнимательней.

Макрон снова обозрел долину — место вчерашнего бедствия. Холмы, ее обступавшие, выглядывали из тумана, словно жемчужные сказочные острова. Счастье еще, что вся эта пелена не позволяла разглядеть валявшихся на земле атребатов, скрывая столь горестную картину от людей на валах, чей боевой дух и без того был не слишком высок. Когда туман развеется, они увидят, как много их павших соплеменников разбросано по равнине. Кроме того, они смогут воочию оценить мощь противника, и центурион хорошо понимал, что, когда атребаты получат возможность взвесить все шансы, не обойдется без дополнительных дезертирств. Между тем бойцов и так было маловато.

Он повернулся и окинул взглядом соломенные крыши хижин, сгрудившихся в пределах обегающих городок стен. Ни одна живая душа не высовывалась на улицы. Каллева замерла и притихла.

— Печально, что никто из горожан не решается выйти на валы и сражаться.

— Можно ли их в том винить? — отозвался Катон. — Они ведь не глупцы и понимают, чем это чревато. На нас пока что надежда невелика.

Молодой центурион вдруг осознал, что его ощутимо потряхивает. Должно быть, от утреннего холодка, подумал юноша, потом вспомнил, что не ел с прошлого утра, а толком не отдыхал уже несколько дней. Он обхватил себя скрещенными руками и стал растирать плечи.

Макрон взглянул на него с любопытством.

— Боишься?

В первый момент Катон едва возмущенно не вскинулся, но тут же сообразил, что Макрона не проведешь, и кивнул. Макрон устало улыбнулся:

— Я тоже.

После этого взаимного признания последовало неловкое молчание, и Катон поспешил нарушить его:

— Как по-твоему, есть надежда, что подмога не запоздает?

— Есть. Ежели, разумеется, мы продержимся до нее.

— А мы продержимся?

— Нет, — ответил Макрон, понижая голос, чтобы его не могли слышать солдаты. — Когда они возьмут штурмом стены, а они их возьмут, тут нечего говорить, мы отступим на базу и будем там отбиваться. Ну а уж если они прорвутся туда, тогда… все будет кончено. Одна надежда, что до того я все же успею посчитаться с этим выродком. С Тинкоммием…

Мстительные размышления Макрона были прерваны громким урчанием в его животе.

— А вот и сигнал о том, что я голоден. Но ничего страшного, я послал Сильву на склад за пайками. Скоро он должен вернуться.

— Сомневаюсь, чтобы мне сейчас что-нибудь в рот полезло.

— Должно полезть, еще как должно, — заявил Макрон, причем очень серьезно. — Нужно, чтобы люди видели, с каким спокойствием насыщаются их командиры. Если они заметят, что ты нервничаешь, многие из них лишаться остатков отваги. Так что ты съешь все, что тебе выдаст Сильва, и с удовольствием. Дошло?

— А вдруг меня вывернет? — спросил Катон, со стыдом и ужасом представив себе, как он, весь зеленый, блюет перед строем своих солдат.

Глаза Макрона сузились.

— Попробуй только стравить при бойцах, и я вышвырну тебя за вал. Это не шутка.

Катон не сразу поверил в искренность сказанного, но по холодной суровости глаз приятеля понял: все будет именно так. Прежде чем он нашелся с ответом, жалобный скрип тяжело нагруженных тележных осей возвестил о прибытии Сильвы с привезенной со склада едой. В фуру была впряжена пара приземистых крепких мулов, и интендант направил их прямиком к дожидавшимся у ворот легионерам. Увидев у заднего борта повозки кувшины с вином и свиные окорока, Макрон облизнулся.

— Давай, — подтолкнул он Катона. — Пойдем подкрепимся.

Оба центуриона примкнули к толпе собравшихся вокруг повозки солдат, а Сильва тем временем уже проталкивался к кувшинам с вином.

— Эй, полегче, ребята. Не напирайте, тут на всех хватит.

— А как насчет моих парней? — спросил Катон.

— Атребатов? — скривился Сильва. — Пусть приходят потом, когда наши закончат.

— Они получат, что им положено, прямо сейчас. Выдели наряд, чтобы тот тут же о них позаботился.

На лице Сильвы промелькнуло выражение неудовольствия, но потом он неохотно кивнул:

— Да, командир.

Пока Сильва выполнял приказание, Макрон перегнулся через бортик повозки и двумя взмахами поясного ножа отхватил два куска копченой свинины. Один он бросил Катону, и молодой центурион еле сумел его поймать. Макрон рассмеялся, зубами оторвал от своей доли полосу мяса и начал жадно жевать.

— Давай, центурион Катон! — пробурчал он вполголоса. — Набивай свой живот. Может быть, это последняя трапеза в твоей жизни.

Желудок юноши, и без того судорожно сжимавшийся от одного вида холодного мяса, возмутился так, что желчь подступила к горлу его чересчур чувствительного владельца. Катон скривился, но Макрон кинул на него предостерегающий взгляд, и молодой центурион сделал вид, что наслаждается запахом брошенного ему угощения.

Где-то за валом прозвучал медный голос трубы, тут же подхваченный завываниями рогов. Макрон швырнул свой шмат мяса в повозку и выплюнул на землю все, что было во рту.

— По местам! — взревел он. — Они начинают!

— Командир! — крикнул со сторожевой башни Фигул, увидев взбегающего на вал Макрона. — Неприятель пришел в движение.

Поднявшись к частоколу, Катон надел шлем и застегнул ремень. Макрон, щурясь, искал взглядом врагов в распадающемся на отдельные клочья тумане.

— Фигул! Что они там затевают, а?

— Похоже, лобовую атаку, командир. Прямиком на ворота.

По приближении дуротригов Катон протер усталые глаза. Варвары двигались, укрывшись за приминавшими траву огромными плетеными щитами. Оглядевшись, центурион не обнаружил вокруг остального периметра Каллевы ничего подозрительного.

— Прислать Волков к воротам на подкрепление?

Макрон вслед за Катоном обозрел пространства за валом и почесал подбородок, — грязные ногти произвели легкий скрежещущий звук, — после чего покачал головой.

— Наша линия все равно слишком редка, что так, что этак. Нет уж, я с моими парнями разберусь здесь сам, а твои пусть стоят где стоят. Ступай к своему штандарту.

— Позволь хоть мне-то остаться с тобой?

— Нет.

Катон хотел было возразить, но кивнул. Макрон мыслил здраво. Один лишний римлянин у ворот все равно не изменит соотношения сил, а ему, как ни крути, куда правильней все-таки находиться с атребатами, чтобы поддерживать их, когда дуротриги решат выкинуть что-то еще в дополнение к предпринимаемому ими маневру. Другое дело, что лично он сейчас, пожалуй, ничего более так не желал бы, как вступить в бой и бить врагов, а может быть, даже и умереть плечом к плечу с ребятами из Второго.

Катон улыбнулся, вдруг осознав, что легион стал для него настоящей семьей или, по крайней мере, чем-то гораздо более дорогим, чем все прочее в мире, и мысль об отъединении от сотоварищей перед неумолимо близящимся концом казалась ему теперь просто невыносимой. Однако его звал воинский долг, он видел устремленные на него взгляды бойцов когорты Волков, часть из которых группировалась вокруг Мандракса и сбереженного им боевого штандарта.

— До встречи, Макрон, — пробормотал юноша.

Макрон кивнул, не отрывая взгляда от приближающихся дуротригов, и Катон зашагал по караульной дорожке к своим людям. Голова у него болела, к мучительной пульсации в ней добавлялась тошнота, в глотке першило, и он неустанно корил себя за то, что, спеша наверх, на валы, не удосужился прихватить из фуры Сильвы хотя бы фляжку с водой. Язык казался высохшим и распухшим, и это ощущение усугубляло рвотные спазмы. Катон закусил губу и велел себе думать о чем-нибудь другом. О чем угодно. Вот, например…

— Макрон! — прозвучал громкий оклик, и молодой римлянин остановился, чтобы обернуться к воротам.

Дуротриги замерли у незримой черты, недосягаемой для метательных копий, в центре их строя образовался проем, и вперед осторожно вышел Тинкоммий. Он поднес ладони ко рту и вновь окликнул Макрона.

— Чего ты хочешь? — выкрикнул в ответ центурион. — Пришел сдаваться?

В тоне Макрона слышалась такая смешанная с презрением издевка, что Катон улыбнулся. Тинкоммий, явно опешив, опустил голову, и даже на порядочном удалении было видно, что он раздосадован и смущен.

Через миг принц атребатов снова поднял глаза и прокричал по-латыни:

— Ты прекрасно знаешь, что тебе долго не продержаться. Боюсь, у меня есть для тебя и другие плохие новости. Сюда, к Каллеве, со всей своей армией направляется сам Каратак. Он должен прибыть со дня на день. И уж тогда город точно не устоит.

— Если так, то с чего тебе вдруг приспичило захватить нас сейчас? Куда ты торопишься? Боишься упустить свою толику славы или просто хочешь преподнести что-то на блюде своему новому господину?

— Не валяй дурака, центурион, — покачал головой Тинкоммий. — Ты, твои легионеры и те заблудшие мои соплеменники, которые имеют глупость сохранять тебе верность, все вы обречены на смерть… если, конечно, не захотите решить дело мирно.

— Тебе нужен город? Так приди и возьми его, хренодер!

Макрон приложил ладони ко рту и издал громкий звук, считавшийся крайне оскорбительным во всех частях света и не оставивший ни у дуротригов, ни у переметнувшихся к ним атребатов сомнений в том, что он думает на сей счет. Легионеры за частоколом расхохотались.

Какое-то время Тинкоммий слушал их смех, потом махнул рукой и отступил назад, под защиту плетеных щитов. Те тут же сомкнулись, прозвучал приказ, и вражеский строй пришел снова в движение.

Катон отвернулся от ворот и поспешил к своей когорте.

— Чего хочет предатель, командир? — спросил Мандракс.

— Уговаривал нас сдаться. Обещал отпустить римлян целыми и невредимыми, если мы передадим ему Каллеву.

— А что ответил центурион Макрон?

— Сам небось слышал.

Катон повторил непристойный звук, и бойцы вокруг покатились со смеху. Один забылся настолько, что даже хлопнул молодого центуриона по спине. Катон предпочел оставить это нарушение субординации без внимания: пусть лучше люди выслушают его распоряжения в приподнятом настроении.

Он быстро обежал взглядом разбросанные по периметру кучки людей и произвел мысленные подсчеты.

— Нам надо распределиться более равномерно, по человеку на каждые тридцать шагов. Макрон хочет, чтобы мы удерживали позиции здесь. Но если главные ворота падут, всем надлежит возвратиться на базу, где мы и будем держать оборону.

— Там и поляжем? — спросил один из воинов, постарше годами. Свадебный браслет на запястье показывал, что у него есть семья.

— Надеюсь, что нет. Трибун отправился за подмогой. Нам нужно продержаться всего пару дней до прибытия подкрепления.

Катон для вящей убедительности помолчал, потом произнес:

— Мы выстоим. Нам это по силам.

Боец ответил неуверенной улыбкой, опустил глаза и легонько погладил браслет.

Катон задержал на нем взгляд: этот непроизвольный жест его тронул.

— Не узнаю тебя. Кажется, ты из Вепрей. Как тебя зовут?

— Вераг, командир.

— Ты не хочешь сражаться, Вераг?

Бритт обвел взглядом соплеменников, высматривая, нет ли в их глазах осуждения, и медленно кивнул. Катон мягко положил руку ему на плечо. Конечно, он позарез нуждался в каждом человеке, способном держать оружие, но еще больше ему нужна была уверенность в том, что его люди будут стоять до конца, а не разбегутся.

— Раз так, хорошо, ступай к своим близким. Здесь нет места для тех, кто не считает битву за Каллеву своим личным делом. Мы все можем умереть еще до исхода дня, и я не хочу лишней крови. Мандракс!

— Командир?

— Передай приказ. Остаются одни добровольцы. Остальные, как Вераг, могут сложить оружие и доспехи, а сами вернуться к своим семьям. Скажи, что я разрешаю им это и желаю удачи. Она им потребуется, когда Тинкоммий воссядет на трон.

Мандракс побежал вдоль вала, передавая соплеменникам слова римского командира, а взоры стоявших вокруг бойцов вновь устремились на покидавшего их товарища. Повисло неловкое молчание. Вераг, стараясь сдержать слезы стыда, протянул Катону руку. Центурион принял ее и крепко пожал.

— Все в порядке, — сказал Катон. — Я тебя понимаю. Ступай. Используй хорошенько то время, которое у тебя еще есть.

Вераг кивнул, разжал пальцы, положил к ногам щит и копье, а потом, расстегнув ремешок, добавил к полученному всего день назад снаряжению еще и шлем. Бросив на оружие последний взгляд, он кивнул Катону, повернулся, спустился с вала и, перейдя на трусцу, затерялся средь хижин.

Катон оглядел оставшихся воинов.

— Кто-нибудь еще?

Никто не двинулся.

— Прекрасно. Тогда пошли по когорте. Мандракс, ты со мной!

Следя за тем, как его люди распределяются вдоль по валу, центурион слышал голос Макрона, выкрикивавшего приказы. Оглянувшись, Катон увидел, что легионеры мечут копья в толпу врагов, пытающихся прорваться в Каллеву. Потом ко всем прочим шумам битвы добавился грохот тарана, орудуя которым под прикрытием плетеных щитов дуротриги намеревались проломить себе путь.

Неожиданно на частокол над воротами обрушился мощный, несущий смерть град камней. Пущенные из пращей камни с резким стуком отскакивали от бревен, вторя хрусткому чмоканью вонзавшихся в дерево стрел. Но отнюдь не все вражеские боеприпасы растрачивались впустую: судя по раздававшимся здесь и там крикам, некоторые из них поражали бойцов маленького отряда Макрона.

Когда он огляделся, на караульной дорожке валялось уже шесть человек. Их товарищи продолжали метать копья вниз, в огромную черепаху, панцирь которой сплошь состоял из прямоугольных плетеных чешуек, отчаянно пытаясь пробить щиты, прикрывающие врагов, или, по крайней мере, ударами с силой пущенных копий вышибить их у дуротригов из рук. Но толку от этого не было никакого. Макрон нахмурился, когда еще один боец на валу упал, схватившись за торчащее из правого плеча древко стрелы.

— Укрыться! — выкрикнул он. — Всем сесть!

Легионеры мигом выполнили приказ, скорчившись под частоколом. Сильва и его писари взбежали на вал и, пригибаясь, потащили вниз раненых. Как только цели пропали из виду, вражеский обстрел прекратился, но стоило Макрону привстать, чтобы поглядеть за стену, на это отреагировали мгновенно. Он едва успел убрать голову, как в том месте, где она находилась, пронеслось с полдюжины стрел, чтобы исчезнуть в соломенном хаосе городских крыш. Оставалось одно: не высовываться и сидеть пока смирно. Вопрос, однако, состоял в том, как защитить проход, когда рухнут ворота. А в том, что это произойдет, сомневаться не приходилось: после каждого мощного удара тарана доски трещали, частокол на валу содрогался, клубилась пыль, осыпалась земля.

— Первые два отделения остаются здесь! Все остальные за мной!

Макрон пригнулся, сбежал вниз и, сопровождаемый остатками своего воинства, направился к открытой площадке перед воротами. Когда он добрался до места, грохнул новый удар, и между створками появилась узкая щель, а сыпавшаяся сверху пыль заплясала в пробившемся через нее столбике света.

— Сильва! — взревел Макрон.

— Командир?

— Ты и твои ребята, живо с повозки!

— Командир, но там раненые?

Сильва указал на лежавших вповалку людей.

— Сними их. Вели отнести на базу. Да пошевеливайся!

Как только раненых сгрузили, Макрон приказал своим людям положить щиты наземь и упереться руками и плечами в толстые деревянные спицы колес. Сам центурион с еще парой солдат встал к дышлу и потянул его.

— Ну-ка, навались! Налегай, сукины дети!

Люди напряглись, борясь с огромным весом тяжелой обозной повозки, кто-то стискивал зубы, кто-то хватал воздух ртом. Потом фура дрогнула и, надсадно заскрипев, двинулась с места.

— Катить, не останавливая! — натужно прокричал Макрон.

Сам он, изо всех сил упираясь ногами, направлял дышло к воротам.

— Налегай!

Грохнул еще один удар, и щель расширилась так, что через нее стал виден торец тарана, который враги отводили для нового удара. В следующий миг Макрон кивнул паре солдат, и они втроем, налегая на дышло, резко завели его в сторону, сшибив ненароком маленькую жаровню, дымившуюся еще с ночи. Грузно громыхающая повозка развернулась поперек проема ворот, надежно перекрыв проход в Каллеву.

— Очистить фуру! Убрать из нее все, кроме копий! А снизу напихать соломы! Живей!

Легионеры бросились выполнять распоряжения командира, в то время как таран, расщепляя при каждом ударе доски, продолжал молотить в ворота. На глазах у Макрона после очередного удара запорный брус задрожал, соскочил со скобы, и один его конец уперся в землю между воротами и повозкой.

— Слушай меня! — воскликнул Макрон, хватая щит и проверяя, на месте ли меч. — Ближнее отделение, со мной на телегу. Фигул — твое отделение остается внизу! Всех, кто попытается обойти фуру или пролезть под ней, убивать без разбору!

— Есть, командир.

— Остальные… и вы там, на валу! Живо на базу, организуйте ее оборону. Мы продержимся здесь какое-то время, а потом тоже рванем туда. Выполнять!

В то время как большая часть легионеров понеслась к римской базе, Макрон с оставшимся при нем заслоном приготовился к неравному бою. Центурион взобрался на повозку и подхватил с ее дна копье. Пять уцелевших бойцов отделения заняли позиции по обе стороны от него, прикрывшись щитами, и тоже вскинули копья, чтобы, как только враги прорвутся, беспощадно разить их.

Таран ударил опять, и, поскольку запорный брус уже ничего не удерживал, створки ворот с протестующим скрежетом разошлись, причем нижний конец дубовой балки взрыл землю, проведя в ней короткую борозду. В тот же миг дуротриги торжествующе взревели, бросили таран и, похватав щиты и оружие, устремились в пролом.

Однако первые из них совершенно неожиданно для себя напоролись на острые концы перешибленных досок, косо торчавших из остатков ворот. Раздались жуткие крики, кого-то из нападавших полностью насадили на эти обломки их же товарищи, напиравшие сзади. Когда первый ряд дуротригов перебрался через соплеменников, корчившихся на окровавленных деревяшках, Макрон нацелил копье и ударил подбегавшего к нему бритта в лицо. Воин завалился на сторону и упал под повозку. Макрон тут же забыл о нем, обратившись к следующему противнику. Он угодил тому в плечо, вырвал, не мешкая, копье из раны и ударил снова, уже наугад, благо искаженные дикой яростью физиономии дуротригов теснились всюду, и промахнуться тут было нельзя. Остальные стоявшие на телеге легионеры укрывались от мечей и копий врага за широкими, плотно сдвинутыми щитами и из-за них отбивали наскоки упорно наседающих дикарей.

На лицах солдат, вынужденных сдерживать напор несравненно более многочисленного противника, застыла отчаянная решимость. За борт повозки ухватилась чья-то рука, но Макрон мгновенно метнул копье в сплошную массу людей, валом валивших через разрушенные ворота, выхватил меч и ударил по этой руке, перерубив ее. Варвар с криком свалился на землю, прижимая к груди окровавленную культю. Однако враги напирали уже со всех сторон, порываясь проскочить под копьями и запрыгнуть в повозку.

— Мечи наголо! Мечи наголо!

Солдаты метнули вниз копья, с лязгом выдернули из ножен клинки, и кучка легионеров вплотную схватилась с кельтами, подступившими теперь так близко, что особый, присущий только им запах забивал римлянам ноздри. Стоявший позади фуры Фигул держал вторую линию обороны. Его люди, как и он сам, кололи копьями всех, кто пробовал пробраться вдоль стен проема или пролезть под телегой.

Легионеры, бившиеся под началом Макрона, вдруг в ужасе вскрикнули, и он, бросив быстрый взгляд, увидел, что одного из них тащат с повозки. Солдат грохнулся наземь и был тут же изрублен в куски вражескими мечами. Макрон, подавшись вперед, всадил клинок в глотку ближайшего варвара, потом вырвал его и через плечо громко рявкнул:

— Фигул!

— Слушаю, командир.

— Подожги там солому. Потом забирай свое отделение и уматывай.

Сам он неистово дрался, удерживая свою позицию, и с нарастающим исступлением неустанно рубил и колол. Лицо центуриона искажала гримаса ярости, но внутренне он ощущал удивительное спокойствие и постоянный приток странным образом окрыляющих его сил. Именно ради этого он и жил. Именно на это больше всего и годился. Вот единственная непреложная истина, какую ему довелось наконец-то познать. Он был рожден для боя, а потому даже теперь, перед казавшейся неминуемой смертью, чувствовал себя удовлетворенным и совершенно счастливым.

— Ну вы, хренососы, давайте! — выкрикнул он, обводя пылающим взглядом десятки повернутых к нему запрокинутых лиц. — Это лучшее, на что вы способны? Ну, недоноски! Вперед!

Ближний легионер бросил на центуриона встревоженный взгляд.

— Чего уставился? — проревел Макрон, разваливая, как перезрелый арбуз, голову подвернувшегося под его меч дуротрига. — Проникай в природу вещей!

— Командир!

Легионер отпрянул от неприятеля.

— Смотри! Мы горим!

Из-под дощатого днища повозки появились щупальца дыма, оттуда уже пробивались и красноватые язычки. Дыма, клубящегося вокруг фуры, становилось все больше, и солдат перекинул ногу через задний борт.

— Стоять! — рыкнул Макрон. — Никому без команды не прыгать!

Провинившийся легионер поспешно вернулся на место, успев поразить взбиравшегося на телегу врага. Внизу, под днищем, с треском разгоралась сухая солома, пламя быстро распространялась, пахнуло гарью, воздух стал едким. Глаза Макрона вдруг заслезились так сильно, что он зажмурился и лишь с усилием смог их открыть.

Невероятно, но дуротриги продолжали рваться вперед, прямо в пламя, уже стеной поднимавшееся от колес и лизавшее борта фуры. Они даже пытались орать свои кличи, но вскоре бросили, задыхаясь от кашля. Дымом, подсвеченным красными отблесками, заволокло все вокруг, превратив римлян, защищающих проход в Каллеву, в тени, пляшущие среди языков бьющего отовсюду огня. Неожиданно Макрону обожгло ноги. Он бросил взгляд вниз и увидел, что дно повозки уже начало прогорать.

— Убирайтесь! Бегом на базу! Живей!

Легионеры повиновались, перебрались через груду копий и попрыгали с дальнего борта телеги на улицу. Макрон переместился на пятачок, где огонь еще не был силен, и огляделся, желая убедиться, что враг не прорвется сквозь полыхающую преграду. Затем он повернулся, бросил на землю свой меч и щит, а сам прыгнул следом, но не устоял на ногах, грохнулся и неуклюже перекатился на четвереньки. Падение выбило из него воздух, так что мгновение он не мог даже вздохнуть, а когда попытался, то глотнул порцию едкого дыма. Горло перехватило. Он скорчился, борясь с приступом тошноты, но тут кто-то схватил его за руку и помог встать. Центурион сморгнул слезы и увидел Фигула.

— Уходим, командир!

Всунув меч и щит в руки центуриона, Фигул потащил его от пылающей фуры.

— Парень… тебе положено быть со своими людьми, — еле выговорил, давясь кашлем, Макрон.

— С ними все в порядке, командир. Я послал их вперед.

— Погоди!

Макрон оглянулся на ворота. Повозка полыхала вовсю, яркие, жаркие языки пламени с ревом и треском взметались ввысь, поджаривая и настил, и осыпающиеся стены. Центурион удовлетворенно кивнул: проход в город для врага был закрыт, во всяком случае на какое-то время, однако, чтобы взобраться на вал, дуротригам потребуется не так уж и много времени. Как ни крути, а Макрон обеспечил защитникам Каллевы только краткую передышку.

— Уходим.

Едва услышав, как таран проломил ворота, Катон отдал приказ отступать. Мандракс поднял штандарт над головой и стал медленно размахивать им из стороны в сторону. Бойцы когорты Волков, увидев сигнал, побросали свои посты, спустились с валов и понеслись через город к базе. Удостоверившись напоследок, что знак был замечен всеми, Катон поманил Мандракса. Оказавшись внизу — на неширокой, не более десяти шагов в поперечнике, полосе, образованной валом и стенами хижин, которая вилась вдоль всего оборонительного периметра Каллевы, они устремились в просвет между нагромождениями лачуг. Узкая, извилистая улочка уводила в глубь города, и на бегу Катон видел встревоженные лица людей, взиравших на удиравших солдат из дверей, мимо которых они проносились. Молодой центурион понимал, что очень скоро горожанам придется несладко, но сейчас он ничего не мог для них сделать, не мог даже ничего прокричать в утешение, а потому, слыша за собой топот Мандракса, просто мчался и мчался вперед, спеша к последнему оборонительному рубежу. Укрепившись на базе, и римляне, и атребаты будут отбивать атаки врага сколько смогут, а потом умрут.

Катон все последнее время непрестанно дивился тому, с каким спокойствием он воспринял перспективу неминуемой гибели: ему казалось, что страх в таких ситуациях должен быть главным из всех человеческих чувств. Раньше он всегда очень боялся, что ужас парализует его, лишит мужества и не даст встретить свою смерть достойно, однако теперь юношу странным образом больше всего заботило не то, как сберечь жизнь, а как выгодней ею распорядиться, чтобы подольше продержаться против Тинкоммия и дуротригов.

Неожиданно щель между хижинами расширилась, и Катон понял, что он выскочил на главную улицу, ведущую к царской усадьбе. Несколько человек из местной когорты бежали по ней, и они с Мандраксом с ними смешались. Далее в сторону базы отходил широкий проулок, но он оказался совершенно запруженным легионерами и бойцами когорт, тоже устремившимися к римскому лагерю.

Катон с гордостью отметил, что почти никто из атребатов не бросил оружия. Хотя сегодняшнее общее отступление скорее выглядело повальным бегством, люди сжимали в руках щиты и мечи, а значит, заняв новый рубеж, они могли снова встретить врага и, может быть, с большим успехом. Среди бегущих он углядел нескольких легионеров, возвращавшихся от ворот Каллевы.

— Видел ли кто-нибудь Макрона? — воззвал Катон.

Один из солдат обернулся, и Катон ткнул в него пальцем.

— Эй ты, где Макрон?

— Не могу знать, командир! Последний раз, когда я его видел, он с несколькими парнями защищал ворота.

— И ты бросил его там?

— Он сам приказал, командир! — сердито буркнул легионер. — Сказал, что догонит.

— Ладно… Марш внутрь и становись в строй!

Катон бросил взгляд вдоль улицы, ведущей к главным городским воротам, и увидал за сотню шагов от себя, как из-за хижин атребатов выбежали две фигуры. Фигул, более высокий и худощавый, чуть опережал коренастого ветерана, все же проворно работавшего ногами, чтобы от него не отстать. Спустя мгновение они поравнялись с Катоном и остановились, пытаясь отдышаться.

— Ты в порядке? — спросил Катон.

Макрон поднял взгляд. Грудь его вздымалась и опадала, лицо почернело, руки и ноги были опалены. В воздухе висел такой густой запах жженого волоса, что Катон сморщился.

— Ты лучше о других беспокойся, — буркнул Макрон и вдруг сложился пополам в приступе неуемного кашля, а когда выпрямился, уставился на Фигула:

— Чуть не забыл: ты, приятель, нарушил воинскую дисциплину. Еще раз ослушаешься приказа, заработаешь порку.

— Да, командир, но ведь я…

Их разговор прервали громкие крики за воротами базы. На лагерной территории что-то было не так. Оттуда к воротам устремилась толпа людей, стремившихся выбраться в город, и два противоположных потока, столкнувшись, устроили несусветную толкотню, полностью перекрыв проход. Все громче звучали крики ярости и отчаяния.

— Молчать! Всем заткнуться! — заорал Катон, проталкиваясь вперед.

Многие, завидев центуриона, действительно закрыли рты.

— Что происходит? Может кто-нибудь доложить?

— Они внутри! — выкрикнул кто-то. — Враги ворвались на базу!

Поверх людской массы, блокировавшей ворота, Катон бросил взгляд в глубину лагеря, туда, где за складскими строениями располагалась зерновая площадка. Поток дуротригов перехлестывал через находившийся за ней вал: у частокола валялось несколько тел в красных туниках, а горстку других смельчаков, пытавшихся остановить натиск, порубили прямо у него на глазах. Некоторые самые робкие нестроевые солдаты побросали оружие и побежали сломя голову, удирая от бурного потока врагов, уже растекавшегося по территории базы и устремлявшегося к последним ее защитникам, сгрудившимся у ворот.

— Если не хочешь неприятностей, немедленно пропусти меня к легату!

Невесть откуда взявшийся незнакомец сердито смотрел на оптиона, стоявшего перед ним с двумя легионерами по бокам. Те выглядели видавшими виды вояками, при встрече с какими даже отпетые римские головорезы предпочитали переходить на другую сторону улицы.

Не удивительно, что, имея такую поддержку, еще довольно молодой оптион выказал мало почтения к замызганному, хотя и рослому пришлецу в грязной тунике, объявившемуся в вечерних сумерках перед лагерными воротами. Если что в бродяге и настораживало, то лишь его странный, патрицианский выговор. Такое произношение указывало на человека образованного, а следовательно, состоятельного, хотя, конечно, он мог быть и актером.

— Да кто ты вообще такой, приятель? — спросил оптион.

— Я уже сказал, трибун Гай Квинтилл, — подавляя раздражение, ответил прибывший.

— Что-то не больно ты похож на трибуна.

— Это потому, что я скакал без отдыха весь нынешний день и предыдущую ночь.

— Зачем?

— Да затем, что Каллева в опасности.

— Да ну?

— Вот тебе и ну. Гарнизон подвергся нападению, и сдается мне, легат должен узнать, что ему не помешало бы послать помощь центуриону Макрону.

— Макрону? О, ну тогда другое дело. Если Макрон в беде, то тебе лучше поспешить.

Оптион кликнул легионера и велел отвести трибуна к легату.

Поджав губы, Квинтилл вступил в ворота походного лагеря Второго легиона и проследовал за караульным к штабному шатру.

Впрочем, решил он на ходу, времени для того, чтобы поставить на место ничтожного оптиона, будет достаточно и потом. Сейчас, пока еще остается возможность спасти столицу атребатов, Квинтилл должен предупредить Веспасиана о нависшей над ней угрозе. И будет только справедливо, если это деяние принесет ему определенный политический капитал. В конце-то концов, разве он не рисковал жизнью, спеша со столь важной вестью к легату? Правда, в своей отчаянной скачке за помощью он так и не нарвался на врага, но ведь мог же! Еще как мог! «Храбрость, — напомнил себе Квинтилл, — состоит в том, чтобы действовать, зная о возможной опасности». Он о ней знал, действовал и, стало быть, заслуживает награды.

Эта мысль мигом улучшила его настроение, и, подходя к командному пункту, трибун уже нежился в теплых волнах привычного самодовольства, на какое-то время совсем было покинувшего его.

— Ты кто, на хрен, такой? — осведомился Веспасиан при появлении визитера.

Легат сидел за столом и в слабом угасающем свете солнца готовил приказы для следующего этапа кампании. В ближайшие два дня Второму легиону предстояло продвинуться еще дальше на запад, дабы разрушить цепь вражеских укреплений на самом северном рубеже земель дуротригов. После этого легион ударит на юг и, сметая все на своем пути, выйдет к побережью. Дуротриги придут просить мира, и у Каратака останется на одно племя сторонников меньше.

Веспасиан только что закончил читать отчет о состоянии приданных его войскам катапульт и решил, прежде чем вернуться к работе, слегка подкрепиться вином и холодным цыпленком. Он продолжал жевать, когда незваный гость представился.

— Трибун Гай Квинтилл из личного штата командующего Авла Плавта.

— Никогда о тебе не слышал.

— Я прибыл в Британию всего месяц назад, командир. С пополнением.

— Хм, вот как. Что-то, однако, далековато ты забрался от главного штаба. Только не говори мне, что выехал поохотиться и заблудился.

— Никак нет, командир.

— Ну и как в таком случае ты здесь оказался?

— Командующий послал меня оценить положение в Каллеве, командир.

— Понимаю.

Веспасиан окинул собеседника задумчивым взглядом. Уже одно то, что Авл Плавт озаботился состоянием населенного пункта, находившегося в зоне действий Второго легиона, ему не понравилось, и легат сразу спросил себя, что он там проглядел. Насколько ему помнилось, центурион Макрон ни о каком брожении среди атребатов не сообщал, однако вдруг невесть откуда объявляется этот малый, именующий себя трибуном и утверждающий, что генерал счел нужным направить его в главный город дружественной Риму страны для выяснения обстановки. Что-то, значит, пошло не так, и Веспасиан решил исподволь вызнать причину озабоченности командующего. Он слегка улыбнулся трибуну.

— Надеюсь, твоя оценка тамошнего положения удовлетворит генерала.

— Едва ли. — Квинтилл выглядел измотанным. — Когда я покидал город, дуротриги готовились к осаде. Командир, если мы не начнем действовать незамедлительно, Каллева может оказаться в руках врага.

Веспасиан потянулся было к вину, но рука его замерла над столом.

— Что ты сказал?

— Каллева в осаде, командир. Или, во всяком случае, должна быть в осаде, учитывая вчерашние события.

Веспасиан убрал руку и откинулся на походном стуле, призвав на помощь всю свою сдержанность.

— И что же за события имели место вчера?

Трибун Квинтилл кратко сообщил о разгроме двух когорт атребатов, поведал о своей важной роли в организации городской обороны и с напускной скромностью описал, как он принял решение лично прорваться сквозь вражеские ряды, добраться до позиций Второго легиона и привести к остаткам удерживающего Каллеву гарнизона спасительную подмогу.

Закончив, Квинтилл словно бы между делом потер глаза и прикрыл зевок тыльной стороной ладони.

— Спасибо за содержательный доклад, — спокойно промолвил Веспасиан. — Ты, я вижу, совсем вымотался. Я велю принести тебе еды, а потом можешь отдохнуть.

— Да, командир. Но гарнизон… мы должны немедленно что-то сделать.

— Безусловно, раз Верика в нас нуждается.

— Верика? Но он ранен. Тяжело ранен. Когда я его видел в последний раз, он был очень плох.

— Ты что, допустил, чтобы царь участвовал в схватке? — осведомился Веспасиан ледяным тоном.

— Никак нет, командир, — торопливо ответил Квинтилл. — На него напал один из знатных соплеменников.

Веспасиан еле совладал с нараставшим в нем гневом. С каждым разом, когда молодой трибун открывал рот, ситуация выглядела все хуже. Трибун покачал головой и указал на придвинутый к столу стул:

— Могу я сеть, командир?

— Что? О да. Конечно.

Пока трибун с осторожностью опускал свой натертый седлом зад на сиденье, мысли Веспасиана вертелись вокруг полученных новостей, ибо несчастье касалось не только людей в Каллеве, но и его собственного легиона. Случившееся грозило сорвать западную кампанию.

— Как велики силы противника?

— Тысяча… от силы две, — прикинул Квинтилл.

— Но не больше?

— Никак нет, командир.

Настроение Веспасиана слегка улучшилось.

— Ладно, с этим мы справиться в состоянии. Конечно, происшествие досадное, из-за него задерживается мое наступление, но тут уже ничего не поделаешь. Сначала разберемся с налетчиками в тылу.

— Ах… — Квинтилл поднял глаза с весьма озабоченным видом. — Боюсь, командир, тут имеют место некоторые затруднения.

Веспасиан на миг поджал губы, сдерживая порыв устроить трибуну хороший разнос, и лишь потом невозмутимо осведомился:

— О каких затруднениях идет речь, трибун?

— Среди атребатов имеются заговорщики, желающие объединиться с врагом и перетянуть на его сторону всех остальных соплеменников. Именно они стоят за нападением на царя.

— Понимаю.

Ситуация была хуже некуда. Даже в случае захвата Каллевы дуротригами Веспасиан мог надеяться силами своего легиона быстро их выбить оттуда и стабилизировать обстановку. Но если против Рима восстанет все племя, в смертельной опасности окажется не только он сам, но и генерал Плавт с основными войсками вторжения.

Август пережил потерю Вара и трех легионов, но Август крепко удерживал бразды правления и римской армией, и империей в своих руках. Клавдий подобным авторитетом не обладает, и военное поражение вполне может обернуться для него потерей власти. А что в таком случае ждет в Риме ставленников низложенного императора? У Веспасиана на этот счет имелись самые невеселые предположения.

Внезапно он осознал, что последние слова трибуна пролетели мимо его ушей.

— Прошу прощения, что ты сказал?

— Я сказал, командир, что нам следует подавить в корне мятежные настроения.

— Несомненно, — кивнул Веспасиан. — А если Верика умрет, кто тогда станет его преемником?

— Это еще одна проблема, командир.

Веспасиан, не в силах больше сдерживать раздражение, хлопнул ладонью по столу и воззрился на Квинтилла, нетерпеливо поигрывая фалангами пальцев, но совладал с собой и, усилием воли восстановив хладнокровие, кивнул:

— Продолжай.

— Знатный варвар, напавший на него… Артакс… он и был наследником Верики.

— Так этот Артакс захватил трон?

— Никак нет, командир. Центурионы Макрон и Катон раскрыли его злодеяние. Он был убит на месте преступления.

— Значит, вопрос о преемнике Верики остается открытым? И кто, с твоей точки зрения, подходит тут лучше всего?

— Тинкоммий, царский племянник, — не колеблясь, ответил трибун. — Я убедил совет племени объявить его наследником, когда убили Артакса.

— Что ты можешь о нем мне сказать? Каков он, по-твоему, этот Тинкоммий?

— Молод, но смышлен. Он понимает, что мы победим, и поэтому на него можно положиться. Он будет верен Риму.

— Это в его интересах и в интересах его народа. Если он не сумеет удерживать своих людей под контролем, пока я решаю насущные воинские задачи, я, в свою очередь, не смогу долее подвергать опасности пути снабжения легионов. Царству атребатов придет конец. Мне ничего не останется, как именем Рима аннексировать его, разоружить племя и разместить в Каллеве постоянный гарнизон.

Квинтилл улыбнулся: легат играл ему на руку, невольно способствуя тому, чтобы трибун смог пустить имеющиеся у него полномочия прокуратора в ход.

— Такой образ действий, командир, представляется наиболее верным.

Веспасиан откинулся на спинку стула, кликнул старшего писаря, и спустя момент тот появился в шатре с восковой табличкой в руках.

— Старших командиров — ко мне!

— Всех, командир?

— До единого. Подожди…

Веспасиан быстро пролистал документы, нашел последние отчеты по личному составу, пробежал их глазами и продолжил:

— Поднять и подготовить к выступлению следующие когорты: Лабеона, Гениалия, Педия, Поллия, Виентона и Гортензия… этого будет достаточно. Предстоит длительный переход в полном вооружении, с собой взять воду и облегченный паек. Больше ничего, понял? Предполагается форсированный марш-бросок, и если командиры когорт сомневаются в чьей-то способности его выдержать, лучше оставить слабого здесь, чтобы не потерять его по дороге. Отстающих быть не должно!

Писец, получив столь грозные распоряжения, не смог скрыть удивления и тревоги, однако Веспасиан вовсе не собирался что-то ему объяснять. Не пристало легату растолковывать суть своих планов каждому, кого они вдруг смутят. А уж канцелярскую братию он и подавно старался держать на подобающем расстоянии. Это не всегда было просто, зато позволяло избежать неприятных моментов, о которых потом приходилось бы сожалеть.

— Что-нибудь еще, командир? — спросил писарь.

— Все. Выполняй!

Тонкий серп полумесяца проступил на небосклоне, стоило скрыться за горизонтом последнему отблеску умирающего закатного солнца. Наступил тот короткий период суток, когда глаза еще только приспосабливаются к бледному лунному свету, делающему одноцветным лоскутный пейзаж из полей, рощиц и поросших лесом пологих холмов. В этот сумрачный час по извилистой дороге на Каллеву, до которой было миль тридцать, двигалась выступившая из восточных ворот лагеря длинная воинская колонна. Около трех тысяч легионеров шли свободным, походным порядком. Лязг их оружия почти заглушался тяжелым топотом подбитых железом сапог. Сам Веспасиан ехал впереди Первой когорты в сопровождении небольшой свиты, где был и Квинтилл.

Легат рассчитал, что, если не давать солдатам поблажек и заставить их полностью выложиться, они доберутся до Каллевы к концу нового дня. Конечно, усталым людям будет нелегко тут же ринуться в битву, но это ведь римские легионеры, закаленные и обученные преодолевать трудности. Как бы они ни вымотались, нескольким тысячам дуротригов против них не устоять.

— Ну мы и влипли! — пробормотал Катон.

— Теперь уже все равно! — отрезал Макрон. — Нам нужно убраться отсюда.

— Убраться отсюда? — в изумлении переспросил Катон. — И куда же мы двинемся?

— В царский чертог. Это последнее, что нам осталось.

— Но как быть с нашими ранеными? — Катон махнул рукой в сторону госпиталя. — Не можем же мы их бросить?

— Для этих ребят мы ничего сделать не можем, — твердо заявил Макрон. — Ничего! Давай строй свою когорту. Сомкните ряды и следуйте сразу за моими парнями.

Макрон отправил юношу к его бойцам, а сам обратился к легионерам:

— Напротив ворот, в колонну по четыре — становись! Пошевеливайтесь!

В то время как солдаты поспешно, четверками, занимали места друг за другом, Катон выкрикивал приказы по-кельтски. Вскоре оба подразделения построились на площадке перед воротами базы и соединились в сплошную колонну, огражденную по фронту и слева сомкнутыми щитами.

Макрон огляделся и, увидев Фигула, сказал:

— Оптион! Коли уж ты такой хренов мастер болтаться в хвосте, будешь командовать тыловым заслоном. Бери два отделения. Строй держать крепко, и смотри, чтоб у меня ни один выродок не проскочил!

— Есть, командир! — отчеканил Фигул, повернулся и побежал исполнять приказание.

Как только люди полностью разобрались, Макрон протиснулся в первую шеренгу.

— Колонна, слушай мою команду… — выкрикнул он и сделал паузу, чтобы Катон повторил его слова по-кельтски. — Шагом марш!

Щиты, шлемы и острия копий качнулись вперед, и топот подбитых железом сапог гулко разнесся под надвратной башней, когда легионеры пришли в движение. Следом двинулись Волки, легче вооруженные и еще не настолько обученные, чтобы идти, не сбиваясь с ноги, под стать римлянам, возглавлявшим колонну.

Катон, державшийся позади своих людей, видел, как дуротриги толпой набегают на солдат тылового заслона, перекрывших щитами проем ворот базы. Приказа метать копья не потребовалось: бойцы сами сделали это, едва враг пересек черту досягаемости, и варвары в передних рядах попадали наземь, пронзенные тяжелыми железными остриями. Правда, они тут же пропали из виду: их захлестнула катившаяся за ними волна соплеменников, стремившихся нагнать небольшую колонну, уходившую маршем в глубь Каллевы к царской усадьбе.

— Развернуться поперек дороги! — проревел находящийся в голове строя Макрон, размахивая мечом, чтобы люди поживей это сделали, и вскоре стена щитов сплошь перекрыла улицу, по которой тащилась колонна.

Прежде чем тыловое прикрытие успело выпростаться из-под надвратной арки, дуротриги обрушились на заслон, отчаянно молотя длинными мечами по прямоугольным щитам.

И те и другие дрались в молчании: варвары потому, что сбили дыхание, пробегая через римский лагерь, римляне — в силу мрачности положения, в каком они оказались. Стук оружия о щиты да лязг клинков вполне было бы можно принять за шумы массовой тренировочной схватки, а не кровопролитного боя, если бы не вопли раненых да то исступленное ожесточение, с которым бились и дикари, и легионеры. Однако тыловой заслон знал свое дело и продвигался назад, преимущественно отражая удары и нанося свои лишь тогда, когда просто нельзя было не наказать врага, зарвавшегося в своем безрассудстве, и с этой задачей лучше всех прочих справлялся рослый и подвижный Фигул.

А путь Макрону заступили те дуротриги, что сумели перебраться через валы по обе стороны от пылающих городских ворот. Они теперь запрудили всю улицу, издавая оглушительные боевые кличи и ударяя копьями по щитам.

— Держать строй! — прогремел над всем этим шумом голос центуриона, вскинувшего щит и поверх его кромки внимательно наблюдавшего за врагами.

Обнаженный меч он держал на уровне пояса, отведя руку для первого колющего удара. Дистанция между колонной и ревущей толпой дуротригов неуклонно сходила на нет, и когда она сократилась до десятка локтей, шедшие впереди варвары подняли копья и бросились к римлянам. Остальные, проревев боевой клич, последовали за ними.

— Не останавливаться! — закричал Макрон, когда солдат слева споткнулся. — Двигаться ходом! Несмотря ни на что!

Колонна встретила дикарей узким фронтом, тесное пространство улицы не давало врагам полноценно использовать численное превосходство. Макрон и остальные бойцы первой шеренги слаженно выбрасывали перед собой щиты, вминая их в орущую людскую массу, потом вбивали туда же мечи и, сделав шаг назад, повторяли все снова и снова в отработанном механическом ритме. Дуротриги атаковали яростно и отважно, но мало что могли противопоставить дисциплине и выучке римлян. Они или пятились, или падали, а колонна продолжала свой марш по телам.

Правда, то здесь, то там вражеские мечи или копья находили в стене щитов щель и порой поражали кого-нибудь из солдат. Легионеры, которым тяжесть полученных ран уже не позволяла держаться в строю, опускались на землю, а их места тут же заполнялись товарищами из задних шеренг, чтобы ударная линия римлян по-прежнему оставалась сплошной.

Раненых оттаскивали к лачугам, и проходящие воины молча косились на них, а те в ответ слали прощальные взгляды. Когда мимо начинал продвигаться заслон, несчастные прикрывались щитами и выставляли мечи, готовясь по мере своих угасающих сил драться до скорой и неотвратимой кончины.

«Это безжалостно! — с горечью думал Катон. — Просто бесчеловечно бросать их вот так, без всякой защиты!»

Однако он знал, что и ему, упав наземь, не пришлось бы рассчитывать на чью-либо помощь. Отдавать свою жизнь ради чьего-то спасения было бессмысленно. Ведь умереть в конечном счете предстояло им всем.

Тыловое прикрытие отходило под нажимом врагов, захвативших римскую базу и теперь наседавших на хвост колонны в отчаянном стремлении прорвать стену щитов и затем разметать небольшой римский отряд, разодрать его в клочья. Фигул, здоровенный широкоплечий детина, держался в середине шеренги, ухитряясь одновременно отдавать приказы, отбивать щитом удары противника и неустанной работой меча охлаждать пыл напирающих дуротригов.

Шаг за шагом легионеры и Волки продвигались по узкой улице к перекрестку, одно из ответвлений которого вело прямо к царской усадьбе. Утоптанная земля под солдатскими сапогами быстро размокла и сделалась скользкой от крови павших, запах которой мешался в воздухе с запахом растревоженной почвы. Со своего места в середине колонны Катон уже видел край широкой улицы, проходившей через центр Каллевы и теперь, судя по всему, забитой врагами.

— Катон! Катон!

Голос Макрона возвысился над шумом битвы.

— Командир?

— Как только мы займем перекресток, бери своих людей и расчищай путь к царскому логову.

— Есть, командир!

Легионеры медленно пробивали себе дорогу сквозь толчею вопящих варваров, пока не рассекли главную улицу Каллеву надвое, отрезав часть дуротригов от основной, словно опешившей и даже как-то притихшей орды.

— Катон, давай! — выкрикнул Макрон.

— За мной! — воззвал Катон к своим воинам и устремился вперед, к ответвлению, в конце которого должен был находиться еще скрытый от глаз, но уже манящий своей явной близостью царский чертог.

Лишь немногие отделенные от своих соплеменников, но сохранившие хладнокровие дуротриги попытались встать у него на пути, однако они были быстро смяты и перебиты. Остальные рассыпались и, показав гнавшимся за ними Волкам пятки, позорно бежали, ныряя в боковые проулки, чтобы затеряться среди хижин.

По окончании скоротечной стычки Катон выпрямился и оглядел расширенными глазами округу. Он почему-то не мог отдышаться, пока не догадался разжать стиснутые в волнении зубы. Мандракс стоял чуть позади него со штандартом в одной руке и окровавленным мечом в другой. Воин ухмыльнулся центуриону, вонзил штандарт в землю, потом схватил сбитого Катоном с ног врага за волосы, отдернул назад его голову и занес клинок, чтобы ее отсечь.

— Нет! — крикнул Катон. — Не сейчас! Оставь это на другой раз, слышишь?!

Мандракс с видимой неохотой отшвырнул пинком мертвое тело и взялся за свой штандарт. И тут Катон заметил, что некоторые его бойцы уже держат жуткие трофеи в руках, а другие с немалой рьяностью пытаются обрести их.

— Прекратить! — приказал центурион. — Бросить все! Кому сказано? Все, на хрен, выбросить и построиться!

Бойцы угрюмо повиновались и сбились вдоль улицы в плотный прямоугольник. Как только они это сделали, Катон велел им отойти на тридцать шагов, остановиться и ждать дальнейших распоряжений. Насколько он видел, оставшиеся легионеры довольно легко сдерживали напор врагов, подступавших со стороны главных ворот атребатской столицы.

Неожиданно в поле его зрения появился протиснувшийся сквозь задние ряды своих легионеров Макрон. Завидев Катона, он мрачно кивнул:

— Неплохая работа… Ступай вперед, и пусть твои парни проследят, чтобы проход к чертогу оставался открытым.

— Хорошо, проследим.

— Когда моя команда приблизится, заводи свою внутрь. Будь готов закрыть ворота сразу после того, как во двор проскочит последний из римлян.

— Это, случайно, не ты будешь, а? — усмехнулся Катон.

— Выполняй!

— Есть, командир.

Катон отбежал к своим людям и скомандовал «кругом, марш». Отряд развернулся и довольно уверенно двинулся с места. Дуротриги, отрезанные от своих основных сил, больше сопротивления не оказывали и при виде Волков скоренько убирались с дороги. Потом улица расширилась, и за поворотом открылся последний отрезок пути к царской усадьбе. Ворота были открыты, по обе стороны от них в полном вооружении несли караул царские телохранители. Стоявший в проходе Кадминий поманил Катона к себе, и тот подбежал к нему.

— Макрон со своими парнями уже совсем рядом. Мы должны придержать ворота для них.

— Придержать?

Кадминий покачал головой.

— Я не могу так рисковать. Заводи своих людей, а уж с Макроном — как выйдет.

— Нет! — непреклонно заявил Катон. — Ворота останутся открытыми до моего приказа.

Кадминий было вскинулся, чтобы возразить, но глаза молодого центуриона сверкнули так, что гигант отвел взгляд и кивнул:

— Ладно… В конце концов, для защиты царя нам потребуется каждый клинок.

— Совершенно верно, — спокойно отозвался Катон и, повернувшись к своим людям, приказал:

— Все внутрь. Сразу за воротами — строиться!

Как только Волки вошли во двор, центурион указал, куда встать Мандраксу, и атребаты начали боевым порядком выстраиваться под штандартом, лицом к улице, откуда доносился шум схватки. Появления легионеров долго ждать не пришлось. Они шаг за шагом отходили назад под напором орущей вражеской массы, отчаянно пытавшейся разорвать или опрокинуть стену сдерживавших ее натиск щитов.

— Передать все копья вперед! — приказал Катон своим людям, и немногие остававшиеся у воинов копья отправились по рядам к бойцам первой шеренги, быстро вложившим свои мечи в ножны.

— Копьями только колоть! — распорядился Катон. — Первая шеренга, сомкнись! Прикрыться щитами! Два шага вперед — бить поверх кромки!

Воины со стуком сомкнули щиты и изготовились к бою, крепко сжимая вскинутые вверх древки копий. Копья были гораздо длинней, чем мечи, а выпады поверх кромки щитов ничего хорошего противнику не сулили, ибо посланные вперед острия в первую очередь поражали глаза. Подобравшись, бойцы замерли в ожидании, глядя сквозь распахнутые ворота, с какой слаженностью отступают к ним римляне. Сам Катон вышел вперед, к Кадминию и его караульным, чтобы захлопнуть тяжелые створки, когда придет время.

Слышно было, как Макрон приказал двум тыловым шеренгам покинуть строй и без промедления «дуть к частоколу». Солдаты проворно повиновались, вбежали во двор и, обогнув Волков с флангов, приготовились разить врагов с караульной дорожки, рассредоточившись по ней в обе стороны от ворот. Римский строй теперь утончился, полчищам дуротригов стало легче теснить его, и Катон боялся теперь, как бы он не рассыпался прежде, чем Макрон и другие легионеры доберутся до позиции, защищаемой возбужденно напрягшимися Волками. Враги тоже увидели открывшуюся перед ними возможность и с удвоенной яростью устремились вперед.

Когда легионеры добрались до усадьбы, их строй распался, и они нестройной толпой ввалились в ворота. Солдаты тяжело дышали, еле держались на ногах, но в проходе не падали, сознавая необходимость не создавать трудностей для все еще бьющихся с дикарями товарищей. Последним, сопровождая каждый свой выпад площадной бранью, к проему пятился в окружении терявших последние силы соратников вконец измотанный, но по-прежнему грозный Макрон.

Быстрый взгляд назад позволил ему оценить ситуацию, и после того, как смолк очередной дикий варварский вопль, он скомандовал остававшимся с ним людям:

— Все назад! Бегом!

Римляне вбежали в ворота, и Катон дал своим копейщикам знак.

Те выступили вперед, и дуротриги, увидев опасные жала копий над внезапно выросшей перед ними новой стеной из овальных щитов, непроизвольно отпрянули.

— Закрыть ворота! — крикнул Катон, налегая плечом на доски.

Кадминий и его люди присоединились к нему, и обе тяжелые створки ворот, заскрипев, снялись с места. Они уже почти было сошлись в середине проема, но внезапно дрогнули и снова начали подаваться назад. Дуротриги опомнились и теперь навалились на них со своей стороны.

— На помощь! Сюда, на помощь! — выкрикнул Катон, и Волки бросились вперед, добавляя инерцию своих тел к отчаянным усилиям тех, кто пытался закрыть доступ в усадьбу.

Какое-то время ни одна из сторон не могла одержать верх, и ворота замерли без движения, затем Катон ощутил, что он снова пятится.

— Налегай! Сильнее, парни! Жми со всей мочи!

Тут с внутренней стороны к воротам подоспели легионеры, включая Макрона, и створки вновь замерли, не подаваясь ни туда ни сюда, хотя до возможности задвинуть засов между ними оставалась все-таки щель, правда небольшая — шириной всего в локоть. Макрон отскочил назад и закричал людям наверху:

— Эй, вы, там, мечите кинжалы! Швыряйте в них все, что только можно! Если надо, даже свои долбаные мечи!

Когда в плотную, сгрудившуюся у ворот вражью массу полетели кинжалы, это вызвало среди атакующих замешательство и позволило выиграть несколько жизненно важных мгновений. Воспользовавшись ими, защитники царской обители закрыли-таки ворота и задвинули запорный брус.

В то время как многие из солдат попадали, где стояли, на землю или сложились пополам, ловя ртами воздух, Катон заставил себя преодолеть охватившую его слабость. Подобрав щит, он протолкался среди воинов к небольшому подобию вала и по короткой лестнице поднялся к частоколу. Прикрывшись щитом, он посмотрел вниз и увидел, что дуротриги уже откатываются от усадьбы. Вскоре от них осталась лишь горстка, упорно продолжавшая молотить в ворота мечами и древками копий.

— Задайте им жару! — велел находившимся рядом легионерам Катон, а потом повернулся и крикнул толпившимся во дворе людям: — Копья на стену! Все копья, сколько найдете — сюда!

Как только вниз полетели отточенные копья, даже самые отчаянные дуротриги сообразили, что их ярость бессмысленна. Они рассыпались и побежали прочь от ворот, за черту досягаемости. Катон удовлетворенно кивнул и сошел вниз поискать Макрона. Его друг сидел на земле с непокрытой головой и то рассматривал вмятину на своем шлеме, то пробегал пальцами по шраму на голове.

— Макрон, ты в порядке?

Центурион кивнул и моргнул.

— Все будет нормально, только башка идет кругом. Какой-то гад залепил мне прямо по старой ране… Дай-ка руку.

Катон протянул руку, помог ветерану подняться и обвел взглядом усталые лица людей.

— А где Фигул?

— Он упал, его сбили с ног.

— Погиб?

— Не видел, не знаю.

Катон покачал головой, потом повернулся к воротам.

— Наши друзья ненадолго оставили нас.

Теперь головой качнул Макрон, он поднял глаза к небу. Близился закат, и над горизонтом распространялось яркое оранжевое свечение.

— Скоро стемнеет, — промолвил Макрон, переводя взгляд на Катона. — Надо бы зажечь факелы. Боюсь, Тинкоммий и его приспешники не дадут нам провести ночь спокойно.

С наступлением ночи на Каллеву опустилась странная тишина. В царской усадьбе Макрон приказал большинству людей отдыхать. После того как враг отступил, центурион для начала бросил всех на сооружение перед входом в чертог последнего укрепленного рубежа обороны.

Все обнаруженные телеги, возки или фуры были составлены вместе, образуя маленький полукруг, подпиравший крепкие каменные стены чертога. Под их днища, между колес, чтобы никто не мог пролезть снизу, а также для прочности, затолкали корзины с землей, а из столов и скамей, вынесенных из зала, сколотили парапет, за которым можно было бы прятаться, отражая атаки врага. Если наружные стены усадьбы падут, что представлялось весьма вероятным, ибо их возводили скорее для красоты, чем для обороны, все уцелевшие защитники Каллевы отступят в этот редут, а когда не устоит и он, им останется только драться в большом зале чертога, перед входом в личные покои царя.

По завершении работ Макрон распустил бойцов, и они улеглись прямо во дворе, кто где мог: их оружие поблескивало в свете факелов, размещенных вдоль частокола. Домашним рабам Верики велели принести усталым людям еды и питья с царской кухни. Одним лишь телохранителям повелителя атребатов было поручено нести стражу на случай внезапного появления дуротригов.

Но за пределами усадьбы среди крытых соломой хижин царило безмолвие: ни пьяного гомона, ни торжествующих криков, ни воплей жертв. Ничего такого, что обычно сопутствует захвату любого, пусть даже совсем маленького населенного пункта, а Каллева как-никак была хоть и плохоньким, но городком. Макрон сидел, напряженно прислушиваясь к ночным звукам, но из-за частокола до него доносился лишь лай собак, да порой раздавались какие-то возгласы, весьма похожие на перекличку скучающих часовых.

Через какое-то время Макрон не выдержал и ткнул локтем только что задремавшего друга.

— Эй, ты что-нибудь слышишь?

Катон вскинулся, сонно моргая.

— Что? Где? Они идут?

— Слышишь что-нибудь?

Катон сел и прислушался, но вокруг было тихо.

— Нет, ничего.

— Вот и я о том, — сказал Макрон. — Маловато шума. Они захватили город и вроде бы должны радоваться добыче.

Катон покачал головой:

— Они пытаются склонить атребатов на свою сторону. Сомневаюсь, чтобы Тинкоммий допустил насилие или грабежи. Уж на это у него смекалки хватит.

Макрон взглянул на Катона, его черты во тьме были едва различимы.

— Ты вроде как восхищаешься им?

— Нет. Вовсе нет. Он дурак. В какую бы сторону он ни повел атребатов, для них это обернется бедой. Такой царь народу не нужен.

— Это точно… — Макрон отвел взгляд. — Но меня еще кое-что беспокоит.

— Что?

— Тинкоммий говорил, что сюда идет Каратак.

— Да. И что? — Катон потер глаза. — Не вижу особой разницы. Мы его вряд ли дождемся.

— Да уж. Но вдруг наш Квинтилл все же добрался до легиона?

— Сомневаюсь, что это ему удалось. Больше шансов, что его изловили.

— А что, если нет? Вдруг он проскочил через выставленные кордоны, и Веспасиан послал нам подкрепление?

— Мы можем лишь надеяться, что этого не случилось, — ответил, помолчав, Катон. — Лучше потерять несколько сот воинов, чем несколько тысяч.

— Верно. Мы видим опасность, но не Веспасиан. Он-то считает, что никого тут не встретит, кроме той шайки, что нас осадила, а ее даже такой трус, как Квинтилл, не посчитает серьезной угрозой. И если Веспасиан сюда явится с какой-то, по его мнению, достаточной частью нашего легиона, то он вместе с ней окажется просто подарком для главных сил Каратака.

Катон помолчал, обдумывая эту ужасную перспективу, и взглянул на Макрона.

— Тогда, если Тинкоммий нам не соврал, мы обязаны предостеречь легата.

— Каким образом? — кисло скривился Макрон. — Мы окружены. Тех, кто попытается прорваться, убьют на месте… если им повезет.

— Кто-то должен попробовать, — не сдавался Катон. — Раз существует возможность, что легат придет к нам на выручку.

— Нет, это бессмысленно. Тем более что все бойцы у нас считаные.

— Какая разница? — настаивал Катон. — Все равно ведь всем умирать. Разреши мне пойти.

— Нет. Ты останешься. Мне только не хватало дурацких, бессмысленных самоубийств. Как я уже сказал, выхода у нас нет. Все, что остается, — это держаться тут до последнего и забрать с собой столько хреновых поганцев, сколько получится.

— Или сдаться, вдруг это даст нам шанс.

— Даст шанс! — хрипло рассмеялся Макрон. — Возможно, они оставят в живых местных парней и даже дадут Верике спокойно помереть от ран, но нас ни за что не отпустят. Для нас у них приготовлено что-то особенное. Уж в этом ты можешь не сомневаться, сынок.

— Ладно, с этим все ясно, — пошел на уступку Катон. — Но они могут пощадить Волков и Кадминия с его ребятами. Мы могли бы договориться с ними насчет сдачи атребатов и потом сразиться только своими силами.

Макрон воззрился на него, но в темноте Катон не мог разобрать, с каким выражением, и потому храбро продолжил излагать свои доводы:

— Нет смысла терять больше жизней, чем надо. Если Волки и царские стражи спасутся благодаря нам, это в долгосрочном плане может принести пользу, вызвав у атребатов определенные симпатии к Риму.

— Может, да. А может, и нет. Если они погибнут вместе с нами, сородичи будут винить в их смерти одних дуротригов. Более того, этого выродка Тинкоммия.

— Об этом я не подумал, — тихо признался Катон, немного помолчал, а потом спросил: — Не обсудить ли нам это с Кадминием?

— Нет, — твердо заявил Макрон. — Катон, ты добрый малый, но твоя затея плохо отозвалась бы на наших парнях. Она лишила бы их боевого задора. Поразмысли об этом. Представь себе, что они почувствуют при виде бриттов, уходящих отсюда, оставляя нас умирать. Не лучший способ добиться, чтоб у них хрен стоял на противника, а? И потом, какие у тебя гарантии, что эти выродки действительно оставят атребатов в живых? Ты поверишь Тинкоммию на слово? Да он мигом насадит головы Волков на колья.

— Что пошло бы нам только на пользу, убедив атребатов, что надеяться можно только на Рим.

— Ну ты и жох, — рассмеялся Макрон и хлопнул приятеля по плечу.

Катон улыбнулся.

— Но ты прав. Мы не можем доверить Тинкоммию ничьи жизни. Думаю, всем атребатам, находящимся здесь, придется разделить судьбу с нами. И сомневаюсь, что они станут протестовать. Царские стражи вообще от Тинкоммия не в восторге, даже те, которые думают, будто мы как-то причастны к нападению на старика.

— Они всерьез в это верят?

— Трудно сказать, — пожал плечами Катон. — Я слышал некоторое ворчание на сей счет и видел косые взгляды. Похоже, слова Тинкоммия заронили в них определенные подозрения. И единственный, кому дано их развеять, это сам царь.

— Ты интересовался его состоянием?

— Нет еще, но подумывал. Если он оправится и сможет подтвердить, что на него напал Тинкоммий, это нам сильно поможет.

— Ладно, тогда иди и узнай, как там и что. Но долго не задерживайся, вдруг наши друзья зашевелятся.

— Ты впрямь опасаешься ночной атаки?

— Ну… На самом деле эти хреновы дуротриги измочалены не меньше, чем мы. Им нужен отдых, а спешить, как я понимаю, некуда. Мы здесь закупорены без малейшей возможности выбраться, а к ним на подмогу идет Каратак со всем своим долбаным войском. Думаю, они дождутся рассвета, прежде чем что-нибудь предпринять.

— Надеюсь!

Катон широко зевнул, поднимаясь на ноги. Казалось, после краткого отдыха усталость ощущалась еще сильнее, чем раньше. Каждый мускул болел, все тело затекло и вдобавок окоченело от не по-летнему холодного ветерка, свободно гулявшего по двору царской усадьбы. Голова ныла, глаза слипались, и на миг его взору предстала теплая гарнизонная койка. Иллюзия был столь сильна, что юношу словно бы затопила волна невероятного, немыслимого блаженства. Она мягко качнула его…

— Эй, следи за собой! — Макрон поддержал Катона под локоть. — Ты чуть было на меня не свалился.

— Прости.

Катон встряхнулся, стыдясь своей слабости. Не оплошать бы еще раз. Он расправил плечи и отошел умыться. Снял шлем, стряхнул прилипшую солому, прежде чем окунуть в бочку лицо и поводить им туда-сюда, чтобы наконец-то очнуться. Холодная вода мигом привела его в чувство. Катон выпрямился, ничуть не досадуя на крупные капли, стекающие на доспехи и тунику, снова потянулся, протер глаза и направился к сооруженному накануне редуту. Протиснувшись в щель между стеной и одной из повозок, он попал к входу в чертог.

Кадминий и кучка царских телохранителей, сидя снаружи у маленького костра, тихо переговаривались и пили вино. Завидев идущего к ним центуриона, они подняли головы. Катон нахмурился, поманил Кадминия за собой и вошел в двери. Начальнику царской стражи потребовалось некоторое время, чтобы осушить до дна свою чашу, после чего он медленно встал и последовал за центурионом.

— Пьете? А мудро ли это? Завтра вы все, и ты в том числе, будете не в том состоянии, чтобы как должно защищать вашего государя.

— Римлянин, мы всегда пьем. Таков наш обычай.

— Прекрасно, но это может лишить вас возможности умереть достойно. Разве тебе хочется встретить завтра свою смерть ничтожной пьяной развалиной, неспособной нанести хороший удар и забрать с собой хоть одного дуротрига?

Кадминий сжал огромный кулак, и Катону на миг показалось, что сейчас тот врежется в его челюсть, однако воин лишь оглядел самой природой вверенный ему молот и добродушно пробормотал:

— Не беспокойся, все будет как надо. Даю тебе слово.

— Полагаюсь на тебя. А сейчас мне нужно взглянуть на царя.

— Нет смысла. Он такой, каким был.

— Неважно. Я должен его увидеть. Макрон приказал мне доложить о его состоянии.

Не дав Кадминию шанса придумать новую отговорку, центурион повернулся и направился прямиком к двери в царскую спальню.

Единственный несший караул страж оттолкнулся от стены и потянулся за копьем, но Кадминий махнул ему рукой, и он молча посторонился.

В царской спальне ярко горели факелы, пахло дымом. Немногие знатные атребаты, сидевшие и стоявшие возле стола, обменивались негромкими фразами. Верика лежал, укрытый до подбородка, его волосы белой волной ниспадали на пурпурный валик. Кожа царя под стать волосам казалась почти столь же белой, а хриплое, прерывистое дыхание было слышно от самой двери. Лекарь поднял глаза на вошедшего и слегка улыбнулся.

— Царь пошевелился, совсем недавно.

— Он пришел в сознание? — спросил Катон, придвигаясь к постели и глядя на изможденного старика.

— Не вполне. Открыл глаза, пробормотал несколько слов и снова впал в беспамятство.

— Несколько слов? Каких же?

— Ничего нельзя было разобрать, кроме имени Тинкоммия. Но, похоже, царь волновался.

— Это все? Больше ничего?

Лекарь покачал головой, и Катон поджал губы.

— При любом изменении в его состоянии, к лучшему или к худшему, немедленно сообщи. Понял?

— Так точно, командир.

Катон бросил последний взгляд на царя и уже поворачивался, чтобы уйти, когда лекарь схватил его за рукав.

— Спасся кто-нибудь из лечебницы?

— Нет.

— Понятно.

Лекарь заглянул Катону в глаза:

— Каковы наши шансы, командир?

— Хорошего мало. Делай свое дело, пока можешь.

— А потом, когда все кончится?

— Защищай царя до последнего вздоха. Это все.

Памятуя об опасениях Макрона, Катон совершил быстрый обход постов вдоль частокола, желая убедиться, что дежурные телохранители бодрствуют и не проворонят врага. При столь небольшом числе защитников царской усадьбы небрежение одного часового могло стоить жизни всем. Затем, убедившись, что вокруг тихо, а сам он сделал все от него зависевшее, молодой центурион выбрал местечко поближе к воротам, сел, прислонившись спиной к опорному столбу, и почти мгновенно провалился в глубокий сон. Его не пробудила даже смена расхаживавших над ним караульных и привела в себя ближе к утру только тянущая боль в паху, призывавшая облегчиться. Быстро прогнав остатки сна и ощутив укол страха, не проспал ли он слишком долго, Катон, преодолевая сопротивление затекших мышц и гнет никуда не девавшейся застарелой усталости, с превеликим трудом поднялся на ноги и застонал, заставляя себя распрямиться.

Хотя небо над головой оставалось темным и мрачным, над восточным горизонтом уже проступало жемчужное свечение близившегося рассвета. Холод усилился, и спавшие вповалку во дворе люди выдыхали тонкие облачка пара. Воздух был как-то особенно неподвижен, а сгущавшиеся над головой тучи сулили дождь, скорей всего мелкий и моросящий, обычный для этой вконец отсыревшей страны. Катона вдруг огорчило то, что драма его кончины разыграется на фоне таких сереньких декораций. Как ни крути, а ему предстояло погибнуть в пустяковой стычке, среди скопища безобразных лачуг, которое язык не поворачивается назвать городом, а не то что столицей! Но именно здесь он, Макрон, Сильва и их сотоварищи отойдут в иной мир. В дикой, захолустной, никому не ведомой Каллеве. Историки о них не напишут.

Справив нужду и все еще поводя затекшими плечами, Катон прошел к маленькому костру в центре двора. Макрон надзирал за группой кухонных поварят, деливших на порции приготовленную свинью. Аромат жареной свинины на сей раз не всколыхнул в юноше никаких неприятных воспоминаний, а, напротив, пробудил в нем зверское чувство голода. Он схватил кусок мяса, впился в него зубами и лишь потом приветственно кивнул Макрону.

— Смотри не подавись, — усмехнулся Макрон.

— Что толку от жизни, если нет возможности ей наслаждаться? — отозвался Катон. — Хлеб есть?

— Вон там, в корзине.

Катон присел у огня и приступил к насыщению. После первых торопливых, давших работу желудку глотков он стал жевать очень медленно, смакуя вкус каждого кусочка свинины и каждого ломтика превосходного царского хлеба. Молодой человек уже отвык получать от еды удовольствие, и само это ощущение казалось ему теперь странным, поскольку нормальным в последнее время для него сделался перекус на бегу в круговерти бесконечных забот и обязанностей. А вот сегодня, как по заказу, спешить было некуда, что давало ему полное право посвятить трапезе столько времени, сколько захочется или, по крайней мере, сколько отпустят его дуротриги.

Велев рабам разбудить бойцов и подать им еду, Макрон присел рядом с Катоном и сам удовлетворенно зачавкал, обгрызая какую-то косточку. Оба завтракали в молчании. Вокруг, в еще бледном, но усиливающемся свете, подтягивались к костру пробудившиеся от глубокого сна бритты и легионеры. У многих аппетит был отменный, и стараниям поваров с царской кухни они уделили подобающее внимание, но иные были измотаны или подавлены так, что отрешенно сидели, уставясь в огонь, не притрагиваясь к остывающему жаркому.

Впрочем, это продолжалось недолго. Часовой от ворот позвал Макрона, и оба центуриона, встревоженные озабоченностью в его голосе, бегом пересекли двор и взлетели по лестнице.

— Докладывай, — приказал Макрон.

— Командир, там, внизу… — Легионер указал где. — Там двое туземцев выскочили из-за угла, быстро глянули на ворота и шмыгнули тут же обратно.

— Вот как? И из-за этого ты не дал мне поесть?

— Виноват, командир. Но ты сам сказал…

— Спасибо, я помню. Ты поступил правильно, сынок. Молодец, так и действуй. А мы здесь теперь чуток подождем и посмотрим, может, что и произойдет.

— Уже происходит, — сказал Катон. — Смотри.

Из проулка в глубине улицы, шагах в пятидесяти от ворот, дерзко вывернулась чья-то фигура. Рослый человек остановился на безопасном расстоянии от стен усадьбы и поднес ладони ко рту.

— Ага, значит, вы оба живы, — выкрикнул Тинкоммий. — Меня это радует.

— Его это радует, — буркнул Макрон и переглянулся с Катоном. — Не могу высказать, как я тронут.

— Я пришел к вам все с тем же предложением сдаться и спасти как себя, так и тех заблудших моих соплеменников, которые по недомыслию пошли в прислужники Рима.

— На каких условиях? — крикнул Макрон.

— На прежних. Свободный выход для твоих людей.

— Меня это не устраивает.

— Я так и думал, что ты это скажешь.

Катон готов был поклясться, что на лице племянника Верики промелькнуло довольство. Затем принц атребатов повернулся и что-то выкрикнул. Послышались болезненные стоны и жалобные стенания, а потом из-за изгиба улицы показалась колонна пленников, едва волочивших ноги. Всех в изобилии пятнала кровь, запекшаяся или свежая, все казались не способными ни к малейшему сопротивлению, но люди в туниках римских легионеров все равно были связаны между собой крепкими сыромятными ремнями. Шедшие по сторонам стражники кололи копьями каждого, кто, по их мнению, ковылял слишком медленно. Некоторых несчастных Катон узнал даже издали. Нескольких атребатов из когорт Волков и Вепрей, а также пару-тройку греческих и римских купцов, возжелавших разбогатеть на торговле с бриттами.

Тинкоммий отдал приказ, и колонна остановилась. Первого пленника отвязали от остальных, оставив руки его крепко скрученными, и вытолкали вперед. Стражник подсек несчастного под колени, и римлянин с криком грохнулся наземь. Он лежал на боку и стонал, пока подскочивший Тинкоммий не пнул его в лицо. Римлянин обхватил голову руками, подтянул к ней колени и замер.

Тинкоммий снова повернулся к воротам и, указав на лежащего на земле человека, возгласил:

— Или вы сейчас же сдадитесь, или ваш товарищ умрет. А за ним и все остальные.

— Ладно. Предлагаю воочию убедиться, что я не шучу.

Тинкоммий кивнул стоявшему возле колонны воину, вооруженному, в отличие от прочих кельтов, тяжелой дубинкой. Тот выступил вперед и навис над распростертым на земле римлянином, расставив для упора ноги.

Затем он размахнулся своей палицей и обрушил ее римлянину на голень. Катон с Макроном даже на столь порядочном удалении — в полсотни шагов — ясно расслышали треск ломающейся кости, а уж последовавший затем вопль жертвы разнесся повсюду. Когда несчастному сломали вторую кость, он издал и вовсе нечеловеческий вой, от которого кровь стыла в жилах. Римлянин корчился на земле с перешибленными ногами, испытывая жесточайшие муки, до тех пор, пока болевой шок не лишил его чувств.

Тинкоммий выдержал в наступившей тишине эффектную паузу и, обращаясь к защитникам царской усадьбы, продолжил:

— Это первое вразумление. Последуют и другие, до тех пор, пока вы не одумаетесь и не сдадитесь. Уцелевших сможете забрать с собой, когда покинете Каллеву. Решение за тобой, Макрон. Ты можешь положить этому конец, когда только пожелаешь.

Макрон вцепился в рукоять своего меча с такой силой, что костяшки пальцев его побелели, а сухожилия на запястье вздулись и затвердели под кожей, словно стальные штыри. Катон же, в отличие от товарища, испытывал не столько ярость, сколько жуткую тошноту. Зрелище вызвало в нем сильный рвотный позыв, и теперь и жареная свинина, и вкуснейший хлеб, с таким удовольствием им поглощенный, просились наружу.

— Выродок, — процедил Макрон сквозь стиснутые зубы. — Выродок! ВЫРОДОК!

Вырвавшийся у него яростный крик пролетел над улицей, и Тинкоммий улыбнулся, довольный тем, что вывел римлянина из себя.

— Долбаный выродок! Я убью тебя! Клянусь, я тебя убью!

— Центурион, рад буду, если ты спустишься сюда и попробуешь это сделать. Бьюсь об заклад, у тебя духу не хватит.

— Командир. — Катон положил руку Макрону на плечо. — Ты не должен…

Макрон гневно оборотился.

— Сам знаю! Ты думаешь, я дурак?

— Нет, просто… ты в гневе. В гневе бессилия. — Катон кивнул на солдат, сгрудившихся у частокола и с ужасом и яростью взирающих на происходящее. — Как и все мы.

Макрон медленно повернулся в указанном направлении и с изумлением узрел, что на караульную дорожку вскарабкались не только все оставшиеся легионеры, но и Волки, а также некоторые из телохранителей Верики. Он сбросил с плеча руку Катона и заорал:

— Какого хрена вы сюда приперлись, цирк вам тут, что ли? Охота поглазеть на это долбаное представление? А кто-нибудь подумал, что, пока вы будете торчать тут, разинув рты, эти уроды где-нибудь сиганут через стену? Все немедленно вон, кроме часовых! Убирайтесь!

Легионеры отпрянули от частокола и с виноватым видом заторопились вниз. За ними, не дожидаясь, пока Катон переведет сказанное, потянулись и Волки. Макрон проводил их сердитым взглядом и вновь обернулся к Тинкоммию. Увидев, что он снова привлек внимание центуриона, Тинкоммий крикнул:

— Макрон, ну что, ты сдаешься? Отвечай же!

Центурион стоял молча, с каменным лицом, поджав губы.

Внутри у него все бурлило и клокотало от неистовой ярости и бессилия, но он ничем не проявлял своих чувств и не удостаивал врага ни одним словом.

— Молчишь? Тогда повторим!

Тинкоммий дал знак привести еще одного пленного.

Незнакомый Катону воин из племени атребатов выбрал на этот раз юношу, чуть ли не мальчишку, в котором молодой центурион узнал одного из погонщиков мулов с базы. Тот упирался и мотал головой, но кельт схватил его за волосы, распустил узел ремня, привязывавшего его к остальным пленникам, рывком выхватил из колонны и поволок вопящего и взывающего о пощаде подростка туда, где уже распростерлось тело первой жертвы. Макрон стоял неподвижно, а вот Катон дал слабину. Он отвернулся, поспешил к лестнице и торопливо спустился во двор. Но в тот миг, когда нога его ступила на землю, раздался звук удара и последовавший за ним страшный вопль паренька, разрезавший воздух как нож и словно надвое располосовавший Катона.

Этот кошмар длился и длился, и число искалеченных жертв все росло. Не прекращаясь, звучали истошные вопли римлян, которых с переломанными костями бросали умирать в страшных муках. Макрон неколебимо и твердо стоял над воротами, никак не реагируя на повторяющиеся требования Тинкоммия сдаться. Всякий раз, когда он отказывался отвечать, вперед, чтобы было видно защитникам царской усадьбы, выволакивали очередного пленника и били его по ногам, пока их не перешибали. Чтобы добавить трагизма происходящему, Тинкоммий приказал малому с палицей ломать также и руки, и теперь тот дробил несчастным не только голени, но и локтевые суставы.

Катон находился на основательном удалении от ворот, однако и там не находил спасения от леденящих кровь непрекращающихся воплей. От них во дворе царской усадьбы не мог укрыться никто. Люди по большей части молча сидели, уставившись в землю и вздрагивая всякий раз, когда к жутким стенаниям добавлялся крик новой жертвы. Некоторые воины исступленно точили мечи, однако скрежет точильных камней не заглушал доносившихся из-за стены страшных звуков. Наконец Катон не выдержал и поднялся наверх к Макрону. Тот стоял неподвижно, как каменный, и при появлении юноши лишь покосился.

— Чего тебе?

— Я беспокоюсь, сколько еще наши люди, — кивнул Катон в сторону обороняемой территории, — смогут все это вытерпеть. Они на пределе.

— Хочешь сказать, что это ты на пределе, — фыркнул Макрон. — Только вот, раз уж ты такой неженка, какого хрена ты носишь доспехи?

— Командир! — воскликнул Катон, потрясенный проницательностью Макрона. — Я… я…

— Что ты? Валяй говори.

Катон попытался ответить, но его всегда стремившемуся к предельной честности существу уже претили бесплодные поиски обеляющих себя резонов. Интуитивно юноша чувствовал, что Макрон прав: он, Катон, сейчас больше заботился о себе, а не о состоянии подчиненных. Эта мысль заставила его виновато потупиться.

— Мне этого не снести.

Старший товарищ посмотрел на него в упор, в глазах его блеснула горечь. Лицо ветерана было застывшим, подергивалась лишь щека, и Катон испугался, что Макрон сейчас взорвется. Наорет на него перед строем, а этого он боялся пуще всего. Публичного позора, подразумевающего обвинение в несостоятельности. Но взгляд Макрона сместился ниже, устремившись на обращенные к обоим центурионам лица солдат: он резко выдохнул через нос, словно бы ослабляя сжимающее его напряжение.

— Нет уж, давай-ка выноси это, парень, — тихо сказал Макрон. — Да, все хреново, хуже, кажется, некуда. Но ты, когда ничего невозможно поделать, должен сохранять спокойствие, держать себя в руках и не поддаваться. Во всяком случае, хотя бы пытаться.

Макрон был вынужден добавить последнюю фразу, ибо вспомнил, какая неуемная ярость всколыхнулась в нем после первой расправы.

— Но… разве ничего поделать нельзя?

Макрон пожал плечами.

— А что ты предлагаешь?

— Не знаю. Может быть, решиться на вылазку и отбить наших людей.

— Катон, они так и так мертвы. Ну отобьем мы их, а что дальше? Они проживут на несколько часов дольше, пока не падет царский чертог. А если попытка их отбить не удастся, все умрут раньше.

— Ну и… какая тогда, к хрену, разница?

— Небольшая, — признал Макрон. — Однако наш долг в том, чтобы защищать царя атребатов и держаться до последней возможности.

— Позволяя нашим врагам творить что угодно?

— А что мы еще можем сделать?

Катон открыл было рот, но… закрыл. Несмотря на его отчаянное желание как-то вмешаться в происходящее, тут действительно ничего нельзя было поделать. Он являлся всего лишь беспомощным зрителем какого-то страшного представления.

— Но… мы можем хотя бы попробовать проучить их, — сказал он наконец.

— Нет! Это бессмысленная затея. Увидев, что мы открываем ворота, они сразу же перебьют пленников. Тут ничего не поделать, Катон. Понял меня? Ничего!

Катон кивнул. Макрон потрепал его по плечу и снова повернулся к врагам. Желая как-то отвлечь друга от безрадостных мыслей, он указал на охранявших пленников воинов:

— Ты заметил, что Тинкоммий взял с собой лишь атребатов.

Катон оглядел бриттов.

— Да, вижу… Это умно с его стороны.

— Умно?

— Ну да. Дуротриги вроде бы тут вообще получаются ни при чем. Потому они сейчас и посиживают себе тихо, пока атребаты пытаются принудить нас сдаться. Думаю, Тинкоммий хочет представить все это дело чем-то вроде обычной внутриплеменной ссоры, мелкой размолвки, которую легко разрешить.

— И что, хоть кто-нибудь на это купится?

— Ну, полагаю, какого-то эффекта Тинкоммий достигнет…

Катон осекся, глаза его расширились при виде следующего пленника, которого выводили вперед, заставляя переступать через искалеченные тела.

— О нет…

— Что такое? — Макрон сузил глаза. — Кто это?

— Фигул.

— Фигул? Дело худо!

Когда Тинкоммий подозвал к себе воинов, вытащивших здоровенного малого из изрядно поредевшей колонны пленных, Катон оглянулся и крикнул по-кельтски атребатам, толпящимся во дворе:

— Там Фигул! Они захватили Фигула!

Волки разом взревели: все они уважали и любили римского оптиона, знавшего их язык и всегда хорошо с ними обращавшегося. Катон замахал руками, призывая атребатов наверх.

— Они хотят убить его! Сюда! Сюда! Живо!

— Какого хрена ты затеваешь? — буркнул Макрон.

— Хочу выгадать время, чтобы переиграть Тинкоммия в его же игре.

— Что?

— Некогда объяснять. Ты просто смотри.

Волки, мигом взлетевшие к частоколу, принялись громкими криками убеждать своих соплеменников не трогать Фигула.

Оптион, брошенный на колени, ожидал своей участи. Малый с палицей стоял рядом с римлянином, поглядывая то на него, то на Тинкоммия, то на своих товарищей, охраняющих пленных, то на мало чем отличающихся от них возбужденных сородичей, чуть не выпрыгивавших из-за частокола царской усадьбы. Тинкоммий что-то сердито кричал, указывая на Фигула, а тот, совершенно растерявшись, молчал. Один из воинов, служивший ранее в атребатских когортах, выбежал вперед и заговорил с принцем. Тот, судя по всему, наорал на него. Воин посмотрел на Фигула и покачал головой.

— Это выглядит обнадеживающе, — улыбнулся Макрон.

Катон почувствовал, как кто-то дергает его за рукав, и, обернувшись, увидел взволнованного лекаря.

— Командир! Царь!

Чтобы перекрыть шум, медику приходилось кричать.

— Он пришел в сознание.

— Когда?

— Только что.

— Как он?

— Слаб, но держится. Кадминий сообщил ему о сложившейся обстановке. Царь хочет вас видеть. Вас обоих.

Макрон покачал головой.

— Передай ему, что мы пока заняты.

— Нет! — возбужденно вскрикнул Катон. — Скажи, Верику перемещать сейчас можно?

— Думаю, при необходимости — да. Я бы сказал, хуже ему от этого уже не станет.

— Отлично! — Катон хлопнул лекаря по плечу. — Тогда доставь его сюда. Сейчас же доставь.

— Ну, я не знаю, насколько это возможно… — растерянно покачал головой лекарь.

— Прекрасно, сейчас я помогу тебе это взвесить.

Катон извлек из ножен меч и приставил его к подбородку гарнизонного медика.

— Приказываю тебе доставить его сюда. Немедленно. Этого хватит?

— Э-э… да, командир.

— Тогда давай!

Лекарь вприпрыжку понесся за своим пациентом, а Макрон рассмеялся.

— Вот уж да, так да. Ты наконец показал себя настоящим центурионом. Поставил на место мелкого знахаря!

Катон, не слушая, смотрел на улицу за пределами частокола. Тинкоммий стоял там в окружении своих людей и что-то горячо говорил им, подкрепляя свои слова энергичными жестами. Однако воинов, похоже, его речь не убеждала: они возражали ему в столь же возбужденной манере. Поставленный на колени Фигул слушал весь этот спор молча, боясь шевельнуться и привлечь к себе внимание. Прямо над ним возвышался, ожидая принятия решения, малый с увесистой дубинкой.

— Если нам повезет, — пробормотал Макрон, — эти ребята передерутся.

— Сомневаюсь, — ответил Катон, знавший Тинкоммия и хорошо понимавший, что этот себялюбивый хитрец более чем способен поставить с ног на голову все, что угодно.

Однажды его уже недооценили, и нельзя было допустить, чтобы все это повторялось опять и опять. Катон оглянулся.

— Где хренов лекарь?

Ожидание затянулось, а Тинкоммий не терял времени зря. Большинство воинов уже повесило головы, молча внимая его пылкой риторике.

— Несут наконец, — сказал Макрон, и Катон, повернувшись, увидел шедшего через двор лекаря, за которым стражи тащили носилки.

Рядом с носилками вышагивал Кадминий, с тревогой поглядывавший на бледное лицо лежавшего на мягких подушках старца.

— Скорее! — поторопил Катон. — Сюда! Наверх! Как можно скорее!

Маленький отряд ускорил шаг, стараясь, однако, не растрясти государя. Потом могучие телохранители осторожно передали ручки носилок товарищам наверху, и Верику бережно подняли на надвратную смотровую площадку. Катон посмотрел туда, где шел спор между Тинкоммием и его соплеменниками. Было видно, что принц решил действовать. Он, расталкивая атребатов, обнажил меч с явным намерением прикончить Фигула.

— Стойте! — закричал по-кельтски Катон. — Остановите его.

Тинкоммий бросил быстрый взгляд в его сторону и вновь устремился к ожидающему своей участи оптиону, но, прежде чем он успел нанести смертельный удар, перед ним, укоризненно покачивая головой, встал воин с дубинкой:

— С дороги!

Гневный рев Тинкоммия не смог заглушить даже донесшийся со стены шквал приветственных криков, когда Кадминий помог царю подняться с носилок и тот, опираясь на своего верного стража, нетвердо шагнул к частоколу. Завидев его, толпившиеся на улице атребаты замерли, раскрыв в немом изумлении рты.

— Царь, Тинкоммий сказал им, что ты умер, — воскликнул Катон. — Еще он сказал, что это мы, римляне, убили тебя.

Верика с несколько отрешенным и растерянным видом, болезненно вздрагивая, повернул голову к Тинкоммию. Крики людей, собравшихся на стене, сразу смолкли, все воззрились на старого царя. Единственными нарушавшими тишину звуками теперь были стоны и стенания валявшихся на земле израненных римлян.

Верику пробрала дрожь.

— Царь?

Кадминий покрепче обхватил своего господина за пояс.

— Со мной все хорошо… хорошо.

Катон подался к старику и тихо, но быстро заговорил:

— Царь, ты должен сказать им, кто напал на тебя. Ты должен открыть им, что Тинкоммий — предатель.

— Предатель? — повторил царь со страданием на лице.

— Царь, прошу тебя! От твоих слов сейчас зависит жизнь моего боевого товарища.

Катон указал на Фигула.

Некоторое время Верика молча взирал на коленопреклоненного римлянина, потом перевел взгляд на племянника и вдруг зашелся в приступе жуткого, мучительного, надсадного кашля, оставившего его почти без дыхания. Царь схватился за голову, моргая от боли, но затем заставил себя, насколько это было возможно, выпрямиться и, собравшись с силами, крикнул стоящим в глубине улицы людям:

— Это Тинкоммий… Тинкоммий напал на меня.

— Это был Артакс! — закричал Тинкоммий. — Артакс виноват! Я спас тебя, государь!

Верика печально покачал головой.

— Он лжет! — в отчаянии заорал Тинкоммий. — Проклятые римляне заставляют царя лгать! Видите, они трутся рядом? Они принуждают его!

— Нет! — возразил Верика старческим, дрожащим от напряжения голосом. — Это сделал ты, мой племянник. Именно ты!

Воины-атребаты, находившиеся на улице, услышав эти слова, как по команде обернулись к принцу. Сомнение, зароненное в их души всего миг назад, сменилось негодованием и презрением.

— Говорю вам, он лжет!

Катон оторвал взгляд от разворачивающейся драмы и позвал:

— Мандракс!

— Я здесь, центурион!

— Возьми два десятка парней и будь готов забрать пленников, как только распахнутся ворота.

— Что ты задумал? — спросил Макрон.

— Я собираюсь, если получится, захватить Тинкоммия. И вернуться.

— Ты спятил! — заключил Макрон, но этим заявлением и ограничился, не попытавшись остановить друга, когда тот спустился с насыпи вниз, взял свой шлем и щит и сказал стоявшим на страже легионерам:

— По моему приказу открывайте ворота — и поживей.

Сердце Катона возбужденно стучало от предвкушения рискованной вылазки, все чувства его обострились, а от недавнего изнеможения не осталось следа. Как только Мандракс со своими людьми приготовился, юноша набрал в грудь воздуха и приказал:

— Открыть ворота!

Легионеры сдвинули в сторону брус и открыли проход.

— За мной! — крикнул Катон через плечо, выбежал на улицу и поспешил прямо к окружавшим Тинкоммия атребатам.

Его так и подмывало выхватить меч, но он подавил свой порыв: сейчас важно было показать этим парням, что он не собирается на них нападать. Тинкоммий, завидев бегущий отряд, указал рукой на Катона:

— Взять его!

— Волки! Вепри! — воззвал Катон. — Держите изменника! Держите предателя, покушавшегося на жизнь вашего государя!

Люди Тинкоммия обернулись к центуриону, которому в тот страшный миг показалось, что они вот-вот кинутся на него, ибо лица их были мрачны. Но атребаты просто остались стоять где стояли, глядя, как отряд соплеменников приближается к ним. Тинкоммий обвел их злобным, затравленным взглядом, повернулся и бросился прочь.

— Остановите его! — взревел Катон, но было поздно.

Тинкоммий прорвался сквозь кольцо своих воинов и мчался к спасительному повороту дороги, за которым, судя по всему, находились его союзники-дуротриги. Принц бежал быстро и наверняка бы ушел, если бы один из бойцов не догадался швырнуть ему вслед дубинку. Та угодила бегущему в ногу, он споткнулся и полетел кубарем прямо в группу истомленных ужасным ожиданием пленных. С диким криками они набросились на виновника своих мучений, яростно молотя его связанными руками. Катон остановился возле толпы взиравших на него настороженно атребатов, заметил мечи в их руках, но демонстративно не обратил на это никакого внимания и, повернувшись к лежащим на улице раненым, приказал:

— Уцелевших в усадьбу! Живо! Дуротриги могут нагрянуть в любой момент.

Непререкаемость его тона и властность оказали требуемое воздействие. Воины бросились к лежавшим на земле римлянам и, не обращая в спешке внимания на крики и стоны своих недавних врагов, потащили их к царской усадьбе.

Катон резко обернулся к Мандраксу:

— Забери остальных пленников! И возьми свору Тинкоммия под свой пригляд. Ответишь за каждого!

— Есть, командир, — ухмыльнулся Мандракс.

Оставив Волков выполнять приказание, Катон побежал дальше и свернул за поворот, откуда начиналась ведущая к главному въезду в Каллеву улица, что была много шире всех прочих. И замер на месте. Где-то шагах в тридцати от него всю эту улицу заполняли спокойно отдыхавшие дуротриги. Сотни вооруженных варваров привольно расположились между двумя рядами уходящих вдаль хижин. Стоило центуриону показаться из-за угла, как его тут же заметили. Послышался крик тревоги, и один из воинов, вскочив на ноги, устремился к Катону. Остальные тоже вскакивали и хватались за оружие.

Молодой центурион охнул, развернулся и припустил обратно. Вдогонку ему неслись яростные крики врагов. Снова свернув за угол, Катон увидел, что большая часть его людей, толкавших впереди себя ошарашенных пленников, а также атребаты, тащившие уцелевших жертв утреннего ужаса, уже почти добрались до ворот.

— Шевелитесь! — закричал он что было мочи. — Они идут!

Нараставшего рева, донесшегося из-за поворота, хватило, чтобы вся эта компания бешеным рывком преодолела оставшийся отрезок пути и ввалилась в ворота, нимало не думая о страданиях прихваченных с собой раненых. Снаружи теперь остался один лишь Катон, со всех ног мчавшийся к спасительному проему, который уже закрывался.

«Только не это!» — мелькнуло в его сознании.

Катон оглянулся через плечо и увидел, что дуротриги с яростными воплями топочут всего шагах в двадцати за спиной. Тяжесть доспехов тянула к земле, лишая надежды уйти от погони, и, отчаянно стремясь к все более сужавшемуся проему ворот, юноша бросил свой щит. Макрон и все остальные защитники царской усадьбы с замиранием сердца следили за происходящим, подбадривая товарища громкими криками.

Низко пригнув голову, Катон перепрыгивал через распростертые тела умерших от ран жертв расправы, его подбитые гвоздями сапоги молотили по твердой, утоптанной почве. Темная тень пролетела над его головой, и локтях в семи перед ним в землю вонзилось копье.

— Давай жми! — орал Макрон. — Они догоняют!

Катон вскинул глаза, увидел, что ворота уже совсем рядом, а затем, затылком почуяв опасность, бросился в сторону. Меч со свистом рассек воздух там, где он только что находился: клинок чиркнул землю, а его обладатель выдохнул проклятие. Катон, напрягая все силы, метнулся к щели, оставленной для него между массивными створками, и нырком вкатился во двор. Легионеры тут же налегли на тяжелые брусья, и преследователь, едва не сразивший Катона мечом, угодил между ними.

Череп его с тупым хрустом проломился, легионер пинком вытолкнул тело невезучего воина наружу, створки захлопнулись, и запор снова встал на место. Враги снаружи в бессильной ярости и досаде обрушили на ворота град грохочущих ударов, в то время как Катон, стоя на четвереньках, ловил ртом воздух.

— Катон! — крикнул Макрон ему. — Ты не ранен?

Катон помахал рукой.

— Отлично. Тогда тебе лучше подняться сюда и заняться осиным гнездом, которое вы там разворошили.

— Отнесите раненых в чертог, — велел Катон, поднимаясь по лестнице к Макрону.

Телохранители Верики уже сомкнулись перед царем, и Кадминий вновь бережно уложил старика на носилки.

— А с этим как быть, командир? — спросил Мандракс, кивнув в сторону окровавленного, избитого принца атребатов, валявшегося перед ним на земле, у подножия штандарта Волков.

Катон оглянулся через плечо.

— Отведи его туда же, в зал. Он должен быть связан, но доставлен в целости и сохранности. Невредимым, понял?

Мандракс с разочарованным видом ткнул Тинкоммия острием штандарта.

— Поднимайся, ты…

Катон выбросил предателя из головы и протиснулся мимо царских охранников к частоколу. Облепившие его легионеры и Волки швыряли всем, что подворачивалось им под руку, в сгрудившихся у ворот дуротригов. Ответных бросков или выстрелов производилось не много, в тесной толпе просто не было места, чтобы замахнуться дротиком или раскрутить пращу, так что под стеной число пострадавших росло куда скорее, чем наверху.

— Они никогда не учатся, — прокричал Макрон ему в ухо.

— Да уж, — хрипло отозвался Катон, еще не отдышавшийся после пробежки. Он вскинул руку: — Посмотри-ка туда.

Из лабиринта окружавших царскую усадьбу хижин на подводящую к воротам улицу выходило множество узких проулков. Дуротриги растекались по ним и пропадали из виду. Макрон повернулся к Катону:

— Я позабочусь о том, чтобы тут все шло как надо. А ты разберись, что это за проулки, и проверь, прикрыты ли все места возможных подступов к частоколу.

— Есть, командир!

Катон повернулся кругом и спросил ближайшего местного воина:

— Эти улочки, они где-нибудь выходят прямо к стене?

— Наверное, некоторые.

— Наверное? — Катон одарил его холодным взглядом, стараясь подавить раздражение. — Ладно, пусть все не занятые здесь ребята распределятся вдоль частокола. Равномерно. Нужно, чтобы нигде в нашей линии не было слабины. Понял?

— Думаю, да, командир, — неуверенно отозвался вконец измотанный боец.

Катон схватил Волка за плечи, встряхнул и проорал ему прямо в лицо:

— Ты меня понял?

— Так точно, командир.

— Вперед.

Воин помчался выполнять приказ, а Катон, повернувшись, медленно двинулся по дощатому настилу, проложенному поверх вала, но, отойдя от ворот, ускорил шаг. Несколькими часами ранее он уже обошел весь периметр царской усадьбы, чтобы хоть на короткое время отвлечься от разыгрываемого Тинкоммием жуткого представления и заодно проверить бдительность часовых. Тогда все было спокойно, а сейчас кое-где среди беспорядочного скопления крытых соломой лачуг группировались, готовясь к приступу, дуротриги.

Торопливо обследуя линию обороны, Катон пришел к выводу, что изначально между плохо оштукатуренными стенами хижин и обегавшим царское обиталище валом существовало ничем не занятое пространство шириной шагов, видимо, шесть. Но, как всегда это бывает, с течением лет установленные правила то здесь, то там нарушались, и новые постройки, равно как и всяческие сараюшки, теперь порой подступали к самому частоколу. Защитный ров был давно завален мусором: из дурно пахнущего верхнего слоя торчали кости и черепки. Многие хижины обзаводились собственными двориками, огороженными плетнями, где до начала затруднений с провизией, очевидно, держали домашних животных. В связи со всем этим дуротригам не составляло труда подобраться к ограждению, за каким высился царский чертог, и, где бы это ни произошло, немногочисленных его защитников ожидала нелегкая задача подоспеть вовремя к участку прорыва. А если враги начнут штурм в нескольких местах сразу, поспеть всюду, как понимал Катон, будет никак невозможно. Волна дуротригов перехлестнет через частокол и разольется по царской усадьбе, прежде чем легионеры и Волки сумеют хоть что-нибудь предпринять. Их просто изрубят в куски, если им не удастся откатиться к редуту, сооруженному возле чертога. Но дальше отступать уже будет некуда, там придется стоять до конца.

— Посторонись, командир!

Катон сделал шаг в сторону, и Мандракс с горсткой воинов пронесся мимо него. Знаменосец быстро поставил невдалеке караульного и опять повлек свой отряд за собой. Центурион еще раз обозрел весь периметр и заключил, что он укреплен слишком слабо, чтобы сдержать вражеский натиск. Правда, ворота Макрон и легионеры пока удерживали успешно. Дуротригам пришлось подтащить туда с полдюжины штурмовых лестниц. Катон видел, как их поднимали, как приставляли к стене, но римляне тут же яростно налегали на них и опрокидывали обратно.

— Вот они!

Катон обернулся и посмотрел туда, куда указывал караульный. Орава дуротригов, пробравшаяся по крыше свинарника к частоколу, явно намеревалась через него перелезть. Один здоровяк, подсаженный своими товарищами, уже ухватился за торцы верхних бревен, тогда как из-за ближних хижин вывалила целая толпа и тоже устремилась наверх.

— Волки, ко мне! — выкрикнул Катон, выхватывая меч и устремляясь по дощатой дорожке к одинокому часовому. С другой стороны по той же дорожке к нему тоже спешили бойцы. Здоровяк-дуротриг оседлал было частокол, но сумел перебросить через него лишь одну ногу. Часовой вонзил в его глотку копье, и тот полетел вниз, схватившись обеими руками за горло и поливая своих соплеменников алой кровью.

Отмщение последовало мгновенно. Снизу прилетело несколько дротиков. Часовой вскинул щит, прикрывая лицо, однако открыл при этом живот, и сразу два дротика поразили его, сбросив во двор усадьбы. Прежде чем Катон успел занять место убитого, другой вражеский воин перемахнул через частокол и спрыгнул со щитом и мечом в руках на обводную дорожку.

Посмотрев в обе стороны и убедившись, что атребаты еще далеко, а римлянин много ближе, он проревел боевой клич и бросился на центуриона. Когда дуротриг устремился к нему, Катону почудилось, будто время замедлило ход, и за какой-то коротенький миг он сумел хорошо разглядеть нападавшего. Тот был молод, могуч как бык, но, пожалуй, несколько грузен для своих лет и роста. Доски настила скрипели и прогибались под его тяжестью. Катон стиснул зубы и ускорил бег. Преимущество в весе и силе было явно на стороне дуротрига, и он злобно оскалился, рассчитывая при столкновении без труда сшибить чужеземного мозгляка с ног. Однако в последний момент Катон отскочил в сторону, прижался к частоколу и прикрылся щитом.

Не имея возможности остановиться или хотя бы изменить направление бега, дуротриг тяжело ударился о римский щит. Пролетев по инерции мимо, он зацепился ногой за край дощатой дорожки, покачнулся, взмахнул в воздухе сжимавшей меч рукой, чтобы восстановить равновесие, и получил удар в спину. В тот же миг центурион уперся сапогом в обнаженную, мускулистую плоть и, вырывая клинок, спихнул врага с вала. Это усилие сбило ему дыхание, а когда он, хватая ртом воздух, обернулся назад, то увидел, что через частокол перебрались еще двое врагов. Один из них повернулся к нему, другой — навстречу маленькой группе Волков, спешащих помочь своему командиру. Дальше за ними по всему валу разворачивались ожесточенные стычки, но атребатам пока удавалось копьями и мечами урезонивать дуротригов, дерзавших влезать на бревенчатую ограду.

Отметив это, центурион полностью сосредоточил внимание на новом противнике, смуглом кельте, более пожилом и, видимо, более осторожном, чем его опьяненный жаждой крови предшественник.

Он приближался к римлянину скользящими, выверенными шажками, слегка согнув колени и чутко балансируя на кончиках пальцев, а меч держал так, что мог с равным успехом послать его или в голову, или в корпус врага. Катон понял, что этого опытного бойца обхитрить невозможно, а потому, когда их разделяло всего шагов десять, он просто дико заорал и метнулся вперед.

Воин ожидал более сдержанной, прощупывающей атаки, и столь бешеный натиск застал его врасплох. Удар тяжелого щита сбил кельта с ног, а Катон, пробегая над ним, лягнул его каблуком в лицо и ткнул мечом в грудь. Неглубоко, но из этой схватки дуротриг был выведен. Получив клинок между ребер, он охнул и остался валяться, в то время как Катон уже с ходу атаковал следующего взбиравшегося на ограду врага. Тот еще тянулся за оставленным сзади копьем, и на лице его вспыхнуло неподдельное изумление, когда невесть откуда взявшийся римлянин вогнал короткий меч ему в глаз, пронзив мозг. В тот же миг центурион вырвал клинок из глазницы повалившегося назад дикаря, заметил ухватившиеся за край ограждения руки, бросился к пытавшемуся подтянуться воину и глубоко рассек ему плечо. Тот, с криком разжав хватку, упал, и на этом, кажется, штурм данного участка выдохся. Со стороны дуротригов понеслись дротики, и Катон, едва успев уклониться, присел под стеной.

Четверо Волков, пригнувшись, подбежали к нему.

— Этого прикончить!

Катон указал на врага, зажимавшего рану в груди. Сверкнувший меч рассек ему глотку, и дуротриг с булькающими звуками медленно опустился на землю, после чего несколько раз дернулся, пытаясь встать. Катон смотрел, как он умирает, теряя жизнь вместе с кровью. Враги продолжали забрасывать стену дротиками, делать пока было нечего.

— Командир!

— Что?

Центурион с виноватым видом оторвал взгляд от мертвеца. Один из Волков указывал ему за спину.

— Там, командир!

Катон обернулся и шагах в двадцати от себя увидел руку, а потом голову и плечи воина, перебиравшегося через частокол. Дуротриги в тех местах, где их остановили, подавили активность защитников царской усадьбы массированным обстрелом, а сами тем временем начали штурм других частей ограждения.

— За мной!

Пригнувшись, Катон бросился было вперед, чтобы разобраться с новой угрозой, но вскоре остановился. Быстрый взгляд показал ему, что враги переваливают через ограждение на всей его протяженности, вплоть до отряда Мандракса. Вот еще трое из них, попав на дорожку для караульных, тут же спрыгнули с нее вниз, во двор, а на смену им со стороны города лезли другие. Катон увидел, что с трех приставленных к стене лестниц постоянно извергается людской поток. Схватка за вал была проиграна. Он обернулся к своим людям, дернув ближайшего за плечо:

— Ты! Бегом к Макрону! Скажи ему… нет, просто покажи, пусть увидит, что здесь творится. Он сам сообразит, что делать.

— Есть, командир!

Воин бегом припустил вдоль частокола к воротам.

— Уходим, — велел Катон остальным и первым спрыгнул с караульной дорожки во двор усадьбы.

Волкам он приказал бежать к редуту. И пока они пересекали просторный двор царской усадьбы, сам Катон побежал к собиравшимся под стеной дуротригам. Один из них заметил центуриона и закричал, указывая на него товарищам. Катон, не обращая на это внимания, остановился и тоже закричал поверх их голов:

— Мандракс! Мандракс!

Мандракс оглянулся и увидел опасность.

— Уходи! — выкрикнул Катон, махнув мечом в сторону царского чертога.

Предупредив знаменосца, центурион повернулся и побежал, слыша за спиной торжествующий рев дуротригов. Бросив взгляд через плечо, он увидел во всей полноте ужасающую картину. Враги повсюду перебирались через частокол, а уцелевшие Волки улепетывали к редуту. Но в самой их гуще, над морем голов и наконечников копий сверкала золотом оскаленная волчья пасть. Дуротриги уже нагоняли некоторых раненых, не способных быстро бежать атребатов и добивали их. Макрон на своем левом фланге увидел, что тылы пали, еще до того, как до него добрался посланный Катоном гонец. Его легионеры, повинуясь приказу, бросили свои позиции и посыпались с вала.

Катон тоже бежал со всех ног, инстинктивно вжимая голову в плечи и даже пытаясь вообще втянуть ее внутрь новых пластинчатых доспехов, в то время как позади него, совсем близко, слышались завывания дуротригов. Впереди уже вздымалось наспех возведенное заграждение, в каком с одной стороны был оставлен проход. Он перекрывался тяжело нагруженной подводой, которую сейчас откатили, чтобы открыть доступ отступавшим. Многие уже устремлялись туда, бросая испуганные взгляды на наседавших преследователей. Оказавшись в задних рядах охваченных страхом людей, пробивавших себе путь локтями в надежде спасти свои жизни, Катон возопил что есть мочи:

— Волки! Волки! Назад! Строиться под штандартом! Все под штандарт!

Его услышали. Некоторые бойцы развернулись на голос с поднятыми щитами и готовыми к бою мечами. Прочие, с расширенными от ужаса глазами, были слишком напуганы, чтобы думать о чем-либо, кроме бегства. Однако длинноногий и проворный Мандракс, добравшийся до редута раньше центуриона, в одно мгновение развернулся и вызывающе вонзил древко знамени в землю. Оно тотчас обросло набегавшими отовсюду Волками.

Люди поспешно выстроились по обе стороны от штандарта, и подбежавший Катон нашел небольшой, но готовый к бою отряд, образовавший заслон между дуротригами и остальными защитниками усадьбы, стремившимися к редуту. У самого же заслона шансов спастись практически не имелось. Было ясно, что, вздумай его составлявшие люди спраздновать труса, то есть повернуться и побежать, дуротриги сомнут их и перебьют, впрочем, стойкое сопротивление в результате сулило им то же. Однако последний вариант давал храбрецам возможность выиграть время для своих запаниковавших товарищей, спешивших укрыться за нагромождением фур и телег, огибая маленький строй.

Первые дуротриги, увидев перед собой сплошную стену щитов, заколебались и замерли, опасливо поглядывая на готовых дать им отпор атребатов и озираясь в поисках более легкой добычи. Привстав на цыпочки и вытянув шею, Катон попытался найти взглядом Макрона, и это ему удалось. Тесно сбившаяся группа легионеров, сомкнув щиты, продвигалась к чертогу. Гребень центурионского шлема покачивался и подпрыгивал в первой шеренге бойцов, прорубавшихся сквозь скопление бриттов. Макрон неустанно работал мечом, громкими криками приободряя солдат и понося дуротригов, совсем, по его словам, не умеющих драться, а только путающихся у него под ногами. С ним пока все было вроде в порядке, однако Катон увидел и то, что толпившиеся впереди дуротриги принялись себя взвинчивать, явно готовясь к атаке. От шеренги Волков их отделяло шагов двадцать. Они вдруг заколотили по своим щитам древками копий и издали такой дикий вопль, что Катон почувствовал, как его люди дрогнули и слегка попятились.

— Стоять! Ни шагу назад! — выкрикнул он охрипшим, сорванным за последние дни голосом. — Ни шагу, парни.

Он опять глянул на легионеров, прокладывавших себе путь через хаос, объявший уже чуть ли не всю территорию царской усадьбы. Дуротриги теперь, что называется, лезли из каждой щели, а некоторые из них, видимо более разумные, чем все прочие, возились возле ворот, пытаясь вытащить из скоб засовы. Наконец под напором налегавшей снаружи толпы тяжелые створки с грохотом распахнулись, и враги с торжествующим ревом устремились в открытый проем. Стало ясно: если Макрон не ускорит отход, эта орда настигнет и захлестнет римлян прежде, чем те доберутся до последнего рубежа обороны. Катон обернулся к Волкам:

— Стоять! Нам надо продержаться, ребята! Хотя бы какое-то время.

Из гущи дуротригов, толпившихся перед царским чертогом, вылетело копье, и Катон вскинул щит. Он успел закрыться от железного острия, но то нашло слабину в наслоениях металла и кожи, с дребезжанием прошло через них и на две трети вышло с другой стороны, чуть было не задев шлем. Дуротриги восторженно завопили, восхваляя воина, одним броском едва не сразившего римского центуриона. Между тем копье застряло в щите, и немалый вес древка теперь выворачивал руку. Катон проклял свое невезение: в ближнем бою щит столь же необходим, как и меч, но в таком виде толку от него никакого.

Центурион обернулся через плечо и крикнул:

— Подайте мне щит!

Дуротриги, находившиеся достаточно близко, чтобы услышать его слова, глумливо заулюлюкали, те из них, что дрались без доспехов, насмешливо шлепали себя ладонями по выставленным напоказ голым торсам. Это событие невероятно воодушевило и распалило их: было ясно, что еще немного — и они ринутся в бой.

— Командир!

Оклик донесся из-за спины, и Катон обернулся через плечо. Мандракс протягивал ему щит.

— Чей он?

— Одного из наших павших бойцов, командир.

— Тогда ладно.

Катон пробежал взглядом по передним рядам вражеской толпы: дуротриги ликовали, потрясая мечами и копьями.

Он швырнул свой пришедший в негодность щит наземь, повернулся и, выхватив у Мандракса другой, мгновенно вскинул его перед собой, прикрыв туловище. Макрон и прочие римляне, атакуемые со всех сторон, по-прежнему пробивались к редуту. Их продвижение сопровождалось грохотом отражаемых щитами ударов и лязгом сталкивающихся клинков. Дуротриги, толпившиеся перед чертогом, обернулись на эти звуки, их пронзительные вопли стихли.

Сердце молодого центуриона подпрыгнуло. «Это шанс», — решил он.

— Подготовиться к атаке! — распорядился он предельно тихо, чтобы его слышали только Волки. — И постарайтесь как следует нашуметь.

Молодой центурион выждал пару мгновений, давая людям собраться с духом, а потом скомандовал:

— Вперед!

Он издал дикий звериный вой, и тут же был оглушен гораздо более громкими кличами устремившихся в атаку Волков. Дуротриги, опрометчиво посчитавшие, что от этой кучки защитников царской усадьбы уже больше нечего ждать, в изумлении обернулись. На какой-то миг они замерли в полной растерянности, и тут на них обрушились атребаты. Нескольких вражеских воинов сразили на месте, лишив их возможности что-либо осознать. Катон налетел на тощего варвара и ударом щита вышиб у него из-под ребер весь воздух. Тот, тщетно пытаясь вздохнуть, рухнул наземь, а молодой римлянин, пнув его в лицо сапогом, уже кинулся к следующему врагу, занося меч для удара. Выпад в последний момент был отбит, но, нанося сильный парирующий удар, противник открылся, и сосед Катона по строю, воспользовавшись мгновением, вспорол ему живот, выпустив потроха.

С нестихающим оглушительным ревом, прикрываясь щитами и ловко орудуя короткими римскими мечами, атребаты вклинились в толпу дуротригов и, прежде чем те успели опомниться, прорубились к легионерам Макрона.

— Сомкнуть ряды! — крикнул Катон. — Мандракс, ко мне!

Когда два подразделения образовали единый строй, Макрон благодарно кивнул Катону, но тому было не до любезностей.

— Командир, нам надо убраться в редут, пока наши приятели не пришли в чувство.

— Верно.

Макрон обернулся и бросил взгляд в сторону ворот, от которых катилась свежая волна дуротригов. Центурион повернулся к солдатам:

— Все в укрепление… вперед!

Катон повторил приказ своим людям, оказавшимся в голове маленькой колонны, слаженно пошагавшей к чертогу. Ни Волки, ни легионеры не пытались атаковать ошеломленного неприятеля и лишь отражали удары самых рьяных и храбрых. Пока таких смельчаков набиралось не много, но от ворот несся яростный шум. Вливавшиеся в них бритты горели желанием поскорее расправиться с оставшимися защитниками Каллевы, и их настроение передалось дуротригам, уже находившимся на территории царской усадьбы, которых вновь охватило пламя угасшего было боевого азарта. Римляне и их союзники ускользали. Их требовалось уничтожить.

Волки, убравшиеся в укрытие раньше, криками призывали своих товарищей поспешить и отчаянно размахивали руками. Катона, шедшего впереди, так и подмывало ускорить шаг, но он знал, что стоит кому-то нарушить строй, как враг тут же воспрянет духом, налетит с новой силой и всех порубит в куски. Впрочем, чертог уже высился прямо над ним. Отступающая колонна приближалась к проходу, ведущему внутрь укрепления.

— Волки! — воззвал Катон, шагнув в сторону. — Ко мне!

Его люди тут же повторили маневр командира, пропуская мимо еле ползущих, задыхавшихся в своих ритмично позвякивавших тяжелых доспехах римлян. И тут сзади к ним все-таки подкатила волна мчавшихся от ворот дуротригов, обуреваемых бешеной жаждой нагнать и прикончить ненавистных им чужеземцев, а заодно и всех их подлипал. Легионерам, отступавшим последними, пришлось повернуться навстречу врагу, и теперь они торопливо пятились, прикрываясь от града ударов щитами.

Как только Волки сформировали заслон, Катон оглянулся и увидел, что почти все римляне втянулись в проход. Снаружи осталось лишь тыловое прикрытие: небольшая группа шаг за шагом теснимых, но все же сдерживавших вражеский натиск людей.

Катон прочистил горло:

— Стоять намертво! Ни шагу назад, пока последний легионер не скроется в укреплении!

Когда арьергард римлян поравнялся с арьергардом Волков, Катон выкрикнул приказ отходить, и теперь отступление прикрывал уже совместный заслон из легионеров и атребатов, непрестанно охлаждавших пыл напирающих дуротригов то вскинутыми щитами, то вбиваемыми в людскую массу мечами. Враги, почуяв, что добыча от них ускользает, взъярились, а потому обрушили на стену щитов всю свою мощь, пытаясь пробить ее всем имевшимся у них оружием, а также подобранными с земли камнями, кулаками, ногами и даже порой, в припадке полного боевого безумия, головами. Но фронт схватки неуклонно сужался, последние легионеры уже протиснулись в щель между повозками и стеной чертога, за ними последовали и Волки, так что вскоре снаружи остались только несколько атребатов, Катон и Мандракс.

— Занести штандарт внутрь! — прозвучала команда.

Мандракс отчаянно рубанул мечом наседавшего на него дуротрига, тот отпрянул, уходя от удара, и знаменосец, воспользовавшись этим, умчался прочь, тогда как Катон и еще один малый остались лицом к лицу с целой оравой врагов с угрожающе раскрашенными физиономиями и смазанными известью жесткими волосами. Сзади, с телег, донесся встревоженный голос Макрона:

— Катон! Не геройствуй. Беги!

Молодой центурион, отражая сыпавшиеся на него удары щитом, крикнул дравшемуся рядом с ним малому, чтобы тот удирал. Атребат, опьяненный битвой, не услышал приказа и, яростно бросившись на ближайшего врага, раскроил ему череп. Однако едва из его горла успел вырваться торжествующий крик, как он был оборван ударом копья, угодившего несчастному в рот и вынесшему, сбив с того шлем, страшное месиво крови, костей, мозга и волос на своем острие из затылка. Катон поднырнул под падавшее тело и припустил наутек.

— Закрыть проход, — проревел Макрон, и люди, ждавшие этой команды, налегли на борт груженой телеги, толкая ее изо всех сил.

Застонали от напряжения оси, крепкие колеса, придя в движение, загромыхали, и фура пошла на сближение с прочной каменной стеной здания. Один из дуротригов, успевший проскочить в брешь, споткнулся и, почуяв опасность, рванулся назад, но был сбит колесом и раздавлен за миг до того, как телега ударилась о каменную кладку и закрыла проем. Как только это произошло, под широкое днище повозки полетели плетеные корзины с землей, чтобы враги не смогли ни откатить ее, ни под ней проползти.

Однако, невзирая на то что большей части легионеров и их союзников удалось скрыться в убежище, бой еще далеко не закончился. Дуротриги яростно бросались на заграждение, пытаясь достать копьями и мечами разивших их сверху легионеров, защищенных как парапетом из столов и скамей, так и своими большими щитами. Самые упорные бритты норовили взобраться наверх, нос ними разделывались мгновенно, и они, мертвые или умирающие, падали на своих соплеменников, рвущихся занять их места.

Через какое-то время Макрон обвел взглядом людей, защищавших оборонительный полукруг, прикрывавший вход в большой зал чертога, и удовлетворенно кивнул. Они, по крайней мере пока, сумели отбросить врага, и у старшего центуриона появилась возможность обдумать сложившееся положение. Вокруг него сидели на корточках уцелевшие легионеры и парни Катона, измочаленные и в большинстве своем раненые: некоторые — легко, другие — серьезней, а состояние третьих вообще требовало срочного вмешательства медиков. Один, похоже, был совсем безнадежен. Копье вспороло ему живот, и он, бледный и потный, с искаженным гримасой боли лицом полулежал, зажимая рану руками, чтобы не дать внутренностям вывалиться наружу.

Макрон подошел к Катону, который, привалившись спиной к задней стенке повозки, пытался отдышаться.

— Ты еле успел, — проворчал он.

Катон поднял глаза и кивнул.

— И ты ранен, — осуждающе продолжил Макрон, указывая на ногу молодого центуриона.

Катон выставил ногу вперед и увидел, что у него рассечена икра.

Он вспомнил, что вроде бы ощутил тупой удар где-то ниже колена, когда бежал к бреши, однако только теперь заметил, что его сапог сзади весь залит кровью, и почувствовал жгучую боль.

— Ступай на перевязку! — велел Макрон. — Лекарь в зале, топай туда. Да, и скажи ему, чтобы выполз сюда осмотреть остальных.

— Есть.

Катон обвел взглядом фигуры защитников редута, отбивавших редкие наскоки самых неугомонных врагов.

Макрон, перехватив его взгляд, улыбнулся:

— Все в порядке, парень. Я обойдусь тут без тебя. По крайней мере, какое-то время. Ступай.

Молодой римлянин выпрямился и заковылял к входу в царский чертог, но на пороге остановился и оглянулся. Макрон повелительно ткнул пальцем в дверь, и Катон вступил в зал.

Контраст между сияющим снаружи солнцем и тусклым сумраком помещения, как и всегда, оказался разительным, и поначалу Катон почти ничего не видел: только какие-то смутные тени. Потом, когда его глаза приноровились к скудному освещению, центурион различил, что почти всюду на усыпанном тростником полу вповалку лежат раненые. За ними с помощью домашних рабов Верики присматривал все тот же лекарь. Правда, рабы мало что могли сделать: разве перевязать раны, подать воды или простыми сочувственными словами несколько облегчить кому-то переход в иной мир. Завидев центуриона, лекарь поспешил к нему.

— Командир, ты ранен?

— В ногу. Взгляни.

Лекарь опустился на колени и осторожно осмотрел рану.

— Довольно глубокая. Однако выглядит чисто. Сильно кровоточит. Ты чувствуешь слабость?

Катон не расслышал вопроса: вокруг было столько несчастных, искалеченных варварским костоломом, что его кольнул стыд. В первую очередь уход нужен им, а он отвлекает внимание медика на какой-то пустячный порез.

— Командир?

Обмотав икру Катона полоской полотна, отхваченной от извлеченного из сумки рулона, лекарь поднял глаза.

— Что?

— Как ты себя чувствуешь?

— Все будет хорошо, — ответил Катон, мысленно усмехаясь.

Какая разница, как он себя чувствует, если, в сущности, через час или два с ним будет покончено? Как и со всеми, кто здесь находится, а хренов медик все равно к ним относится так, словно у них есть надежда на полное выздоровление. Катону едва удалось подавить истерическое хихиканье, потом он понял, что лекарь что-то сказал и ожидает ответа. Юноша на всякий случай пожал плечами и сменил тему.

— Где царь?

— У себя в спальне. Я велел ему отдохнуть.

— Как он?

— Более или менее. Но лучше бы ему обойтись без всех этих волнений.

На сей раз Катон не сумел сдержаться и хмыкнул. Лекарь воззрился на него с озабоченным видом.

— По-моему, командир, тебе лучше присесть.

— Нет. Мне нужно увидеть Кадминия.

— Он там, командир.

Лекарь кивком указал на дальний конец зала, где несколько царских телохранителей несли дежурство у выхода на тренировочную площадку. Катон, лавируя между ранеными, побрел туда. Крепкая деревянная дверь была закрыта, заклинена и забита досками. С той стороны доносились размеренные звуки ударов.

— Как дела? — спросил Катон по-кельтски, стараясь придать своему тону куда больше бодрости и уверенности, чем в нем могло в этот миг наскрестись.

Кадминий резко обернулся.

— Пока ничего страшного, держимся. Без тарана им эту дверь не сломать.

— Надо думать, они нас сейчас слышат и кое-что мотают на ус?

— Пусть мотают… Могу вдобавок швырнуть им голову Тинкоммия, пусть попробуют выбить дверь его лбом.

— Кстати о Тинкоммии, где он?

— С ним все в порядке, — усмехнулся Кадминий. — Связан надежно, по рукам и ногам, больше он уже никому не опасен. Мне приказано, если эти выродки прорвутся в чертог, убить его на месте.

— Хорошо.

— Как дела на передовой?

— Пока мы их отбиваем.

— А что потом?

Катон рассмеялся и погрозил бритту пальцем, словно салонному острослову, отпустившему хорошую шутку.

— Увидимся позже, Кадминий.

Солнечный свет за пределами зала заставил его прищуриться. Враги по-прежнему дико завывали и выкрикивали проклятия, но от редута, похоже, отхлынули, а на повозках маячили настороженно наблюдавшие за ними легионеры. Кто-то нашел в хозяйстве Верики целый арсенал охотничьих копий, и теперь почти каждый римлянин сжимал в руке такое копье.

— Катон! Сюда! — крикнул Макрон с передней телеги, и молодой центурион, пробравшись между отдыхавшими на земле солдатами, вскарабкался на заграждение и встал рядом со старшим товарищем.

С высоты открывался более широкий обзор, и в броске копья от себя он увидел шевелящуюся людскую массу. Перед редутом громоздились тела павших бриттов, убитых или раненных в ходе неудачного штурма. Некоторые пытались отползти, кто-то кричал, корчась от страшной боли, другие лишь слабо стонали.

— Каковы наши потери? — тихо спросил Катон.

— Невелики. А вот им досталось куда крепче, и, похоже, куража у них поубавилось.

Катон устало оглядел дуротригов. Те то и дело выскакивали один за другим из первых рядов, выкрикивали в адрес защитников царской обители оскорбления и отбегали назад.

— Судя по всему, они готовятся к новой атаке.

— Мы найдем чем их встретить. Как твоя нога?

— Жить буду.

— Уже хорошо. Ну, давай действуй. Мне тоже сдается, что они вот-вот начнут. Твое место на той вон повозке, а своим парням скажи, чтобы были начеку. Все легионеры в строю, резерва нет, и места выбывших будут заполнять твои Волки.

— Есть, командир.

Катон спрыгнул на землю, взял свой щит и, построив Волков, посчитал их по головам. Тридцать четыре воина. Это все. Тридцать четыре бойца из двух полноценных когорт, обученных римскому воинскому мастерству им и Макроном. Уцелевшие атребаты смотрели прямо перед собой. Грязные, оборванные, с покрасневшими от усталости глазами, перепачканные своей и вражеской кровью, они напоминали бродяг и нищих, какие встречаются в трущобах Рима. Катон мальчишкой частенько их видел. «А ведь это было всего пару лет назад», — осознал он внезапно. Всего два года воинской службы составили целую новую жизнь, более яркую и содержательную, чем все годы, прожитые им раньше.

Да и люди, стоявшие, расправив плечи, позади Мандракса и своего боевого штандарта, вовсе не были нищими побродяжками. Нет, пройдя сквозь тяжкие испытания, эти крепкие бритты стали подлинными солдатами. И Катон даже не попытался пробудить в них еще большую доблесть, что, если верить историческим книгам, было принято у всех полководцев, а просто сказал, чтобы они заступали на место каждого, кто падет, защищая редут, отсалютовал и занял позицию на указанной Макроном повозке. Справа, невдалеке он приметил Фигула: оптион помахал ему, и Катон помахал в ответ.

— Они идут! — выкрикнул Макрон.

По толпе врагов словно пробежала рябь: из множества глоток вырвался яростный рев, и дуротриги устремились к редуту.

— Держать оборону! — проревел, перекрывая их вопли, Макрон. — Этих выродков нужно отбросить, и только.

Катон покрепче перехватил щит и упер его нижней кромкой в какую-то доску. Мгновения ожидания дали ему возможность пристальней глянуть на приближающихся врагов, но он увидел лишь море разрисованных тел и высоких фантастических причесок, сооруженных из выбеленных известкой волос. Дуротриги рвались к редуту прямо по телам соплеменников, павших в первой атаке, однако, когда они добежали до цели, поднявшиеся навстречу легионеры принялись разить их ударами сверху. Господствующее положение и длина копий Верики давали римлянам преимущество, и через миг с жизнью рассталось весьма значительное число дикарей. Катон, вооруженный лишь мечом, в схватке пока не участвовал, но ему не пришлось долго ждать.

Вражеский боец бросился вперед и схватился руками за борт повозки прямо под тем местом, где стоял Катон. Воин, находившийся позади, немедленно взобрался ему на спину и ринулся на Катона. Центурион двинул дуротрига в плечо расположенной в центре щита заостренной бронзовой шишкой и сбил с ног, но тот, падая, уцепился за древко копья стоящего рядом с центурионом легионера и вырвал его у римлянина из рук. Солдат схватился за меч, но слишком поздно, чтобы отбить вражеское копье, подлетавшее к нему снизу. Угодив в горло, оно пронзило насквозь его шею и отбросило назад уже безжизненное тело.

— Человека сюда, наверх! — крикнул Катон через плечо. — Живо!

Стоило в рядах защитников укрепления образоваться бреши, как враги бросилась к ней, чтобы использовать и развить преимущество. Катон оказался лицом к лицу сразу с тремя противниками, осыпавшими его рубящими и колющими ударами мечей и прикрывавшимися щитами. Буквально втиснувшись во внутренний изгиб собственного щита, он рубил и колол в ответ с яростью отчаяния, ничуть не заботясь и даже не помня о той продуманной технике боя, которой некогда обучали его легионные инструкторы. Ему повезло: один удар пришелся по костяшкам пальцев сжимавшей меч руки дикаря. Тот заорал и повалился назад, в гущу своих рвущихся к римлянам соплеменников. Но двое его товарищей оказались хитрее, и в то время, как один из них наседал на Катона, другой выжидал, когда римский командир, обороняясь, откроется и пропустит удар. Так и произошло: лишь прочность новых пластинчатых доспехов спасла Катона от бокового выпада в грудь. А через миг место павшего легионера занял подоспевший Вепрь, с ходу вонзивший меч в одного из атаковавших центуриона врагов.

Сколько все это продолжалось, Катон сказать бы не мог. Времени подумать о том, да и о чем-либо другом у него просто не было: им руководило воинское чутье и чувство самосохранения. Нанося и парируя удары мечом или прикрываясь щитом, Катон ухитрялся выкрикивать что-то ободряющее своим людям и посылать замену туда, где, как он видел, кто-либо падал, нарушая целостность строя. Но хотя на каждого павшего защитника укрепления приходилось по пять, а то и по шесть сброшенных вниз дуротригов, это не ослабляло их натиска. Кажется, даже наоборот: потери озлобляли бриттов, усугубляя в них яростное стремление уничтожить и ненавистных им римлян, и их презренных прихвостней-атребатов. Они рвались вперед и напирали с таким диким бешенством, что Катон чувствовал, как повозка под ним буквально подпрыгивает и трясется. А еще он чувствовал, что силы его истощились совсем, и одного отчаяния для того, чтобы продолжать драться, было теперь уже недостаточно. Только железная воля заставляла его левую руку удерживать щит, а правую наносить удар за ударом. Однако стоило ему сбить с ног одного дикаря, как на его месте тут же вырастал другой, одержимый таким же неукротимым желанием сокрушить всех последних защитников каменного чертога.

Но вдруг, как ни странно, после очередного разящего выпада Катон не обнаружил перед собой никого, а когда по привычке с опаской выглянул из-за щита, унимая дрожь в отягощенной мечом руке, оказалось, что только что бушевавшее вокруг море искаженных неистовой злобой физиономий вдруг отхлынуло от редута. Быстро оглядевшись по сторонам, он понял: дуротриги откатываются.

Боевые кличи больше нигде не гремели, враги прямо на глазах у него и у прочих покидали занятую территорию, вытекая в ворота. Скоро на виду осталось лишь несколько воинов, да и те улепетывали со всех ног, догоняя соплеменников. Взору Катона открылось поле недавней схватки. Сотни сраженных дуротригов усеивали землю перед чертогом. Некоторые еще были живы, покрытые потом и кровью тела шевелились, поблескивая в убывающем вечернем свете. Катон бросил взгляд на замершего в отдалении Макрона: тот скривил губы и пожал плечами.

— Ну и где они, на хрен, теперь? — громко спросил Фигул.

Защитники редута оставались на своих местах, ожидая следующей атаки и не смея поверить в то, что враг уже не вернется. Однако удаляющееся бряцание оружия и доспехов убегающих дуротригов вскоре совсем затихло вдали, и теперь тишину нарушали лишь стоны раненых.

— Катон!

— Да, командир?

— Проверь наши силы, прямо сейчас!

Катон кивнул, соскочил наземь, пошатнулся, ибо уставшие ноги уже плохо держали его, и стал проводить перекличку уцелевших бойцов наверху и тех немногих, что оставались в резерве.

— Враг на подходе! — подал голос легионер, и Катон поспешил вскарабкаться на свою телегу.

В вечернем сумраке появились смутно очерченные фигуры воинов, приближающихся к воротам.

— Еще одно усилие, парни! — выкрикнул Макрон надтреснутым от напряжения голосом.

Каждый из бойцов покрепче перехватил щит и собрался с духом в ожидании последней схватки. И тут внезапно Катона пробил нервный смех: он опустил копье и подался вперед, опершись локтями на ребро стола, являвшего собой часть импровизированного ограждения.

В ворота входил широкоплечий мужчина в красном плаще. Последние лучи солнца играли на его высоком полированном шлеме, над которым вздымался ярко-алый султан. Он что-то крикнул, и его воины, развернувшись по флангам, стали осторожно продвигаться по двору царской усадьбы, направляясь к чертогу. По приближении маленького отряда зоркие глаза Катона первыми различили, кто вышагивает впереди.

— Да это Гортензий! — с облегчением рассмеялся Катон.

Гортензий шагал, никуда не сворачивая, к редуту, подбрасывая в свободной руке свой командирский жезл.

— Макрон и Катон, надо же! — прогудел он. — Мне следовало догадаться. Ну кто еще, кроме вас двоих, мог влипнуть в этакую заваруху?

— Нет, — решил Веспасиан, обозрев удлинявшиеся тени, что ложились на мертвые тела, разбросанные по двору царской усадьбы. — Нет никаких сомнений. Тут слишком многое нужно сделать. Мы остаемся.

Катон беспокойно переглянулся с Макроном: понимает ли легат всю опасность?

Едва отправив разведчиков удостовериться, что дуротригов вблизи Каллевы нет, Веспасиан повел своих людей сквозь обугленные обломки ее главных ворот в город и первым делом поспешил на территорию базы, где и от его резиденции, и от госпиталя остались лишь жуткие руины. Однако, хотя лагерные постройки дуротриги практически сровняли с землей, амбары и склады по большей части остались нетронутыми. Варвары намеревались съесть все, что смогут, а также унести все, что смогут, но неожиданное прибытие шести римских когорт ввергло их в панику, и они вынуждены были бежать из столицы страны атребатов с пустыми руками.

Веспасиан отдал приказ восстановить оборонительные сооружения базы, а затем вместе с трибуном Квинтиллом отправился в расположение когорты Гортензия, посланной им вперед, чтобы навести порядок в царской усадьбе. Завидев Макрона с Катоном, легат потребовал от них обстоятельного отчета.

— Командир, мы не можем здесь оставаться, — заявил Катон.

— Не можем? — повторил с презрительной усмешкой стоявший возле легата Квинтилл. — Центурион Катон, истина заключается в том, что если мы чего-нибудь и не можем, то это позволить себе убраться отсюда. Даже ты, конечно, в меру своего разумения, должен понимать стратегическую обстановку. Верика скоро умрет. Почти все его воины уже погибли. Царство атребатов падет перед любым врагом, прошедшим в ворота, которые вы умудрились спалить. Теперь только Риму дано привести этот край в чувство.

Катон спрятал руку за спину и сжал кулак так, что ногти впились в ладонь. Он крайне устал, был страшно зол, но пытался держать себя в рамках.

— Трибун, если Рим потеряет здесь шесть когорт и легата, то ни о какой «стратегической обстановке» беспокоиться уже не придется. Это будет разгром.

— Неужели?

Квинтилл рассмеялся и повернулся к Веспасиану:

— Думаю, командир, этот молодой человек в последние дни всякого тут натерпелся. И лишь естественно, что он теперь полон страха.

Макрон насупился, пригнув бычью шею. Слова трибуна задели его за живое.

— Полон страха? Это Катон-то? Да таких храбрецов поискать! И кстати, по-моему, вовсе не он пустился наутек, когда враги за нас взялись…

Веспасиан шагнул вперед, поднял руку и тихо, но властно произнес:

— Довольно! Не хватает еще, чтобы мои командиры спорили на глазах у солдат.

— И все же, — заявил оскорбленно Квинтилл, — я никому не позволю обвинять меня в трусости. Я не сбежал, а поскакал за подмогой.

— Ну, разумеется… — Макрон широко улыбнулся. — Но я ведь, кажется, и не назвал тебя трусом… командир.

— Довольно! — повторил Веспасиан. — Центурион Катон, я нахожу, что мы, зная теперь досконально, как тут все разворачивалось и чем обернулось, не можем принимать на веру голословную информацию, особенно исходящую из уст Тинкоммия. Ему ведь уже доводилось оставлять в дураках не только средней руки командиров, но и штабных офицеров. Так ведь?

Квинтилл поджал губы.

Не будь Катон так измотан, он, возможно, проявил бы в разговоре с легатом куда большую осторожность, но сейчас им владело лишь стремление во что бы то ни стало довести до Веспасиана суть своих опасений.

— Командир, все слышали, как Тинкоммий кричал перед штурмом, что Каратак во главе своей армии может прибыть сюда со дня на день. Есть вероятность, что он появится здесь уже завтра. И если мы к тому времени не уберемся на достаточное расстояние, то…

— Центурион, я сделал свой выбор. Мы остаемся. С первыми лучами рассвета вернутся разведчики. Они сообщат о любой возможной угрозе.

— Командир, может статься, что будет уже слишком поздно.

— Послушай, Катон, этот Тинкоммий, он ведь предатель и лжец? Он ведь провел тебя?

— Он провел всех, командир.

— Вот именно, но почему же тогда мы должны верить тому, что он болтает? Откуда нам знать, сколько в его словах правды и есть ли она в них вообще. Я лично сильно сомневаюсь в том, чтобы Каратак сумел переиграть командующего Плавта, это ведь не обозы по тылам грабить. У него куда больше оснований опасаться нас, чем нам тревожиться на его счет. Нет, скорее всего, ваш Тинкоммий хитрит. Ну а ты, как всегда, его плутней не видишь.

Макрон опустил голову, досадуя на то, что его друга выставили простофилей.

— Но, командир, что, если все-таки он сказал правду? — упорствовал Катон. — Мы окажемся в западне. Нас изрубят в куски. Верику убьют, Тинкоммий взойдет на трон, и атребаты переметнутся к врагу.

Веспасиан одарил его ледяным взглядом.

— Командиру легиона не пристало руководствоваться истерическими догадками. Мне нужны доказательства.

Он присмотрелся к обоим центурионам.

— Ваши люди измучены, мои тоже, но вы оба нуждаетесь в отдыхе более чем кто-либо. Отправляйтесь-ка спать, и немедленно. Это приказ.

Веспасиан недвусмысленно давал понять, что дебаты закончены, ибо он принял решение и пересматривать его не собирался. Однако, в то время как Макрон, отсалютовав, повернулся и зашагал прочь, Катон предпринял еще одну попытку:

— Командир, ценой нынешнего сна может оказаться завтрашнее поражение и гибель.

Веспасиан, сам не спавший уже двое суток, озлился.

— Центурион, — рявкнул он, — не твое дело совать во все нос! — Он грозно вскинул вверх палец: — Еще одно слово, и ты будешь разжалован в рядовые. А сейчас убирайся!

Катон отсалютовал, четко повернулся на каблуках и, догнав Макрона, устало побрел с ним к площадке, где расположились их люди. В большинстве своем они уже спали, завернувшись в плащи и подложив под головы руки.

— Не очень умно с твоей стороны, — заметил Макрон.

— Ты же слышал Тинкоммия… Почему ты меня не поддержал?

Макрон глубоко вздохнул, чтобы подавить раздражение.

— Слушай, когда легат принимает решение, ему не перечат.

— Почему?

— Да потому, на хрен, что не перечат! Дошло?

— Отвечу тебе завтра, в это же время.

Катон опустился на землю возле громко храпевшего Мандракса и привалился к древку штандарта, надежно вбитому в грунт. Макрон молча зашагал туда, где вповалку спала кучка легионеров. Это было все, что осталось от его собственного подразделения. За миг до того, как он лег на бок и провалился в сон, ему вдруг вспомнилось, с каким радостным ликованием в голосе Тинкоммий сообщал защитникам Каллевы о скором прибытии Каратака. Кто знает, может, туземный принц и не врал?

«В любом случае, — решил центурион, — это скоро выяснится. Нечего гадать, утро вечера мудренее».

Спустя несколько мгновений к общему хору посапываний и стонов присоединился его мощный храп.

— Эй ты, вставай!

Кадминий пнул сапогом фигуру, скрючившуюся в темном, самом удаленном от царских покоев углу зала для пиршеств. Уже стемнело, и, несмотря на потрескивания нескольких укрепленных в держателях факелов, помещение тонуло во мраке. От второго пинка Тинкоммий увернулся, и тогда начальник стражи подтянул к себе наброшенную на шею узника веревку.

— Дерьмо! — выругался Тинкоммий, вскидывая связанные руки к горлу. — Больно!

— Жаль, что ты не проживешь столько, чтобы привыкнуть к этому, — усмехнулся Кадминий. — А ну вставай. Царь желает поговорить с тобой, думаю, напоследок.

На веревке, словно собаку, начальник стражи потащил принца атребатов через зал мимо валявшихся на полу раненых воинов. Один боец с замотанной рваным куском полотна головой попытался привстать на локте и плюнуть в предателя, однако он был слишком слаб, и плевок упал ему же на грудь.

Тинкоммий остановился и рассмеялся:

— Как ты жалок! Это римляне сделали тебя таким? Конечно они, раз это все, что ты можешь.

Когда принц заговорил, Кадминий умерил шаг, но теперь опять грубо дернул веревку.

— Идем, красавчик. Не зли меня.

Когда петля сдавила Тинкоммию горло, люди в зале злобно захохотали и разразились проклятиями в адрес изменника. Принц нервно сглотнул и закашлялся, потом сдавленно прохрипел на ходу:

— Смейтесь… пока еще можете… рабы чужеземцев!

Кадминий, нигде больше не задерживаясь, добрался до входа в покои Верики и втащил узника внутрь. Царь, бледный, с совершенно обескровленными ввалившимися щеками, выпрямился на постели и жестом велел начальнику стражи подвести племянника ближе. Рядом с царской кроватью на табуретах сидели легат и трибун, а за ними маячил крепко сколоченный, коренастый центурион с суровым лицом. Верика попытался повернуть голову, но сил не хватило, и на племянника, брошенного к постели, он посмотрел, склонив ее набок.

— Почему, Тинкоммий? — спросил Верика на родном языке. — Почему ты предал меня?

Ответ у Тинкоммия был готов и прозвучал немедленно:

— Я предал тебя, государь, потому что ты предал свой народ.

— Нет, мальчишка… я спас его. Спас от уничтожения.

— Чтобы сделать наших людей рабами твоих приятелей? — горько рассмеялся принц. — Хорошенько спасение. По мне, так лучше умереть стоя, чем…

— Молчи! — оборвал его Верика. — Я вдоволь наслышался ерунды, что бесконечно готовы молоть юные сумасброды.

— Ерунды? Я бы назвал это высокими устремлениями.

— Что это такое, высокие устремления? — насмешливо вопросил Верика. — Они лишь ослепляют людей, не давая увидеть, что за ужасы за ними таятся? Скажи, скольким тысячам наших с тобой соплеменников надлежит сложить головы за твои устремления?

— Мои устремления? Старик, ты хоть понимаешь, что они смотрят на все точно так же, как я?

— Они? Кто они?

— Атребаты. Ты не веришь мне? Ладно, спроси у них сам. Или давай мы оба к ним обратимся и выясним, что они думают.

— Нет, — отозвался со слабой улыбкой Верика. — Ты сам знаешь, что это теперь невозможно. К тому же… доводы старика вряд ли кому-то покажутся более убедительными, чем слова пылкого юноши. Ведь люди жаждут, чтобы чьи-то красиво очерченные уста поманили их в страну грез. Да, твой голос прозвучал бы громко и четко. Мир предстал бы им простым и ясным. Слишком простым. Как мог бы я, отягощенный знанием, каков он на деле, состязаться с тобой? Ты предложил бы им сияющую, но недосягаемую мечту. А я противопоставил бы этому лишь неприглядную истину.

— Трус! Какой тогда смысл во всем этом разговоре? Почему бы тебе просто не убить меня прямо сейчас? Или ты… — В голосе Тинкоммия вдруг прозвучала нотка надежды.

— Тинкоммий, ты умрешь, — печально произнес Верика. — Мне просто хотелось помочь тебе что-то понять… Ведь я всегда относился к тебе как к сыну и… и… отдал бы все за возможность забыть о твоем преступлении и обойтись без твоей казни.

— Совет не посмеет меня казнить! — вскричал Тинкоммий.

— Ты не оставил мне выбора, — промолвил, отворачиваясь, Верика и совсем уже тихо пробормотал: — Мне так жаль… так жаль… Кадминий, отдай его римлянам.

Тинкоммий воззрился на легата с трибуном, потом на стоявшего за их спинами сурового центуриона и в ужасе бросился к постели царя:

— Дядя! Молю!

— Встать! — рявкнул Кадминий и, схватив принца за плечи, оторвал его от старика.

Тинкоммий попытался вывернуться из хватки, продолжая взывать к государю, но дюжий бритт, локтем прижав дергающуюся голову предателя к своему могучему торсу, подтащил его к Веспасиану:

— Царь говорит, он твой. Делай с ним все, что хочешь.

Веспасиан молча кивнул и поманил к себе центуриона.

— Выведи этого человека куда-нибудь и постарайся убедить не упрямиться, — сказал легат, понизив голос, чтобы узник не мог его слышать. — Но смотри не перегни палку: нам нужно, чтобы он говорил.

Центурион выступил вперед, крепко связал пытавшегося сопротивляться принца, после чего вздернул своего подопечного на ноги и потащил к выходу, приговаривая:

— Ну-ка, приятель, веди себя смирно, не то я рассержусь.

Однако Тинкоммий все продолжал молить государя о милосердии, и тогда центурион с силой ударил его лбом о стену. Принц атребатов, вскрикнув, осел, из рассеченной брови потекла кровь.

Центурион хладнокровно помог ему встать.

— Ты уж, пожалуйста, будь дальше умницей, и больше без ерунды.

Наскоро перекусив на царской кухне, Веспасиан с Квинтиллом выбрались из заваленного ранеными чертога. Подковообразное пространство редута, защищавшего вход, озаряли багровые отблески пламени. В глаза им бросилось римское копье, чей наконечник, помещенный в самый центр умело разведенного костерка, уже раскалился, светясь собственным светом. Привязанный к повозке Тинкоммий бессильно припал грудью к доскам, вся его спина была сплошь покрыта рубцами, кровоподтеками и ожогами. В воздухе висел резкий запах горелой плоти.

— Надеюсь, ты его не убил, — промолвил Веспасиан, прикрывая ноздри ладонью.

— Никак нет, командир, — проворчал Гортензий, оскорбленный таким недоверием.

Настоящий, опытный дознаватель никогда не допустит, чтобы жертва преждевременно умерла: недаром этому тайному умению в легионах обучали с особенной тщательностью. Грань между болью нестерпимой и болью, за какой следует смерть, настолько тонка, что стоит перестараться, и допрашиваемый вместо того, чтобы сломаться, освободится от жизни, а с нею и от страданий, поэтому даже начинающим палачам первым делом внушали, что пытки надлежит длить очень долго, внимательно следя за тем, чтобы скрывающий что-то преступник не ускользнул в иной мир. Тогда рано или поздно он выложит правду из одного ужаса перед чередой новых мучений.

Гортензий кивнул в сторону огня.

— Я его чуток поджарил, и только.

— Сказал он что-нибудь нам полезное? — осведомился Квинтилл.

— По большей части несет все ту же дикую околесицу.

— То есть так и стоит на том, что Каратак явится его вызволять? — спросил легат.

— Так точно, командир.

Истерзанная спина принца просто притягивала взгляд Веспасиана, не давая ему отвернуться.

— Как по-твоему, врет он или не врет?

Гортензий поскреб шею и кивнул.

— Вряд ли врет, если только у него упрямства не больше, чем у целого ослиного стада.

— Интересное присловье, — заметил Квинтилл. — Никогда раньше такого не слышал. Оно местное или наше, латинское?

— Это не присловье, а мое мнение, — сухо ответил Гортензий. — Так что, командир, мне продолжать или как?

Последний вопрос был обращен к легату, и Веспасиан оторвал от пленного взгляд.

— Что? А, да… валяй. Но если он будет петь ту же песню, можешь заканчивать. Тебе пора отдохнуть.

— Заканчивать, командир?

Гортензий наклонился, взялся за древко копья и вытащил из огня раскаленный светящийся наконечник. Воздух вокруг него дрожал от жара. Посыпались искры.

— Ты имеешь в виду совсем?

— Да.

— Очень хорошо, командир.

Гортензий кивнул и повернулся к Тинкоммию, поднося пышущее огнем острие к его широко раздернутым бедрам. Легат пошел прочь от костра, усилием воли заставляя себя не спешить, дабы центурион и трибун не заподозрили его в излишней чувствительности. Едва Веспасиан и Квинтилл покинули пределы редута, послышалось отвратительное шипение, следом за которым тишину разорвал нечеловеческий вопль. Непроизвольно ускорив шаг, Веспасиан направился к одному из амбаров, приспособленному под его временную резиденцию, и Квинтиллу пришлось тоже поторопиться, чтобы не отставать от начальства.

— Командир, что ты обо всем этом думаешь?

— Да вот размышляю, а и впрямь, не резонна ли избыточная осторожность центуриона Катона?

Квинтилл с тревогой взглянул на легата:

— Командир, но это ведь не серьезно. Чтобы Каратак шел сюда… Да как же такое возможно? Генерал Плавт надежно удерживает его за Тамесис.

Еще один вопль достиг их ушей, и Веспасиан ткнул большим пальцем туда, откуда он прилетел.

— А вот Тинкоммий уверен, что это не так.

— Но ты же сам говорил, что он может лгать, чтобы нагнать на нас страху.

— Много ли ему сейчас толку от лжи?

— Пожалуй, никакого, — неохотно согласился Квинтилл. — Но тогда, возможно, его самого обманули.

Веспасиан остановился и повернулся к трибуну:

— Объясни-ка мне, почему ты так рьяно стараешься, чтобы мы остались здесь? И не имеет ли это, случайно, отношения к твоему желанию стать первым римским правителем страны атребатов?

Трибун промолчал.

— Советую тебе подумать о том, что на кону сейчас стоит нечто большее, чем твоя блистательная карьера. Имей это в виду, — фыркнул Веспасиан.

Трибун пожал плечами, но так ничего и не сказал. Веспасиан удрученно вздохнул, досадуя на то, что этот хлыщ, видимо, совершенно не способен уразуметь сложность складывающейся ситуации.

— Трибун, если со мной что-то случится, ты здесь останешься старшим. Это тебе понятно?

— Так точно, командир.

— И твоим долгом станет тогда неукоснительное выполнение моих последних распоряжений. Так вот, я велю тебе всемерно беречь людей, которые окажутся под твоим началом, и запрещаю рисковать их жизнями понапрасну. Если для безопасности наших когорт потребуется отказаться от Каллевы, ты откажешься от нее.

— Да, командир. Если тебе так угодно.

— Учти, это приказ! — Веспасиан произнес последнее слово с нажимом и для усиления эффекта грозно воззрился на трибуна. Выдержав паузу, он продолжил: — Доведи до командиров когорт, что завтра поутру ожидается выступление. Пусть подготовятся. Выполняй!

Трибун отсалютовал, повернулся кругом и удалился. Веспасиан смотрел штабному щеголю вслед, пока его очертания не растворились во мраке. Ведь и впрямь, если с ним что-то случится, командование перейдет к Квинтиллу, подумал он и ужаснулся тому, чем это может обернуться для его легиона. Возможно, ему все-таки следует оставить трибуну письменные распоряжения и пригласить засвидетельствовать документ одного из командиров когорт? Но едва эта мысль зародилась, Веспасиан с раздражением выбросил ее из головы: при всей своей личной неприязни к трибуну он не мог подвергнуть отпрыска древнего патрицианского рода подобному унижению. В конце концов, Квинтилл получил приказ, и честь обязывала его исполнить свой долг.

Мысли Веспасиана тут же возвратились к вопросу, какой же такой хитроумный маневр мог бы позволить Каратаку со всем его воинством подступить к Каллеве. Казалось немыслимым, чтобы невежественному царьку бриттов удалось переиграть многоопытного римского генерала. Однако Тинкоммий стоял на своем до конца. С тем и умер. По разумению легата, в данном случае это могло означать, что принц или лгал, надеясь на то, что римляне, опасаясь за свои жизни, оставят Каллеву, а затем убежавшие дуротриги вернутся и завершат начатое, или не лгал, надеясь на то же, но уже с участием Каратака. С другой стороны, если Каратак действительно на подходе, кто мешал Тинкоммию, спасаясь от мук, признать, что слова его были пустой похвальбой, уповая на то, что мятежный вождь бриттов подойдет и накроет Веспасиана и шесть отборных римских когорт в Каллеве и таким образом уничтожит лучшую часть легиона. Для кампании по завоеванию острова, учитывая все прочие обстоятельства, это было бы смертельным ударом.

Вконец запутавшись в этих соображениях, легат решил их оставить. Пока он не располагает достаточной информацией, тут все равно ничего поделать нельзя, а значит, не стоит и ломать попусту голову.

Вернувшись в амбар, он расстегнул ремни панциря, расправил усталые плечи, а затем послал за декурионом, командовавшим маленьким конным разведывательным отрядом, и велел ему собрать своих всадников. Им следовало незамедлительно отправиться в северо-западном направлении, чтобы разведать, нет ли где признаков приближения армии Каратака. Отдав приказ, Веспасиан с наслаждением растянулся на подстилке из шкур и мгновенно провалился в сон.

Катон пробудился внезапно. Молодой центурион с усилием сел, но глаза его были затуманены сном, как и сознание. Растерянно повертев головой, он увидел, что двор царской усадьбы по-прежнему погружен во тьму и лишь далеко на востоке брезжит еле заметное предрассветное свечение. Но тени вокруг него шевелились: римские командиры поднимали и строили своих плохо соображающих спросонья солдат.

К нему подошел Макрон.

— Что такое? — осведомился, недоумевая, Катон.

— Вставай. Общий подъем. Мы выступаем.

— Выступаем?

— Оставляем Каллеву и идем на соединение с легионом.

— Почему?

— Приказ легата. Буди своих людей. Давай не мешкай.

Катон потянулся, разминая затекшие мышцы, и со стоном поднялся на ноги. Все вокруг уже ожило и наполнилось ворчанием вырванных из сна людей да крепкой бранью центурионов в адрес тех, кто собирался медленней, чем другие. Рядом со складом, в котором разместился легат со своей маленькой свитой, загорелись факелы, и в их дрожащем свете Катон увидел Веспасиана, инструктировавшего командиров когорт. Центурион скользнул в свой пластинчатый панцирь и стал застегивать кожаные ремни. Некоторые бойцы когорты Волков уже встали сами и беспокойно озирались по сторонам.

— Центурион?

Катон оглянулся на голос подошедшего Мандракса. Что-то в нем показалось ему непривычным, и он вдруг сообразил, что впервые за последние дни видит своего знаменосца без штандарта в руках.

— Командир, что происходит?

— Мы уходим.

— Уходим? — удивленно переспросил Мандракс и нахмурился. Но почему, командир? Мы победили. Враг отступил. Почему же мы покидаем город?

— Понятия не имею. Таков приказ. А сейчас помоги мне построить людей.

Краткий миг Мандракс стоял неподвижно, глядя на командира с недоумением грубо обманутого в своих чаяниях человека, но потом медленно кивнул, повернулся кругом и пошагал к соплеменникам. Провожавшего его взглядом Катона остро царапнуло чувство вины. Атребаты сражались бок о бок с римлянами как союзники, и приказ оставить Каллеву попахивал по отношению к ним предательством, даже если и был продиктован настоятельной стратегической необходимостью. Должно быть, Веспасиан изменил свое мнение. Или армейские дознаватели в конце концов пришли к выводу, что Тинкоммий не лгал.

Катон застегнул пояс с мечом, взял шлем под мышку и зашагал к уже построившимся бойцам.

От когорты Волков осталось одно название: молодой центурион насчитал в сумраке тридцать стоявших за Мандраксом и штандартом фигур, но каждый воин сохранил щит, копье и бронзовый шлем. Глядя на этих парней, Катон ощутил прилив гордости, ибо они наконец доказали, что не уступают легионерам ни в стойкости, ни в отваге. Им, возможно, еще не мешает чуть-чуть подучиться, поднабраться солдатского опыта, поднатореть в понимании основных правил ведения боя, однако уже безоговорочно ясно, что между ними возникла та самая связь, которая порождается только в сражениях, и она столь же прочна, как и связь, соединяющая Катона с его товарищами по легиону.

Однако сейчас Волки получили приказ покинуть город, бросив всех своих близких на произвол судьбы, и центурион не мог с уверенностью сказать, как они поведут себя, оглянувшись назад и увидев, что беззащитная Каллева, словно созревший плод, готова упасть в алчные руки свирепого Каратака.

Но он знал одно: этот миг станет для них подлинным испытанием верности своему воинскому долгу и знамени.

— Командиры, к легату! — разнесся зычный голос глашатая. — Командиры, к легату!

Катон повернулся к своим людям:

— Ждите меня здесь!

Кучка центурионов сгрудилась вокруг Веспасиана, и легат, не тратя попусту времени на уставные формальности, заявил:

— По донесению разведчиков в нескольких милях к западу отсюда стоит лагерем большое войско бриттов. Слишком большое, гораздо больше той шайки, что налетела вчера на город. Похоже на то, что Каратак в конце концов сумел как-то ускользнуть из зоны внимания генерала. А может, и не сумел, ибо те же разведчики сообщают, что вдали, намного дальше лагеря Каратака, видны отблески костров другой большой армии. Возможно, это Плавт, но возможно, и нет. Я приказал патрулям выяснить, что это за войско. Не исключено, что Каратак движется двумя колоннами, а командующий все еще ловит свой хвост, крутясь волчком на севере, за Тамесис. Если это так, значит, бритты основательно поимели нас в зад.

У некоторых командиров вырвался нервный смешок. Потом легат продолжил:

— Если мы останемся здесь и попытаемся удержать Каллеву, нам удастся обороняться день или два, после чего нас задавят числом. Затем враг ринется к остаткам нашего легиона и тоже полностью их уничтожит. Лучшее, что мы можем сделать, это как можно скорее убраться отсюда, пойти скорым маршем на соединение с остальными когортами и запереться в походном лагере, где можно будет обороняться до тех пор, пока не кончится провизия или не подоспеет на выручку Плавт. Верику и его стражников берем с собой: они вернутся в Каллеву, когда все утрясется. Выступаем плотной колонной, повозок берем немного, столько, чтобы хватило для раненых. Ничего лишнего: солдаты кроме оружия и доспехов возьмут с собой лишь двухдневный паек. Вопросы есть?

— Так точно, командир, — прозвучал голос, и все головы повернулись к Квинтиллу. — Что будет, если враг перехватит нас на марше до воссоединения с остальными когортами?

— Если это случится, трибун, тебе придется делать карьеру уже в ином мире… Лучше позаботиться, чтобы этого не случилось. Еще вопросы? Нет? Прекрасно. Ступайте к центуриям, готовьтесь к маршу. Выступим по моему сигналу. Все свободны… Центурион Макрон, а ты задержись.

Макрон, еще в детстве, в тот недолгий период, когда взрослые пробовали его чему-нибудь обучить, усвоивший, что на любом сборище лучше держаться в задних рядах, дождался, когда все разойдутся, и предстал перед Веспасианом.

— Командир?

— Ты знаешь центуриона Гая Силана?

— Так точно, командир. Вторая когорта.

— Да, он оттуда. Верней, уже нет. Силана убили вчера, и я хочу, чтобы ты сегодня его заменил. И возьми с собой остатки твоего гарнизона.

— Есть, командир. А как быть с центурионом Катоном?

— А что с ним?

— Его люди… они идут с нами?

Веспасиан пару раз хлопнул глазами, потом кивнул.

— Разумеется. Нам нужен каждый способный держать оружие человек. Когорта Катона… как там ее называют?

— Волки, командир.

— Волки? Неплохое название. Так или иначе, пусть эти Волки охраняют повозки.

— Им это не понравится, командир, — осмелился высказаться Макрон. — Они рвутся в бой.

— Да неужели? — с ноткой раздражения буркнул Веспасиан. — Пусть делают то, что приказано.

— Есть, командир. Я дам знать Катону.

— Выполняй.

Прежде чем первые солнечные лучи омыли небо, из полуразрушенных ворот Каллевы появилась голова плотного строя тяжелой римской пехоты, в составе которого следовала и горстка уцелевших союзников. Окрестности были затянуты молочно-голубой дымкой, и Катон, взглянув вверх, нашел, что день обещает быть безоблачным, а значит, всем придется маршировать под палящим солнцем. Выйдя за ворота, Первая когорта тут же повернула налево, в сторону расположения легиона, до которого было пока еще весьма далеко. Обоз выступившего из города войска составляла вереница подвод, на которых везли раненых, а вот повозку царя Верики поместили в середине колонны под охраной Волков и царских стражей, возглавляемых лично Кадминием. К досаде и огорчению могучего бритта, Веспасиан ясно и недвусмысленно дал понять, что все без исключения воины-атребаты должны подчиняться центуриону Катону.

Когда хвост колонны выполз из Каллевы, Катон обернулся и увидел над палисадом, венчающим городской вал, множество горестных лиц. Брошенные на милость своих извечных врагов, атребаты с отчаянием смотрели вслед покидавшим их римлянам. Над обгорелыми руинами бывшей сторожевой башни высился шест с насаженной на него головой Тинкоммия, обезображенной настолько, что мало кто смог бы узнать в жуткой маске черты некогда привлекательного молодого человека.

Небольшая толпа беженцев спешно вытекла из ворот и повернула в другую сторону, спасаясь от кровавых бесчинств, которым должен был неизбежно подвергнуться город следом за появлением в его пределах диких и беспощадных сподвижников Каратака. Далеко на западе, у подножия холмов виднелись и по мере их медленного, но неуклонного продвижения к Каллеве становились все более различимыми крохотные фигурки всадников. Позади них темной лентой спускалась в долину колонна пеших неуклонно движущихся вперед бриттов, а дуротриги, отхлынувшие накануне от Каллевы, теперь, торопясь мелкими стайками отовсюду, все пополняли и пополняли ее. Походило на то, что Каратак тоже выступил спозаранку. По прикидкам Катона, теперь его силы и шесть когорт отступающих римлян разделяло не более пяти миль. Разрыв не слишком большой, однако, двигаясь форсированным маршем, легионеры имели шанс держать врага на таком удалении до тех пор, пока не доберутся до укрепленного лагеря Второго легиона.

Через некоторое время вражеская колонна сменила курс, направившись, минуя Каллеву, прямо к римлянам. Куда менее внушительное по сравнению с ней войско Веспасиана перевалило через низкий кряж, и столица атребатов исчезла из виду. Взошедшее солнце неуклонно взбиралось по ясному небосклону, воздух не тревожило даже легкое дуновение ветерка, и единственными заполнявшими уши звуками были мерный топот армейских сапог да громыхание тележных колес. Пыль, поднятая Первой когортой, забивалась в носы и глотки шагавших позади пехотинцев. Поздним утром солнце уже припекало так, что с солдат градом тек пот, однако они даже не помышляли о передышке, ибо любой привал был чреват значительным сокращением дистанции, отделявшей их от врагов.

К полудню голова римской колонны приблизилась к узкой долине, огибавшей небольшой голый холм. Впереди, вопреки обычной для римлян походной практике, ехали Веспасиан и Квинтилл. Легат, стремившийся как можно скорее воссоединиться с четырьмя оставленными им когортами, вел людей сам, чтобы лично обозревать убегавшую вдаль дорогу и не терять драгоценное время на выслушивание докладов.

— Мы набрали хорошую скорость, — заметил словно бы между делом Квинтилл.

— Да, неплохую… — рассеянно отозвался легат, но вдруг напряженно выпрямился в седле, явно приглядываясь к чему-то.

— Что там такое, командир?

Не ответив, Веспасиан рысью погнал коня вперед, вытягивая шею, чтобы получше рассмотреть то, что пробудило в нем невнятные подозрения. Когда легат обогнул холм, обзор сделался шире, и он мигом все понял. Дорогу всего в полумиле от головы его войска перегораживала плотная масса вражеской конницы и колесниц.

Каратак выслал вперед легковооруженных воинов, хотя, разумеется, знал, что без поддержки им римлян не разгромить. «Но, — с горечью подумал Веспасиан, — от них этого и не требуется». Их задача задержать шесть римских когорт до подхода кельтской тяжелой пехоты.

Сформировав ударный клин, легат, пожалуй, мог бы с ходу сомкнутым строем попробовать прорвать вражеский заслон, однако боевой порядок — не маршевый. Скорость движения непременно замедлится, и дуротригам останется только, не вступая в бой, отходить до тех пор, пока сзади не подоспеет и не навалится на попавших в капкан чужаков вся армия бриттов.

— Командир? — Квинтилл смотрел на него с ожиданием. — Должен ли я отдать приказ повернуть колонну назад?

— Нет! Теперь между нами и Каллевой уже находится Каратак.

— Но… что же нам тогда делать? — Квинтилл воззрился на врагов, преграждавших им путь. — Командир?

Не обращая на трибуна внимания, Веспасиан развернул коня и поднял руку.

— Стой!

От передовой когорты приказ пошел по колонне к хвосту. Центурии одна за другой останавливались, замерли и повозки, всякое движение прекратилось. К тому времени изучавший окрестности Веспасиан пристальней присмотрелся к холму и решил, что если у когорт вообще есть шанс спастись, то лишь расположившись на удобной позиции. Пробиваясь в боевом строю к цели, они неизбежно будут измотаны и уничтожены задолго до ее достижения, а укрепившись на высоте, можно надеяться если и не разгромить врага, то, по крайней мере, деморализовать его непрошибаемой круговой обороной и при известном везении вынудить вообще убраться куда-нибудь, а самим в результате получить возможность продолжить свой путь… Надежда, конечно, слабенькая, но все лучше, чем ничего.

Прежде чем отдать приказ, Веспасиан набрал в грудь воздуха.

— Колонна… направо, мимо меня, шагом марш!

— Командир? — Квинтилл, горяча коня, поравнялся с Веспасианом. — Что ты делаешь?

— Мы занимаем позицию, трибун, и будем обороняться. А что еще нам остается?

— Занимаем позицию? — поднял тонко выщипанные брови Квинтилл. — Но это безумие. Нас тут всех перебьют.

— Весьма вероятно.

— Но командир! Должен же быть еще какой-нибудь выход… Какой угодно.

— Что ты предлагаешь, Квинтилл? Можешь, впрочем, опять поскакать за подмогой, если, конечно, рискнешь прорваться сквозь всю эту ораву.

Намек был слишком прозрачен. Трибун покраснел, сообразив, что вот-вот его могут впрямую обвинить в трусости, и медленно покачал головой:

— Нет, я остаюсь.

— Молодец. Раз так, постарайся принести максимальную пользу. Поезжай на вершину холма и следи оттуда за Каратаком. А также… — Веспасиан помедлил, прикидывая, насколько он может рассчитывать на улыбку судьбы после того, как она заманила его в этакую ловушку. — А также приглядись к другому войску, о котором докладывали разведчики. Может оказаться, что это наши.

— Есть, командир.

Квинтилл развернул коня и поскакал вверх по склону.

Первая когорта, имевшая двойную численность в сравнении с остальными, промаршировала мимо Веспасиана, утаптывая траву, вслед за трибуном и знаменным отделением. Позади нее двигались остальные подразделения. Центурия за центурией, дошагав до того места, где находился легат, резко сворачивали направо. Веспасиан пристально наблюдал, не придет ли в движение заградительный отряд Каратака, но неприятель, похоже, довольствовался тем, что не позволил римлянам пройти дальше. Всадники и колесничие спокойно смотрели, как легионеры восходят на холм, не пытаясь им помешать. Веспасиан было подумал, что более предприимчивый командир сам занял бы высоту на пути у противника, но потом усмехнулся. Бритты ведут войны слишком своеобразно. Вряд ли они усидели бы наверху при своей нелюбви ко всякого рода ограничениям. Возможно, вождь, расположивший их всех на равнине, поступил наиболее мудро.

— Центурион Катон!

— Я!

— Собери людей к подводам. Их нужно закатить на вершину холма, и как можно скорее.

Катон отсалютовал и приказал атребатам сложить оружие в фуры. Затем, разбившись на группы позади каждой из восьми нагруженных ранеными телег, здоровенные кельты принялись толкать их вверх по склону. Кадминий с некоторыми своими людьми взял на себя повозку, в которой лежал Верика, и хлопотливо засуетился вокруг нее, всемерно заботясь, чтобы царя не трясло. Тем временем все легионеры проследовали мимо обоза, и лишь тыловой заслон оставался внизу, дожидаясь, когда подводы преодолеют самую крутую часть непростого подъема. Работенка была еще та, на износ, она требовала напряжения не только мускулов, но и нервов. То и дело инерция разгона ослабевала, и, когда продвижение замедлялось, приходилось спешно подсовывать под колеса тяжелые деревянные клинья, чтобы фуры не начали скатываться назад, вниз по склону. Случись это, их, скорее всего, было бы уже не остановить. Они передавили бы людей, переломали ноги запряженным в них быкам и в конце концов развалились. А главное, все это действо происходило под нещадно палящим полуденным солнцем. Когда наконец телеги вкатили на относительно плоскую вершину холма, Катон и его люди, вспотевшие, измотанные, запыхавшиеся, повалились на землю там, где стояли.

— Какого хрена вы разлеглись? Встать! — крикнул подъехавший снизу Веспасиан. — Центурион, поднимай своих спящих девочек. Мне нужно, чтобы эти повозки были сдвинуты в одно целое здесь, прямо в центре. И проследи за тем, чтобы царя охраняли. Назначаю тебя ответственным за его безопасность.

— Есть, командир!

Катон выпрямился и облизал губы, пересохшие от всей этой возни так же, как и его горло. Затем, перемежая команды с площадной бранью, он заставил атребатов подкатить повозки вплотную одна к другой, после чего под их колеса прочно забили деревянные клинья. Вонь, шедшая от быков, донимала хуже, чем иссушающая жара, но только после того, как работа была закончена, центурион позволил изнемогшим парням хлебнуть из бурдюков по паре глотков воды. Бритты, расположившиеся в долине, по-прежнему ничего не предпринимали, а лишь молчаливо и неподвижно наблюдали за римлянами. Но дальше, по дороге от Каллевы к холму, приближалась темная, неуклонно движущаяся вперед колонна. Пыль, вздымаемая тысячами ног, не позволяла даже примерно определить численность бриттов, хотя она явно была велика. А еще дальше, над самым горизонтом, висело второе расплывчатое пятно: то ли облако, то ли свидетельство о продвижении другого войска.

Веспасиан отдал людям приказ отдохнуть и подкрепиться. Предстоящее сражение вполне могло оказаться для них последним, но солдаты в любом случае лучше дерутся на сытый желудок, а легат твердо вознамерился использовать все возможности, которые мог обратить себе во благо. Его явными преимуществами были позиции на господствующей высоте, прекрасный обзор и солдаты, обученные и снаряженные лучше, чем в любой другой армии мира. Во всем этом Веспасиан был абсолютно уверен. Однако три с половиной тысячи пусть даже и отменных бойцов, вне зависимости от уровня их подготовки, едва ли способны одолеть противника, многократно превосходящего их числом, а врагов, направлявшихся к подножию холма, на вершине которого расположились легионеры, с каждым мгновением появлялось на виду все больше и больше. Казалось, заполонявшим долину варварам не будет конца, и римляне обреченно взирали на них, жуя извлеченные из вещевых мешков ломтики вяленой и соленой свинины.

Подошедший к Катону Макрон взобрался на сиденье возницы и, устроившись рядом с другом, мотнул головой в сторону царской повозки:

— Как там Верика?

— Вроде нормально. Я заглядывал к нему некоторое время назад. Сидит, ворчит, негодует.

— Думаешь, он оправится?

— А это важно?

Катон кивнул на вражескую орду.

— Нет, — согласился Макрон. — Сейчас — нет.

— После всей этой кутерьмы в Каллеве влипнуть еще и здесь, — вздохнул Катон.

— Это армия, детка, — буркнул Макрон, напряженно всматриваясь вдаль. — Ты, кстати, не разглядел, что там еще за компания?

— Нет. Слишком далеко. Но движутся быстро. Часа через три будут здесь.

— Ну, учитывая наше везение, можно предположить, что это еще одна шайка выродков, — проворчал Макрон и ткнул пальцем в уже подбирающихся к холму дуротригов. — Понятия не имею, откуда они без конца вылезают. Мне-то казалось, будто мы уничтожили всех их еще прошлым летом, так нет! Должно быть, Каратак нашел себе новых сподвижников.

— Когда с нашей стороны переговоры ведут такие хлюсты, как Квинтилл, меня нисколько не удивит, если вскоре под руку Каратака встанет весь остров.

— Вот уж что верно, то верно.

Оба центуриона повернулись и посмотрели туда, где легат совещался со старшими командирами. Как раз в это время взял слово трибун. Он энергично жестикулировал, то и дело указывая в сторону Каллевы.

— Похоже, наш друг пытается убедить легата пойти на прорыв.

— И напрасно, — покачал головой Катон. — Веспасиан не тот человек, чтобы приветствовать гибельные стремления. Трибун зря распинается.

— Он и так наломал дров, — заметил Макрон. — Стоило ему появиться, и все пошло вкривь и вкось.

— Не пошло, покатилось.

— Такое впечатление, будто он чуть ли не специально старался мутить в Каллеве воду.

— Ну а почему бы и нет? — спокойно отозвался Катон. — Ему лично нужна была смута. Сумей Верика справиться с затруднениями самостоятельно, Квинтиллу пришлось бы воротиться к командующему с докладом, что в Каллеве все в порядке. Так что могу себе представить, как старательно он, где мог, ворошил муравейник и раздувал еле тлеющие уголья. Чем хуже шли здесь дела, тем больше у него появлялось резонов применить вверенные ему прокураторские полномочия. Другое дело, что его козни не привели к желанному результату. Он и думать не думал, что местная знать играет по тем же правилам, что и знать Рима. Разве что с поправкой на еще присущее бриттам чувство чести.

— Чести? — поднял брови Макрон. — Не похоже, чтобы Тинкоммий имел представление о какой-либо чести.

— О, не скажи: он имел его, только на свой, особенный лад. Будучи пленником собственных непомерных амбиций, он все же жаждал видеть свое племя свободным почти столь же страстно, как и захватить над ним власть, а за время изгнания старательно учился у римлян многому, в том числе и искусству плести политические интриги.

— Хоть в этом нам следует отдать ему должное, — улыбнулся Макрон. — Все-таки варвары что-то перенимают у нас. Не сказать, правда, что только хорошее.

— Увы, это так. Но атребатам уже ничто не поможет, ни хорошее, ни плохое. Плавт наверняка аннексирует царство и превратит его в нашу провинцию.

— Думаешь? — Макрон недоверчиво глянул на друга.

— А что еще ему остается, если он хочет восстановить здесь порядок после всей этой сумятицы? Потеря целого легиона чревата свертыванием кампании или по меньшей мере ее временной приостановкой. Риму такое вряд ли понравится.

— Да уж.

— Однако попробуй увидеть в этом и светлую сторону, — усмехнулся Катон, хотя глаза его были серьезны. — Подумай, в кои-то веки Квинтилл в результате собственных действий не только втянул кого-то в дерьмо, но и вляпался в него сам. То, что ждет нас, и его теперь не минует.

Он махнул рукой вниз, и они оба уставились на приближающихся туземцев.

— Похоже, ты прав.

У них на глазах вражеская колона раздвоилась, огибая холм с обеих сторон. Завершили окружение подтянувшиеся колесницы и всадники.

Макрон бросил последний взгляд на отдаленное облако пыли, поднятое движущимся с северо-запада, но все еще не опознанным войском, и спрыгнул с повозки.

— Увидимся позже, — кивнул он Катону.

— Да, командир. До встречи.

Макрон шагал с командного пункта в расположение своей центурии, когда трубы заиграли общую тревогу. По всей окружности под вершиной холма легионеры устало поднимались на ноги и выстраивались в сплошное кольцо, которое, как надеялся Веспасиан, должно было сдержать бриттов, когда те решатся на приступ. Строй получился внушительный, глубиной в четыре шеренги. Чтобы не устать раньше времени, солдаты поставили щиты на землю и оперлись на древки копий. Центурионы расхаживали перед подразделениями, хищно оглядывая своих подчиненных и кляня на чем свет стоит каждого, допустившего хоть какую-нибудь оплошность. Плохо подогнанный ремень шлема, не до конца зашнурованные сапоги, неровно подвешенный меч или кинжал — все, что угодно, могло породить поток жесточайшей брани. Целью этого шквала придирок на самом деле было не поддержание уставного порядка, а стремление любой ценой отвлечь людей от мыслей о надвигающейся угрозе, чтобы они не перенервничали в томительном ожидании и сохранили твердость духа до начала схватки.

Вскоре после полудня враг пришел в движение. Толпы воинов Каратака подступили к подошве холма. Они яростно бесновались под своими змееподобными стягами, приводя себя в состояние боевого неистовства перед сражением с ненавистными римлянами. Оглушительные кличи и протяжные завывания кельтских рогов неслись вверх по склону, терзая слух окружавших вершину легионеров. Затем, словно по знаку, но без какой-либо команды кельты тронулись с места и, добравшись до склона, ускорили шаг и припустили рысцой.

Веспасиан спокойно оценил дистанцию между своими людьми и противником, чтобы с учетом скорости приближения неприятеля в нужный момент отдать должный приказ. По мере подъема к вершине бритты замедлили ход, отчего масса их уплотнилась, но наступление продолжалось. Наконец, когда противников уже разделяло не более ста шагов, и некоторые легионеры принялись беспокойно оглядываться, не понимая, почему молчит легат, Веспасиан набрал полную грудь воздуха и приложил ладони ко рту.

— Поднять щиты! — проревел он.

И по всей окружности холма вздыбились красные прямоугольники со сверкающими на солнце металлическими ободками и бронзовыми, сильно приплюснутыми чашеобразными конусами, выступающими из их середин.

Краткое мгновение, пока солдаты выравнивались, щиты колебались, но затем образовали сплошную стену, поверх которой поблескивали сотни суровых внимательных глаз.

— Копья готовь!

Легионеры первой шеренги, как один человек, шагнули вперед и вскинули над собой копья.

— К бою!

Веспасиан поднял руку на случай, если вопли врагов заглушат его голос.

— К бою!

Каждый центурион повторил приказ и повернулся к легату, чтобы не пропустить следующую команду.

А снизу вверх по склону катился, грозя с маху разметать римскую линию обороны, могучий вал дико вопящих людей, за каким тяжело колыхалось целое море шлемов, выбеленных остроконечных причесок, татуированных торсов и сверкающих длинных клинков.

— Бросай! — выкрикнул Веспасиан, резко взмахнув рукой.

Центурионы мигом подхватили приказ, и легионеры, вкладывая в отработанное за годы службы движение все свои силы, с общим натужным выдохом метнули копья. Те взвились в воздух и, словно брызги, выбитые из воды струями низвергающегося в пруд потока, тонкой колеблющейся завесой ушли вверх и стали почти не видны, в то время как центурионы уже приказывали солдатам второй шеренги передать свои копья в первую. Между тем отточенные металлические наконечники достигли высшей точки полета и по дуге устремились к толпе наступающих дикарей. В передних рядах атакующих началось замешательство. Некоторые варвары, пытаясь проскочить в мертвую зону, ринулись со всех ног вперед, другие попрятались за щитами, а многие легковооруженные кельты, не имеющие ни щитов, ни доспехов, просто попадали наземь и со страхом глядели в небо, надеясь увернуться или уклониться от несущих смерть жал.

Брошенные копья обрушились на врагов со стуком, лязгом и грохотом, за которым тут же последовали крики и вопли раненых и умирающих. Впечатление было такое, будто по передним рядам наступавших прошлась рука невидимого исполина, целыми дюжинами валившая бриттов. Их товарищи, продолжавшие по инерции двигаться к римлянам, спотыкались о распростертые под ногами тела, путались среди косо торчащих щитов, мечей, копий и порой падали сами под напором задних рядов.

— Копья — к бою! Бросай!

И снова волна бриттов была отброшена вниз и назад, усиливая распространявшееся по склону смятение. Затем в самую гущу подступавших к вершине холма ударил третий, а за ним и четвертый смертоносный шквал копий, что мигом удвоило, если не утроило, число жертв. Боевые кличи кельтов более не звучали, их сменил зазмеившийся по всему склону растерянный ропот, и тут легат решил воспользоваться временно обретенным преимуществом и развить успех.

— Мечи к бою!

— Мечи к бою! — повторили центурионы, и над вершиной холма прокатился металлический лязг.

— Вперед! — выкрикнул Веспасиан, и во внезапно воцарившейся тишине ожидания приказ этот грянул как гром.

Центурионы взмахнули мечами, и сплошная стена щитов, прикрывавшая легионеров с короткими, изготовленными для боя клинками, расположенными на уровне бедер, двинулась вниз по склону. Бритты не успели опомниться после урона, нанесенного дождем копий, а римляне уже вовсю их крушили, не давая прийти в себя. Правда, отдельные отважные кельтские воины пытались оказывать сопротивление, однако они были тоже ошеломлены, разрозненны и при всем своем мужестве не могли остановить чужеземцев. Самые доблестные полегли под ударами мечей, и это окончательно отбило у бриттов желание продолжать приступ. Инициатива перешла к защитникам высоты, теперь настал их черед показать свою мощь. По знаку легата трубы пропели сигнал усилить напор, и бойцы шести римских когорт, подгоняемые отнюдь не криками и бранью центурионов, но скорее единым порывом, разом вбили щиты в плотную массу врагов, разя их своими неказистыми с виду, но очень удобными для ближнего боя мечами.

Враги дрогнули, повернулись и в отчаянном стремлении спастись от повального избиения устремились назад, навстречу воинам, поднимавшимся снизу. Началась полная неразбериха, и вскоре бритты уже бежали вниз всем скопом. Наблюдавший сверху за их бегством Веспасиан вдруг заметил у подошвы холма группу богато разодетой знати. Когда атака захлебнулась, самый представительный из вождей, высокий мужчина со светлыми волосами, спешно направил часть своего окружения к бегущим воинам, чтобы погасить панику и заново сбить их в способные драться отряды. Веспасиан решил, что это не кто иной, как сам Каратак, и подивился глупости царя катувеллаунов, с ходу бросившего своих людей в рискованную лобовую атаку. Это не походило на его обычную манеру ведения боевых действий, очень продуманную и осторожную в последний год. Однако легат не имел ни времени, ни охоты размышлять об ошибках противника, куда важней было не допустить собственных. Римская контратака увенчалась успехом, но возникала нешуточная опасность, что легионеры слишком увлекутся погоней и в результате зарвутся.

— Играйте возврат! — приказал Веспасиан, и окрестности огласила звонкая медь труб.

Привычка к мгновенному повиновению сделала свое дело: едва услышав сигнал, легионеры прекратили преследование удиравших от них без оглядки врагов и, повернувшись, стали взбираться вверх по склону к исходной позиции. Легат обвел взглядом тела, валявшиеся в примятой траве, и с облегчением убедился, что красных туник среди них много меньше, чем прочих. Проходя мимо павших врагов, римляне собирали оружие, а также брошенные в дикарей копья, чтобы опять ими воспользоваться, если кельты отважатся на новый приступ. Правда, древки большей части дротиков были расколоты, а наконечники погнуты или сломаны, так что очень немногие из них годились для повторных бросков. Как только солдаты всех шести когорт вернулись на место, центурионы вновь выстроили их в боевые порядки, сформировав вокруг стоявших на вершине холма повозок сплошное кольцо обороны.

Катон наблюдал за сражением с ликованием и в один безумный миг даже решил, что бритты наголову разбиты. Сейчас он чувствовал себя дураком, зеленым рекрутом, позволившим возбуждению взять верх над рассудком. Он с тревогой высматривал повсюду Макрона и успокоился, лишь разглядев его сквозь задние ряды солдат. Тот как раз выкрикнул приказ подравняться, потом оглянулся, быстро показал другу поднятый вверх большой палец и обрушил поток ругательств на злосчастного легионера, сделавшего что-то не так. Фигул тоже расхаживал перед строем, осматривая поставленные на землю щиты и проверяя, все ли не израсходованные метательные копья переданы первой шеренге.

Внизу, у подножия холма, бритты уже собирали свое с позором бежавшее воинство вокруг ярких змеевидных знамен. Поскольку ветра, который развевал бы их, не было и в помине, знаменосцам приходилось размахивать древками, чтобы кельты видели свои стяги. В дрожащем от зноя воздухе узкие длинные полосы ткани действительно извивались как змеи.

— Хорошо поработали, ребята! — воскликнул Веспасиан. — В этот раз вы преподали им хороший урок. Но метательные копья практически израсходованы, и теперь нам придется положиться лишь на свои мечи. Впереди схватка лицом к лицу, но, пока мы держим строй, клянусь, нам ничто не грозит.

— А ежели клятва вдруг не сработает? — послышался чей-то голос, и солдаты захохотали.

Веспасиан было нахмурился, но тут же сообразил, что шутка, пусть даже и грубоватая, свидетельствует о том, что у ребят хорошее настроение. Пусть веселятся, это поднимает дух.

— А ежели не сработает, то с меня каждому по дополнительной кружке вина.

Ответ не блистал особенным остроумием, но в опасных обстоятельствах приветствуется все, что помогает отвлечься, и легионеры расхохотались опять. Тем временем дальнее войско понемногу приблизилось и уже пылило где-то в четырех, а то и трех милях от удерживаемого римлянами холма. Но это расстояние все равно было чересчур велико, чтобы Веспасиан мог рассмотреть темные маленькие фигурки, шагавшие в голове колонны, тем паче что перед ними рысил легкий кавалерийский заслон. Каратак внизу тоже поглядывал в сторону сильно разросшегося облака пыли и указывал на него окружавшим его знатным бриттам, но с ликованием или с тревогой — понять было нельзя.

Легат повернулся к своим людям и отдал приказ:

— Поднять щиты!

Смех и шутки смолкли сами собой, когда легионеры изготовились к отражению новой атаки. На сей раз враги действовали более осторожно и не валили толпой, а наступали более-менее организованными отрядами. Когда они прошли половину пути до римской линии обороны, позади них зазвучали боевые рога, и варвары отозвались громогласными воинскими кличами. На рубеже, где захлебнулся первый штурм бриттов, сверху полетели последние остававшиеся у римлян копья, но тех уже было так мало, что поднимавшаяся снизу людская масса попросту поглотила их, не понеся ощутимых потерь. После этого небольшого кровопускания снова затрубили боевые рога. Сигнал был подхвачен многоголосым ревом, и бритты ринулись к чужеземцам.

Уши Катона опять наполнились стуком, грохотом, лязгом. Мечи сталкивались, разлетались, обрушивались на щиты. Плотное построение когорт и господствующее их положение позволяли защитникам высоты удерживать занятые позиции. Кое-где противники сходились так тесно, что не могли уже пользоваться клинками и только взрывали сапогами грунт, налегая всем своим весом на разделявшие их пласты дерева, кожи и бронзы. Там, где дистанция позволяла, завязывались отдельные схватки, и их участники с равной яростью стремились прикончить друг друга.

В течение получаса бритты отчаянно наседали на римлян, пытаясь прорвать их строй и превратить сражение в беспорядочную свалку, где численное превосходство непременно одержало бы верх над выучкой и дисциплиной. Легионеры неутомимо отбивали наскок за наскоком, но под напором огромной вражеской массы стена щитов прогибалась. Изначально правильный защитный круг превратился в эллипс, потом его ровные очертания стали волнистыми, в плане напоминавшими небрежно брошенный на пол пояс.

Произошедший вскоре прорыв был внезапен и страшен.

— Центурион! — выкрикнул Мандракс, и Катон повернулся.

Мандракс указывал мечом на скопление фур. Прямо на глазах у молодого центуриона тыловая шеренга защитников высоты дрогнула и разошлась, а в образовавшуюся брешь хлынули тяжеловооруженные бритты, все со щитами, в шлемах и кольчугах. Увидев перед собой подводы, они издали торжествующий рев и кинулись к ним.

— Волки! — вскричал Катон, хватая щит.

Он обнажил меч и помчался к Мандраксу, стоявшему бок о бок с Кадминием возле царской повозки.

— Сюда!

Едва атребаты успели подготовиться к стычке, как на них налетели враги. Катона отбросили к стенке повозки с такой силой, что почти вышибли из него дух. Мускулистый воин в галльском шлеме, брызжа слюной, зарычал на центуриона, замахнулся, высоко вскинув руку, и обрушил ему на голову страшный удар. Катон сжался, не сомневаясь, что его череп вот-вот развалится надвое, но услышал лишь глухой стук. Видно, в замахе варвар чуть сместил кисть, и сила инерции глубоко вогнала клинок в борт повозки. Воин уставился на свой меч, потом на Катона, и оба они разразились истерическим смехом. Центурион оправился первым и пнул сапогом врага в пах. Безумный смех сменился столь же безумным воем: боец сложился пополам, его вывернуло на траву. Катон двинул рукоятью меча по содрогающемуся загривку, и бритт рухнул, как куль с овсом. Между тем зажатые со всех сторон Волки отчаянно бились с воодушевленными успехом врагами, а быстрый взгляд, брошенный в сторону легата, показал юноше, что тот увидел опасность и уже направляет спешно собранный в тыловых шеренгах отряд, чтобы закупорить брешь. Несмотря на подобную разворотливость, Катон хорошо понимал, что, если он со своими людьми не продержится еще хоть немного, подмога станет уже не нужна. Захват высоты решит исход битвы.

Переступая через тело оглушенного врага, Катон краем глаза приметил, что у того открыта подмышка и, не задумываясь, вонзил туда меч, потом вырвал клинок из раны и огляделся в поисках новой цели. Мандракс лишился меча и теперь орудовал штандартом Волков, то разя врагов его острым навершием, то сшибая их с ног прочным древком, словно длинной дубинкой. Катон отступил, выдерживая дистанцию, и обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть бритта, устремившегося к нему с нацеленным в его грудь копьем.

Центурион вскинул свой щит, и наконечник копья пошел вскользь по расчетливо выгнутой бронзе. Воин, однако, мгновенно отшвырнул в сторону ставшее ему ненужным оружие и наотмашь хватил кулаком по краю щита, норовя вышибить его из рук римского командира. Прежде чем Катон успел как-то на это отреагировать, враг уже схватил центуриона за горло, налетев так стремительно, что они оба рухнули наземь. Противник навалился сверху, сжимая пальцы все крепче. Вдобавок правая рука юноши, подвернувшаяся при падении, оказалась прижатой к земле, а одна левая была слишком слаба, чтобы сбросить душителя, и единственное, что оставалось Катону, это, выгнув спину, схватить врага за волосы и попытаться оттянуть его голову вверх.

Неожиданно противник оскалил зубы и подался вперед, явно намереваясь откусить нос римскому недоноску. Центурион рванул голову дикаря в сторону, потом сам резко вывернул шею и рассек вражеское, искаженное злобой лицо металлическим щитком, прикрывающим щеку. На долю секунды удушающая хватка ослабла, и этого Катону хватило, чтобы, вскинув голову, изо всех сил ударить противника в переносицу ободком шлема. Варвар взревел, непроизвольно вскинул руки к глазам, а с хрипом втянувший в себя воздух Катон схватился за рукоять широкого поясного ножа. Выхватив кинжал из ножен, он занес его над врагом и, вложив в удар всю свою ярость, вогнал ярко сверкнувшее острие под основание черепа бритта.

Варвар судорожно напрягся, словно все его мускулы вдруг затвердели, а Катон выпустил рукоятку кинжала, отпихнул тело в сторону и снова поднялся на ноги. Подобрав с земли меч, он увидел врагов, подступавших к самой повозке царя. Вся стража Верики уже полегла, защищая своего господина, и сейчас там возвышался один лишь Кадминий. Держа перед собой простой кожаный щит, могучий бритт вскинул меч, грозя снести голову каждому, кто окажется настолько глупым, чтобы подставить себя под удар. Прямо на глазах у Катона один вражеский воин взвыл и рванулся вперед. Но начальник царской стражи, видимо, не зря слыл лучшим воином страны атребатов. Он остался стоять где стоял, однако отреагировал на наскок гораздо быстрее, чем это можно было представить. Миг — и меч гиганта вонзился врагу в живот с такой силой, что из спины того выскочил окровавленный кончик, а в следующее мгновение Кадминий уже высвободил клинок и проревел что-то презрительное окружавшим его сторонникам Каратака.

Но врагов было слишком много, и когда один из них сделал выпад, Кадминий, метнувшись, чтобы отбить его, слишком поздно понял, что это уловка. Острие копья вонзилось ему в плечо, и пальцы пораженной руки невольно разжались, выронив щит. Недруги разом накинулись на великана, но тот с яростным ревом рубанул первого из нападавших так, что голова того взвилась в воздух и через миг запрыгала по земле. Однако еще через миг град ударов отбросил Кадминия к борту фуры; мечи и копья вонзались ему в грудь и живот. Он попытался броситься своим убийцам навстречу, но, приколотый к доскам, лишь взревел в бессильной ярости, разбрызгивая кровь и слюну.

— Государь! — прокричал он, с усилием повернувшись. — Беги! — И соскользнул на землю, уронив голову на широкую грудь.

Все это Катон успел увидеть за один краткий миг, пока, схватив щит, бежал к царской фуре. Из-за отведенного слабой старческой рукой полога высунулся узел выбеленных известкой волос. Царь с тревогой воззрился на нападающих, но уже в следующее мгновение сумел с собой справиться, и на его лице отразилось презрение.

Воин, находившийся впереди, ухватился рукой за край повозки, чтобы подтянуться и добраться до повелителя атребатов.

— Волки! — заорал Катон. — Сюда! Эй, уроды!

Четверо подступавших к фуре врагов обернулись на крик, но первый из них мог этого и не делать. Он уже ничего не увидел, ибо римский клинок вошел ему под лопатку, разорвал мышцы, пробил грудную клетку и пронзил сердце. Ударив щитом в лицо второго врага, Катон попытался высвободить меч, но он застрял намертво, и убитый бритт, валясь с ног, увлек клинок за собой. Не удержав рукоять, центурион встал над телом Кадминия спиной к царю, прикрываясь щитом.

— Волки! — кричал он. — Мать вашу драную, вот я!

Последним двум вражеским воинам потребовалось мгновение, чтобы понять, что центурион не вооружен, и они устремились к нему с торжествующим огнем в глазах. Один, схватившись за край щита, рванул его на себя и вбок, тогда как второй отвел копье назад для удара. Отступать было некуда, и Катон мог лишь расширенными от ужаса глазами взирать на сверкающий наконечник. Время вокруг словно замедлилось, но роковой момент приближался неумолимо и неотвратимо. Однако в последний миг кто-то оттолкнул юношу в сторону, бросился на копейщика и вместе с ним рухнул наземь.

Подбежавший с уцелевшими воинами атребатской когорты Мандракс пронзил четвертого нападавшего острием штандарта Волков. В то время как бойцы формировали вокруг повозки живой заслон, Катон подскочил к Верике. Царь лежал на поверженном им копейщике: его костистая рука сжимала рукоять кинжала, глубоко вбитого в глазницу врага.

— Государь!

Катон мягко поднял царя, оторвав от мертвеца. Верика открыл глаза, но взгляд его блуждал и остановился не сразу. Наконец, словно узнав молодого центуриона, царь слегка улыбнулся:

— Ты не ранен?

— Да, государь… ты спас мне жизнь.

Губы Верики раздвинулись в болезненной усмешке.

— Да, что-то припоминаю… Где Кадминий?

Катон огляделся и увидел, что начальник царской стражи пытается сесть. Огромный воин надрывно кашлял, кровь, текшая изо рта, заливала ему грудь.

— Мандракс! — крикнул Катон. — Позаботься о государе.

Когда знаменосец бережно принял Верику из его рук, Катон присел на корточки возле Кадминия и приподнял его, обняв за плечи. Хрипло, прерывисто дыша, тот воззрился на римлянина и с трудом выдавил из себя одно слово:

— Царь?

— Он в безопасности, — ответил Катон.

Кадминий слабо улыбнулся, довольный тем, что сумел выполнить свой долг.

— А вот мне конец.

Катон хотел было сказать умирающему что-нибудь утешительное, но ограничился тем, что просто кивнул:

— Да.

Верика простер руку к лучшему из своих воинов, а потом воскликнул, обращаясь к Мандраксу:

— Помоги мне дойти до него!

Жизнь покидала Кадминия, рот его широко открылся, словно он напоследок пытался набрать воздуха в грудь.

— Мой царь!

В последний момент воин схватил Катона за руку и сжал так крепко, словно хотел вложить в это пожатие все свои последние силы. Затем его глаза закатились, пальцы, стискивавшие ладонь римлянина, обмякли. Некоторое время Катон молча смотрел на него, а потом, убедившись, что последняя искра жизни в могучем теле погасла и сделать ничего больше нельзя, медленно поднялся на ноги и огляделся.

Уцелевшие бойцы когорты Волков стояли над умершим в напряженном молчании. Затем Верика медленно опустился на колени, протянул руку и, коснувшись лица гиганта, бережно убрал с него упавшую прядь волос. Катон тихонько попятился, чувствуя себя лишним.

Как ни крепки были узы, связывавшие теперь его с этими людьми, кровное и племенное родство значило для них куда больше, чем обретенная в битвах сплоченность. Поэтому, оставив атребатов скорбеть над убитым, Катон вознамерился опять ринуться бой, но не нашел, с кем схватиться. Веспасиан, молниеносно сколотивший резерв, отбросил противника, прорвавшегося к обозу, и накрепко перекрыл брешь в обороне. Впрочем, варвары уже сами откатывались от сомкнутых рядов римлян, словно разбившаяся о береговые утесы и теперь уходящая в море волна, оставляя после себя на окровавленной траве мертвые тела и брошенное оружие.

— Катон! Катон!

Юноша обернулся и увидел бегущего к нему Макрона, улыбавшегося во всю ширь своей грубо скроенной физиономии. Ветеран принялся радостно хлопать товарища по плечам, но, натолкнувшись на его безучастный взгляд, встревожился:

— Эй, что с тобой? Ты ранен?

— Нет.

— Как Верика?

Катон указал на толпившихся невдалеке атребатов.

— Верика жив. А Кадминий погиб. И он, и вся царская стража.

Макрон поскреб подбородок.

— Это плохо… очень плохо. Но взгляни-ка туда.

Он схватил молодого друга за руку и развернул в сторону Каллевы. Теперь приближающаяся колонна была отчетливо различима, и поднятый над передними рядами штандарт не позволял усомниться в ее принадлежности.

— Видишь? — Макрон снова заулыбался: — Нет, ты не видишь! Это же сам хренов генерал!

Работы по строительству резиденции прокуратора на вновь укрепленной территории складской базы развернулись незамедлительно. Механики и саперы всех четырех легионов, неустанно трудясь, постарались как можно быстрее расчистить руины бывшего госпиталя и командного пункта, а затем принялись копать почерневшую от огня землю. Рядом с протяженными фундаментами управленческих зданий уже возвели два приземистых казарменных корпуса для размещения двух усиленных батавских когорт, которым предстояло нести здесь гарнизонную службу. Батавы, заносчивые светловолосые гиганты с германских границ, смотрели на местных жителей свысока. Они шатались по узким улочкам Каллевы, нагло приставали к женщинам, были задиристы и постоянно пьяны.

Чем хуже германцы вели себя, тем больший стыд ощущал Катон перед атребатами, с которыми обошлись так неблагодарно. Они, всегда державшие сторону Рима, теперь лишались права носить оружие и иметь свое воинство хоть в каком-нибудь виде. Плавт пришел в ужас, узнав, насколько этот народ был близок к сговору с Каратаком, и немедленно предпринял все меры для того, чтобы столь ненадежное племя никогда более не получило возможности угрожать Риму срывом военных поставок. Верика отныне царем только числился, а вся реальная власть над страной сосредоточилась в руках римского прокуратора и целого штата чиновных лиц, наделенных всяческими полномочиями. С самого возвращения в свой чертог Верика почти не вставал, оправляясь после ранения в голову, а в малом зале за его покоями советники неустанно вели спор о том, кому быть наследником трона.

Каратак отступил назад за Тамесис, и три легиона со вспомогательными когортами снова преследовали его, оттесняя к скалистым силурийским предгорьям. Но даже при этом обеспечение безопасности римских линий снабжения уже нельзя было доверить ни одному из здешних вождей, как бы ни демонстрировали они свою верность Риму. Так что едва Второй легион встал под Каллевой лагерем, царство атребатов было незамедлительно аннексировано.

А спустя еще несколько дней центурион Катон получил приказ явиться к Веспасиану.

День стоял душный, парило, и Катон предпочел прогуляться из расположения легиона до римской базы в одной тунике. Пройдя через всю Каллеву и миновав складские ворота, он подивился тому, что бревенчатый сруб резиденции прокуратора, под которую отхватили и часть плаца, и часть территории, где находились амбары, уже подводят под крышу. Да уж, для себя лично трибун, похоже, горазд расстараться.

Катон усмехнулся, вспомнив, что Квинтилл больше никакой не трибун. Военная служба, являвшаяся лишь первой ступенькой в карьере любого политика, для него благополучно закончилась. Сейчас он был прокуратором Римской империи, принадлежал к чиновничьей элите, что открывало перед ним путь к высшим государственным должностям. У этого хлыща под рукой даже имелась собственная маленькая армия из двух батавских расквартированных тут же когорт.

По левую сторону плаца возвышались шатры, в которых легат до завершения идущих полным ходом работ поместил прокуратора и обустроился сам. Вся эта зона находилась под жестким контролем личной охраны Веспасиана. Преторианцы шутить не любили, поэтому, несмотря на свой ранг, Катон вынужден был задержаться перед веревочным ограждением и под пристальными взглядами пятерых караульных дожидаться, пока шестой сбегает рысцой к начальству и справится, можно ли допустить его внутрь. В целом штабную территорию охраняло, похоже, не менее сотни вооруженных солдат, хотя сам Второй легион располагался в собственном хорошо укрепленном лагере, едва ли не равном по площади Каллеве, возле которой он был разбит, чтобы служить для всякого, в чьей голове еще таились бунтарские помыслы, наглядным и убедительным напоминанием о монолитной несокрушимости Рима.

— Дайте центуриону пройти, — распорядился вышедший из длинного низкого шатра, являвшегося своего рода приемной, писец.

Преторианцы расступились, давая Катону дорогу, но тот, выпрямившись, негромко произнес ледяным вызывающим тоном:

— В армии принято приветствовать старших по званию, и это правило распространяется на всех, включая личную стражу легата.

Оптион, командовавший караулом, опешил. Непривычного выслушивать замечания от штабных посетителей ветерана больше всего поразило даже не то, что его пытается осадить юнец, годящийся ему в сыновья. Это бы ладно, однако на сопляке не было никаких знаков различия. Нужно совсем уж свихнуться на скрупулезном соблюдении уставного порядка, чтобы нюхом угадывать ранг человека, одетого в одну лишь тунику. Нельзя требовать от людей невозможного. Это не лезло ни в какие ворота, что сознавал и Катон. Однако он не двигался с места, и прежде всего потому, что пребывал в дурном настроении. Уже несколько дней юношу мучило то, как пренебрежительно обошлись по возвращении в Каллеву с его бойцами.

Волков даже не допустили в армейский лагерь, а вместо этого выдали со склада самые драные палатки и велели отправляться с ними в усадьбу царя. Первую ночь Катон провел с Волками, но когда об этом прослышал Веспасиан, он направил центуриону приказ немедленно прибыть в расположение легиона и оставаться там до получения новых распоряжений.

Ему и Макрону было сказано, что легат назначит их на новые должности, как только разберется с делами. Не имея никаких прочих забот, Макрон вовсю пользовался возможностью отоспаться, в то время как молодой его друг часами бродил туда-сюда между рядами палаток из козьих шкур, стараясь вымотать себя так, чтобы, повалившись на койку, сразу же впасть в забытье. Но и в постели мысли юноши снова и снова обращалась к недавним событиям, гложущая тревога за своих людей отгоняла сон, в котором нуждалось его утомленное тело.

В таком настроении Катон был совсем не прочь сорвать злость на оторопевшем от его наглости преторианце, однако тот, чуя это, вскинул руку в салюте и медленно отступил. Катон, проходя мимо, кивнул ему и проследовал за писцом в шатер, где царила такая жуткая духотища, что канцеляристы, размножающие бесчисленные указы и постановления, связанные с обустройством новой провинции, сидели голые, в одних лишь повязках, едва прикрывающих их широкие чресла.

— Пожалуйста, сюда, командир.

Они прошли первый шатер насквозь, и старший писец почтительно придержал поднятый полог задней кожаной стенки. Далее находился своего рода внутренний дворик, который с двух сторон обступали шесть распахнутых наполовину шатров. В них за дощатыми, установленными на козлах столешницами работали трибуны со своими помощниками, не разгибавшими спин. Более вольготно чувствовали себя одни вестовые. Они, в любой миг готовые принять ворох депеш и доставить их туда, куда им прикажут, развалились на примятой траве, коротая время за игрой в кости. Писец провел Катона прямиком через дворик, где полное отсутствие освежающего ветерка, казалось, только усиливало жару, исходящую из палаток, и, пока юноша следовал за своим провожатым к самому большому, возвышавшемуся перед ними шатру, по его хребту под туникой потекли струйки пота. Полог большого шатра был тоже откинут, позволяя видеть широкий деревянный помост с окованными железом табуретами и огромным столом, за которым, потягивая вино, сидели двое мужчин. Писец нырнул под полог и подал Катону знак сделать то же.

— Центурион Катон, командир.

Веспасиан и Квинтилл — на обоих красовались золотые цепи с новехонькими медальонами — повернулись. Легат кивком поманил центуриона к себе.

— Присоединяйся к нам. У тебя все, Парвен?

— Так точно, командир.

Писец поклонился и попятился из шатра, в то время как юноша подошел к столу и, вытянувшись в струну, замер. Веспасиан широко улыбнулся Катону, отчего у того по спине пробежал холодок. Он уже знал, что улыбки начальства обычно сулят одни неприятности.

— Центурион, есть хорошая новость. Отыскалось подразделение, куда ты назначаешься командиром. Шестая центурия третьей когорты. Кстати, в ту же когорту получит назначение и центурион Макрон. Вы прекрасно с ним ладите и, думаю, будете рады служить бок о бок. И командующему, и мне есть за что вас благодарить. Если бы не ваша стойкость, мы бы сейчас, вне всяких сомнений, уже полным ходом отступали к Рутупию. — Легат для внушительности помолчал и продолжил: И ты, и Макрон действовали в соответствии с боевыми традициями легионов, и я распорядился представить вас обоих к награде. Это меньшее, чем можно отметить ваши заслуги.

— Мы всего лишь выполняли свой долг, командир, — отчеканил Катон.

— Несомненно. Но ты отличился и здесь, как всегда отличался и раньше. Прекрасная работа, центурион. Веспасиан снова тепло улыбнулся: — Уверен, что ты прекрасно проявишь себя и в роли командира собственного подразделения, да и Макрону, смею предположить, уже не терпится продолжить кампанию. Оба назначения вступают в силу немедленно. Третью когорту несколько потрепали в последнем бою.

«Это наверняка еще мягко сказано», — подумал Катон.

Раз уж в столь быстротечной схватке когорта потеряла по меньшей мере двоих центурионов, значит, она дралась в самом пекле. Но внезапно его сердце затрепетало при мысли о перспективе принять под начало собственную центурию. А главное, они с Макроном не будут разлучены. Это великолепно. Это больше того, о чем можно было мечтать.

А еще замечательно, что столь приятную новость Веспасиан решил сообщить ему лично. Но… почему же не им обоим? Почему его вызвали одного? Где Макрон?

— Ну, центурион, — поднял брови Квинтилл, — ты не спешишь выразить благодарность?

— Ему нет нужды быть благодарным, — благожелательно перебил прокуратора Веспасиан. — Он получает, что заслужил. Как и Макрон. Они оба заслуживают много большего, и не раз это доказали. Поэтому прошу тебя, Квинтилл, успокойся, и перейдем лучше к делу.

«Ну, вот оно…» — подумал Катон, видя, что взгляд Веспасиана словно бы погрустнел и в нем мелькнули искорки беспокойства.

— Я буду рад видеть под своей рукой человека с твоими командными качествами, центурион. Но это, разумеется, означает, что тебе придется оставить свое атребатское подразделение. Это понятно?

— Так точно, командир.

— Кроме того, — промолвил Квинтилл, — мы с легатом решили, что в свете недавних событий все атребаты должны быть разоружены.

— Все, командир? И мои воины?

— Все до единого, — подтвердил Квинтилл. — И уж в особенности твои люди. Мы не можем оставить оружие шайке озлобленных бриттов. Разве не так?

— Не так, командир, — холодно сказал Катон, не в силах снести оскорбления, нанесенного его бойцам. — По моему разумению, Волки — не шайка. Особенно после всего того, что они сделали, чтобы спасти наши шеи.

— Осторожней, центурион, — рассмеялся Квинтилл. — Дикари есть дикари. Не стоит ставить их на одну доску с нами. А еще мне бы хотелось, чтобы в дальнейшем ты выказывал больше почтения к моему нынешнему положению.

— Слушаюсь, командир. — Катон повернулся к легату: — Могу я высказать свое мнение?

Веспасиан кивнул.

— Почему бы нам не сохранить Волков в качестве вспомогательного подразделения? Я знаю, их осталось немного, но они могли бы послужить костяком для новых формирований.

— Нет, — твердо заявил Веспасиан. — Мне жаль, центурион, но таков приказ генерала. Мы не можем позволить себе сомневаться в верности атребатских воинов, служащих бок о бок с нашими легионерами. Ставки чересчур высоки. Решение окончательное. Их необходимо разоружить и распустить, причем тотчас.

Последние слова были произнесены с нажимом, и Катону стало не по себе.

— Что ты имеешь в виду, командир?

— Они сейчас на плацу, за палатками. Я их вызвал туда перед тем, как послать за тобой. Ты должен сообщить им об этом.

— Почему, командир? — спросил Катон, чувствуя подкативший к горлу комок. — Почему я?

— Ты знаешь их язык. Ты ими командовал. Так будет лучше для всех.

— Я не могу, командир, — покачал головой Катон.

Квинтилл подался вперед, вперив в молодого центуриона сердитый взгляд.

— Ты, без сомнения, сможешь! И еще как. Это приказ, а я лично в последний раз спускаю тебе попытку неподчинения!

Веспасиан положил на плечо прокуратора руку.

— Тебе не стоит так волноваться, Квинтилл. Центурион и без твоего вмешательства выполнит мой приказ, он ведь хорошо сознает, что получится, если его людей попробует разоружить кто-то другой. А нам вовсе не нужно, чтобы в случае их отказа возникли какие-то затруднения.

Катон понял, что выхода у него просто нет. С Волками, так или иначе, покончено, и, пытаясь протестовать, они неизбежно в той или иной форме понесут наказание. А он, со своей стороны, обязан повиноваться новому правителю страны атребатов и во избежание неприятностей должен сам сообщить своим воинам, как мало ценит Рим их пролитую за империю кровь.

Все остатки приятного настроения, связанного с новым назначением, в момент улетучились, стоило Катону, зайдя за шатры, увидеть двойную шеренгу уцелевших Волков. Неподалеку от воинов-атребатов занимались строевой подготовкой в полном вооружении несколько отделений легионеров.

«На всякий случай», — с горечью подумал он.

Едва завидев центуриона, Мандракс подал команду, и его соплеменники — все поголовно при щитах и мечах — мигом вытянулись по стойке «смирно», старательно копируя ту позу, что еще в первый день обучения показал им Макрон: грудь колесом, плечи развернуты, подбородки вскинуты вверх. Солнце ярко сияло на бронзе шлемов, когда Катон встал перед строем.

— Вольно! — скомандовал он по-кельтски, и воины послушно расслабились.

Некоторое время молодой центурион смотрел куда-то вдаль поверх их голов, борясь со стыдом, понуждавшим его отвести глаза в сторону. Потом кто-то кашлянул, что подтолкнуло Катона к решению как можно скорей со всем этим покончить.

— Друзья, — с запинкой произнес он, ибо никогда раньше не обращался так к безоговорочно следовавшим его командам и наставлениям атребатам, хотя последние кровавые дни сделали их не просто его соратниками, а настоящими боевыми товарищами. — Меня переводят в другое подразделение.

Некоторые бойцы нахмурились, другие просто смотрели на него молча, ожидая, что еще скажет им командир.

— Прокуратор просил меня поблагодарить вас за превосходную службу. Мало кто из солдат всех армий мира сражался так же храбро, как вы. Мало кто преодолевал столь великие трудности. Теперь пришло время вернуться к своим семьям. Время насладиться заслуженным вами покоем. Время сложить с себя бремя военных тягот, а также…

Катон и тянуть уже больше не мог, и сказать, что должен, никак не решался. Молодой центурион сглотнул слюну и опустил глаза, сердито моргая, чтобы, не приведи боги, не подпустить к глазам слезы. Он знал, что стоит ему дать слабину, и они хлынут неудержимым потоком, а тогда уж лучше умереть на месте, чем вдруг разрыдаться перед своими солдатами, вне зависимости от того, оправданны эти рыдания или нет.

Он снова сглотнул слюну, сжал челюсти и поднял глаза.

— Волки распущены. Вы должны оставить оружие и снаряжение здесь, а после покинуть территорию базы. Мне… мне очень жаль.

Несколько мгновений растерянные, не верящие своим ушам люди молча смотрели на него. Первым решился заговорить Мандракс:

— Командир, здесь, должно быть, какая-то ошибка. Не может быть, чтобы…

— Никакой ошибки! — бесцеремонно оборвал его Катон, не позволяя себе выказать ни малейшей доли сочувствия. — Оружие и доспехи на землю! Это приказ!

— Но… командир?!

— Выполнять! — рявкнул Катон, увидев, что легионеры оставили тренировки и понемногу подтягиваются к Волкам. — Разоружиться! Немедленно!

Мандракс открыл было рот, чтобы возразить, но стиснул зубы и покачал головой. Катон шагнул к нему и шепотом произнес:

— Мандракс, выбора нет. Мы должны сделать это сами, пока нас не принудили. — Он еле заметным кивком указал на легионеров. — Ты должен подать всем пример.

— Я? — вопросил изумленно Мандракс.

— Да, — прошипел Катон. — Ни твоя кровь, ни кровь твоих соплеменников не обагрит мои руки. Во имя всех ваших милосердных богов, сделай это!

— Нет.

— Если откажешься ты, откажутся и другие.

Мандракс с болью в глазах воззрился на центуриона, потом перевел взгляд на внимательно наблюдавших за ними легионеров, помолчал, размышляя, и наконец кивнул. Затем знаменосец вытащил меч из ножен и демонстративно вонзил его в землю у ног Катона. Последовала короткая пауза, прежде чем первый из воинов-атребатов положил наземь копье и щит и принялся расстегивать ремешок шлема.

Остальные последовали его примеру, и в конце концов все туземные воины сложили оружие и снаряжение к ногам своего командира. Но они не покинули строй и теперь стояли перед Катоном в одних туниках.

Катон напряженно выпрямился и севшим голосом отдал последний приказ:

— Когорта распущена… Разойдись!

Люди повернулись к воротам, что вели в Каллеву. Некоторые из них раз или два оглянулись, потом медленно побрели за своими товарищами. Мандракс остался, продолжая вздымать над собой штандарт Волков. Он, застыв, как статуя, смотрел на Катона, и ни тот ни другой не знали, что сказать. Да и о чем было им говорить? Между ними пока еще существовала связь понимания, роднящая людей, сражавшихся плечом к плечу, но все прочие связи уже разрывались и не подлежали восстановлению в будущем. Наконец Катон медленно поднял руку и протянул ее Мандраксу. Знаменосец опустил взгляд, кивнул, подался навстречу и сжал Катону запястье.

— Славное было время, римлянин. Мы неплохо повоевали.

— Да, время было чудесное, — отозвался Катон со слабым кивком. — Я не забуду когорту Волков.

— Я тоже.

Мандракс разжал пальцы, его рука упала, повиснув вдоль тела. Потом он поднял глаза на золоченую волчью голову, посверкивавшую вверху.

— Могу я оставить это себе?

Вопрос удивил Катона.

— Конечно. Разумеется, можешь.

Мандракс улыбнулся:

— Ну, тогда прощай, центурион.

— Прощай, Мандракс.

Знаменосец повернулся, положил древко штандарта на плечо и медленно зашагал к отдаленным воротам.

Катон проводил его взглядом, ощущая пустоту, стыд и презрение к себе, как к орудию чужих непомерных амбиций. Когда Мандракс покинул территорию базы и пропал из виду, сзади послышались торопливые, приближающиеся шаги.

— Катон, Катон, паренек…

Запыхавшийся Макрон встал рядом с другом. Он сиял.

— Слушай, отличная новость… Легат только что мне сказал… Это касается и тебя… Короче, мы вскоре снова впряжемся в привычную лямку! Ты только подумай. Снова будем служить в одной когорте: бритты, поди, даже и не догадываются, какого мы им зададим жару.

— Да уж, — тихо отозвался Катон. — Куда им до нас?

— Пойдем, приятель! — Макрон хлопнул юношу по плечу. — Вот уж новость так новость. Помнишь, этот шарлатан в госпитале все дундел, будто для армии ты уже не годишься. И пары месяцев не прошло, а гляди-ка, каков ты! Куда же еще тебя деть, как не в строй?

Катон наконец повернулся к Макрону и заставил себя улыбнуться.

— Да. Действительно, ты принес добрую весть.

— Это что, самое лучшее еще впереди, — заявил Макрон, чьи широко раскрытые глаза возбужденно сверкали. Он придвинулся к другу: — Я тут пошептался с одним из писцов. Похоже, мы опять выступаем. Прямо на днях.

— Выступаем?

— А то. Легат воссоединится с прочими легионами, и мы покончим с этим хитрецом Каратаком. Дело будет сделано, останется только самая приятная его часть: дележ добычи. Так что радуйся, парень! Мы с тобой центурионы самого лучшего легиона лучшей армии во всем этом долбаном мире. Большего, как говорится, не приходится и желать. Пошли-ка пропустим по маленькой, устроим себе тихий праздник.

— Нет, ничего пропускать мы не будем, — возразил вдруг Катон.

Макрон сдвинул в недоумении брови. Однако чело ветерана тут же разгладилось, ибо его младший товарищ, хмуро усмехнувшись каким-то своим тайным мыслям, добавил:

— Нет, Макрон, мы сейчас надеремся. По-настоящему, вдрызг.

Возможно, есть немалая ирония в том, что трудности, с которыми командующий Плавт столкнулся на второе лето кампании, во многом порождались успехом, достигнутым им в предыдущем году. Бритты и их вождь Каратак были разбиты в серии кровопролитных, тщательно спланированных сражений, завершившихся захватом Камулодунума, столицы самого могущественного британского племени, и капитуляцией многих ошеломленных этим фактом вождей. Вследствие понесенных потерь и утраты ряда союзников, людские ресурсы Каратака существенно уменьшились, так что в 44 г. н. э. он избрал совершенно новую тактику и, осуществляя ее, не прекращал тревожить и изматывать противника, но старательно избегал крупных битв, в которых дисциплина и мощь легионов Рима всегда обеспечивали им победу.

Отступление являлось для вождя бриттов наиболее разумной стратегической практикой не только потому, что оно сохраняло его ополчение в целости. Плавт с его легионами, надеясь покончить с сопротивлением местного населения в последней решающей схватке, поневоле был втянут в преследование, но чем дальше он продвигался, тем более растягивались и становились уязвимее пути римских военных поставок, а значит, все больше и больше сил требовалось выделять на их охрану. Не могли легионы и рассредоточиться, дабы продвигаться вперед широким фронтом, для этого армия Рима была недостаточно многочисленна. С учетом приведенных соображений тот факт, что Веспасиан во главе сравнительно небольшого подразделения был отряжен для проведения самостоятельных операций на юго-западе острова, не может не вызывать удивления.

Подобное разделение римского войска перед лицом врага, сохранявшего численное превосходство, может показаться весьма опрометчивым. Разумеется, генерал Плавт имел веские основания считать, что риск не так уж велик, но какие именно, мы уже никогда не узнаем. Впоследствии историки всегда подчеркивали успешность действий Веспасиана, однако стоит задаться вопросом, что бы произошло, сумей бритты сосредоточить против него достаточно мощные силы. Ухитрись Каратак преподнести Второму легиону столь неприятный сюрприз и сокрушить его, перед ним открылись бы незащищенные тылы остальной армии Плавта. Это позволило бы вождю бриттов лишить римлян притока припасов, поставив войска вторжения в весьма затруднительное положение, чреватое полным крахом, сопоставимым с разгромом римского военачальника Вара, чьи три легиона полностью вырезали в германских лесах.

Данное допущение лишний раз напоминает нам о крайней зыбкости обстановки, в какой разворачиваются и протекают все войны. Однако это обстоятельство почти не учитывается историками последующих поколений, свивающими вокруг свершившихся фактов нити своих заключений и версий. Но для людей, являющихся непосредственными участниками событий, таких как Макрон и Катон, действительность всегда полна сумятицы, сомнений и кровавой борьбы за выживание. Реальный мир мало похож на аккуратные карты и планы, что вычерчиваются полководцами и политиками.

Каратак по-прежнему на свободе. Непокоренный, но все более загоняемый в угол, он отчаянно пытается переломить ход кампании в пользу злосчастных бриттов. Центурионам Макрону и Катону вместе со своими боевыми товарищами и четырьмя легионами Рима в ближайшие месяцы предстоит искать способ положить конец смертельному противоборству с фанатичным, отчаявшимся врагом, и в этих опасных поисках им нельзя допускать ни малейшей ошибки.

Серия исторических романов «Римский Орел» имела такой успех, о каком я, честно признаюсь, даже и не мечтал, и, как мне кажется, сейчас самое время поблагодарить некоторых людей, пребывавших за сценой. Завершая эту работу, я имел счастье быть приглашенным на книжную ярмарку, где меня поразили две вещи.

Первая: как много людей прилагало усилия, чтобы «Орлы» увидели свет и попали на полки книжных магазинов Британии, а теперь еще и Соединенных Штатов, Испании и Германии.

Вторая: как доброжелательно по отношению к серии были настроены все участники этого непростого процесса, особенно команда по продажам, искренне верившая в «Орлов» и сумевшая в такой степени заразить своим энтузиазмом книготорговцев, что, мне на радость, об этих книгах заговорили.

А потому снимаю шляпу перед моим агентом Мерриком Дэвидсоном, джентльменом до мозга костей, перед Шерис Хоббс, помощницей Мэрион Дональдсон, ангельски обаятельной по телефону и неукротимо напористой в личной беседе, а также перед Ким Харди, без сна и отдыха дравшейся за умножение числа положительных отзывов, и Сарой Томпсон, добившейся сногсшибательных результатов при продаже прав за границу.

Наряду с ними нельзя не упомянуть Керра Макри и его команду, сделавшую все для того, чтобы серия обрела популярность. Позволю себе в произвольном порядке назвать Сабину Стайбриц (организатора милых и важных социальных мероприятий), Джеймса Хоробина, Кэтрин Болл, Барбару Ронан, Питера Ньюсома, Себа Хантера, Софи Хопкин, Пола Ирдпрессера (потрясающе схожего с неким экранным героем), Джо Тарановски, Дайану Гриффит, Селину Чу и Дженни Грэй. Равно мою искреннюю признательность да примут Рут Шерн, Хейди Мерфи и Бреда Пардю из Ирландии, а также Дэймон Ричардс, Никки Роуз, Алекс Маклин, Клэр Экономидис, Стив Хилл, Джордж Гэмбл и Наджел Бэйнс из Соединенного Королевства. Последним в списке, но отнюдь не по важности назову Тони Макграта. В норвичском «Старбаксе» так приятно было посудачить с ним за чашкой крепкого кофе о воспитании подрастающей молодежи.

Моя сердечная благодарность и признательность всем вам.

Саймон