Всегда помни, что их родина — пустыня. Еще до того как Джеана начала сама практиковать, когда отец еще мог разговаривать с ней и учить ее, он не раз повторял ей эти слова. Он говорил о правящих ашаритах, которые соглашались терпеть их народ рядом с собой, чтобы они трудились, не покладая рук, — как все племена киндатов, разбросанные по земле, — в надежде создать для себя уголок относительной безопасности и покоя.

— Но ведь в нашей истории тоже была пустыня, не так ли? — однажды спросила она, и ее ответный вопрос прозвучал вызовом. Ее всегда было нелегко учить, и ему, и любому другому.

— Мы прошли через нее, — ответил тогда Исхак своим красиво модулированным голосом. — Мы лишь на время остановились там по дороге. И никогда не были народом дюн. А они — народ дюн. Даже здесь, в Аль-Рассане, среди садов, воды и деревьев, звезднорожденные вечно не уверены в постоянстве подобных вещей. В душе они остаются такими же, какими были тогда, когда впервые приняли учение Ашара среди песков. Когда сомневаешься в том, как понять одного из них, вспомни об этом, и возможно, тебе станет ясен твой путь.

В те дни, несмотря на всю строптивость Джеаны, слова отца были для нее подобны Священному Писанию. Однажды, когда она в третий раз за утро, во время утомительного занятия по приготовлению порошков и растворов, начала жаловаться, Исхак мягко предупредил ее, что жизнь врача часто бывает скучной, но не всегда, и могут настать времена, когда она будет с грустью вспоминать о тихой, рутинной работе.

Ей пришлось вызвать в своей памяти оба эти наставления, перед тем как погрузиться в сон в конце того дня, который еще долго будут вспоминать в Фезане с проклятиями как День Крепостного Рва и зажигать черные поминальные свечи.

То был день, который лекарю Джеане бет Исхак запомнится на всю жизнь по иным причинам, чем ее согражданам из этого гордого города, известного своей непокорностью: она в тот день потеряла свой флакон для мочи и еще — навсегда потеряла свое сердце.

Флакон не был пустяком, ибо являлся частью семейной истории.

Тот день начался на еженедельном базаре у Картадских ворот. Сразу после восхода солнца Джеана заняла свое место в палатке у фонтана, которая прежде принадлежала ее отцу, и успела увидеть, как последние крестьяне из сел входили в город со своими мулами, нагруженными продуктами. В белых полотняных одеждах под бело-зеленым навесом лекаря, она сидела, скрестив ноги, на подушке, готовая все утро принимать пациентов. Велас, как всегда, находился в глубине палатки и готовился отмерять и раздавать назначаемые ею лекарства, а также оберегать ее от любых трудностей, с которыми может столкнуться молодая женщина в сутолоке базара. Тем не менее неприятности ей вряд ли грозили: Джеану уже хорошо здесь знали.

Ее утро у Картадских ворот проходило в основном за приемом крестьян из загорода, но попадались и городские слуги, ремесленники, женщины, пришедшие на базар за покупками, и часто даже некоторые знатные люди, слишком экономные, чтобы заплатить за вызов лекаря на дом, или слишком гордые, чтобы их лечил дома лекарь-киндат. Такие пациенты никогда не являлись лично. Они посылали служанку с порцией мочи для диагноза и иногда со свитком, составленным писарем, где перечислялись симптомы и жалобы.

Собственный флакон Джеаны для мочи, который принадлежал прежде ее отцу, стоял на видном месте, на столе под навесом. Это был фирменный знак, вывеска семьи. Великолепный экземпляр искусства стеклодува, с выгравированными изображениями двух лун, которым поклоняются киндаты.

В каком-то смысле этот предмет был слишком красивым для повседневного использования, учитывая ту приземленную функцию, которую он выполнял. Флакон изготовил ремесленник в Лонзе шесть лет назад по заказу короля Альмалика Картадского после того, как благодаря указаниям Исхака, которые он давал из-за ширмы, отгораживающей роженицу, тяжелые роды закончились благополучным появлением на свет третьего сына Альмалика.

Когда подошел срок рождения четвертого сына, роды оказались еще более тяжелыми, но они также, в конце концов, закончились благополучно, и прославленный лекарь-киндат Исхак из Фезаны получил другой, сомнительный дар от властителя Картады. В своем роде более щедрый дар, но сознание этого факта не могло заглушить горечь Джеаны и по сей день, четыре года спустя. И эта горечь останется навсегда, в этом она была уверена.

Она назначила лекарство от бессонницы, и еще одно, от боли в желудке. Некоторые заглянули к ней, чтобы купить составленное ее отцом лекарство от головной боли. У него был несложный состав, но секрет его тщательно охранялся, как, впрочем, и состав всех микстур, придуманных лекарями: гвоздика, мирра и алоэ. Мать Джеаны целую неделю проводила за изготовлением снадобий в комнатах для приема больных в передней части их дома.

Утро закончилось. Велас бесшумно и непрерывно наполнял глиняные горшочки и кувшинчики в задней части палатки, а Джеана делала назначения. Флакон мочи, прозрачной на дне, но жидкой и бледной сверху, свидетельствовал о воспалении в груди. Джеана предписала фенхель и велела женщине прийти на следующей неделе с еще одной порцией на анализ.

Сэр Реццони из Сореники, насмешливый человек, учил, что суть успеха практикующего врача заключается в умении заставить пациентов прийти еще раз. Умершие возвращаются редко, отмечал он. Джеана вспомнила, что рассмеялась тогда; она часто смеялась в те дни, когда училась в далекой Батиаре, до рождения четвертого сына правителя Картады.

Велас принимал плату, чаще всего в мелкой монете, иногда в другом виде. Одна женщина из ближней деревни, страдающая целым набором хронических недугов, каждую неделю приносила дюжину коричневых яиц.

На базаре было необычайно многолюдно. Поднимая ненадолго взгляд и расправляя ноющие плечи, Джеана с удовлетворением видела перед собой внушительную очередь пациентов. В первые месяцы после того как Джеана сменила отца в этой палатке на еженедельном приеме и в приемной их дома, пациенты не спешили с визитами. Теперь дела у нее шли не хуже, чем прежде у Исхака.

Шум в это утро стоял необычайно сильный. Должно быть, существовала какая-то причина такой возбужденной суеты, но Джеана не могла понять, какая именно. И только увидев троих светловолосых, бородатых наемников, бесцеремонно прокладывающих себе путь сквозь базарную толпу, она вспомнила. Сегодня ваджи освящают новое крыло замка, и молодой принц Картады, старший сын Альмалика, носящий его имя, находится здесь и устраивает прием для самых знатных людей покоренной Фезаны. Даже в городе, печально известном своими мятежами, социальный статус имел значение; те, кто получил заветное приглашение на церемонию, уже многие недели чистили перышки.

Джеана почти никогда не обращала внимания на подобные вещи, как и на все другие нюансы дипломатии и войны. У ее народа существовала пословица: «Куда бы ни дул ветер, дождь прольется на киндатов». И пословица эта довольно точно отражала ее чувства.

После сокрушительного падения Халифата в Силвенесе, пятнадцать лет назад, эхо которого разнеслось по всему миру, Аль-Рассан постоянно менял союзников, порою несколько раз в год, так как мелкие правители возносились на свои престолы и падали с них с ошеломляющей регулярностью. Столь же неясным было положение и на севере, за ничейной землей, где джадиты — правители Вальедо, Руэнды и Халоньи — двое уцелевших сыновей и брат Санчо Толстого — плели интриги и воевали друг против друга. Джеана давно уже решила, что будет пустой тратой времени пытаться уследить за тем, кто из бывших рабов сел на трон или какой правитель отравил своего брата.

На базарной площади становилось все жарче, по мере того как солнце поднималось вверх на голубом небе. Не стоило удивляться: середина лета всегда была жаркой в Фезане. Джеана промокнула лоб платком из муслина и заставила себя сосредоточиться на делах. Медицине ее обучали, медицину она любила, медицина была ее убежищем от хаоса, связующим звеном между ней и отцом, отныне и до конца жизни.

Первым в очереди стоял кожевник, которого она не знала. Вместо флакона он держал в руках щербатый глиняный кувшин. Он положил рядом с ней на стойку грязную монету и виновато сморщил лицо, протягивая ей кувшин.

— Извините, — прошептал он едва слышным в шуме голосом. — Больше у нас ничего подходящего нет. Это моча моего сына. Ему восемь лет. Он нездоров.

Велас из-за ее спины незаметно взял монету; сэр Реццони учил, что для лекаря считается дурным тоном прикасаться к вознаграждению. Для этого существуют слуги, ядовито добавлял он. Он был не только ее первым учителем, но и первым любовником, когда она жила и училась вдали от дома, в Батиаре. Он переспал почти со всеми своими ученицами, а также, по слухам, с некоторыми из учеников. У него были жена и три юные дочери, которые его обожали. Сложный, блестящий, сердитый мужчина, сэр Реццони. Но к ней он был по-своему добр из уважения к Исхаку.

Джеана ободряюще улыбнулась кожевнику.

— Не имеет значения, в каком сосуде ты принес мочу. Не извиняйся.

Судя по цвету его кожи, он был джадитом с севера, который жил здесь потому, что в Аль-Рассане имелось больше работы для искусных ремесленников. Вполне возможно, он был новообращенным. Ашариты не требовали перехода в их веру, но бремя налогов на киндатов и джадитов служило большим стимулом, чтобы уверовать в видения Ашара Мудрого в пустыне.

Она перелила образец мочи из щербатого кувшина в роскошный флакон отца, дар благодарного владыки, чей наследник сегодня прибыл сюда, чтобы отпраздновать событие, которое еще больше утверждало власть Картады над гордой Фезаной. В то загруженное работой утро у Джеаны оставалось мало времени для размышлений об иронии событий, но эти мысли всплывали сами собой: так был устроен ее мозг.

Когда жидкость оказалась во флаконе, она увидела, что моча сына кожевника имеет явственный розовый оттенок. Она покачала флакон на свету: цвет был слишком близок к красному и внушал опасения. У ребенка жар, а что еще — судить трудно.

— Велас, — тихо сказала Джеана, — смешай полынную водку с четвертью мяты. И каплю сердечной настойки для вкуса. — Она услышала, как слуга отошел в глубину палатки, чтобы приготовить лекарство.

У кожевника она спросила:

— Твой сын горячий на ощупь?

Тот с тревогой закивал головой.

— И сухой. Он очень сухой, доктор. Ему трудно глотать пищу.

— У него горячка. Дай ему лекарство, которое мы приготовим. Половину, когда придешь домой, а половину — на закате. Тебе понятно? — отрывисто проговорила она. Мужчина кивнул. Этот вопрос был необходим: некоторые посетители, особенно джадиты из сельской местности на севере, не имели представления о долях. Для таких Велас готовил два отдельных пузырька.

— Дай ему горячего супа, но только сегодня, понемногу за один раз, и сок яблок, если сможешь. Заставь его выпить все это, даже если ему не хочется. Возможно, позже его стошнит: пусть это тебя не пугает, если только в рвоте не появится кровь. Если кровь появится, немедленно пошли за мной. Если нет, продолжай давать ему суп и сок до наступления ночи. Если твой сын сухой и горячий, они ему необходимы, понял? — Мужчина снова закивал, сосредоточенно хмуря лоб. — Перед тем как уйдешь, расскажи Веласу, как добраться до твоего дома. Завтра утром я приду посмотреть на больного.

Кожевник явно испытывал облегчение, но затем снова заколебался:

— Доктор, простите меня. У нас нет денег на оплату вашего посещения.

Джеана поморщилась. Возможно, он не новообращенный и придавлен грузом налогов, но не отказался от своего поклонения богу-солнцу, Джаду. Но кто она такая, чтобы рассуждать о свободе совести? Почти треть ее собственных заработков уходила на уплату налога киндатов, а она не причисляла себя к религиозным людям. Не многие лекари были религиозными. Другое дело — гордость. Киндаты были странниками, так они называли себя в честь двух лун, блуждающих по ночному небу среди звезд, и, с точки зрения Джеаны, они не для того забрались так далеко за столько тысячелетий, чтобы закончить свою долгую историю здесь, в Аль-Рассане. Если этот джадит испытывал те же чувства к своему богу, она могла его понять.

— Мы уладим вопрос с оплатой, когда подойдет время. На данный момент вопрос в том, нужно ли сделать ребенку кровопускание, а отсюда, с базарной площади, мне это сделать трудновато.

Она услышала смех из очереди у палатки. Но проигнорировала его и заговорила помягче. Лекари-киндаты имели репутацию самых дорогих на полуострове. «И вполне заслуженно, — подумала Джеана. — Мы единственные, кто хоть что-то знает. Но с моей стороны нехорошо упрекать людей за тревогу об оплате».

— Не бойся, — улыбнулась она кожевнику. — Я не ограблю тебя и твоего мальчика до нитки.

На этот раз рассмеялись все. Ее отец всегда говорил, что половина успеха лекаря в том, чтобы заставить пациента в него поверить. Джеана обнаружила, что здесь смех определенного рода помогает. Он внушает чувство уверенности.

— Узнай положение обеих лун и Высших Звезд в час его рождения. Если я буду пускать ему кровь, то мне нужно высчитать подходящее время.

— Моя жена знает, — прошептал мужчина. — Спасибо. Спасибо, доктор.

— До завтра, — быстро сказала она.

Из глубины палатки появился Велас с лекарством, вручил его кожевнику и забрал ее флакон, чтобы вылить в ведро рядом со стойкой. Кожевник остановился возле него, нервным шепотом объясняя, как их завтра найти.

— Кто следующий? — спросила Джеана, снова поднимая взгляд.

Теперь на базаре появилось очень много наемников правителя Альмалика. Русые гиганты с севера, из далекого Карша или Валески, или еще более грозные воины племен мувардийцев, доставленные через пролив из песков Маджрити, с закрытой нижней половиной лица и непроницаемыми черными глазами, в которых ясно читалось лишь презрение.

Почти наверняка это была намеренная демонстрация силы Картады. Вероятно, по всему городу ходили воины, получившие приказ оставаться на виду. Она запоздало вспомнила, что слышала, будто принц приехал два дня назад с официальным визитом в сопровождении пятисот воинов. Слишком много солдат для официального визита. С пятьюстами хорошими воинами можно захватить небольшой город или совершить крупный набег через тагру — ничейную землю.

Здесь нуждались в солдатах. Нынешний правитель Фезаны, опирающийся на постоянную армию, был марионеткой Альмалика. Войска наемников находились в городе под предлогом охраны от набегов со стороны государств джадитов или разбойников, бесчинствующих в селах. На деле же их присутствие было единственным фактором, удерживающим город от нового мятежа. А теперь, после пристройки нового крыла к замку, этих вояк станет еще больше.

После падения Халифата, и еще семь лет назад, Фезана была вольным городом. Свобода стала воспоминанием, а гнев — реальностью: до них докатилась вторая волна экспансии Картады. Осада продолжалась полгода, потом однажды ночью, перед наступлением зимы, кто-то открыл Салосские ворота и впустил армию в город, что и положило конец осаде. Горожане так и не узнали, кто этот предатель. Джеана помнила, как пряталась вместе с матерью в самой дальней из внутренних комнат дома в квартале киндатов, прислушиваясь к воплям и крикам битвы и потрескиванию огня. Ее отец находился по другую сторону стен, его наняли картадцы за год до этого в качестве лекаря армии Альмалика. Такова жизнь врача. Снова ирония.

Трупы людей, облепленные мухами, висели на стенах над этими воротами и над пятью другими много недель после взятия города, их запах заглушал аромат фруктов и овощей на прилавках, словно запах чумы.

Фезана стала частью быстро растущего государства Картада. Как до нее стали Лонза, Альджейс и даже Силвенес, с его печальными руинами разграбленного дворца Аль-Фонтана. А потом и Серия, и Арденьо. Теперь даже гордой Рагозе на берегах озера Серрана грозила опасность, как и Элвире и Тудеске, находящимся на юге и юго-западе. В раздробленном Аль-Рассане, где правили мелкие властители, придворные поэты называли Альмалика Картадского Львом.

Из всех покоренных городов именно Фезана бунтовала наиболее яростно: трижды за семь лет. Каждый раз наемники Альмалика возвращались, и русые, и те, что с закутанными лицами, и каждый раз мухи и стервятники пировали на трупах, распятых на городских стенах.

Но в последнее время появилась и другая насмешка судьбы, более тонкая. Свирепый Лев Картады был вынужден признать появление не менее опасных зверей. Пускай джадиты с севера не очень многочисленны и разобщены, но они прекрасно видят открывшиеся возможности. Уже два года Фезана платила дань королю Рамиро Вальедскому. Альмалик вынужден был согласиться с этим, так как хотел избежать риска войны с самым могучим из королей-джадитов, пока сам он наводит порядок в городах своего раздробленного царства и сражается с бандами разбойников, совершающими набеги на южные холмы, и с эмиром Бадиром Рагозским, достаточно состоятельным, чтобы самому обзавестись наемниками.

Пусть Рамиро Вальедский правит обществом неотесанных пастухов и примитивных крестьян, но это также общество, организованное для войны, и Всадников Джада опасно недооценивать. Только военной мощи халифов Аль-Рассана, правивших в Силвенесе триста лет подряд, хватало на то, чтобы покорить большую часть полуострова и удерживать джадитов на севере, а для этого необходимо было совершать один рейд за другим через высокие плато тагры, и не каждый рейд заканчивался успешно.

«Если бы три короля джадитов перестали враждовать друг с другом, брат против брата и оба против дяди, — думала Джеана, — на Льва-завоевателя из Картады, а заодно и на всех мелких правителей Аль-Рассана можно было бы быстро надеть намордник и оскопить их».

Что совсем не обязательно принесло бы пользу.

Снова ирония, с привкусом горечи. Кажется, ей следует надеяться на то, что самый ненавистный ей человек уцелеет. Пусть все ветры несут дождь на головы киндатов, но здесь, среди ашаритов Аль-Рассана, они нашли покой и пристанище. После многих веков странствий по земле, подобно странствиям их лун по небу, это имело очень большое значение. Они платят огромные налоги, связаны бесчисленными ограничениями, но тем не менее могут жить свободно, сколачивать состояния, поклоняться кому хотят, и самому богу, и его сестрам. А некоторые киндаты поднялись очень высоко при дворах мелких правителей.

Но ни один киндат не занимал высокой должности среди детей Джада на этом полуострове. Ее соплеменников вообще почти не осталось на севере. История — а у них была долгая история — учила киндатов, что джадиты могут терпеть их и даже приглашать к себе во времена мира и процветания, но, когда небеса темнеют, когда поднимается грозовой ветер, киндаты снова становятся странниками. Их высылают, или насильно обращают в свою веру, или они погибают в тех землях, где властвует бог-солнце.

Дважды в год отряды всадников с севера приезжали за данью «париас». Фезана дорого платила за то, что находится слишком близко от земель тагры.

Теперь поэты называют триста лет существования Халифата Золотым Веком. Джеана слышала эти песни и стихи. В те исчезнувшие дни, как бы ни раздражала людей абсолютная власть или роскошное великолепие двора в Силвенесе и как бы ваджи в своих храмах ни оплакивали разврат и отход от веры, во время сезона набегов по древним дорогам шли на север огромные армии Аль-Рассана, а потом возвращались с награбленной добычей и рабами.

Сейчас объединенные армии больше не шли на север, в ничейную землю, и если в этих пустынных степях и появятся вскоре многочисленные войска, то более вероятно, они будут состоять из всадников Джада, бога-солнца. Джеана почти убедила себя в том, что даже те последние, бессильные халифы во времена ее детства были символами золотых времен.

Она покачала головой и отвела взгляд от наемников. Следующим в очереди стоял рабочий из каменоломни. Она догадалась о его профессии по слою белой, как мел, пыли на руках и одежде мужчины. И еще она неожиданно распознала признаки подагры по его впалым щекам и по неуклюжей, скособоченной фигуре еще до того, как взглянула на густую, молочного цвета мочу, которую он ей протягивал. Странно, что у него подагра. В каменоломнях обычно страдали от болезней горла и легких. С искренним любопытством она перевела взгляд с флакона на пациента.

Джеана никогда прежде не лечила этого рабочего из каменоломни. Как, собственно говоря, и сына кожевника.

Объемистый кошелек упал перед ней на стол.

— Простите за вторжение, доктор, — произнес чей-то голос. — Могу ли я просить уделить мне часть вашего драгоценного времени? — Легкомысленные интонации и речь придворного странно звучали на базарной площади. Джеана подняла глаза и осознала, что несколько минут назад слышала смех именно этого человека.

За его спиной восходило солнце, поэтому первое его изображение было окружено ореолом света и казалось размытым: гладко выбритое лицо, по современной придворной моде, каштановые волосы. Ей не удалось как следует рассмотреть его глаза. От него пахло духами, при нем был меч. Жителям Фезаны запрещено носить мечи даже в стенах собственного города.

С другой стороны, она — свободная женщина, занимается своим законным делом в принадлежащем ей месте, и, благодаря дарам Альмалика ее отцу, ей нет нужды хватать кошелек, даже такой толстый, как этот.

В раздражении она нарушила правила приличия: взяла кошелек и бросила обратно незнакомцу.

— Если вам нужна помощь лекаря, то я здесь именно для этого. Но, как вы, вероятно, заметили, перед вами стоят другие люди. Когда подойдет ваша очередь, я буду рада вам помочь, если смогу. — Если бы Джеана была менее раздражена, ее могла бы позабавить официальность собственных выражений. Она все еще не могла разглядеть его как следует. Рабочий из каменоломни испуганно отступил в сторону.

— Я сильно опасаюсь, что на это у меня нет времени, — тихо ответил картадец. — Мне придется увести вас от здешних пациентов, и поэтому я предлагаю вам кошелек в качестве компенсации.

— Увести меня? — возмутилась Джеана и вскочила на ноги. Раздражение уступило место гневу. Она заметила, что несколько мувардийцев направляются к ее палатке. Джеана чувствовала, что Велас стоит прямо у нее за спиной. Ей надо быть осторожной: ради нее он мог схватиться с кем угодно.

Придворный примирительно улыбнулся и быстро поднял руку в перчатке.

— Проводить вас, — следовало мне сказать. Умоляю вас о прощении. Я чуть не забыл, что нахожусь в Фезане, где подобные любезности имеют большое значение. — Казалось, его забавляет происходящее, и это еще больше ее рассердило.

Теперь, когда Джеана встала, она ясно видела его. У него были синие глаза, как у нее самой, столь же необычные среди ашаритов, как и среди киндатов. Волосы густые, вьющиеся на жаре. Он был очень дорого одет, на нескольких пальцах рук в перчатках сверкали кольца, а единственная серьга с жемчужиной, несомненно, стоила больше, чем земное имущество всех стоящих перед палаткой в очереди. Его пояс и рукоять меча также украшали драгоценные камни; даже в кожу его туфель было вшито несколько камней. «Щеголь, — подумала Джеана, — жеманный придворный щеголь из Картады».

Однако меч был настоящий, не символический, а взгляд его глаз, в которые она сейчас смотрела, был пугающе откровенным.

И мать, и отец учили Джеану проявлять уважение, когда оно было оправданным и заслуженным, и только в этом случае.

— Подобные «любезности», как вы предпочитаете называть простую учтивость, должны иметь в Картаде не меньшее значение, чем здесь, — ровным голосом ответила Джеана. Она убрала с глаз прядь волос тыльной стороной ладони. — Я принимаю на базаре до звона полуденных колоколов. Если вы действительно нуждаетесь в визите врача на дом, я сверюсь с назначенными на вторую половину дня визитами и посмотрю, когда я свободна.

Он вежливо покачал головой. Двое воинов-мувардийцев подошли к ним.

— Я уже сказал, что у нас нет на это времени. — Казалось, его что-то по-прежнему забавляет. — Возможно, мне следует добавить, что я нахожусь здесь не по причине собственной болезни, как ни приятно было бы любому мужчине отдать себя вашим заботам. — В очереди раздался тихий смех.

Джеане не было смешно. С подобными вещами она умела справляться и уже собиралась ответить, но картадец продолжил без паузы:

— Я только что из дома вашего пациента. Хусари ибн Муса болен. Он умоляет вас прийти к нему сегодня утром, до начала церемонии освящения в замке, чтобы ему не пришлось упустить возможность быть представленным принцу.

— О! — произнесла Джеана.

Ибн Муса постоянно страдал от камней в почках. Он был пациентом ее отца и одним из первых признал ее преемницей Исхака. Он был богат, мягок, как шелк, которым торговал, и питал слишком большое пристрастие к вкусной еде в ущерб своему здоровью. Еще он был добрым, на удивление простым в общении, умным, и его покровительство в начале ее карьеры сыграло огромную роль. Джеана любила его и беспокоилась о нем.

Учитывая его богатство, торговец шелками наверняка попал в список горожан, получивших почетное приглашение на встречу с принцем Картады. Положение отчасти прояснилось. Но не целиком.

— Почему он послал вас? Я знаю большинство его слуг.

— Но он не посылал меня, — с непринужденным изяществом возразил мужчина. — Я сам вызвался пойти. Он предупредил меня о вашем еженедельном приеме на базаре. Вы бы покинули эту палатку по просьбе слуги? Даже слуги, который вам знаком?

Джеана вынуждена была покачать головой.

— Только если бы речь шла о родах или о несчастном случае.

Картадец улыбнулся, сверкнув белыми зубами на фоне загорелого лица.

— Ибн Муса не собирается в данный момент рожать, хвала Ашару и священным звездам. С ним также не случилось никакого несчастья. Подобные его болезни вы лечили и прежде, насколько я понимаю. Он клянется, что больше никто в Фезане не знает, как облегчить его страдания. А сегодня, разумеется, день… исключительный. Может быть, вы согласитесь нарушить в этот единственный раз свой распорядок и позволите мне иметь честь проводить вас к нему?

Если бы он снова предложил ей кошелек, она бы отказалась. Если бы он не выглядел спокойным и очень серьезным, ожидая ответа, она бы отказалась. Если бы любой другой, а не Хусари ибн Муса просил ее прийти…

Позднее, оглядываясь назад, Джеана остро осознавала, что самый пустяковый жест в тот момент мог бы все изменить. Она могла бы запросто ответить этому вежливому, лощеному картадцу, что зайдет к ибн Мусе позднее, во второй половине дня. В таком случае — эта мысль все время возвращалась к ней — ее жизнь сложилась бы совсем иначе.

Лучше или хуже? Ни один мужчина, ни одна женщина не могли бы ответить на это. Да, ветры дуют и приносят дождь, но иногда также уносят прочь низкие, мрачные облака и позволяют увидеть с возвышенности великолепие восхода или заката или создают те светлые, холодные, ясные ночи, когда голубая и белая луны плывут, словно царицы, по небу, усыпанному сверкающими звездами.

Джеана велела Веласу закрыть и запереть палатку и следовать за ней. Она попросила всех, кто стоял в очереди, назвать свои имена Веласу и обещала принять их бесплатно у себя дома или на следующей неделе на базаре. Потом взяла свой флакон для мочи и позволила незнакомцу увести себя к дому ибн Мусы.

Незнакомец.

Этим незнакомцем был Аммар ибн Хайран из Альджейса. Поэт, дипломат, воин. Человек, который убил последнего халифа Аль-Рассана. Она узнала его имя, когда они пришли в дом ее пациента. Это стало первым большим потрясением того дня. Но не последним. Она потом никак не могла решить, пошла бы она с ним, если бы знала?

Если бы не пошла, ее жизнь была бы другой. Меньше ветров, меньше дождей. Возможно, она лишилась бы того прозрения, которое даруется людям, стоящим на продуваемых ветрами горных вершинах мира.

После того как в самом начале похода на юг Альвару удалось выбраться из почти катастрофического положения, он стал считать это путешествие самым веселым временем в своей жизни. И неудивительно: он много лет лелеял мечты о нем, а реальность не всегда разрушает юношеские мечты. По крайней мере, не сразу.

Будь он по характеру менее рассудительным, он мог бы даже дать больший простор той фантазии, которая ненадолго посетила его, когда они свернули лагерь после утренней молитвы на пятое утро, к югу от реки Дюрик: ему показалось, что он уже умер и попал, по милости Джада, в рай для воинов, и ему позволено скакать за капитаном Родриго Бельмонте по летним равнинам и степям вечно.

Река осталась далеко позади, так же, как стены Карказии. Они миновали огороженные деревянным частоколом крепости Баизу и Лобар, маленькие, едва оперившиеся форпосты в пустоте. Отряд теперь ехал по диким высокогорным пустошам ничейной земли, пыль вздымалась позади, а солнце нещадно жгло их — пятьдесят всадников Джада, отправившихся к сказочным городам ашаритов по приказу короля Вальедо.

А юный Альвар де Пеллино был одним из этих пятидесяти, отобранный после неполного года службы в коннице Эстерена, чтобы сопровождать великого Родриго — самого Капитана — в походе за данью в Аль-Рассан. Воистину, бывают на свете чудеса, и даруются они без объяснений, если только это не ответ бога, скрывающегося за солнцем, на молитвы его матери во время ее паломничества на остров Святой Васки.

Поскольку это было, по крайней мере, возможно, теперь каждое утро, на рассвете, Альвар обращал свое лицо на восток и благодарил Джада от всего сердца, и снова клялся на стали меча, врученного ему отцом, оправдать доверие бога. И Капитана, разумеется.

В армии короля Рамиро было немало молодых всадников. Наездники со всего Вальедо, многие в роскошных латах и на великолепных конях, происхождение некоторых из них уходило корнями в прошлое, к Древним Людям, которые правили всем полуостровом и называли его Эспераньей. Это именно они, Древние Люди, первыми познали истины бога-солнца и построили прямые дороги. И сейчас почти каждый из юных всадников охотно согласился бы выдержать недельный пост, отказаться от женщин и вина, даже совершить убийство ради возможности учиться у Капитана, находиться под пристальным наблюдением холодных серых глаз Родриго Бельмонте целых три недели. Стать членом его отряда, пусть даже только в этом единственном походе.

Видите ли, человек имеет право мечтать. Три недели могут стать лишь началом, а потом события будут развиваться, мир раскроется, словно очищенный и разделенный на дольки апельсин. Молодой всадник мог лежать ночью на попоне и смотреть вверх на яркие звезды, которым поклоняются последователи Ашара. Мог воображать, как прорубается сквозь ряды неверных, чтобы спасти самого Капитана от опасности и гибели, как его замечает сам Родриго в разгар сражения, а потом, после победы, он пьет неразбавленное вино рядом с Капитаном и его уважают и дружески приветствуют остальные воины отряда.

Юноша имеет право мечтать, не так ли?

Для Альвара проблема заключалась в том, что такие радостные картины постепенно, под влиянием почти полной ночной тишины или длинных, тяжелых дневных переездов под солнцем бога, уступали место ярким, мучительным воспоминаниям о том, что случилось в то утро, когда они выступили в поход из Эстерена. Особенно воспоминаниям о той минуте, когда юный Альвар де Пеллино, гордость и радость своих родителей и трех сестер, выбрал совершенно неудачное место, чтобы расстегнуть штаны и помочиться, перед тем как отряд сядет на коней.

Это ведь был абсолютно разумный поступок перед дорогой.

Они собрались на рассвете в недавно пристроенном к дворцу в Эстерене дворе. Альвар, у которого голова кружилась от волнения и одновременно от усилий не подавать виду, пытался казаться как можно более равнодушным. Он не был по характеру застенчивым или робким юношей, даже сейчас, в самый момент отъезда, в глубине души боялся, мучимый дурным предчувствием, что если его кто-нибудь заметит, — например, Лайн Нунес, старый боевой товарищ Капитана, — то объявит присутствие здесь Альвара явной ошибкой, и его оставят в городе. Разумеется, у него не останется другого выхода, как только убить себя, если подобное произойдет.

В закрытом пространстве двора собрались пятьдесят человек со своими лошадьми и нагруженными вьючными мулами, поэтому не выделяться в этой сутолоке было нетрудно. Во дворе царила прохлада; это могло обмануть чужого на полуострове человека, например, наемника из Ферриереса или Валески. Но Альвар знал, что позднее станет очень жарко. Летом всегда жарко. Было шумно, люди сновали туда-сюда с досками, инструментами, катили тачки с кирпичами: король Рамиро расширял свой дворец.

Альвар в двадцатый раз проверил седло и седельные сумки, он старательно избегал встречаться с кем-либо глазами. Он пытался казаться старше своих лет, создать впечатление, будто на него навевает скуку столь обычный поход, как этот. Но у него хватало ума усомниться, что он может кого-нибудь провести.

Неожиданно во дворе появился граф Гонзалес де Рада, одетый в красно-черные одежды — даже на рассвете среди лошадей, — и Альвар почувствовал, как его лихорадочное возбуждение возросло еще больше. Он никогда прежде не видел коменданта Вальедо так близко. В отряде Родриго внезапно на мгновение воцарилась тишина, а когда суета сборов возобновилась, ее качество слегка изменилось. Альвар почувствовал, как в нем шевельнулось неизбежное любопытство, и попытался сурово его подавить.

Он видел, как переглянулись Капитан и Лайн Нунес, заметив появление графа. Родриго отошел немного в сторону от остальных и стал ждать человека, который сменил его на посту министра после коронации короля Рамиро. Адъютанты графа по его приказу остановились, и Гонзалес де Рада приблизился к Капитану один. Он широко улыбался. А Капитан, как заметил Альвар, нет. Стоящий за спиной Родриго Лайн Нунес вдруг отвернулся и демонстративно сплюнул в пыль двора.

Тут Альвар решил, что было бы неприлично наблюдать за ними и дальше, пусть даже краем глаза, как все остальные, делавшие вид, что занимаются своими конями и поклажей. Он твердо сказал себе, что всаднику Джада нет никакого дела до слов и дел больших людей. Альвар благоразумно повернулся спиной к намечающейся встрече и пошел в угол двора, чтобы заняться собственным неотложным делом в укромном месте, за фургоном с сеном.

Почему граф Гонзалес де Рада и сэр Родриго Бельмонте предпочли через минуту отойти вместе в тень этого же самого фургона, для Альвара де Пеллино навсегда осталось самой таинственной загадкой в созданном Джадом мире.

Эти два человека, как было известно во всех трех королевствах джадитов Эспераньи, не питали любви друг к другу. Даже самые молодые воины, только что вступившие в армию короля, слышали кое-что из придворных сплетен. Историю о том, как Родриго Бельмонте потребовал на коронации короля Рамиро, чтобы новый король поклялся в непричастности к смерти своего брата, и только после этого согласился принести клятву верности, знал каждый из них. Она была частью легенды о Капитане.

Возможно, это даже правда, цинично шепнул Альвар своим собутыльникам в ту ночь в солдатской таверне. Он уже прославился подобными замечаниями. Хорошо, что он умел драться. Отец не раз предупреждал его еще дома, на ферме, что острый язык в армии Вальедо может стать скорее помехой, чем достоинством.

Какие бы остроумные замечания ни отпускали молодые солдаты, правда заключалась в том, что хотя Родриго Бельмонте и дал клятву верности и король Рамиро принял его в число своих людей, но назначил новый король своим министром Гонзалеса де Раду, а эту должность Родриго занимал при покойном короле Раймундо. Следовательно, именно граф Гонзалес формально отвечал, среди прочего, за отбор молодых людей из всего Вальедо на службу в армию короля.

Почти все молодые всадники придерживались мнения, что если хочешь пройти настоящее обучение, то надо делать все возможное, чтобы отправиться в поход с Капитаном. А если хочешь войти в число элитных солдат полуострова и всего мира, то отдашь деньги, землю, сестер, собственное юное тело любому, кто сможет устроить тебя в отряд Родриго.

Только далеко не любой мог пристроить тебя туда, даже за такую цену. Капитан сам делал свой выбор, часто весьма неожиданный, и его единственным советчиком был старый Лайн Нунес. Лайн явно не интересовался теми наслаждениями, которые могли подарить юные мальчики, а что касается Капитана… ну, сама подобная мысль была почти святотатством, и, кроме того, Миранда Бельмонте д'Альведа была самой прекрасной женщиной на свете. Так утверждали все молодые люди в Эстерене, хотя почти никто из них ее никогда не видел.

Альвар де Пеллино в то утро стоял и мочился на колесо фургона в боковом дворе у дворца в Эстерене и случайно услышал вещи, для его ушей не предназначенные. Он был одним из тех, кто никогда не встречался с женой Капитана, да и вообще ни с кем не встречался по-настоящему. Прошло меньше года с того времени, как он покинул ферму на северо-западе. Он все еще не мог поверить, что его возьмут в поход в это утро.

Он услышал шаги и голоса, приближающиеся к дальнему от него краю фургона; это его не слишком встревожило. Возможно, некоторым обязательно нужно было остаться в одиночестве, чтобы опорожнить мочевой пузырь или кишечник; такие долго в армии не задерживались. Но только он успел подумать об этом, как мышцы в промежности Альвара сжал спазм, такой сильный, что совершенно перекрыл струйку жидкости. Он задохнулся, узнав недовольный голос Капитана, а потом понял, что голос второго человека, звучащий, словно медленно текущий мед, принадлежит графу Гонзалесу.

Решение следовало принимать быстро, и Альвар де Пеллино принял, как потом оказалось, неверное решение. Охваченный паникой и неразумным стремлением остаться незамеченным, Альвар чуть не навредил своему здоровью тем, что задержал остатки жидкости и затаился. Он страстно надеялся, что эти двое пришли сюда только для того, чтобы обменяться колкими шуточками.

— Я мог бы устроить так, что твоих сыновей убьют, а ранчо сожгут, — сказал Гонзалес де Рада довольно приветливым тоном, — если ты доставишь мне хлопоты.

Альвар решил, что самым разумным будет на время перестать дышать.

— Попробуй, — резко ответил капитан. — Мальчикам будет полезно потренироваться в отражении нападения, пусть и неумелого. Но, прежде чем ты уйдешь, объясни мне, почему хлопоты доставлю тебе я, а не твой мерзкий братец.

— Если де Рада хочет совершать набеги на Аль-Рассан, какое тебе до этого дело, Бельмонте?

— Вот как! Хорошо. Если дело обстоит так, то зачем просить меня закрыть глаза и притвориться, будто я его не вижу?

— Я только пытаюсь уберечь тебя от неловкого…

— Не надо считать всех остальных дураками, де Рада. Я собираю дань с Фезаны для короля. Единственное, чем обоснована законность уплаты этой дани, — это то, что Рамиро официально гарантировал безопасность городу и окружающим его селам. Не только от разбойников, от своего брата в Руэнде или от других мелких правителей Аль-Рассана, но и от шутов из собственной страны. Если твоему брату хочется играть в налетчика ради собственного удовольствия, то лучше ему не заниматься этим у меня на глазах. Если я замечу его поблизости от Фезаны, то разделаюсь с ним от имени короля. Ты сделаешь ему одолжение, если доведешь это до его сведения. — Теперь в голосе Капитана уже не было ни недовольства, ни иронии, ничего, кроме железа.

Воцарилось молчание. Альвар слышал, как Лайн Нунес резким голосом отдает приказы возле коней. Голос его звучал сердито. Это случалось часто. Несмотря на все усилия, Альвар испытывал настоятельную необходимость вздохнуть и постарался проделать это как можно тише.

— Не испытываешь ли ты некоторой озабоченности, — произнес Гонзалес де Рада обманчиво серьезным, почти мягким тоном, — уезжая в земли неверных после того, как так грубо разговаривал с министром Вальедо, и покидая свою бедную жену на ранчо одну, с детьми и слугами?

— Отвечу одним словом — нет, — сказал Капитан. — Во-первых, ты слишком ценишь собственную жизнь, чтобы стать моим настоящим врагом. Я не буду говорить недомолвками: если я узнаю, что кто-нибудь из твоих подчиненных замечен неподалеку от моего ранчо, то я знаю, как действовать, и буду действовать. Надеюсь, ты меня понимаешь. Я хочу сказать, что убью тебя. Во-вторых, возможно, у меня есть свои соображения по поводу восшествия на трон нашего короля, но я считаю его человеком справедливым. Как ты думаешь, что сделает Рамиро, когда гонец в точности передаст ему этот наш разговор?

В голосе Гонзалеса де Рады зазвучала насмешка.

— Ты поставишь свое слово против моего перед королем?

— Думай, приятель, — нетерпеливо ответил Капитан. Альвар уже знал этот тон. — Ему и не надо мне верить. Но когда до него дойдут твои угрозы, — и при свидетелях, я тебе это обещаю, — как должен будет поступить король, если что-то случится с моей семьей?

Снова воцарилось молчание. Когда де Рада снова заговорил, из его голоса исчезла насмешка.

— Ты ему действительно расскажешь об этом? Неразумно. Ты не оставляешь мне выхода, Бельмонте.

— А ты мне. Подумай об альтернативе, прошу тебя. Сыграй роль старшего, мудрого брата. Скажи этому забияке, мужчине-ребенку Гарсии, что нельзя позволить его играми компрометировать законы и дипломатию короля. Неужели это такая уж невыполнимая обязанность для министра Вальедо?

На этот раз молчание длилось дольше. Потом де Рада осторожно произнес:

— Сделаю все, что смогу, чтобы он не попадался на твоем пути.

— А я сделаю все возможное, чтобы заставить его пожалеть, если он попадется. Если он не проявит уважения к словам своего старшего брата. — Голос Родриго не выражал ни торжества, ни снисхождения.

— Теперь ты не станешь докладывать королю о нашем разговоре?

— Мне надо это обдумать. К счастью, у меня действительно есть свидетель, на тот случай, если он мне понадобится. — И после этих слов Капитан произнес, слегка повысив голос: — Альвар, заканчивай свое дело, ради бога, ты так долго этим занимаешься, что мог уже затопить весь двор. Иди сюда и позволь мне представить тебя министру.

Альвар почувствовал, что его сердце внезапно оказалось значительно выше, чем ему положено быть, и обнаружил, что пересох, как пески пустыни. Он дрожащими пальцами застегнул пуговицы на штанах и растерянно вышел из-за фургона. Красный от смущения и страха, он увидел, что лицо графа Гонзалеса стало не менее красным, а в его глубоко посаженных карих глазах прочел ярость.

Голос Родриго звучал невозмутимо, словно он не замечал их чувств.

— Господин граф, примите поклон от члена моего отряда в этой поездке, сына Пеллино де Дамона. Альвар, поклонись министру.

Сбитый с толку, потрясенный до глубины души, Альвар повиновался приказу. В ответ на его поклон Гонзалес де Рада коротко кивнул. Выражение лица графа было холодным, как зима на севере, когда дуют ветра. Он сказал:

— Кажется, я знаком с твоим отцом. Он командовал крепостью на юго-западе при короле Санчо, не так ли?

— Караулом Мараньи, это правда, господин. Большая честь для меня, что вы были так добры и вспомнили его. — Альвар удивился тому, что голос слушается его настолько, что он может произнести эти слова. Он не поднимал глаз.

— А где твой отец сейчас?

Невинный вопрос, вежливый вопрос, но Альвар, после услышанного с противоположной стороны фургона, уловил в нем слабый намек на опасность. Тем не менее у него не было выбора. Этот вопрос задал министр Вальедо.

— Ему позволили выйти в отставку, господин, после полученного во время набега ашаритов ранения. Теперь он держит ферму на севере.

Гонзалес де Рада долгое мгновение молчал. Наконец он прочистил горло и сказал:

— Если мне не изменяет память, твой отец славился своим благоразумием.

— И верностью своим командирам на службе, — быстро вставил Капитан, пока Альвар не успел ничего на это ответить. — Альвар, тебе лучше сесть на коня, не то Лайн сдерет с тебя шкуру за то, что ты нас задерживаешь.

Благодарный Альвар поспешно поклонился обоим мужчинам и поспешил в противоположный конец двора, где ждали кони и солдаты, живущие в гораздо более простом мире, чем тот, с которым он нечаянно соприкоснулся возле фургона.

В конце дня из спальни Хусари ибн Мусы они услышали вопли на улицах. Послали раба узнать, в чем дело. Тот вернулся с пепельно-серым лицом и принес страшную новость.

Ему не поверили. Лишь после того как друг ибн Мусы, тоже купец, но менее процветающий, что, по-видимому, спасло ему жизнь, прислал своего слугу с тем же известием, прятаться от реальности стало невозможно. Все, кто отправился в замок этим утром, погибли. Обезглавленные тела плыли по крепостному рву и вниз по течению реки, становясь добычей парящих кругами птиц. Очевидно, деятельный правитель Картады решил, что только таким образом можно полностью покончить с угрозой восстания в Фезане. За вторую половину дня практически все влиятельные фигуры, еще остававшиеся в городе, были уничтожены.

Пациент Джеаны, торговец шелком — любитель роскоши, который, как в это ни трудно поверить, должен был оказаться среди трупов во рву, лежал в постели, закрыв глаза рукой, дрожащий и обессиленный после выхода почечного камня. Стараясь, хоть и не слишком успешно, справиться с собственными бурлящими чувствами, Джеана пристально наблюдала за ним. Как всегда, ее убежищем стала профессия. Тихим голосом, радуясь тому, что он ей пока повинуется, она велела Веласу приготовить еще снотворного. Но ибн Муса ее удивил.

— Пожалуйста, больше не надо, Джеана. — Он опустил руку и открыл глаза. Голос его звучал слабо, но четко. — Я должен быть в состоянии ясно мыслить. За мной могут прийти. Тебе лучше покинуть этот дом.

Джеана об этом не подумала. Он был прав, разумеется. Нет никаких причин, из-за которых кровожадные наемники Альмалика позволили бы случайной болезни уберечь от них голову Хусари. А что касается лекаря — женщины-киндата, которая так некстати не пустила его во дворец…

Джеана пожала плечами. «Куда бы ни дул ветер, дождь прольется на киндатов». Она встретилась взглядом с Хусари. И увидела на его лице пугающее выражение, нарастающий ужас. Джеана подумала о том, как выглядит она сама, усталая и измученная после почти целого дня в этой жаркой и душной комнате, а теперь еще надо пережить то, о чем они узнали. Эту резню.

— Не имеет значения, останусь я или уйду, — ответила она, снова удивившись спокойствию собственного голоса. — Ибн Хайран знает, кто я, помните? Это он привел меня сюда.

Странно, но в глубине души ей все еще не хотелось верить, что именно Аммар ибн Хайран организовал и осуществил это массовое убийство невинных людей. Она не могла бы объяснить, почему это имеет для нее значение: он — убийца, об этом знает весь Аль-Рассан. Имеет ли значение, что убийца умен и остроумен? Что он знал, кто ее отец, и хорошо отозвался о нем?

У нее за спиной Велас тихо и деликатно кашлянул, что означало: ему надо сказать ей нечто срочное. Обычно так он выражал свое несогласие с ее мнением. Не оглядываясь на него, Джеана произнесла:

— Я знаю. Ты считаешь, что нам надо уйти.

Седой слуга, который до нее служил ее отцу, произнес своим, как всегда, приглушенным голосом:

— Я считаю, что почтенный ибн Муса дает мудрый совет, доктор. Мурвадийцы могут узнать от ибн Хайрана, кто ты, но у них нет особых причин тебя преследовать. Но если они придут за господином ибн Мусой и найдут нас здесь, твое присутствие их спровоцирует. Господин ибн Муса скажет тебе то же самое, я уверен. Они — из племен пустыни, госпожа. Они нецивилизованные люди.

Теперь Джеана резко обернулась, понимая, что срывает свой гнев и страх на самом верном друге, и не в первый раз.

— Так ты предлагаешь мне бросить пациента? — резко спросила она. — Это я должна сделать? Какой цивилизованный поступок с нашей стороны.

— Мне уже лучше, Джеана.

Она снова повернулась к Хусари. Тот с трудом сел на постели.

— Ты сделала все, что можно требовать от лекаря. Ты спасла мне жизнь, хоть и не так, как мы ожидали. — Поразительно, он даже лукаво улыбнулся. Но глаза его не улыбались!

Голос его теперь звучал тверже и более резко, чем когда-либо прежде. Джеана подумала, не пострадал ли рассудок торговца после навалившегося на него ужаса: возможно, такая перемена в поведении была реакцией на потрясение. Отец смог бы это определить и сказать ей.

«Отец, — подумала она, — больше никогда мне ничего не скажет».

Весьма вероятно, что мурвадийцы придут за Хусари, что они действительно заберут и ее, если найдут здесь. Племена из Маджрита не знакомы с цивилизацией. Аммару ибн Хайрану хорошо известно, кто она такая. Альмалик Картадский отдал приказ устроить эту резню. Альмалик Картадский точно так же сделал с ее отцом то, что сделал. Четыре года назад.

В жизни любого человека бывают такие моменты, когда все сдвигается, меняется, когда разветвляющиеся дороги ясно видны, когда человек делает выбор.

Джеана бет Исхак снова повернулась к своему пациенту.

— Я не оставлю вас здесь одного ждать их прихода.

Хусари снова улыбнулся.

— Что ты сможешь сделать, дорогая? Предложить воинам снотворное, когда они придут?

— У меня есть для них кое-что похуже, — загадочно ответила Джеана, но его слова заставили ее задуматься. — А чего хотите вы? — спросила она. — Я слишком спешу, простите. Может быть, они уже насытились. И никто не придет.

Он решительно покачал головой. Снова она отметила перемену в его поведении. Она знала ибн Мусу очень давно, но никогда не видела его таким.

— Полагаю, это возможно. Меня это мало волнует. Я не намерен ждать, чтобы выяснить. Я собираюсь выполнить свой долг. В любом случае мне придется покинуть Фезану.

Джеана заморгала:

— А в чем именно состоит ваш долг?

— Уничтожить Картаду, — ответил пухлый, ленивый сибарит, торговец шелком Хусари ибн Муса.

Джеана во все глаза смотрела на него. И это тот самый человек, который любил хорошо прожаренное мясо, чтобы не видеть крови во время еды. Его голос звучал так же спокойно и равнодушно, как тогда, когда он при ней обсуждал со своим торговым представителем страховку партии шелка перед отправкой его за море.

Джеана снова услышала робкое покашливание Веласа. Она обернулась.

— В таком случае, — сказал Велас так же тихо, как прежде, но теперь он тревожно хмурился, — мы ничем не можем помочь. Несомненно, будет лучше, если мы уйдем отсюда, чтобы господин ибн Муса мог начать готовиться к путешествию.

— Согласен, — сказал Хусари. — Я вызову провожатых и…

— А я не согласна, — резко возразила Джеана. — Во-первых, у вас может начаться лихорадка, после того как вышли камни, и мне необходимо проследить за этим. Во-вторых, вы не сможете покинуть город до наступления темноты, и уж, конечно, не пройдете ни в какие ворота.

Хусари сплел свои пухлые пальцы. Теперь он смотрел прямо в глаза Джеаны.

— Что ты предлагаешь?

Джеане это казалось очевидным.

— Чтобы вы спрятались у нас, в квартале киндатов, до наступления темноты. Я пойду первой, договорюсь, чтобы вас впустили. И вернусь за вами на закате. Думаю, вам надо как-то замаскироваться. На ваше усмотрение. После темноты мы сможем уйти из Фезаны известным мне путем.

Велас, от изумления потерявший свою сдержанность, издал сдавленный звук.

— Мы? — осторожно переспросил Муса.

— Я тоже собираюсь исполнить свой долг, — медленно произнесла Джеана. — Покинуть Фезану придется и мне.

— А! — произнес человек на кровати. Несколько тревожных мгновений он смотрел на нее, как-то неожиданно перестав быть пациентом. Он уже перестал быть тем человеком, которого она так давно знала.

— Это из-за твоего отца?

Джеана кивнула. Нет смысла хитрить. Ибн Хайран всегда отличался умом.

— Давно пора, — сказала она.

Мелкие фермеры из Орвильи, двенадцать человек, приехали в город все вместе, со своими нагруженными мулами, и покинули Фезану все вместе, когда в полдень базар закончился. Один-два из них хотели остаться и поглазеть на солдат, с вызывающим видом бродящих по городу, но это означало бы необходимость потом возвращаться обратно в деревню одним, без защиты. В неспокойной местности, неподалеку от ничейной земли, в такое тревожное время удовольствие пошататься по городу — или, для некоторых, посетить одно интересное предместье за северными стенами города — не могло перевесить насущную необходимость обеспечить себе безопасность в составе большой группы.

Задолго до вечерней молитвы они все благополучно вернулись в Орвилью с товарами, которые приобрели на рынке в обмен на продукты, произведенные за неделю. И поэтому никто из них не знал о том, что произошло в тот день в Фезане. Они узнают обо всем позже, но к тому времени это потеряет для них значение. Им придется разбираться со своей собственной бедой.

Разбойники с севера — даже невежественные крестьяне узнали всадников-джадитов — налетели на Орвилью как раз в тот момент, когда голубая луна присоединилась к белой на летнем небе. Расчет был слишком точным, чтобы списать его на совпадение, хотя с какой целью выбрали именно этот момент, никто после не мог себе представить. Возможно, то была причуда судьбы. Но в том, что произошло, когда всадники — по крайней мере пятьдесят человек — прорвались сквозь деревянный забор, окружавший деревенские дома и сараи, или перепрыгнули через него, не было ничего необычного. В Орвилье жило примерно двадцать семей. У них имелось несколько старых мечей и несколько ржавеющих копий. Довольно много мулов. Один бык. Три лошади. Арам ибн Дунаш, дом которого стоял у водяной мельницы на ручье, владел луком, принадлежавшим когда-то его отцу.

Он погиб первым, пытаясь трясущимися руками выпустить стрелу в летящего на него с воплями всадника. Пика всадника пронзила грудь Арама и пригвоздила его к стене собственного жилища. Его жена неосторожно закричала в доме. Услышав ее крик, всадник соскочил с коня и вошел в крохотный домик. Пригибаясь в низком дверном проеме, он уже расстегивал ремень.

Быстро загорелись дома и общинный сарай. В нем хранилась солома, и к середине лета она хорошо высохла. Языки пламени с ревом взметнулись над постройкой. Наверное, огонь было видно в самой Фезане.

Зири ибн Арам, который любил летом спать на крыше сарая, спрыгнул вниз как раз вовремя. Сарай находился на противоположном конце деревни от мельницы и ручья. Ему повезло, он не видел, как погиб отец. Как не видел и того всадника, который вошел в его дом, где находились его беременная мать и сестры. Зири было четырнадцать лет. Он попытался бы убить этого человека голыми руками. И, конечно, погиб бы. Сейчас же он неуклюже приземлился у ног смеющегося джадита, который, держа меч плашмя, сгонял в кучу всех тех, кто не погиб в первые мгновения нападения. Их было не очень много, как понял Зири, в отчаянии вертя головой и пытаясь разглядеть своих родных среди дыма. Человек двадцать осталось в живых из всей деревни, где обитало вдвое больше людей. Трудно было определить точно среди языков пламени. Орвилью пожирал огненный ад.

Налетчикам этот рейд не принес никакой выгоды. Как и следовало ожидать, ни за одного жителя деревни нельзя было взять выкуп, даже за деревенского ваджи. Короткое сражение оказалось смехотворным. Вооруженные жалким оружием фермеры почти не оказали сопротивления, и на них нельзя было потренироваться в ведении боя. Конечно, там были женщины, но нет никакой необходимости скакать так далеко по летней жаре, чтобы найти для развлечения крестьянку. Только когда один из всадников предложил распять уцелевших мужчин — женщин, разумеется, предстояло увести с собой на север, — появилась запоздалая перспектива поразвлечься. Это все же Аль-Рассан. Полуголые оборванцы, сбившиеся в кучу, словно коровы или овцы, были неверными. Этот налет можно было даже считать деянием, угодным богу.

— Он прав! — воскликнул другой всадник. — Распнем ублюдков на их собственных столбах, а потом распнем их женщин иным способом! — Раздался смех.

Довольно быстро и даже эффективно среди этого огненного хаоса налетчики начали ставить деревянные столбы с перекладинами. Теперь ночь обещала некоторое развлечение. Гвоздей у них оказалось предостаточно. Они предназначались для того, чтобы подковать лошадей, захваченных во время налета, но могли также сгодиться и для прибивания людей к дереву.

Разбойники только успели выбрать первого из крестьян для распятия — мальчика с застывшим лицом, который, несомненно, вырос бы и начал убивать невинных мужчин и женщин к северу от земель тагры, — когда раздался чей-то запоздалый предостерегающий вопль.

Мужчины верхом на конях вихрем неслись к месту казни, огибая пожары. У них были мечи, и они пустили их в ход. К этому моменту большинство налетчиков спешилось, многие отложили свое оружие, чтобы приготовить столбы для распятия ашаритов. Они стали легкой добычей. Такой же легкой, какой только что были для них жители деревни.

Однако налетчики оказались хорошо воспитанными людьми, а не вшивыми бродягами-разбойниками. Они знали, как делаются подобные вещи даже в Аль-Рассане. Одно дело — крестьяне по обеим сторонам от ничейной земли, а другое — люди со средствами и положением в обществе. По всему холму Орвильи джадиты начали поднимать руки вверх — сдаваться, и раздались хорошо известные возгласы:

— Выкуп! Выкуп!

Те, кто был убит первой волной новых всадников, наверное, умерли в изумлении, не веря собственным глазам. Этого никак не должно было случиться. Если перед тем как расстаться с жизнью, они поняли, кто напал на них, это изумление должно было удвоиться, но никто не может знать этого наверняка о мертвых.

— Начались неприятности, — сообщил Диего. Он пробегал мимо конюшни и заглянул в открытый загон. Шел тихий дождь.

— В чем дело? — спросила его мать, быстро оглянулась через плечо и встала.

— Не знаю. Много людей.

— Где Фернан?

— Отправился им навстречу, взял с собой еще несколько человек. Я ему уже сказал. — Сообщив то, что необходимо, Диего повернулся, чтобы уйти.

— Постой! — крикнула ему вслед мать. — Где твой отец?

Лицо Диего помрачнело.

— Откуда мне знать? Наверное, направляется в Эстерен, если еще не там. Должно быть, они уже получили дань.

Его мать почувствовала себя глупо и поэтому впала в раздражение.

— Не надо говорить со мной таким тоном, Диего. Ты ведь иногда действительно знаешь.

— Когда знаю, я тебе говорю, — ответил он. — Мне надо бежать, мама. Я нужен Фернану. Он велел запереть ворота и вывести всех на стены.

Улыбнувшись быстрой, убийственной улыбкой, от которой мать стала почти беспомощной — улыбкой отца, — Диего убежал.

«Теперь мне отдают приказы собственные сыновья», — подумала Миранда Бельмонте д'Альведа. Еще одна перемена в жизни, еще одна примета течения времени. Как странно, она не чувствовала себя такой уж старой. Миранда оглянулась на испуганного конюха, который помогал ей управляться с кобылой.

— Заканчивай здесь. Ты слышал, что он сказал. Передай Дарио, чтобы вывел всех на стену. И женщин тоже. Возьмите все оружие, какое сможете найти. Разожгите огонь на кухне, если нас будут атаковать, нам понадобится кипящая вода. — Старый конюх тревожно закивал и ушел, торопясь изо всех сил, насколько позволяла больная нога.

Миранда провела тыльной стороной испачканной ладони по лбу, оставив на нем полоску грязи. Она снова повернулась к рожающей кобыле в стойле и что-то ей зашептала. Рождение жеребенка на ранчо Вальедо было событием, которое нельзя отменить. Это был краеугольный камень их состояния и их жизни, и даже всего их общества. Их недаром называли Всадниками Джада. Через мгновение женщина, которая слыла первой красавицей Вальедо, снова стояла на коленях на соломе, положив ладони на живот кобылы, и помогала появиться на свет очередному жеребцу породы Бельмонте.

Однако она была рассеянна и встревожена. И неудивительно. Диего редко ошибался в своих прогнозах, и почти никогда не ошибался, если его предсказания касались грозящей дому беды. С течением лет они в этом убедились.

Когда он был еще маленьким ребенком и начались эти предвидения, даже ему самому было сложно отличить их от ночных кошмаров или детских страхов.

Однажды он проснулся с криком среди ночи, он кричал, что его отцу грозит ужасная опасность, что его подстерегает засада. Родриго в тот год сражался в Руэнде, на этой злосчастной войне между братьями, и никто на ранчо той долгой ночью так и не уснул. Они смотрели на дрожащего мальчика с невидящими глазами и ждали, какие еще видения его посетят. Перед самым рассветом лицо Диего прояснилось.

— Я ошибся, — сказал он, глядя на мать. — Они еще не дерутся. С ним все в порядке. Наверное, это был сон. Извини. — И тут же крепко уснул.

Такие случаи больше не повторялись. Когда Диего сообщал об увиденном, они принимали его слова за абсолютную истину. Годы жизни вместе с мальчиком, к которому прикоснулся бог, прогонят любой скептицизм. Они не имели понятия, как появлялись его видения, и никогда не говорили о них вне семьи или за пределами ранчо. Ни родители, ни брат не испытывали ничего похожего. Что это было? Дар или бремя? Миранда по сей день так и не решила.

О таких людях ходили легенды. Иберо, семейный священник, отправлявший службы в новой часовне, которую построил Родриго еще до того, как переделал и расширил дом на ранчо, слышал о них. «Идущие сквозь время» — так он называл обладающих подобным даром. Он говорил, что Диего благословил Джад, но родители мальчика знали, что в другое время и в других местах таких ясновидцев сжигали или распинали живыми на крестах как колдунов.

Миранда пыталась сосредоточиться на кобыле, но некоторое время ее слова утешения состояли из красочных, многократно повторяемых проклятий в адрес отсутствующего мужа. Она понятия не имела, что он натворил на этот раз, чем навлек беду на ранчо, и это в то время, когда его отряд стоит в Эстерене, а лучшие солдаты отправились с ним на юг, в Аль-Рассан.

«Мальчики способны справиться с неприятностями», — весело писал он в последнем письме, после пересказа своего прощального разговора с графом де Рада. Ни слова о том, чтобы послать ей солдат в качестве подкрепления. Конечно! Миранда, которую в первые годы после свадьбы учил Иберо, гордилась тем, что умеет читать без посторонней помощи. Еще она умела ругаться как солдат. И ругалась, читая письмо, к смущению гонца. Она ругалась и сейчас, но более сдержанно, чтобы не потревожить кобылу.

Ее мальчики все еще были мальчиками, а их жизнерадостный, беззаботный отец и его люди находились далеко.

По милости Джада вскоре родился здоровый жеребенок. Миранда подождала, чтобы посмотреть, примет ли его кобыла, а затем вышла из стойла, схватила старое копье, прислоненное в углу конюшни, и поспешно шагнула под дождь, чтобы присоединиться к женщинам и полудюжине работников ранчо на стенах, за деревянной баррикадой.

Как выяснилось, там были только женщины, священник Иберо и старый хромой конюх Ребеньо. Фернан уже увел с собой работников ранчо за ограду. Чтобы устроить засаду, как неуверенно объяснила одна из служанок. Миранда, поскольку поблизости не было драгоценных лошадей, позволила себе разразиться потоком совершенно разнузданной ругани. Потом снова вытерла лоб и поднялась по мокрым ступенькам к верхней дорожке вдоль западной стены, чтобы наблюдать и ждать. Кто-то дал ей шляпу, чтобы дождь не заливал глаза.

Через некоторое время она решила, что копье сейчас не самое подходящее оружие, и сменила его на лук и полный колчан стрел, который достали из одного из шести укрытии для сторожей, расположенных вдоль стены. В этих укрытиях никого не было. Все солдаты находились в Эстерене или с Родриго.

«Мальчики справятся с неприятностями», — написал он. Весело.

Она представила себе, как именно в этот момент возвращается ее муж, выезжает из-за деревьев на широкое, покрытое травой пространство перед стенами. Представила себе, как выстрелит в него, когда он подъедет ближе.

Эстерен попал в катастрофическое положение из-за каменотесов, плотников, каменщиков и чернорабочих. Улицы стали почти непроходимыми, а для лошадей особенно. По дворцу и на площади перед ним разносилось эхо стука молотков, визга пил и резцов, громких проклятий и раздраженных окриков. Сложные, опасные на вид приспособления раскачивались над головой или перемещались взад и вперед. Говорили, что уже пять рабочих погибли этим летом. И даже не слишком наблюдательные люди заметили, что по крайней мере половина распорядителей работ — это ашариты, за большие деньги выписанные на север из Аль-Рассана для этого предприятия.

Король Рамиро расширял свою столицу и свой дворец.

Было время, и, собственно, не очень давно, когда временные короли Эспераньи — единой страны или раздробленной, как сейчас, — правили, что называется, с колес. Города были всего лишь поселками; дворцы можно было назвать дворцами только в насмешку. Кони, мулы и тяжелые телеги на лучше всего сохранившихся древних дорогах служили неотъемлемыми атрибутами монархии, так как королевский двор перемещался из города в город, из замка в замок круглый год. Во-первых, королям постоянно приходилось гасить вспышки мятежей или поспешно отражать хищнические набеги Аль-Рассана. Во-вторых, скудные ресурсы в нищих королевствах джадитов в славные годы Халифата Силвенеса не позволяли монархам прокормить себя и свою свиту в столицах, им приходилось возлагать бремя своего присутствия на разные города.

За двадцать лет многое изменилось. Было очевидно, что многое продолжает меняться здесь, в Вальедо, самом богатом и плодородном из трех королевств, выкроенных из Эспераньи Санчо Толстым для своих сыновей. Нынешняя строительная лихорадка в королевском городе была лишь частью перемен, питаемых получаемой данью и, что не менее важно, отсутствием набегов с юга. Казалось, король Рамиро пытается внедрить совершенно новый взгляд на монархию. Прежде всего в этот последний год он дал понять, что ожидает от всех крупных вельмож и священнослужителей появления в Эстерене дважды в год на ассизах — судебных разбирательствах, где должна определяться политика и приниматься законы. По мере роста городских стен стало ясно, что Эстерен будет не просто наиболее часто используемой резиденцией королевского двора.

А эти ассизы — иностранное слово, очевидно, валесское — всех страшно раздражали. Без постоянной армии Рамиро вряд ли смог бы заставить вельмож из поместий являться на них. Но армия существовала, хорошо оплаченная и хорошо обученная, и в это лето почти все важные фигуры в Вальедо предпочли проявить благоразумие и явиться в Эстерен.

Помимо всего прочего, человека могло подвигнуть на путешествие любопытство. В такой же мере, как обещание вина и еды при дворе и продажных женщин в становящемся все более цивилизованным Эстерене. Приходилось платить за это свою цену — терпеть шум, пыль и символическую публичную покорность воле Рамиро. Учитывая бурное и, как правило, краткое правление королей Эспераньи, имелись основания полагать, что амбиции самого непростого из сыновей Санчо не будут слишком долго тревожить этот мир.

В то же время все соглашались, что он устраивает очень неплохие развлечения. В этот день Рамиро и его двор, а также приехавшие из сельской местности вельможи охотились в королевском лесу к юго-западу от Эстерена, неподалеку от Варгасских гор. Завтра они все должны были присутствовать на ассизах в суде Рамиро. А сегодня скакали по летним полям и лесам, убивая ради развлечения оленей и кабанов.

Можно утверждать, что знать Эспераньи ни от чего, за исключением настоящей войны, не получала такого удовольствия, как от доброй охоты в погожий денек. Нельзя также не заметить, что король, несмотря на все его новомодные, вызывающие беспокойство идеи, был одним из лучших наездников в этой блестящей компании.

«В конце концов, он сын Санчо, — шептали друг другу люди, стоя на утреннем солнце. — Это очевидно, не так ли?»

Когда король Рамиро соскочил с коня и первым вонзил копье в самого крупного кабана, едва тот выскочил из кустов, куда его загнали, даже самые независимо настроенные и недовольные сельские помещики одобрительно застучали мечами и копьями.

Покончив с вепрем, король Вальедо поднял взгляд и оглядел всех собравшихся. И улыбнулся, забрызганный кровью.

— Раз уж мы все здесь собрались, — сказал он, — есть одно небольшое дело, которое мы можем рассмотреть сейчас, а не завтра, в суде.

Его придворные и помещики замолчали, искоса поглядывая друг на друга. Как это похоже на Рамиро — идти вот таким окольным путем. Он даже не может оставить охоту просто охотой. Оглядываясь вокруг, некоторые с опозданием поняли, что эта поляна тщательно выбрана, что это не первое попавшееся место, где настигли дикого зверя. Здесь могли разместиться все, и даже имелось упавшее дерево, к которому теперь шагал король, снимая испачканные кровью кожаные перчатки. Он небрежно присел на него, будто это был трон. Загонщики начали оттаскивать кабана в сторону, оставляя размазанный кровавый след на примятой траве.

— Прошу подойти ко мне графа Гонзалеса де Рада и сэра Родриго Бельмонте. — Произнося эти слова, король Рамиро прибег к официальному языку верховного суда, а не к языку охоты в поле, и этим изменил настроение и атмосферу утра.

Оба названных спешились. Никто из них ни малейшей переменой в лице не выдал, предвидел ли он такое развитие событий или для него оно стало таким же сюрпризом, как для остальных.

— У нас есть все необходимые свидетели, — тихим голосом продолжал король, — и мне очень неприятно подвергать таких людей, как вы, судебному разбирательству во дворце. Мне показалось удобным разобраться с этим делом здесь. Есть возражения? Если да, я готов их выслушать.

Пока он говорил, два судебных чиновника подошли к стволу дерева, на котором сидел король. Они принесли сумки, достали из них пергаменты и свитки и разложили их возле короля.

— Никаких возражений, мой повелитель, — сказал граф Гонзалес де Рада. Его плавный, красивый голос заполнил поляну. По ней двигались слуги, разливая вино из фляг в бокалы, сделанные, по-видимому, из настоящего серебра. Охотники снова переглянулись. Что бы там о нем ни говорили, Рамиро проявлял щедрость, подобающую хозяину королевской крови. Некоторые спешились и отдали поводья грумам. Другие предпочли остаться в седле и выпили свое вино прямо на коне.

— Я не мог бы не согласиться с предложением короля, после того как столько королевских слуг провели такую огромную подготовку, — сказал Родриго Бельмонте. В его голосе звучала насмешка, но это случалось часто, поэтому ничего не значило.

— Обвинения весьма тяжкие, — сказал король Вальедо, не обращая внимания на тон Родриго. Теперь на лице Рамиро, высокого, широкоплечего, преждевременно поседевшего, появилось выражение, подобающее монарху перед лицом смертельной вражды между двумя самыми значительными людьми его королевства. Веселое, бесшабашное настроение утра исчезло. Собравшаяся аристократия, постепенно примирившаяся с происходящим, была заинтригована. Такой, возможно, грозящий кому-то гибелью конфликт был лучшим в мире развлечением.

На открытом пространстве перед поваленным деревом, где сидел король, стояли рядом Бельмонте и де Рада. Бывший министр королевства и его преемник после воцарения Рамиро. Оба они держались на почтительном расстоянии друг от друга. Никто из них не снизошел до того, чтобы взглянуть на противника. Учитывая то, что было известно о событиях в начале этого лета, вероятность кровопролития была велика, какие бы усилия ни приложил король, чтобы его избежать.

Большинство присутствующих, особенно те, кто явился из сельской местности, надеялись, что королю Рамиро не удастся его попытка уладить все мирным путем. Вот если решить спор поединком, тогда это собрание запомнилось бы надолго. «Возможно, — с надеждой думали некоторые, — именно поэтому разбирательство и устроено вне городских стен».

— Едва ли нужно говорить, что сэр Родриго отвечает по закону за действия жены и детей, поскольку они не имеют правового статуса и правоспособности, — торжественно произнес король. — В то же время из клятвенного заявления сэра Родриго ясно, что министр был официально предупрежден здесь, в Эстерене, о том, что его брату не будет позволено наносить ущерб тем землям, которые платят нам дань. Делая это предупреждение, — прибавил король, — сэр Родриго поступил правильно, как подобает нашему офицеру.

Большинство владельцев ранчо и баронов, собравшихся на лесной поляне, сочли эту речь чересчур сложной для себя с юридической точки зрения. «Почему бы, — думали они, — Рамиро просто не дать им сразиться здесь, под солнцем Джада, на открытом месте, как подобает мужчинам, вместо того чтобы произносить эти пыльные, сухие словеса?»

Но такая приятная возможность становилась с каждой минутой все менее вероятной. На это указывали самодовольные лица трех священнослужителей в желтых одеждах, которые подошли и встали за спиной короля. Говорили, что Рамиро не поддерживает тесные отношения со служителями Джада, однако эти трое выглядели вполне довольными.

«Вот что бывает, — подумали многие вельможи Вальедо, — когда король слишком занят собой, когда он начинает что-то менять. Даже этот новый тронный зал во дворце, где колонны из мрамора с прожилками: разве он не похож больше на зал развратного двора в Аль-Рассане, чем на зал воина-джадита? Что происходит в Вальедо? Вопрос становится все более острым…»

— Рассмотрев показания обеих сторон и представленные письменные свидетельства, в том числе и показания ашаритского торговца шелком Хусари ибн Мусы из Фезаны, мы вынесли следующее решение.

Выражение лица короля соответствовало его суровым словам. Ясно было, что, если Бельмонте и де Рада продолжат свою кровную вражду, Вальедо, возможно, будет расколот на сторонников того и другого, и перемены, задуманные Рамиро, провалятся с треском.

— Мы решили, что Гарсия де Рада — да упокоится его душа в свете Джада — нарушил и наши законы, и свои обязательства, предприняв нападение на деревню Орвилья неподалеку от Фезаны. Сэр Родриго поступил совершенно правильно, помешав этому нападению. Это был его долг, учитывая то, что нам платят дань за охрану этих земель. Мы также считаем, что приказ казнить Паразора де Раду был разумной, хоть и печальной необходимостью, поскольку возникла потребность продемонстрировать нашу власть и справедливость в Фезане. Все это не вменяется в вину сэру Родриго и не заслуживает порицания.

Граф Гонзалес беспокойно шевельнулся, но снова замер под пристальным взглядом короля. Свет лился на поляну между деревьями, покрывая ее полосами света и тени.

— В то же время, — продолжал король Рамиро, — сэр Родриго не имел права наносить рану Гарсии де Рада, после того как принял его капитуляцию. Такой поступок не подобает облеченному властью человеку. — Король заколебался и слегка поерзал на стволе дерева. Родриго Бельмонте смотрел прямо на него, в ожидании. Рамиро встретился с ним взглядом. — Далее, — произнес он голосом тихим, но очень четким, — то публичное обвинение, которое он, как мне доложили, сделал относительно смерти моего незабвенного брата, короля Раймундо, является наветом, недостойным дворянина и офицера короля.

При этих словах многие на лесной поляне затаили дыхание. Этот опасный вопрос затрагивал сам факт пребывания Рамиро на троне. Слишком внезапная смерть его брата так никогда и не получила удовлетворительного объяснения.

Сэр Родриго после этого высказывания не шевельнулся и не произнес ни слова. В косых солнечных лучах выражение его лица оставалось непроницаемым, только сосредоточенная морщинка прорезала лоб. Рамиро взял со ствола рядом с собой лист пергамента.

— Теперь остается рассмотреть нападение на женщин и детей на ранчо Бельмонте, а потом убийство человека, который уже вложил меч в ножны. — Король Рамиро несколько мгновений смотрел на пергамент, потом снова поднял взгляд. — Гарсия де Рада официально сдался в Орвилье и согласился с условиями выкупа, который предстояло назначить. После этой клятвы он обязан был вернуться прямо в Эстерен и ждать решения королевских герольдов. Вместо этого он безрассудно обобрал наших защитников на землях тагры, чтобы лично атаковать ранчо Бельмонте. За это, — произнес король Вальедо, теперь медленно и тщательно выговаривая слова, — я бы приказал публично казнить его.

Между деревьев пронесся быстро нарастающий ропот протеста. Это было нечто новое, поразительная демонстрация королевской власти.

Рамиро невозмутимо продолжал:

— Донна Миранда Бельмонте д'Альведа — хрупкая женщина, оставшаяся без мужской охраны, во время нападения вооруженных солдат опасалась за жизнь своих малолетних детей. — Король поднял со ствола дерева еще один документ и взглянул на него. — Мы принимаем на веру показания священника Иберо, который свидетельствует, что Гарсия особо подчеркнул в разговоре с донной Мирандой собственные намерения обрушить свою месть на нее самое и на ее сыновей, а не только увести коней, принадлежащих ранчо Бельмонте.

— Этот человек — слуга Бельмонте! — резко произнес министр. Его красивый голос повиновался ему чуть хуже, чем прежде.

Король посмотрел на него, и присутствующие, заметившие этот взгляд, внезапно вспомнили, что Рамиро действительно воин, когда он того пожелает. Мужчины задумчиво поднесли к губам бокалы и выпили.

— Вам не давали слова, граф Гонзалес. Мы хотим подчеркнуть, что ни один из уцелевших людей вашего брата не опроверг этих показаний. Собственно говоря, они их подтвердили. Мы также отмечаем, что, по всем показаниям, нападение было совершено на само ранчо, а не на пастбище, где паслись кони. Мы в состоянии сделать выводы, особенно если они подкреплены клятвой слуги господа. Учитывая то, что ваш брат уже нарушил свое слово, напав на ранчо, мы считаем, что донна Миранда, испуганная, беззащитная женщина, не заслуживает порицания за то, что убила его и защитила детей и собственность своего супруга.

— Этим вы опозорите нас, — горько ответил министр. Когда Рамиро Вальедский гневался, его лицо бледнело.

Сейчас оно тоже побледнело. Он встал. Он был выше почти всех мужчин на поляне. Лежавшие рядом с ним бумаги разлетелись, и один из священников поспешно стал их собирать.

— Это твой брат тебя опозорил, — ледяным голосом произнес король, — отказавшись повиноваться твоим собственным приказам и нашим. Мы всего лишь исходим из его поступков. Послушай, Гонзалес, — никакого титула, осознали слушатели, и бокалы с вином снова опустились по всей поляне, — кровной мести не будет. Мы запрещаем. В присутствии знатных граждан Вальедо мы выносим следующий вердикт: граф Гонзалес де Рада, наш министр, собственной жизнью отвечает за жизнь и безопасность семьи сэра Родриго Бельмонте в течение ближайших двух лет. Если в течение этого времени любого из них настигнет смерть или им будет причинен серьезный ущерб, все равно кем, ты будешь казнен.

Снова поднялся ропот и на этот раз не стих. Ничего подобного раньше не слышали здесь.

— Почему в течение двух лет?

Это заговорил Родриго. Капитан подал голос впервые с начала разбирательства. Лучи солнца падали уже под другим углом, и его лицо находилось в тени. После его вопроса воцарилось молчание, а взгляд короля обратился к Бельмонте.

— Потому что ты не сможешь их защищать, — ровным голосом ответил Рамиро, все еще стоя. — Офицеры короля несут ответственность как за свое оружие, так и за свои слова. Ты дважды подвел нас. То, что ты сделал с сэром Гарсией, и то, что ты ему сказал, стало непосредственной причиной его гибели и привело к тяжелым последствиям для королевства. Родриго Бельмонте, ты приговариваешься к высылке из Вальедо сроком на два года. В конце этого срока ты можешь предстать перед нами, и мы примем дальнейшее решение.

— Я полагаю, он уедет один? — Это быстро среагировал граф Гонзалес. — Без своего отряда?

Все слушатели понимали, как это важно. Отряд Родриго Бельмонте насчитывал сто пятьдесят лучших бойцов на полуострове.

Родриго громко рассмеялся, и звук его смеха шокировал всех. На поляне повисло напряженное молчание.

— Попробуйте не позволить им следовать за мной, — сказал он.

Король Рамиро качал головой.

— Я этого не сделаю. Твои люди принадлежат тебе, и они ни в чем не виноваты. Они могут уехать или остаться, как пожелают. Я только попрошу тебя об одном одолжении, Родриго.

— Отправляя меня в ссылку? — Вопрос прозвучал резко. Лицо Родриго оставалось по-прежнему в тени.

— Даже так. — Интересно, как спокоен был король. Несколько человек одновременно пришли к одному и тому же выводу: Рамиро предвидел почти каждый поворот этого разговора. — Не думаю, что ты сможешь всерьез поссориться с нами, сэр Родриго. Забирай свой отряд, если хочешь. Мы только просим, чтобы твои воины не участвовали в военных действиях против нас.

Снова повисло молчание, каждый старался обдумать последствия. Все видели, что Родриго Бельмонте уставился вниз, на лесную подстилку, задумчиво нахмурив лоб. Король смотрел на него и ждал.

Когда Родриго поднял глаза, его лицо прояснилось. Он поднял правую руку над головой и сложил пальцы в солнечный круг — знак бога.

— Клянусь святым Джадом, — официально произнес он, — что никогда не поведу свой отряд воевать на земле Вальедо.

Это было почти то, о чем просил король. Почти, но не совсем, и Рамиро это знал.

— А если ты встретишь армию Вальедо за пределами наших границ? — спросил он.

— Я не могу дать такую клятву, — тихо ответил Родриго. — Это было бы нечестно. Ведь я буду вынужден поступить на службу к кому-то другому, чтобы прокормить себя и своих людей. Мой государь, — прибавил он, глядя королю прямо в глаза, — я уезжаю не по собственному выбору.

Последовало долгое молчание.

— Не поступай на службу к Картаде, — наконец произнес король очень тихо.

Родриго стоял неподвижно, явно размышляя.

— В самом деле, мой повелитель? Вы собираетесь выступить так скоро? В течение двух лет? — негромко спросил он.

— Может быть, — ответил Рамиро.

Окружающие старались осмыслить происходящее, но эти двое, казалось, вели свою беседу. Родриго медленно кивнул.

— Наверное, мне будет жаль оказаться в другом месте, если это случится. — Он помолчал. — Я не стану служить Альмалику Картадскому. Мне не нравится то, что он устроил в Фезане. Я не буду служить ему ни там, ни в другом месте.

Фезана.

При упоминании этого города несколько человек закивали головами, глядя на своего высокого, гордого короля. Они начали улавливать смысл того, о чем идет речь, словно лучи солнечного света упали на поляну. Рамиро не был священником или судейским, в конце концов, и в будущем их может ждать кое-что поинтересней охоты.

— Я принимаю твою клятву, — спокойно произнес король Вальедо. — Мы никогда не подозревали тебя в недостатке чести, сэр Родриго. И не видим оснований сомневаться сейчас.

— Ну, за это я вам благодарен, — ответил Капитан. Невозможно было определить по его голосу, издевается ли он. Он шагнул вперед и теперь стоял на свету. — У меня тоже есть просьба.

— Какая?

— Я хочу, чтобы граф Гонзалес поклялся перед богом охранять мою семью и владения, как свои собственные, пока я буду отсутствовать. Этого мне достаточно. Я не требую, чтобы он отвечал своей жизнью. Мир — опасное место, а грядущие времена могут сделать его еще более опасным. Если с одним из Бельмонте случится беда, Вальедо не может позволить себе потерять еще и министра. Я удовлетворюсь данной им клятвой, если король не возражает.

Он смотрел на министра, произнося эти слова. Видно было, что де Раду они застали врасплох.

— Почему? — тихо спросил он; очень личный вопрос при большом скоплении людей. В первый раз они стояли лицом к лицу.

— Кажется, я только что объяснил, — ответил Родриго. — Это не так сложно. У Вальедо враги со всех сторон. Если на кон будет поставлена твоя жизнь, кто-нибудь может нанести удар по королевству через мою семью. Я бы не хотел, чтобы король приговорил тебя к смерти в этом случае. Думаю, это сделало бы их положение более, а не менее рискованным. Чтобы доверять твоему слову, де Рада, мне необязательно тебя любить.

— Несмотря на брата?

Капитан пожал плечами.

— Его теперь судит Джад.

Это не было ответом, но это был ответ. После непродолжительного молчания, во время которого хорошо было слышно пение птиц на деревьях, министр поднял правую руку, повторяя жест Родриго.

— Перед Джадом и перед моим повелителем, королем Вальедо, и перед всеми собравшимися здесь даю клятву, что буду относиться к семье Родриго Бельмонте, как к своей собственной, отныне и до его возвращения из ссылки. Клянусь своей честью и честью моих предков. — Его звучный голос заполнил лесную поляну.

Оба снова повернулись к королю. Он стоял, выпрямившись во весь рост, и без улыбки смотрел на них.

— Я не привык, чтобы мои указы отменялись спорящими сторонами, — пробормотал он.

— Только вы можете это сделать, — ответил Родриго. — Мы просто предлагаем вариант, и во власти короля принять или отвергнуть его.

И теперь все увидели, как Рамиро улыбнулся человеку, которого только что отправил в ссылку.

— Да будет так, — сказал он. — Мы принимаем ваши клятвы.

Оба поклонились. Родриго выпрямился и произнес:

— Тогда, с вашего позволения, мой государь, я начну немедленно готовиться к отъезду, как бы мне ни хотелось продолжить с вами охоту.

— Одну минуту, — возразил король. — Куда ты все же отправишься? — В его голосе впервые промелькнула тень сомнения.

Улыбка Родриго Бельмонте, озаренная солнечным светом, была широкой и без сомнения искренней.

— Не имею ни малейшего представления, — ответил он. — Хотя по пути туда, куда я поеду, мне сперва придется заехать домой и поговорить с той самой хрупкой и испуганной женщиной. — Его улыбка померкла. — А вы все молитесь за меня, — сказал Капитан из Вальедо.

С этими словами он повернулся, взял у конюха поводья своего коня, вскочил в седло и уехал в одиночестве с поляны по той же лесной дороге, по которой они недавно прискакали.

— Ну, и где же он? — спросил Альмалик Картадский, Лев Аль-Рассана. Правитель гневался. Признаки гнева ясно видели все собравшиеся в обширной сводчатой палате. Стоящие под подковообразными арками из переплетений красного и янтарного камня люди тревожно переглянулись. Придворные и художники, приближенные к правителю, известному своими переменами настроения, быстро научились истолковывать такие перемены. Они смотрели, как их повелитель выхватил из корзины, которую держал раб, апельсин и сам начал быстро чистить его своими большими, ловкими руками. Эти же руки держали меч, который зарубил Ишлика ибн Раала в этой самой палате всего около трех месяцев назад, и кровь поэта забрызгала мозаичные плитки, мраморные колонны и одежду оказавшихся рядом в тот день людей.

Молодой, приобретающий популярность поэт из Тудески совершил ошибку: вставил в свои стихи две строчки из произведения другого поэта, а потом отрицал, что сделал это намеренно. Однако Альмалик Картадский знал поэзию и гордился этим. В Аль-Рассане после падения Халифата выдающийся поэт мог завоевать правителю столь необходимую ему репутацию просвещенного человека.

И в течение пятнадцати лет главным советником Альмалика, которого позднее официально провозгласили наставником и воспитателем его старшего сына и наследника, был поклонник многих искусств Аммар ибн Хайран. Он и написал, к большому несчастью Ишлика ибн Раала, те самые две украденные строчки. И это о нем спрашивал спустя три месяца повелитель в тот рискованный момент.

— Где он? — снова спросил Альмалик. Собравшиеся во дворце в то утро придворные, человек тридцать, обнаружили много интересного для себя в геометрических узорах потолка и мозаичных полов. Никто не смотрел прямо на правителя и на того человека, к которому он обращался. Только одна женщина, сидящая среди ярких подушек рядом с возвышением правителя, сохраняла невозмутимое выражение лица и тихо перебирала струны лютни.

Приземистый, седовласый каид — командующий войском Картады, почти сорок лет жизни проведший в войнах при халифах и после их падения, остался стоять на коленях, устремив взгляд на ковер перед возвышением.

Кстати сказать, ковер был великолепен, сотканный и выкрашенный мастерами Сорийи несколько веков назад и спасенный Альмаликом из ограбленной Аль-Фонтаны в Силвенесе за пятнадцать лет до этих событий. Это напоминание о сказочной роскоши халифов здесь, в Картаде, было, разумеется, намеренным.

Несмотря на все усилия скрыть этот факт, коленопреклоненный воин явно испытывал страх. Поэт-плагиатор не был единственным человеком, убитым повелителем в зале приемов, он был всего лишь последним. Перед тем как Альмалик стал правителем города, а затем и страны, он был военачальником, и он не позволял своим людям забывать об этом. Клинок, висящий в ножнах возле возвышения, служил не только украшением.

Не поднимая головы, стоящий на коленях каид пробормотал:

— Его нет в Фезане, мой повелитель. Никто не видел его после… наведения порядка в городе.

— Ты мне это уже говорил, — произнес Альмалик Картадский почти шепотом. Это было плохим знаком, одним из худших. Теперь никто из придворных, выстроившихся рядом с возвышением и между колоннами, не смел даже взглянуть на остальных. — Я спрашиваю о другом, ибн Руала. Я спросил у верховного каида всех моих войск, где находится в данный момент один очень известный человек. А не о том, где его нет. Разве я в последнее время стал непонятно выражаться?

— Нет, повелитель! Вовсе нет. Это моя вина. Я послал свою личную стражу и лучших мувардийцев во все концы страны. Мы с пристрастием допросили всех, кто мог знать о местонахождении ибн Хайрана. Некоторые из этих людей умерли, так старательно их допрашивали. Но никто не знает, никто не знает. Аммар ибн Хайран исчез… с лица земли.

Воцарилось молчание.

— Что за пошлая, избитая фраза, — произнес Лев Аль-Рассана.

Утреннее солнце заглянуло в зал через высокие окна, посылая лучи мимо верхних галерей, сквозь пляшущие пылинки. Все видели, что женщина на подушках улыбнулась в ответ на замечание правителя и что Альмалик заметил ее улыбку и остался доволен. После этого один-два придворных позволили себе сделать более глубокий вдох. Пара из них рискнула также одобрительно улыбнуться и кивнуть головой.

— Простите меня, мой повелитель, — пробормотал каид, не поднимая головы. — Я всего лишь старый солдат. Верный, простой воин, а не мастер произносить медовые фразы. Я лишь могу рассказать о той правде, которую узнал, и в самых простых словах.

— Скажи, — спросил повелитель, запуская зубы в дольку апельсина, — принца Альмалика подвергали допросу с пристрастием, о котором ты упоминал?

Седая голова каида опустилась к самому полу. Все увидели, как задрожали его руки. Женщина на подушках подняла взгляд к возвышению, лицо ее было серьезным. Пальцы замерли на струнах лютни, затем возобновили движение, хотя и не с таким прилежанием, как прежде.

В этом зале не было ни одного человека, который бы не знал, что если принц Альмалик уже не наследник правителя, то жизнь двух маленьких сыновей этой женщины станет очень опасной. Поскольку Хазем ибн Альмалик, второй сын правителя, впал в крайнюю религиозность и покрыл себя позором, то не оставалось никого между старшим из этих мальчиков и троном.

— Мы просили… помощи у принца, — заикаясь, пробормотал каид в ковер. — Конечно, с ним обращались крайне почтительно, и он… он рассказал нам все, что смог. Он выразил горячую надежду, что господина Аммара ибн Хайрана скоро найдут и вернут и что он снова будет с нами. Как был… среди нас прежде.

Невразумительный лепет каида разительно не соответствовал его высокому рангу. Он был не просто рядовым воином, он был командующим войском Картады. Никто из присутствующих, тем не менее, не воображал, что сам он смог бы держаться с большим апломбом в данных обстоятельствах. Только не при таком стечении обстоятельств. И не при ответе на данный вопрос. Те, кто улыбнулся, тут же вознесли молитву своим счастливым звездам, чтобы проявленное ими легкомыслие осталось незамеченным.

Только четверо мувардийцев, двое у входа и двое позади возвышения, казались невозмутимыми под своими повязками и следили за всем и за всеми непроницаемым взглядом. Они презирали всех и не пытались этого скрыть.

Правитель впился зубами в следующую дольку апельсина.

— Мне следовало призвать принца, — задумчиво произнес он. — Но я уверен, что он ничего не знает. Ибн Хайран не стал бы посвящать в свои планы такого глупца. Кстати, его глаз все еще дергается, будто у прокаженного?

Снова наступило молчание. Очевидно, каид ибн Руала лелеял напрасную надежду, что на этот вопрос ответит кто-нибудь другой. Так как молчание затянулось, генерал, затылок которого был единственным видимым правителю с возвышения местом, так низко он склонился, ответил:

— Ваш благородный сын по-прежнему страдает этим недугом, увы, мой повелитель. Мы молимся за него.

Альмалик сделал кислое лицо. Он бросил оставшуюся часть апельсина рядом с подушками и изящно протянул руку. Раб быстро и грациозно подлетел к возвышению с полотенцем из муслина и вытер сок с пальцев и губ повелителя.

— У него смехотворный вид, — сказал Альмалик, когда раб отошел. — Будто у прокаженного, — повторил он. — Он внушает мне отвращение своей слабостью.

Теперь женщина даже не делала вид, что играет на лютне. Она внимательно наблюдала за правителем.

— Встань, ибн Руала, — внезапно приказал Альмалик. — Ты начинаешь мне надоедать. Оставь нас.

С неприличной поспешностью старый генерал вскочил. Лицо его было красным от того, что он так долго простоял с опущенной головой. Он четырежды поклонился и начал поспешно пятиться, продолжая кланяться, к двери.

— Постой, — рассеянно приказал Альмалик. Ибн Руала замер в полупоклоне, словно гротескная статуя. — Ты наводил справки в Рагозе?

— Конечно, мой повелитель. Как только мы начали поиски летом. Мы прежде всего подумали об эмире Бадире из Рагозы.

— А на юге? В Арбастро?

— Это была наша вторая мысль, мой повелитель! Вы знаете как трудно получить информацию у тех, кто живет на землях, находящихся под угрозой этого проклятого разбойника Тарифа ибн Хасана. Но мы проявили усердие и настойчивость. Никто не видел ибн Хайрана в тех местах и ничего о нем не слышал.

Снова воцарилось молчание. Женщина на подушках у возвышения держала в руках свою лютню, но не играла. В зале было очень тихо. Даже рябь не пробегала по разноцветной воде в огромной алебастровой чаше, стоящей в центральном проходе. Лишь пылинки плясали в косых лучах солнца.

— Усердие и настойчивость, — задумчиво повторил правитель. Он покачал головой, словно был огорчен. — У тебя тридцать дней, чтобы найти его, ибн Руала, или я прикажу тебя кастрировать, вспороть тебе живот и надеть твою гнусную голову на пику посреди базарной площади.

Все разом ахнули, но, похоже, этого ожидали как неизбежного финала только что разыгранной сцены.

— Тридцать дней. Тридцать. Да. Благодарю вас, мой повелитель. Благодарю вас, — ответил каид. Этот ответ звучал абсурдно, бессмысленно, но никто не смог бы придумать никакого другого ответа.

Как всегда молча, двое мувардийцев распахнули дверные створки, и генерал вышел, пятясь назад и продолжая кланяться. Двери захлопнулись. Их стук эхом разнесся в тишине.

— Прочти ту поэму, Сефари. Мы хотим еще раз послушать эти стихи. — Альмалик взял следующий апельсин у подскочившего раба и начал рассеянно его чистить.

Человек, к которому он обратился, был незначительным поэтом, уже не молодым, больше уважаемым за свою декламацию и напевный голос, чем за то, что написал сам. Он неуверенно вышел вперед с того места, где стоял, полускрытый за одной из пятидесяти шести колонн зала. В такой момент не особенно желательно привлекать к себе внимание. Кроме того, «та поэма», как все уже знали, была последним посланием правителю от того печально известного и прославленного человека, которого каид столь безуспешно разыскивал по всему Аль-Рассану. При данных обстоятельствах Сефари ибн Дюнаш с гораздо большей радостью оказался бы в другом месте.

К счастью, он был трезв, что не часто случалось с ибн Дюнашем. Конечно, алкоголь для ашаритов находился под запретом, но также под запретом были женщины джадитов и киндатов, мальчики, танцы, не религиозная музыка и многие восхитительные блюда. Сефари ибн Дюнаш теперь уже не плясал. И надеялся, что это послужит ему оправданием перед ваджи за все остальное, если кто-нибудь из них станет укорять его в прегрешениях.

Но в данный момент он боялся не ваджи. В Картаде Альмалика следовало больше опасаться карающей руки мирской власти. Эта рука мирской власти сейчас спокойно лежала на коленях правителя, который ждал чтения Сефари. Стихи не были льстивыми, а повелитель пребывал в дурном настроении. Эти предзнаменования даже отдаленно не напоминали благоприятные. Поэт нервно откашлялся и приготовился начать.

По какой-то причине раб с корзинкой апельсинов выбрал именно этот момент, чтобы снова подойти к возвышению. Он остановился прямо между Сефари и правителем, а потом опустился на колени перед Альмаликом. Сефари ничего не мог видеть, но остальные присутствующие теперь заметили то, что раб, по-видимому, увидел первым: королю внезапно стало очень плохо.

Женщина, Забира, быстро отложила свой инструмент и встала. Сделала шаг к возвышению и замерла неподвижно. В то же мгновение правитель Картады неловко сполз на бок среди подушек и лежал, облокотившись на одну руку. Вторая его рука судорожно вцепилась в грудь в области сердца. Глаза его были широко раскрыты и смотрели в никуда. Раб, стоявший к нему ближе всех, казался парализованным и застыл прямо перед Альмаликом. Он уже отложил в сторону свою корзинку с апельсинами и теперь не шевелился. Правитель открыл рот, но не издал ни звука.

Собственно говоря, это были хорошо известные признаки отравления фиджаной: от нее перехватывает горло как раз перед тем, как яд достигает сердца. Поэтому никто из свидетелей, кроме раба, стоящего на коленях прямо перед ним, так и не узнал, понял ли умирающий правитель Картады, перед тем как потерял сознание и жизнь и ушел к Ашару среди звезд, что у раба, который все утро подавал ему апельсины, были удивительно синие, ясные глаза.

Внезапно рука правителя подломилась, и Альмалик, широко открыв рот, беззвучно рухнул на россыпь ярких подушек. Тут кто-то вскрикнул, и этот крик эхом отразился среди колонн. Зазвенели голоса перепуганных людей.

— Ашар и бог проявили милосердие, — сказал раб, поднимаясь и поворачиваясь лицом к придворным и потрясенному поэту, стоящему перед возвышением. — Мне очень не хотелось еще раз слушать эту поэму. — Он прижал руку к груди, словно извиняясь. — Я написал ее в большой спешке, видите ли, и в ней есть неудачные выражения.

— Аммар ибн Хайран! — заикаясь, пробормотал Сефари без особой необходимости.

Недавний раб хладнокровно разматывал свой шафрановый тюрбан. Он сделал кожу смуглой, но больше никак не замаскировался: никто не обращает пристального внимания на рабов.

— Я очень надеюсь, что он меня узнал, — произнес ибн Хайран задумчивым тоном. — Думаю, узнал. — И бросил ткань тюрбана на подушки. Он выглядел абсолютно спокойным, стоя возле возвышения, на котором распростерся с открытым ртом умерший неприглядной смертью самый могущественный правитель Аль-Рассана.

В этот момент все придворные, как один, посмотрели на стоящих у дверей мувардийцев, единственных в зале людей с оружием. Люди с закутанными лицами проявили необъяснимую безучастность к тому, что произошло. Ибн Хайран заметил направление взглядов.

— Наемники, — мрачно произнес он, — это наемники.

Он не прибавил, хоть и мог бы, что воины из племени пустыни не отвели бы и секунды времени в своих молитвах этому только что умершему развращенному мирянину, который был хуже неверного. С точки зрения мувардийцев, все правители Аль-Рассана заслуживали примерно одинаковой судьбы. Если бы они все убили друг друга, звездные видения Ашара могли бы воплотиться на этой земле.

Тут один из людей с закутанными лицами вышел вперед, к возвышению. Он прошел мимо Забиры, которая продолжала стоять неподвижно, прижав ладони ко рту.

— Не совсем, — тихо ответил он, но его слова были услышаны, и их запомнили.

Затем он поднялся на возвышение и спустил ткань с нижней части лица, и тогда все собравшиеся в зале увидели, что это в действительности наследник престола Картады, Альмалик ибн Альмалик, тот самый, с нервно подергивающимся веком, который, по словам отца, похож на прокаженного.

В тот момент он был больше похож на воина пустыни. И в тот же самый момент он стал правителем Картады.

Теперь трое остальных мувардийцев обнажили мечи, не двигаясь со своего места у двери. Можно было ожидать, что придворные вскрикнут, но страх и потрясение лишают людей дара речи. Единственным звуком в зале приемов какое-то мгновение оставалось дыхание перепуганных людей.

— Стражники по ту сторону двери — мои люди, и по эту сторону тоже, — мягко произнес юный Альмалик. На этот раз его веко не дергалось и не опускалось, как все заметили.

Он посмотрел вниз, на поверженное тело отца. И быстрым, решительным толчком ноги столкнул мертвого правителя с возвышения. Тело скатилось к ногам Забиры. Сын непринужденно уселся среди оставшихся на возвышении подушек.

Аммар ибн Хайран опустился перед ним на колени.

— Да явят святой Ашар и бог среди звезд свою милость, — произнес он, — и даруют тебе долгую жизнь, о великий правитель. Будь великодушен в своем величии к твоим верным слугам. Пусть твое царствование будет увенчано вечной славой во имя Ашара.

И он встал на колени и поклонился четыре раза.

За его спиной поэт Сефари внезапно пришел в себя. Он рухнул на мозаичный пол, словно ему подрубили колени, и последовал его примеру. А после все присутствующие в зале приемов склонились в поклонах перед новым правителем Картады, словно были благодарны за подсказку и наконец-то поняли, что надо делать.

Все видели, что единственная женщина в зале, прекрасная Забира, сделала то же самое: она коснулась лбом пола рядом с телом своего мертвого возлюбленного, кланяясь его сыну, как всегда, грациозная и соблазнительная.

Было также замечено, что Аммар ибн Хайран, которого разыскивали по всему Аль-Рассану, не дожидаясь разрешения правителя, поднялся с колен и встал.

Попавшие в этом зале в плен к обнаженным мечам мувардийцев удрученно спрашивали себя, с опозданием, как могли они не узнать его раньше. Ибн Хайран не похож ни на кого благодаря своим невероятно синим глазам. Никто не двигается так, как он. Ничья дерзость не может сравниться с его дерзостью. Когда он снял тюрбан, его знаменитая серьга засверкала — насмешливо, как подумали многие, что вполне простительно. Теперь стало ясно, что он уже давно находился в Картаде. Может быть, в этом самом зале. Многие в зале приемов начали поспешно припоминать свои непочтительные замечания в адрес опального фаворита, которые они, возможно, позволили себе во время его предположительного отсутствия. Ибн Хайран улыбнулся и оглядел их. Его улыбку все хорошо помнили, и сейчас она принесла так же мало облегчения, как это бывало всегда.

— День Крепостного Рва, — произнес он, ни к кому в отдельности не обращаясь, — был ошибкой со многих точек зрения. Всегда плохо не оставлять человеку выбора.

Для поэта Сефари это было совершенно непонятное замечание, но среди колонн и под арками стояли люди более мудрые. Замечание ибн Хайрана потом припомнят и будут обсуждать. Каждый из придворных поспешит первым объяснить его значение.

«На ибн Хайрана, — будут шептаться они в банях и во дворах или в городских тавернах джадитов, — хотели свалить вину за казни в Фезане. Он обладал слишком большой властью в глазах правителя. И это должно было его обуздать. Никто после этого не мог бы ему доверять». И все будут понимающе кивать головой за шербетом или запретным вином.

Эта загадочная фраза стала причиной всех разговоров в последующие дни; по крайней мере, так казалось.

Однако старая истина гласит, что события, великие или малые, не всегда развиваются по сценарию даже самых хитроумных людей.

Новый повелитель Картады за спиной ибн Хайрана закончил раскладывать подушки так, как ему нравилось, и теперь произнес тихо, но очень ясно:

— Мы готовы принять от всех уверения в преданности. Ни одному мужчине нет необходимости бояться нас, пока он хранит нам верность. — Многие отметили, что о женщинах не было сказано ни слова.

Правитель продолжал говорить, и ибн Хайран повернулся к нему лицом.

— В начале нашего царствования мы хотим сделать некоторые заявления. Первое: все официальные траурные обряды будут соблюдаться в течение семи дней, чтобы почтить нашего трагически погибшего правителя и отца.

Мужчины при картадском дворе — большие мастера улавливать малейшие нюансы информации. Никто не заметил ни намека на удивление на лице или в позе ибн Хайрана, который только что убил правителя.

«Он это тоже запланировал, — решили они. — Принц для этого недостаточно умен».

Как оказалось, они ошиблись.

Многим людям в будущем предстояло ошибаться в отношении Альмалика ибн Альмалика. Первый и самый выдающийся из них стоял сейчас прямо перед юным правителем и слушал, как новый повелитель, его ученик и воспитанник, произносит тем же тихим, ясным голосом:

— Вторым заявлением, к нашему прискорбию, будет приказ о ссылке нашего слуги, прежде пользующегося нашим доверием и горячей любовью, Аммара ибн Хайрана.

Ни одного знака, движения, малейшего указания на замешательство у названного человека. Только поднятая бровь — характерный жест, который мог означать так много, — и затем спокойно заданный вопрос:

— За что, мой повелитель?

В устах того, кто только что убил правителя, когда еще теплое тело лежит неподалеку, этот вопрос казался поразительно самонадеянным. Учитывая то, что убийство, без сомнения, было совершено с согласия и при участии юного принца, он был также опасным. Альмалик Второй Картадский посмотрел в сторону и увидел меч своего отца рядом с возвышением. Он протянул руку, почти рассеянно, и взялся за его рукоять. Все видели, что у него снова начало подергиваться веко.

— За преступления против морали, — ответил, наконец, молодой правитель. И покраснел.

В наступившем гробовом молчании раздался смех ибн Хайрана. Смех этот эхом отразился от колонн и арок и взлетел к высокому сводчатому потолку. В веселье Аммара, однако, ощущалось напряжение, и чуткое ухо могло его уловить. Это не было оговорено заранее, возникла всеобщая уверенность. И здесь кроется очень большая тонкость, поняли самые сообразительные. Новому правителю необходимо быстро оставить между собой и цареубийством как можно большее расстояние. Если бы он назвал причиной ссылки убийство, это расстояние было бы потеряно, так как присутствие принца в замаскированном виде в этом зале уже само говорит о том, как осуществлялось убийство его отца.

— Вот как! — сказал ибн Хайран в наступившей тишине, когда замерло эхо смеха. — Опять прегрешения против морали. Только это? — Он сделал паузу, улыбнулся. Потом откровенно заявил: — Я опасался, что вы заговорите о смерти правителя. Эту ужасную ложь кто-нибудь, возможно, уже сейчас разносит по городу. Я испытываю облегчение. Могу я поэтому жить в надежде, что мой повелитель когда-нибудь запечатлеет на моем недостойном лбу поцелуй прощения?

Король покраснел еще сильнее. Поэт Сефари внезапно вспомнил, что их новый правитель еще совсем молодой человек. И Аммар ибн Хайран был его ближайшим советчиком и другом, и что много лет ходили некие слухи… Он решил, что теперь лучше понимает положение дел. «Поцелуй прощения повелителя». Подумать только!

— Такие вещи решает время, звезды и воля Ашара, — ответил юный правитель решительным голосом, тоном официального благочестия. — Мы… высоко ценили тебя и благодарны тебе за прошлую службу. Нам было не так-то легко решиться на это… наказание.

Он помолчал, голос его изменился.

— Тем не менее оно необходимо. У тебя есть время до первой звезды, чтобы покинуть Картаду, и еще семь ночей, чтобы покинуть наши земли. В противном случае любой, кто тебя увидит, волен отнять у тебя жизнь и, поступив так, будет действовать от имени правителя. — Слова звучали резко и точно, отнюдь не слова молодого человека, который нервничает и не уверен в своих силах.

— За мной будут охотиться? Опять! — воскликнул Аммар ибн Хайран, и в его голосе снова прозвучала горькая насмешка. — Ну, правда, мне так надоело носить шафрановый тюрбан.

Тик правителя действительно вызывал сильное раздражение.

— Лучше тебе уйти, — сурово произнес юный Альмалик. — То, что мы сейчас собираемся сказать, предназначено для ушей наших верных подданных. Мы будем молиться, чтобы Ашар наставил тебя на путь добродетели и просвещения.

Никаких колебаний, как отметили его верные подданные в зале. Даже перед лицом насмешки и того, что можно было считать угрозой со стороны самого умного человека в государстве, юный правитель не дрогнул. Даже более того, как поняли они сейчас. Легким взмахом руки король подозвал двух мувардийцев, стоявших у дверей в дальнем конце зала.

Они подошли с обнаженными мечами и остановились по обеим сторонам от ибн Хайрана. Он всего лишь бросил на них быстрый, насмешливый взгляд.

— Мне следовало остаться поэтом, — сказал он, печально покачав головой. — Такие дела выше моего понимания. Прощайте, мой повелитель. Я буду вести печальную, мрачную, тихую жизнь, погруженный в размышления, и ждать, когда меня призовут пред ваши светлые очи.

Он снова отвесил безукоризненный поклон, потом поднялся. Мгновение постоял, словно собирался добавить что-то еще. Молодой повелитель смотрел на него в ожидании, веко его дергалось. Но Аммар ибн Хайран лишь улыбнулся еще раз и покачал головой. Он покинул зал, пройдя между стройными колоннами по мозаичным плитам, миновал последнюю арку и вышел за дверь. Ни один человек не поверил его последним словам.

Что думала одна женщина, наблюдая все происходящее со своего места, рядом с телом покойного правителя, ее возлюбленного, отца ее детей, никто не знал. Лицо убитого повелителя уже посерело — известное следствие отравления фиджаной. Его рот все еще был открыт в последнем, беззвучном крике. Корзина с апельсинами осталась там, где ее поставил ибн Хайран, прямо перед возвышением.

Слоновая кость и толпы людей — вот основные впечатления, которые сложились у Альвара за три месяца пребывания в Рагозе.

Он родился и вырос на ферме далеко на севере. Еще год назад Эстерен в Вальедо подавлял его своими размерами. Теперь он понял, что Эстерен — деревня. Рагоза эмира Бадира была одним из крупнейших городов Аль-Рассана.

Он никогда прежде не бывал в городе, где живет и занимается своими делами так много людей, и все же среди толкотни и хаоса, вихря движений, кипения звуков постоянно ощущалась утонченность: то из какой-то арки доносились звуки струнного инструмента, то слышался плеск фонтана, почти невидимого за цветущей стеной деревьев. Правдой оказалось то, о чем ему говорили: Звезднорожденные Аль-Рассана обитали в совершенно ином мире, чем Всадники Джада.

Половина всех предметов во дворце или в тех благородных домах, где он побывал, была сделана из резной и полированной слоновой кости, которую привозили морем с востока. Даже ручки ножей, которыми пользовались за столом. Ручки на дворцовых дверях. Несмотря на медленный упадок Аль-Рассана после падения Силвенеса, Рагоза оставалась явно богатым городом. В каком-то смысле, именно благодаря падению халифов.

Альвар добился, чтобы ему это объяснили. Кроме прославленных мастеров — резчиков по слоновой кости, — здесь жили поэты и певцы, кожевники, резчики по дереву, каменотесы, стеклодувы, строители — мастера самых разнообразных ремесел, — которые никогда бы не рискнули отправиться на восток, через Серранский хребет, в те дни, когда Силвенес был центром западного мира. Теперь, после падения Халифата, каждый из правителей городов получил свою долю ремесленников и художников, которые прославляли и воспевали его достоинства. Они все были теперь львами, если верить сладкоречивым поэтам Аль-Рассана.

Но им, разумеется, не верили. Поэты — это поэты, им надо зарабатывать на жизнь. Правители — это правители, теперь их целый десяток. Некоторые осели на развалинах своих стен, некоторые погрязли в страхе или скупости, а некоторые — очень немногие — стали наследниками прежнего Силвенеса. Альвару казалось, хотя он имел довольно скудный опыт, что эмира Бадира в Рагозе следует причислить к последним.

Среди окружающих его незнакомых вещей: неизвестных пьянящих запахов, доносящихся из дверей домов, дворов и харчевен; звона колоколов, призывающего верующих на молитву через отмеренные промежутки времени дня и ночи; буйства звуков и красок на базаре — Альвар радовался тому, что здесь, в Аль-Рассане, так же измеряли год промежутками от одного полнолуния белой луны до другого, как было и у него дома. По крайней мере, хоть это не изменилось. И он мог определить точно, сколько прожил здесь, в этом мире.

С другой стороны, когда он останавливался, чтобы оглянуться назад, ему казалось, что прошло гораздо больше трех месяцев. Год, проведенный в Эстерене, казался призрачно далеким, а ферма осталась в почти невообразимом прошлом. «Интересно, — думал он, — что сказала бы его мать, если увидела бы его в небрежно подпоясанных, развевающихся одеждах ашаритов прошлым летом?» Собственно говоря, он и так это знал. Она бы снова отправилась прямиком на остров Васки, на коленях бы поползла, чтобы замолить его грехи.

Дело в том, что здесь, на юге, лето было жарким. Головной убор был просто необходим в раскаленный добела полдень, причем не такой обременительный, как шляпа из жесткой кожи; а светлые туники и штаны из хлопка были гораздо более удобными на городских улицах, чем те, что он носил, когда они приехали сюда. Его лицо покрылось загаром. Альвар понимал, что теперь и сам выглядит почти ашаритом. Он испытывал странное чувство, глядя в зеркало на свое отражение. А здесь зеркала висели повсюду: рагозцы были тщеславными людьми.

Тем временем наступила осень; теперь он накидывал поверх одежды легкий коричневый плащ. Его выбрала для него Джеана, когда погода начала меняться. Пробираясь сквозь толпу на еженедельном базаре — и теперь уже довольно ловко — Альвар с трудом мог поверить, что так мало времени прошло с тех пор, как втроем они миновали горный перевал и впервые увидели синие воды озера и башни Рагозы.

Ветер дул с севера. Язир ощущал вкус соли в воздухе, хотя они находились в песках Маджрити и до моря надо было ехать верхом полдня. Было холодно.

За спиной хлопала ткань шатров — налетал ветер и теребил ее. Они забрались так далеко на север и встали лагерем, чтобы встретиться с гостем.

На побережье, невидимый за высокими, подвижными дюнами, лежал новый порт Абенивин, его стены служили укрытием от ветра. Язир ибн Кариф предпочел бы стать мертвым в царстве Ашара среди звезд, чем зимовать в городе. Он плотнее закутался в плащ. Поднял глаза на солнце. Солнце не представляло угрозы теперь, на грани зимы и так далеко на севере, оно выглядело бледным диском на небе с несущимися наперегонки облаками. Еще оставалось немного времени до того, как в третий раз призовут на молитву. Они могли продолжить этот разговор.

Однако какое-то время никто не произносил ни слова. Их гость явно был этим встревожен. Это хорошо, в целом; встревоженные люди, это Язир знал по опыту, скорее выдают себя.

Язир посмотрел на брата и увидел, что тот стянул вниз повязку, закрывающую нижнюю часть лица. Галиб давил панцири жуков и высасывал из них сок. Старая привычка. Из-за этого его зубы были покрыты пятнами. Их гость ранее отказался от предложенного блюда. Это, разумеется, было оскорблением, но Язир уже привык к манерам их собратьев, обитающих по ту сторону залива, в Аль-Рассане, и это его не слишком трогало. Галиб был более импульсивным человеком, и Язир видел, как брат борется с гневом. Гость, разумеется, об этом не подозревал. Ужасно продрогший и явно недовольный дурно пахнущим, колючим плащом из верблюжьей шерсти, который они ему подарили, он неловко сидел на одеяле для встреч перед Язиром и шмыгал носом.

Он болен, так он им сказал. Он очень много говорил, их посетитель. Долгое путешествие в Абираб и затем вдоль побережья до места зимовки предводителей мувардийцев наградило его болезнью головы и груди, объяснил он. Он дрожал, словно девушка. Язир ясно видел презрение Галиба, но человек из-за пролива этого тоже не замечал, даже когда Галиб спустил повязку.

Язир уже давно понял — и пытался заставить понять брата, — что изнеженная жизнь в Аль-Рассане не только превратила тамошних мужчин в неверных, она сделала их почти женщинами. Собственно говоря, даже более жалкими, чем женщины. Ни одна из жен Язира не могла выглядеть так убого, как этот принц Хазем Картадский, у которого на этом слабом ветерке из носа текло, словно у ребенка.

И этот молодой человек, как ни прискорбно, исповедовал истинную веру. Один из истинных, преданных последователей Ашара в Аль-Рассане. Язир вынужден был все время напоминать себе об этом. Этот человек уже давно переписывался с ними. Теперь он сам приехал в Маджрити, проделав долгий путь в столь трудное время года, чтобы изложить свою просьбу двум вождям мувардийцев здесь, на одеяле, перед хлопающими шатрами в бескрайней пустыне.

«Возможно, он надеялся встретиться с ними в Абирабе или, в худшем случае, в Абенивине», — подумал Язир. Города и дома — это то, что знакомо изнеженным мужчинам Аль-Рассана. Постели с душистыми перинами, подушки, на которые можно прилечь. Цветы и деревья, и зеленая трава, и больше воды, чем любой человек мог бы использовать за всю свою жизнь. Запретное вино и обнаженные танцовщицы, и раскрашенные женщины джадитов. Наглые торговцы-киндаты, эксплуатирующие истинно верующих и поклоняющиеся своим женщинам-лунам, а не святым звездам Ашара. Мир, где в ответ на призыв колоколов на молитву люди небрежно кивают головой в сторону храма или даже этого не делают.

По ночам Язиру снился пожар. Огромный пожар, сжигающий Аль-Рассан и земли к северу от него, в королевствах Эспераньи, где поклонялись убийственному солнцу в насмешку над звезднорожденными детьми пустыни. Он мечтал об очищающем пламени, которое сожжет зеленую, соблазнительную землю дочерна и снова превратит ее в пески, зато очистит и подготовит к новому рождению. И тогда святые звезды смогут посылать вниз чистые лучи, а не отвращать свой лик в ужасе от того, что творят люди внизу, в сточных колодцах своих городов.

Тем не менее Язир ибн Кариф из племени зухритов был осторожным человеком. Еще до подлого убийства последнего халифа в Силвенесе ваджи добирались через пролив к ним с братом, год за годом, умоляя, чтобы их племена хлынули на север через море и предали неверных огню.

Язир не любил корабли; и воду тоже не любил. У них с Галибом и так было полно дел, ведь приходилось держать под контролем племена пустыни. Он предпочитал некрупную игру в кости под прикрытием своей накидки — эта игра напоминала осторожную древнюю игру с настоящими костями, распространенную в пустыне, — и разрешил некоторым из своих воинов отправиться на север в качестве наемников. Но для того чтобы служить не ваджи, а тем самым правителям, против которых они выступали. Мелкие правители Аль-Рассана имели деньги и платили за хороших воинов. Деньги приносили пользу; на них можно было купить еду на севере и на востоке в трудное время года, нанять каменщиков и кораблестроителей — людей, как нехотя признавал Язир, без которых мувардийцам невозможно обойтись, если они не хотят исчезнуть, подобно текучим пескам.

Информация также оказывалась полезной. Его воины присылали домой все свое жалованье, а вместе с деньгами приходили известия о событиях в Аль-Рассане. Язир и Галиб знали о многом. Кое-что из этих сведений было понятным, кое-что — нет. Они узнали, что во дворцах правителей имеются дворы и даже общественные площади в городах, где воде позволено свободно течь из труб, выходящих изо рта скульптур в виде животных, а потом убегать прочь без всякой пользы. В это почти невозможно было поверить, но эта сказка слишком часто повторялась, чтобы быть ложью.

В одном сообщении даже говорилось — и это уже явно было сказкой, — что в Рагозе, где киндат-чародей околдовал слабого эмира, река протекает прямо сквозь дворец. Сообщалось, что водопад устроен даже в спальне у этого колдуна, и там этот злодей соблазняет беспомощных ашаритских женщин, срывает цветы их девственности и упивается своим торжеством над звезднорожденными.

Язир беспокойно пошевелился под своим плащом; мысль об этом наполнила его тяжким гневом. Галиб покончил с жуками, отодвинул от себя глиняное блюдо, снова натянул на лицо ткань и что-то тихо пробормотал.

— Простите? — картадский принц подскочил от неожиданности, услышав это. И шмыгнул носом. — Мои уши. Простите. Я не расслышал. Что вы сказали?

Галиб посмотрел на Язира. Становилось все более очевидным, что ему хочется прикончить этого человека. Это можно понять, но, по мнению Язира, мысль была неудачной. Язир был старшим братом. Галиб в большинстве случаев ему подчинялся. Он предостерегающе прищурился. Разумеется, от гостя все это ускользнуло; от него все ускользало.

С другой стороны — вдруг напомнил себе Язир — Ашар учил, что помощь истинно верующим является высшим проявлением набожности, самым значительным после гибели в священной войне, а этот человек — этот Хазем ибн Альмалик — стоял ближе к истинной вере, чем все предыдущие принцы Аль-Рассана с незапамятных времен. В конце концов, он уже здесь. Он приехал к ним. Это приходится учитывать. Если бы только он не был таким жалким, изнеженным подобием мужчины.

— Ничего, — проворчал Язир.

— Что? Я прошу…

— Мой брат ничего не сказал. Не надо так волноваться. — Он старался произнести это милостиво. Доброта не входила в число его прирожденных достоинств. И терпение тоже, хотя он долгие годы старался приучить себя к нему.

Его мир теперь отличался от тех времен, когда они с Галибом привели зухритов с запада и смели все остальные племена, залив красной кровью пески на своем пути. Это произошло более двадцати лет назад. Они еще были молоды. Халиф Силвенеса послал им дары. Потом следующий халиф, и следующий за ним, пока не убили последнего.

Почти все эти годы в песках лилась кровь. Племена пустыни никогда легко не покорялись власти. Двадцать лет — очень долгий срок для ее сохранения. Достаточно долгий, чтобы построить на побережье два города, оснащенных верфями и складами, и еще три поселения в глубине суши, с базарами, на которые стекалось золото с юга, а потом растекалось оттуда в длинных караванах. Они служили признаками постоянства на изменчивом лике пустыни. Началом чего-то большего.

Следующая ступень постоянства для мувардийцев, тем не менее, находилась за границей песков. Это становилось все более ясным Язиру по мере того, как сменяли друг друга времена года и звезды на небе.

Галиб наотрез отвергал саму мысль об отказе от привычной жизни в пустыне, но не идею о священной войне на той стороне пролива. Эта идея ему нравилась. Галиб умел убивать. Он не слишком подходил на роль вожака племени в мирное время и не умел строить то, что могло бы остаться после него его сыновьям и сыновьям его сыновей. Язир, который так много лет назад явился с запада с вереницей верблюдов и с мечом, с пятью тысячами воинов и ярким, четким образом Ашара в душе, старался стать именно таким человеком.

Аскет ибн Рашид, ваджи, который пришел к племенам зухритов на крайнем западе и принес учение Ашара с так называемой родной земли, которую никто из мувардийцев никогда не видел, одобрил бы это, Язир был в этом уверен.

Ваджи, худой и высокий, с неопрятной седой бородой и нечесаными волосами, с черными глазами, которые умели читать в душе собеседника, обосновался вместе с шестью учениками в нескольких шатрах среди самых диких народов пустыни. Язир и его брат, сыновья вождя зухритов, однажды пришли, чтобы посмеяться над этим новым, безобидным безумцем в его поселении, где он проповедовал видения другого безумца, в другой пустыне, в далекой земле под названием Сорийя.

Их жизнь изменилась. Жизнь Маджрити изменилась.

Истины Ашара уже некоторое время распространялись по пустыне, еще до того как Рашид прибыл на запад. Но ни одно из других племен не приняло эти истины и не стало их проповедовать так решительно, как зухриты, когда Язир и Галиб повели их на восток — они все закрывали лица по примеру ибн Рашида, — на священную, очистительную войну.

Язир провел почти половину жизни, стараясь заслужить одобрение своих ваджи, даже после того как ибн Рашид умер и лишь его гремящие кости и череп сопровождали Язира и Галиба в их странствиях. Он по-прежнему старался измерять свои поступки тем, как оценили бы их глаза ваджи. Трудно было превращаться из простого воина, сына пустыни и звезд, в вождя в скользком мире городов и денег, дипломатов и эмиссаров из-за пролива или с далекого востока. Очень трудно.

Теперь ему нужны были писари, люди, которые умели расшифровывать послания, приходящие из других земель. В черточках на пергаменте заключались гибель людей и осуществление или отрицание звездных видений Ашара. С этим трудно было смириться.

Язир часто завидовал брату, его ясному подходу ко всему. Галиб не изменился, не видел причин меняться. Он все еще оставался военачальником зухритов, прямым и неудержимым, как ветер. Взять, к примеру, сидящего перед ними человека. Для Галиба он был меньше чем человеком, он сопел носом и оскорбил их отказом от предложенной ими еды. Следовательно, его нужно было убить. Тогда, по крайней мере, можно было бы поразвлечься за его счет. Галиб знал множество способов убить человека. «Этого, — подумал Язир, — вероятно, кастрировали бы и отдали воинам — или даже женщинам». Галибу такое решение представлялось чем-то само собой разумеющимся.

Язир, сам сын жестокой пустыни, почти согласился с братом, но продолжал свою долгую борьбу за другой взгляд на вещи. Хазем ибн Альмалик был принцем из-за моря. Он мог бы править Картадой, если бы обстоятельства хотя бы слегка изменились. Он явился сюда просить Язира и Галиба изменить эти обстоятельства. Это означало бы, сказал он им, что на престоле одного из самых могущественных государств Аль-Рассана появится истинно верующий правитель. Он даже согласен наполовину закрыть лицо, как мувардийцы, сказал он.

Язир не знал, что такое престол, но понял, о чем его просят. Он был совершенно уверен, что его брат тоже понял, но у Галиба к этому другое отношение. Галибу вряд ли есть дело до того, кто правит Картадой в Аль-Рассане. Ему совершенно безразлично, наденет ли этот человек повязку на лицо, предписанную ибн Рашидом людям племени, чтобы отгородить себя от нечестивых. Ему просто хочется получить возможность снова начать войну во имя Ашара и бога. Война — это хорошо, священная война — самая лучшая вещь в мире.

Но иногда человек, стремящийся создать нацию из разобщенных племен, сделать ее ощутимой силой в мире, чем-то большим, чем струйки песка, должен стараться сдерживать свои желания или подняться выше их.

Язир, сидя на одеяле, на северном ветру, перед приходом зимы, чувствовал, как его внутренности разъедает неуверенность. Никто не предупредил его, что лидерство, такое лидерство, плохо сказывается на желудке.

Он начал лысеть много лет назад. Но его череп, обычно прикрытый, загорел так же сильно, как остальные части лица. Галиб, не имеющий других забот, кроме того, как заставить своих воинов убивать врагов, а не друг друга, сохранил длинную черную гриву. Он носил ее стянутой сзади, чтобы не лезла в глаза, и он продолжал носить на шее свой ремешок. Иногда ему задавали вопросы об этом ремешке. Галиб улыбался и уклонялся от ответа, что порождало различные домыслы. Язир знал, что это за ремешок. Он был далеко не брезгливый человек, но думать об этом не любил.

Он снова поднял глаза к заходящему солнцу. До молитвы осталось совсем мало времени. Некоторых новостей их гость не знал. Путешествие сюда отняло у него много времени; другие выехали позже него, а приехали раньше. Язир еще не представлял, как этим воспользоваться.

— Как насчет джадитов? — спросил он, чтобы с чего-то начать.

Хазем ибн Альмалик при этих словах дернулся, словно зверь, попавший в силки. Он бросил на Язира изумленный, выдавший его взгляд. Это был первый конкретный вопрос, заданный ему братьями. Свистел ветер, гнал песок.

— Джадиты? — непонимающе переспросил он. Язир пришел к выводу, что он несколько туповат. Какая жалость.

— Джадиты, — повторил Язир, словно разговаривал с ребенком. Галиб быстро взглянул на него и отвел глаза, но ничего не сказал. — Насколько они сильны? Нам сказали, что Картада позволяет платить дань всадникам. Это запрещено Законами. Если такая дань выплачивается, на это должна быть причина. Что это за причина?

Хазем вытер мокрый нос. Он воспользовался правой рукой, что было возмутительно. Откашлялся.

— Эта дань — одна из причин моего приезда сюда. Конечно, это запрещено. Это святотатство, и не единственное. Наглые всадники не боятся слабых правителей Аль-Рассана. Даже мой отец унижается перед джадитами, хотя и называет себя Львом.

Он с горечью рассмеялся. Язир ничего не ответил, он слушал и наблюдал, прикрыв веки. Мимо проносился песок, хлопала ткань шатров в лагере. Лаяла собака.

Их посетитель продолжал тараторить:

— Джадиты выдвигают свои требования, и им дают все, чего они просят, несмотря на ясное указание Ашара. Они берут наше золото, они берут наших женщин, они со смехом ездят по нашим улицам, глядя свысока на истинно верующих, насмехаются над нашими слабыми правителями. Им невдомек, что опасность грозит им не со стороны безбожных правителей, а со стороны истинных наследников Ашара, чистых сынов пустыни. Разве вы не придете? Разве не очистите Аль-Рассан?

Галиб заворчал, оттянул вниз ткань и сплюнул.

— Зачем? — спросил он.

Язир удивился. Его брат обычно не интересовался поводом для войны. Внезапно у принца из-за моря прибавилось уверенности; он прямее сел на одеяле. Словно только и ждал их вопросов. Все, кто приплывал к ним из Аль-Рассана за эти годы, ваджи и эмиссары, были большими болтунами. Они не носили на лице повязок, возможно, этим объяснялась их разговорчивость. Поэты, певцы, герольды — слова в тех странах лились, как вода. Именно молчание их смущало. Сейчас было уже совершенно очевидно, что их гость не знает о смерти своего отца.

— Кто же еще? — спросил Хазем Картадский и преувеличенно широко развел руками, чуть не задев колено Язира. — Если не придете вы, будут править Всадники Джада. В наше время. И Аль-Рассан будет потерян для Ашара и звезд.

— Он уже потерян, — пробормотал Галиб, снова удивив Язира.

— Так отберите его снова! — быстро произнес Хазем ибн Альмалик. — Он готов встретить вас. Нас.

— Нас? — тихо спросил Язир.

Принц явно постарался сдержаться. Кажется, он испугался. Он сказал:

— Всех нас, кто оплакивает происходящее. Кто носит в душе тяжкий груз того, что джадиты, киндаты и фальшивые, падшие правители творят с землей, некогда могущественной по воле Ашара. — Он заколебался. — Там есть вода, сады и зеленая трава. Высокие злаки вырастают в полях, дождь падает весной, и спелые, сладкие плоды можно собирать с диких деревьев. Несомненно, ваши воины вам об этом рассказывали.

— Они нам многое рассказывали, — сурово ответил Язир, невольно задетый. Он мало верил подобным вещам. Реки, текущие через дворцы? Они считают его глупцом? Он не мог даже представить себе, какие фрукты могли бы расти без ухода, в дикой природе, чтобы любой жаждущий человек рвал их с деревьев. Такие вещи обещаны людям в раю, а не на земных песках.

— Вы послали воинов служить моему отцу, — пронзительным голосом произнес Хазем ибн Альмалик. — Почему вы не хотите повести их для служения Ашару?

Это было оскорбление. Людей подвергали бичеванию и за меньшее. Их связывали и оставляли живыми на солнце с содранной кожей.

— Твой отец убит, — быстро сказал Язир, пока Галиб не сделал чего-нибудь непоправимого. — В Картаде правит твой брат.

— Что? — Юноша вскочил, страх и изумление отразились на его бледном, неприкрытом лице.

Галиб потянулся к копью, лежащему рядом с ним. Одной рукой взмахнул им, почти небрежно, и древко ударило принца под колени. Раздался треск, поглощенный пустынными пространствами вокруг. Хазем ибн Альмалик взвыл и повалился на землю.

— Ты не должен вставать, пока не встанет мой брат, — мягко пояснил Галиб. — Это оскорбление. — Он говорил медленно, словно с умственно отсталым.

Он положил копье. Несколько воинов, которые сопровождали их сюда из лагеря, оглянулись, заметив движение. Теперь они опять отвернулись. Эта беседа навевала на них скуку; в последнее время почти все навевало скуку. Осень и зима — трудное время с точки зрения дисциплины.

Язир снова подумал, не отдать ли картадца брату и его воинам. Смерть принца стала бы развлечением, а людям это необходимо. Но он решил не делать этого. На карту поставлено нечто большее, чем казнь на потеху скучающим солдатам. У него было ощущение, что даже Галиб это понимает. Удар древком копья под колени — это для его брата исключительно мягкая реакция.

— Садись, — холодно приказал Язир. Стоны принца начинали действовать ему на нервы.

Забавно, как быстро эти звуки прекратились. Хазем ибн Альмалик с трудом сел. Вытер нос. Опять правой рукой. Некоторые люди понятия не имеют о хороших манерах. Но если они не верят в бога и видения Ашара, как от них ожидать приличного, вежливого поведения? Он напомнил себе еще раз, что этот человек принадлежит к истинно верующим.

— Пришло время молитвы, — сказал Язир картадскому принцу. — Мы вернемся в лагерь. После поедим. Потом ты мне расскажешь все, что знаешь о своем брате.

— Нет-нет. Нет! Я должен вернуться домой. И как можно быстрее. — Впервые этот человек проявил удивительную энергичность. — После смерти отца открывается возможность. Для меня, для всех нас, кто служит Ашару и богу. Я должен отправить письмо городским ваджи! Я должен…

— Пора идти на молитву, — повторил Язир и встал. Галиб сделал то же самое с грацией воина. Принц с трудом поднялся. Они зашагали обратно. Хазем хромал, стараясь не отставать, и продолжал говорить.

— Это чудесно! — воскликнул он. — Мой проклятый отец мертв. Мой брат слаб, его советник — продажный безбожник, порочный человек, который убил последнего халифа! Мы легко захватим Картаду. Народ будет за нас! Я вернусь домой в Аль-Рассан и скажу им, что вы идете следом. Разве вы не понимаете, это Ашар послал нам дар со звезд!

Язир остановился. Он не любил, когда его отвлекали и мешали готовиться к молитве, а этот человек явно намеревался стать досадной помехой. Существовала также большая вероятность, что Галиб впадет в такое сильное раздражение, что прикончит принца на месте.

Язир сказал:

— Мы идем на молитву. Помолчи сейчас. Но пойми меня: мы никуда не ездим зимой. И ты не поедешь. Ты останешься с нами. На этот сезон ты — наш гость. Весной мы снова устроим совет. В течение зимы я не хочу, чтобы ты говорил, пока к тебе не обратится один из нас. — Он сделал паузу, потом продолжал, стараясь говорить мягко, успокаивающе. — Я говорю это ради твоей безопасности, понимаешь? Ты находишься там, где все не так, как ты привык.

У гостя отвисла челюсть. Он протянул руку — правую руку, увы, — и схватил Язира за рукав.

— Но я не могу остаться! — воскликнул он. — Я должен вернуться. До зимних штормов. Я должен…

Больше он ничего не сказал. Он посмотрел вниз, на его лице отразилось тупое изумление. Это было почти забавно. Галиб отрубил оскорбившую брата руку у запястья. Он уже прятал меч в ножны. Хазем ибн Альмалик, принц Картады, посмотрел на кровоточащий обрубок на месте своей правой руки, издал сдавленный звук горлом и потерял сознание.

Галиб без всякого выражения смотрел на него.

— Отрезать ему язык? — спросил он. — Он не переживет зиму со своими разговорами. Он не выживет, брат. Кто-нибудь его убьет.

Язир обдумал его предложение. Галиб почти наверняка прав. Он вздохнул и покачал головой.

— Нет, — с неохотой ответил он. — Нам действительно необходимо с ним поговорить. Этот человек нам еще может пригодиться.

— Человек? — Галиб приспустил повязку и сплюнул. Язир пожал плечами и отвернулся.

— Пойдем. Пора на молитву.

Он повернулся и пошел дальше. У Галиба был такой вид, будто он хотел возразить. Язир очень ясно представил себе, как брат отрезает язык этому человеку. Перспектива заставить его молчать была заманчивей. Он вообразил, как Галиб стоит на коленях, достает нож, голова картадца покоится на его левом колене, язык вынут так далеко, как только возможно, лезвие… Галиб делал это много раз. У него это хорошо получается. Язир чуть было не передумал. Но все же не передумал.

Он не оглядывался. Через несколько секунд он услышал, что его брат следует за ним. В большинстве случаев Галиб все еще следовал за ним. Язир махнул рукой, и три воина подняли картадца. Он может умереть от раны, но это маловероятно.

В пустыне умели лечить такие раны. Хазем ибн Альмалик выживет. Он никогда не узнает, что его жизнь и его речь подарил ему Язир. Некоторым людям просто невозможно помочь, как ни старайся.

Язир присоединился к ваджи и соплеменникам в селении. Они его ждали. Колокол прозвонил, его звук на ветру показался тихим и хрупким. Они спустили повязки с лица и стали молиться на открытом пространстве единственному богу и его любимому слуге Ашару, их открытые лица были обращены туда, где находилась такая далекая Сорийя. Они молили о силе и милосердии, о чистоте души и бренного тела, о воплощении звездных видений Ашара и о ниспослании милости в конце жизни среди земных песков получить доступ в рай.

Нино ди Каррера, молодой, красивый и ловкий придворный короля Халоньи Бермудо и одновременно последний из часто меняющихся любовников требовательной супруги Бермудо, королевы Фруэлы, пребывал в состоянии тревожного недоумения.

Он не имел ни малейшего представления, что ему делать.

Замешательство его злило. Гнев подстегивало все возрастающее недоумение по поводу происходящего. Нино снял свой железный шлем и тряхнул гривой русых волос, являвшихся предметом зависти и желания большинства женщин при дворе Бермудо в Эскалау. Белые облачка пара вылетали из его рта и изо ртов двух других разведчиков и их коней в морозном воздухе раннего утра.

За спиной Нино, в этой долине, окруженной горами, остановился весь отряд. Его люди были хорошо вышколены. Коней они развернули головами наружу, а мулов с сундуками золота из Фибаса поставили в центр кольца. Шесть сундуков. Дань за год с этого города неверных в Аль-Рассане. Первая выплата париас Халонье. Обещание богатства, власти и еще гораздо большего в будущем. Конокрады из Вальедо — не единственные, кто в состоянии приструнить ашаритов, этих жалких псов. И ему, Нино ди Каррере, поручили собрать эти сокровища и привезти их в Эскалау до зимнего снега. Король многое обещал ему после возвращения; королева… королева уже наградила его в ночь перед отъездом.

«Мой золотой», — называла она его, лежа в постели после безумств любви. Сейчас этот эпитет как никогда подходит ему. Он везет золото, шесть сундуков золота, к вящей славе Джада и Халоньи — и графа Нино ди Карреры, который взмыл ввысь, словно золотистый ястреб. И кто знает, как высоко он еще может взлететь, до того как умрет и предстанет перед богом?

Но все это — это блестящее, великолепное будущее — зависело от того, сможет ли он благополучно доставить домой эти шесть сундуков и, что сейчас более важно, сможет ли заставить замолчать этот женский голос, который несется к ним вниз, в эту сверхъестественно гулкую горную долину. Лучше бы они в нее не въезжали.

— Нино, Нино, Нино! О дорогой мой! Это я, Фруэла, твоя королева! Приди ко мне, любимый!

Протяжный голос, высокий и ясный, звенел, как колокол, наполняя долину, снова и снова. Помимо всего прочего, Нино ди Каррера чувствовал, что заливается краской: проклятие всей его жизни, характерное для светлой кожи. Это — разумеется! — не голос королевы Фруэлы, но определенно голос женщины, свободно владеющей эсперанским языком, и голос этот полон страсти.

— Приди, Нино! Возьми меня. Возьми меня здесь, в горах! Сделай меня твоей!

Высказывание прилюдно подобной просьбы никак не могло пойти на пользу человеку, делающему карьеру при дворе короля Бермудо. Кем бы он ни был. Где бы то ни было. А здесь эти слова слышало множество людей. Они звенели со всех сторон, отражаясь бесконечным эхом. Кто-то развлекался за счет Нино ди Карреры. И кто-то за это заплатит.

Он старался не оглядываться на свой отряд, но женский голос, полный страсти, продолжал в подробностях развивать ту же тему, и Нино явственно услышал за своей спиной сдавленный смех.

— О мой неутомимый жеребец, я должна обладать тобой! Заставь меня покориться твоему любовному искусству, мой возлюбленный!

В этом месте звуки разносились необычайно гулко. Это неестественно, вот что! И слова не просто четко доносились отовсюду, они многократно отражались, так что полные желания звуки его имени и живо описанные предполагаемые действия звучали так, будто их пел хор в храме.

Двое дозорных с пепельно-бледными лицами избегали его взгляда. В них не чувствовалось никакого веселья. В любом случае, они бы не осмелились улыбнуться, но вести, которые они принесли, не способствовали легкомыслию. Женщина, завывающая от желания, — это оскорбление, даже смертельное оскорбление; совсем другое дело — вооруженные мужчины, ожидающие их в засаде впереди.

Если судить по внешности и юному возрасту, Нино ди Карреру можно было бы заподозрить в безрассудстве, но он был осторожным командиром опытного отряда, а его дозорные, в особенности, были просто отличными воинами. Немногие отряды получили бы предупреждение заранее. Большинство командиров чувствовало бы себя в полной безопасности в присутствии почти сотни всадников. Нино слишком хорошо понимал, насколько важен этот поход за данью и для Халоньи и для него самого. Он послал дозорных и вперед, и назад, и на оба фланга, но горы вынудили этих людей вернуться. Передовые дозорные заметили тщательно подготовленную засаду у северного выхода из долины.

— Нино! Я вся горю! О любовь моя, я прежде всего — женщина, а потом уже — королева!

Почти невозможно сосредоточиться, когда этот голос наполняет чашу долины. Но сейчас сосредоточиться было жизненно необходимо: тот, кто устроил эту ловушку, должен был точно знать, сколько людей у джадитов. А это означало, что они не имеют численного превосходства. И это грозило серьезными неприятностями. Люди в засаде не могут быть из Фибаса: это было бы абсурдным — отдать золото, а потом напасть на них, чтобы его отнять. И эмир Бадир из Рагозы, под властью которого находился маленький, богатый город Фибас, сам санкционировал выплату этой дани, хоть и неохотно. Зачем выпускать деньги из хорошо защищенных стен, а потом атаковать на открытой местности? Зачем соглашаться платить, если чувствуешь в себе достаточно сил для нападения?

Все это не имело смысла. И поэтому очевидно, что засада организована бандитами. Нино остался доволен тем, что все еще способен ясно соображать — та женщина на горе теперь делилась подробностями, как снимает она одежду в предвкушении его появления — и все понял.

Но оставались еще проблемы. То, что происходило, все-таки было непостижимым. Почти невозможно представить себе банду грабителей, достаточно крупную и хорошо вооруженную, чтобы устроить засаду на пути сотни прекрасно обученных всадников Джада.

Тут Нино ди Каррере пришла в голову одна мысль. Он прищурился. Почесал подбородок. Если только….

— Я вся дрожу, я умираю от желания, умираю. О Нино, приди ко мне с коротким мечом на твоих чреслах!

С коротким мечом?

Один из разведчиков вдруг закашлялся и резко втянул голову. Теперь сзади, где стоял отряд, раздавались явственные звуки смеха.

Это решило дело. Этого было достаточно.

— Эдрик! Ко мне! Немедленно! — Ди Каррера отдал эту отрывистую команду, не оборачиваясь. И сейчас же услышал стук копыт за спиной.

— Да, командир? — Его коренастый, расторопный заместитель, необычно раскрасневшийся, возник рядом с ним.

— Заставь эту женщину замолчать. Возьми пять человек.

Эдрик постарался остаться невозмутимым.

— Конечно, командир. Немедленно.

— Приди, мой жеребец. Я унесу тебя на себе в рай!

Теперь настала очередь Эдрика закашляться, отворачивая красное лицо.

— Когда придешь в себя, — ледяным тоном произнес Нино, — займись делом. Возможно, тебе интересно будет узнать, что у выхода из долины нас ждет засада.

Это быстро отрезвило заместителя.

— Вы думаете, что эта женщина связана с…

— Откуда мне знать, милостивый Джад? — огрызнулся Нино. — Займитесь ею, кем бы она ни оказалась, и быстро возвращайтесь. Захватите ее с собой. Она нужна мне живой. А тем временем мы вернемся обратно на юг и обогнем эту долину, как бы далеко это ни увело нас от нашей дороги. Ненавижу это место! — Он произнес это с большим чувством, чем намеревался. — Не хочу вести отряд в узкое пространство, которое враги хорошо знают.

Эдрик кивнул и пришпорил коня. Воины услышали, как он выкрикивает имена тех, кто будет его сопровождать. Нино несколько секунд сидел неподвижно, изо всех сил пытаясь размышлять под лихорадочные вопли женщины, которые разносились по всей долине.

Несколько минут назад у него возникла важная мысль. Теперь она исчезла.

Но вернуться назад — правильное решение, он в этом уверен, как ему ни противно отступать перед ашаритским сбродом. Если эти бандиты имели наглость устроить ловушку, нет смысла попадать в нее, каким бы сильным ни был его отряд. Здесь надо проглотить свою гордость. Пока. Месть, как говорят, — это вино, которое нужно вкушать медленно.

Он услышал приближающийся топот копыт. Разведчики быстро посмотрели куда-то мимо него. Нино обернулся. Те двое, которым он поручил прикрывать их с тыла, галопом подъехали к ним, резко натянули поводья и остановились.

— Командир! У нас в тылу находится вооруженный отряд! Они перекрыли южный конец долины!

— Мой неистовый, мой король! Возьми меня! Я вся горю!

— Что делает эта проклятая женщина?! — рявкнул Нино.

Он старался сдержаться. Ему необходимо подумать, проявить решительность, не сердиться, не отвлекаться. Он секунду тупо смотрел на разведчиков, потом повернулся назад, на север, и посмотрел в дальний конец долины. Темнота царила там, где горы сходились и образовывали длинную горловину, а солнечный свет исчезал. Засада впереди, и теперь пространство сзади тоже перекрыто. Стоит еще промедлить, и их возьмут в клещи. Если у врагов достаточно людей. Но откуда у них может быть много людей? Это какая-то ерунда!

— Сколько человек сзади? — бросил он через плечо второй паре разведчиков.

— Трудно сказать, командир. Первая группа — человек двадцать пять или около того. За ними, кажется, идут остальные.

— Пешие?

— Конечно, командир. Разбойники не могут…

— Если я захочу узнать твое мнение, я спрошу!

— Да, командир.

— Проси меня, о чем хочешь, о мой истинный повелитель! Я твоя рабыня. Я лежу, обнаженная, и жду твоих объятий! Приказывай, повелевай мною!

Выругавшись, Нино резко запустил пальцы в волосы. Они здесь заперты! Это невероятно. Как могло в этом месте оказаться столько бандитов? Он видел, что Эдрик со своими пятью воинами начал подниматься по восточному склону, к вопящей женщине. Они смогут только часть пути проделать верхом, потом им придется спешиться. Она все время будет видеть их приближение.

Он принял решение. Настала пора проявить решительность лидера.

— Эдрик! — взревел Нино. Тот повернул своего коня. — Вернись сюда!

Нино ждал, вместе с четырьмя встревоженными всадниками, возвращения своего заместителя. Эдрик осторожно выбирал дорогу во время спуска, потом галопом прискакал к ним.

— Забудь о ней! — хрипло приказал Нино. — Мы двинемся на север. Теперь позади нас тоже бандиты. Если разбойники находятся с обеих сторон, то мы двинемся вперед. Они должны были разделить силы поровну. Нет смысла теперь ехать назад. Я передумал. Я не отступлю перед ашаритскими бандитами.

Эдрик мрачно улыбнулся.

— В самом деле, командир. Мы дадим им урок, которого они никогда не забудут. — Он развернулся и поскакал к отряду, на ходу выкрикивая приказы.

Нино решительно нахлобучил шлем на голову. Эдрик молодец, в этом нет сомнений. Спокойная, уверенная манера заместителя служила поддержкой командиру. Его люди это видят и отвечают соответственно. У него прекрасный отряд, великолепные кони, и каждый из всадников гордится тем, что его выбрали для этого задания. Кем бы ни были эти стервятники-ашариты, у них будут основания пожалеть о своей сегодняшней самонадеянности.

За такой поступок, решил Нино, их необходимо сжечь. Прямо здесь, в долине. Пусть их вопли разносит эхо. Это будет предостережением. Следующие отряды, которые отправятся на юг за данью, скажут ему за это спасибо.

— Нино, мой сияющий, это твоя Фруэла! Я умираю от желания!

Эта женщина. Женщине придется подождать. Если она горит и умирает от желания, для нее тоже найдется огонь, очень скоро, рядом с теми, кто заставил ее участвовать в этом унизительном розыгрыше.

Вот так, сосредоточившись в гневе, Нино ди Каррера отбросил прочь растерянность и сомнения. Он выхватил меч. Его отряд уже выстроился в походную колонну позади него. Он оглянулся, увидел, как Эдрик коротко кивнул и поднял свой меч.

— Во славу Халоньи! — крикнул тогда Нино. — Вперед! Вперед, во имя святого Джада!

Они поскакали на север, очень быстро, но в тесном строю, мулы с золотом по-прежнему находились в центре отряда. Они пересекли долину, уже охваченные боевым пылом, с воинственными криками, в предвкушении схватки. Страха они не испытывали. Они знали, кто они и что могут сделать. Они пронеслись в ярком свете солнца по покрытой инеем траве и попали в тень там, где смыкались горы. Они с грохотом ворвались в темную расщелину, выкрикивая имя бога, сто отважных, хорошо обученных всадников Джада.

— Где сейчас папа?

Фернан Бельмонте, задавший этот вопрос, лежал в чистой соломе на сеновале над хлевом. Он почти целиком зарылся в солому для тепла, только лицо и каштановые, спутанные волосы оставались на виду.

Иберо, священник, который неохотно согласился провести здесь утренние занятия с близнецами, — в хлеву, над коровами, действительно теплее, с этим он вынужден был согласиться, — быстро открыл рот, чтобы приструнить Фернана, но тут же закрыл его и бросил тревожный взгляд в сторону второго мальчика.

Диего совсем не было видно под соломой. Они видели, как солома поднимается и опускается в такт его дыханию, но и только.

— Какая разница? — Раздавшийся голос казался потусторонним. «Послание из мира духов», — подумал Иберо, потом суеверно сделал знак солнечного диска, укоряя себя за подобную чепуху.

— Да никакой, — ответил Фернан. — Мне просто любопытно. — Они устроили короткий отдых, перед тем как перейти к другому предмету.

— Бездельник. Ты же знаешь, что говорит Иберо насчет любопытства, — загадочно произнес Диего из своей соломенной пещеры.

Его брат оглянулся в поисках подходящего предмета для броска. Иберо, привыкший к подобному, взглядом остановил его.

— Значит, он может мне грубить? — спросил Фернан священника обиженным тоном. — Он пользуется вашим авторитетом, для того чтобы вести себя невежливо со старшим братом. И вы ему позволяете? Разве это не делает вас его сообщником?

— Что в этом невежливого? — спросил невидимый Диего приглушенным соломой голосом. — Разве я должен отвечать на каждый вопрос, который придет в его пустую голову, Иберо?

Тщедушный священник вздохнул. Ему становилось все труднее справляться с двумя его подопечными. Они не только нетерпеливы и часто безрассудны, но также пугающе умны.

— Я думаю, — ответил он, благоразумно избегая ответа на оба вопроса, — что ваш обмен колкостями означает конец нашего отдыха. Вернемся к проблеме мер и весов?

Фернан ужасно сморщил лицо, притворяясь, что задыхается, а потом зарылся в солому с головой в знак открытого протеста. Иберо протянул руку и нашел под соломой его ногу. Фернан издал вопль и вынырнул на поверхность.

— Мер и весов, — повторил священник. — Если вы не будете как следует заниматься здесь, нам просто придется спуститься вниз и сообщить вашей матери, что получается, когда я проявляю снисхождение к вашим просьбам.

Фернан быстро сел. Некоторые угрозы до сих пор действуют. Иногда.

— Он где-то восточнее Рагозы, — сказал Диего. — Там идет какой-то бой.

Иберо и Фернан быстро переглянулись. Проблема мер и весов была на данный момент забыта.

— Что означает «где-то»? — спросил Фернан. Теперь его голос прозвучал резко. — Давай, Диего, уточни.

— Возле какого-то города на востоке. В долине.

Фернан с надеждой взглянул на Иберо. Солома по другую сторону от священника рассыпалась и открыла взорам моргающего тринадцатилетнего мальчика. Диего начал стряхивать соломинки с волос и шеи.

Иберо был учителем. Он ничего не мог с собой поделать.

— Ну, он дает нам подсказку. Как называется город к востоку от Рагозы? Вы оба должны это знать.

Братья переглянулись.

— Ронисса? — высказал догадку Фернан.

— Это на юге, — сказал Иберо, качая головой. — И на какой она реке?

— Ларриос. Брось, Иберо, это серьезно! — Фернан умел казаться старше своих лет, когда обсуждались военные дела.

Но Иберо не спасовал.

— Конечно, серьезно. Какой командир полагается на помощь священника в вопросах географии? Твой отец знает название, величину и окрестности любого города на полуострове.

— Это Фибас, — внезапно сказал Диего. — Ниже перевала на Фериерес. Но я не знаю этой долины. Она к северо-западу от города. — Он сделал паузу и снова отвел глаза. Они ждали.

— Папа кого-то убил, — сказал Диего. — Мне кажется, бой идет к концу.

Иберо проглотил слюну. Трудно с этим ребенком. Трудно, почти невозможно. Он пристально посмотрел на Диего. Мальчик выглядел спокойным, немного рассеянным, но по его лицу невозможно было сказать, что он воспринимает события на таком невообразимо огромном расстоянии. И Иберо не сомневался — после стольких доказательств, — что Диего говорит им правду.

А вот спокойствие Фернана испарилось. Его серые глаза засверкали, он вскочил на ноги.

— Готов поставить что угодно, это имеет отношение к Халонье, — сказал он. — Они собирались послать отряд за данью, помните?

— Ваш отец не станет нападать на других джадитов ради неверных, — быстро возразил Иберо.

— Еще как станет! Он ведь наемник, ему платит Рагоза. Он обещал только, что не придет с чужим войском в Вальедо, помните? — Фернан перевел уверенный взгляд с Иберо на Диего. Теперь он весь горел, словно заряженный энергией.

И в задачу Иберо — наставника, учителя, духовного советника — входило как-то контролировать и направлять эту силу. Он посмотрел на двух мальчиков — один из них горел лихорадочным возбуждением, второй казался слегка отрешенным, отчасти находящимся где-то в другом месте, — и снова сдался.

— От вас обоих больше не будет никакого толку сегодня утром, это я вижу. — Он загадочно покачал головой. — Очень хорошо, вы свободны. — Фернан издал вопль, снова превратившись из будущего командира в ребенка. Диего поспешно встал. Бывали случаи, когда Иберо менял свои намерения.

— Одно условие, — сурово прибавил священник. — Сегодня после полудня вы займетесь в библиотеке картами. Завтра утром я заставлю вас назвать мне города Аль-Рассана. Крупные и мелкие. Это важно. Я хочу, чтобы вы их знали. Вы — наследники своего отца. Его гордость.

— Договорились, — ответил Фернан. Диего только улыбнулся.

— Тогда идите, — сказал Иберо. И смотрел, как братья бросились мимо него и вниз по приставной лестнице. Он невольно улыбнулся. Они были хорошими мальчиками, оба, а он — добрым человеком.

Но еще он был очень набожным и вдумчивым.

Он знал — а кто в Вальедо теперь уже не знал? — о священной войне, которая начнется этой весной из Батиары, об армаде кораблей, которая отправится в восточные земли неверных. Он знал, что в Эстерене, в качестве гостя короля и королевы, находится один из верховных клириков Фериереса, который прибыл, чтобы проповедовать войну трех королевств Эспераньи против Аль-Рассана. Чтобы снова отвоевать его. Неужели это действительно произойдет теперь, во время их жизни, через столько столетий?

Это будет война, которой каждый истинно верующий человек на полуострове должен оказать поддержку всеми своими силами. И в гораздо большей степени это касается служителей святого Джада.

Сидя в одиночестве на сеновале, слушая, как жалобно мычат внизу дойные коровы, Иберо, священник ранчо Бельмонте, начал трудную борьбу в своей душе. Он прожил в этой семье большую часть своей жизни. Он уже давно и горячо любил их всех.

Он также всем сердцем любил и боялся своего бога.

Он долго сидел там в задумчивости, но когда в конце концов спустился по лестнице, лицо его было спокойным, а поступь твердой.

Он прошел прямо в свою комнату рядом с часовней, взял пергамент, перо и чернила и старательно составил письмо верховному клирику Жиро де Шервалю, живущему в королевском дворце в Эстерене. Он писал во имя Джада и смиренно излагал некоторые необычные обстоятельства, как он их понимал.

Ближе к концу зимы, когда первые полевые цветы расцветали на лугах, но снег еще лежал толстым слоем на высоких плато и горных перевалах, три короля Эспераньи встретились в Вальедо, недалеко от Карказии, чтобы поохотиться на лосей и кабанов в дубовых рощах, где пахло возрождающейся жизнью и весеннее пробуждение ощущалось в крови.

Хотя даже по лучшим из древних прямых дорог передвигаться было весьма затруднительно из-за грязи, королей сопровождали королевы и довольно большая свита придворных, поскольку охота — какое бы удовольствие она ни доставляла — служила лишь предлогом для этой встречи.

Именно Жиро де Шерваль, знаменитый клирик из Фериереса, вместе со своими собратьями, зимующими в Эшалау и Орведо, убедил этих троих людей, которые боялись и ненавидели друг друга, собраться вместе ранней весной и посовещаться после охоты в поле и в лесу.

«Близится более крупная охота, — заявляли священники при дворе каждого из королей, — охота, которая послужит к вящей славе Джада и принесет огромное богатство, власть и славу каждой из трех стран, выкроенных из остатков Эспераньи».

Послужить во имя славы Джада, конечно, дело достойное. С этим все соглашались. Богатство и власть, и, разумеется, слава — эти перспективы стоили путешествия. Стоили ли они также объединения сторон — это еще надо посмотреть.

Прошло два дня с тех пор, как делегация из Руэнды, прибывшая последней, присоединилась к остальным за стенами Карказии. Пока что не произошло никаких неприятных инцидентов, ничего достойного упоминания. Король Халоньи Бермудо доказал, что ни в чем не уступает племянникам: ни в верховой езде, ни во владении копьем при охоте на кабана. Среди всех королев похвалы посыпались в адрес рыжеволосой Инес Вальедской, дочери помешанного на охоте короля Фериереса. Она была явно лучшей наездницей, чем все собравшиеся здесь женщины — и большинство мужчин-придворных.

Рамиро, ее супруг, известный своим умом и честолюбием, чаще всего выглядел невнимательным и занятым собственными мыслями, даже во время дневных и вечерних обсуждений вопросов политики и войны. Задавать вопросы и выдвигать возражения он предоставил министру.

Король Бермудо яростно охотился по утрам и говорил на собраниях о мести городам Рагозе и Фибасу, которые не выполнили обязательств по выплате ему первой в истории дани. Он принял соболезнования по поводу гибели своего любимого придворного, юного графа Нино ди Карреры, попавшего в засаду бандитов в одной из долин Аль-Рассана. Не совсем понятно, как простая банда разбойников могла разгромить отряд из сотни хорошо обученных и имеющих отличных коней всадников, но все проявили такт, и никто об этом не спрашивал. Было замечено, что у королевы Фруэлы, еще красивой женщины, глаза туманились при упоминании о погибшем молодом кавалере.

Король Руэнды Санчес постоянно пил из фляги, притороченной к луке седла, или из полной чаши на послеполуденных совещаниях и в пиршественном зале. Вино не оказывало на него заметного действия, но охотился он тоже без видимого успеха. Утром его стрелы летели удивительно неточно, хотя искусство верховой езды оставалось безупречным. Говорите, что хотите, о горячей голове короля Руэнды, но ездить верхом он умел.

Оба брата ни разу не взглянули друг на друга, а на дядю поглядывали с явным презрением. Тем не менее все они, по-видимому, хорошо понимали последствия сбора в Батиаре армии, готовой отплыть с первым же попутным ветром. Их здесь бы не было, если бы они не думали об этом.

Трое верховных клириков из Фериереса, привыкших иметь дело с королевскими особами, запоздало осознав всю глубину недоверия, с которой им придется здесь бороться, вели дискуссии от имени королей.

— Весь мир пришел в движение, и людям, собравшимся в этой комнате, повезло, что они царствуют в такое время! — звучно заявил Жиро из Фериереса в первый же день. — Шакалов Ашара из Аль-Рассана, — сказал он, — следует отбросить назад, через пролив. Следует снова отобрать у них весь полуостров. Если только короли Вальедо, Руэнды и Халоньи будут действовать вместе, во славу победоносного Джада, то к концу лета они окунут копыта своих коней в южное море.

— Как вы его разделите? — напрямик спросил король Бермудо. Рамиро Вальедский громко расхохотался, и это было первым признаком оживления с его стороны за весь день. Санчес пил и хмурился.

Жиро де Шерваль, который готовился к этому вопросу и просидел над картами всю зиму, внес предложение. Никто из королей не потрудился ответить. Они все встали, не принося извинений, впервые двигаясь в унисон, и быстро вышли. Санчес унес с собой флягу. Покинутые священники переглянулись.

На третий день на потеху дамам устроили охоту с соколами и ястребами на мелких птиц и кроликов, по мокрой траве. Королева Инес держала маленького орла, пойманного и обученного в горах возле Халоньи. Она выпустила его и с триумфом получила свою добычу.

Королева Вальедо была моложе Фруэлы и неоспоримо образованнее королевы Руэнды Беарте. Ее рыжие волосы стягивала золотая сетка, глаза сверкали, а щеки горели от холода. Она скакала между своим мужем и верховным клириком со своей родины и притягивала к себе в тот день все взоры.

Поэтому еще большую тревогу вызвал чуть позже тот факт, что никто не мог с точностью определить, откуда прилетела стрела, которая ранила ее после того, как собаки подняли кабана на опушке леса. Однако казалось очевидным, что кто-то либо совершил ужасную ошибку и стрела предназначалась для кабана, который находился дальше, либо она была послана в одного из двоих мужчин рядом с Инес. Все согласились, что никто не имел явных причин желать смерти королеве Вальедо.

Сначала рана не выглядела смертельной, так как стрела только задела руку, но, несмотря на обычное лечение — наложение толстого слоя глины после кровопусканий, как продольного, так и поперечного, — Инес, не выпускающей из рук солнечный диск, еще до захода солнца стало заметно хуже, у нее началась лихорадка и усилилась боль.

Именно тогда видели, как министр Вальедо прошел в королевские покои замка, мимо стражников с суровыми лицами, сопровождая высокого, грубого на вид человека.

— Ты доволен? — спросил эмир Рагозы у своего визиря, прервав дружеское молчание.

Мазур бен Аврен, лежащий на подушках, поднял взгляд.

— Это мне следует задать вам подобный вопрос, — сказал он.

Бадир, сидящий в своем глубоком, низком кресле, улыбнулся.

— Меня легко удовлетворить, — тихо ответил он. — Я получил удовольствие от еды и общества. Музыка сегодня была великолепной, особенно язычковые инструменты. Твой новый музыкант из Рониццы — просто открытие. Мы хорошо ему платим?

— Очень хорошо, к сожалению, должен сказать. Его услуги пользуются большим спросом.

Эмир отпил из своего бокала, поднес его к пламени ближней свечи и задумчиво стал разглядывать. Сладкое вино имело бледный цвет, как свет звезд, белой луны, северной девушки. Он попытался мимоходом придумать более свежий образ, но ему это не удалось. Было уже очень поздно.

— Что ты думаешь о сегодняшних стихах? Случилось так, что стихи стали событием.

Визирь ответил не сразу. Они снова остались одни в палатах эмира. Бен Аврен спрашивал себя, сколько раз за эти годы они сидели вот так, вдвоем, на исходе ночи.

Вторая жена Бадира умерла шесть зим назад, во время рождения его третьего сына. Эмир так больше и не женился. У него были наследники, и не возникло ни одного серьезного политического аргумента в пользу нового союза. Иногда прочно сидящему на троне монарху полезно оставаться свободным: ему делают предложения, а переговоры можно тянуть долго. Каждый из правителей трех стран имел основания верить, что его дочь может когда-нибудь стать правительницей богатой Рагозы в Аль-Рассане.

— Что вы думаете об этих стихах, повелитель?

Не в стиле визиря было отвечать вопросом на вопрос. Бадир поднял бровь.

— Ты осторожничаешь, старый друг? Со мной?

Мазур покачал головой.

— Не осторожничаю. Я просто не уверен. Возможно, я необъективен из-за собственных честолюбивых устремлений в области поэзии.

— Для меня это уже почти готовый ответ.

Мазур потянул носом.

— Я знаю.

Эмир откинулся назад и положил ноги на свой любимый табурет. Поставил бокал на широкий подлокотник кресла.

— Что я думаю? Я думаю, что большая часть стихов ничего не значила. Обычный набор образов. Я также думаю, — прибавил он, — что наш друг ибн Хайран в своих стихах выдал конфликт — то ли намеренно, то ли это нечто такое, что он предпочел бы скрыть.

Визирь медленно кивнул.

— Мне это определение кажется точным. Боюсь, вы примете мои слова за лесть. — Эмир Бадир бросил на него острый взгляд. Он ждал. Мазур отхлебнул вина. — Ибн Хайран — слишком честный поэт, мой повелитель. Он может лицемерить в речах или в поступках, но в стихах ему не так легко это удается.

— И что нам делать по этому поводу?

Мазур изящно махнул рукой.

— Мы ничего не можем сделать. Подождем и посмотрим, что он решит.

— Разве мы не должны попытаться повлиять на его решение? Если сами знаем, чего хотим?

Мазур покачал головой.

— Он знает, что может получить от вас, господин.

— Знает? — Тон Бадира стал резким. — А я — нет. И что же он может от меня получить?

Визирь поставил свой бокал и сел прямее. Они пили всю ночь — на пиру и теперь, наедине. Бен Аврен устал, но голова его оставалась ясной.

— Как всегда, последнее слово за вами, мой повелитель, но мое мнение таково — он может получить все, что пожелает, если решит остаться с нами.

Молчание. Это было очень смелое утверждение. Оба они это знали.

— Я так сильно в нем нуждаюсь, Мазур?

— Нет, если мы предпочтем остаться в прежнем положении. Но если вы пожелаете получить больше, тогда — да, вы так сильно в нем нуждаетесь.

Снова воцарилось задумчивое молчание.

— Конечно, мне хочется иметь больше, — сказал эмир Бадир Рагозский.

— Я знаю.

— Смогут ли мои сыновья справиться с более обширными владениями, когда меня не станет, Мазур? Способны ли они на это?

— Я думаю — да, если им помочь.

— Будет ли у них твоя помощь, мой друг, как есть она у меня?

— Пока я жив. Мы с вами почти одного возраста, как вам известно. И в этом, собственно говоря, весь смысл того, о чем я говорю.

Бадир посмотрел на него. Поднял свой почти пустой бокал. Мазур легко встал и подошел к буфету. Взял графин и налил вина эмиру, а потом, повинуясь его жесту, себе. Поставил на место графин и вернулся на свои подушки, удобно устроившись среди них.

— Это было чрезвычайно короткое стихотворение, — сказал эмир Рагозы.

— Да.

— Почти… небрежное.

— Почти. Но не совсем. — Визирь на секунду замолчал. — Я думаю, он сделал вам комплимент необычного сорта, мой господин.

— Вот как! Какой же?

— Он позволил вам увидеть, что ведет внутреннюю борьбу. Он не стал скрывать этот факт за льстивыми, красноречивыми выражениями преданности.

Снова эмир промолчал.

— Правильно ли я тебя понял? — спросил он наконец. В его голосе теперь слышалось раздражение, что было редкостью. Он устал. — Аммар ибн Хайран, которого попросили сочинить стихи в честь моего дня рождения, декламирует короткий отрывок с пожеланием, чтобы в пруду всегда была вода, а в моем бокале — вино. Это все. Шесть строчек. И мой визирь, мой поэт, говорит, что это задумывалось как комплимент?

Мазур остался невозмутимым.

— Потому что он мог так легко написать больше, мой господин, или, по крайней мере, заявить, что его вдохновение не соответствует столь выдающемуся поводу. Он слишком опытен, чтобы этого не сделать, если бы почувствовал хоть малейшую необходимость вести придворную игру. Это значит, что он хочет, чтобы вы — и я, наверное — поняли, что он честен с нами и будет честен впредь.

— И это комплимент?

— Для такого человека, как он — да. Он хочет сказать, что считает нас достаточно вдумчивыми, чтобы прочесть послание в этих шести строчках и подождать его самого.

— И мы будем его ждать, Мазур?

— Я бы посоветовал вам сделать это, господин.

Тут эмир встал, и поэтому визирь тоже встал. Бадир, в усыпанных драгоценностями туфлях, прошагал по ковру и мраморному полу к окну. Повернул задвижку и распахнул обе створки прекрасно выделанного стекла. Он стоял и смотрел на внутренний двор с миндальными и лимонными деревьями вокруг фонтана. Внизу оставили горящие факелы, чтобы они освещали игру воды.

У стен дворца на городских улицах царила тишина. Завтра ночью тихо не будет. Вдалеке послышались слабые звуки струнного инструмента, а потом запел полный тоски голос. Голубая луна стояла над головой, лила свет в открытое окно, на струи фонтана и на траву. Звезды сверкали вокруг луны, сквозь ветви высоких деревьев.

— Ты высокого мнения об этом человеке, — произнес наконец эмир Бадир, глядя в ночь.

— В действительности я думаю, — ответил ему визирь, — если вы позволите мне поэтическую вольность сравнить людей с небесными телами, что у нас, в Рагозе, этой весной находятся две самые яркие кометы.

Бадир обернулся и посмотрел на него. Через секунду он улыбнулся.

— А куда бы ты поместил себя, старый друг, на этом блистающем небосводе?

Теперь визирь тоже улыбнулся.

— По правде говоря, это легко. Я — луна рядом с вами, мой добрый повелитель.

Эмир обдумал этот ответ. И покачал головой.

— Это неточно, Мазур. Луны бродят по небу. За это твой народ получил свое прозвище. А ты — нет. Ты всегда был постоянен.

— Спасибо, мой господин.

Эмир скрестил руки и продолжал размышлять.

— Луна также ярче, чем кометы во тьме, — сказал он. — Но, поскольку она всем знакома, она меньше привлекает к себе внимание.

Мазур слегка наклонил голову, но ничего не ответил.

— Ты завтра ночью собираешься выйти на улицу?

Мазур улыбнулся.

— Я всегда выхожу. Ненадолго. Карнавал полезен, можно ходить под маской и оценивать настроение в городе.

— И только долг влечет тебя на улицы, мой друг? Ты не получаешь удовольствия от этой ночи?

— Я этого никогда не утверждал, мой повелитель.

На этот раз они с улыбкой переглянулись.

Через несколько секунд Бадир задумчиво спросил:

— Но почему обыкновенная вода из пруда, Мазур? В его стихотворении. Почему не просто доброе красное вино?

И это визирь ему тоже объяснил.

Собственно говоря, кошка сама нашла Альвара в конце этой безумной ночи, когда голубая луна давно уже взошла и ярко сияла, странствуя среди звезд.

Он расстался с остальными незадолго до этого. Лайна, который сопротивлялся для виду, утащила куда-то компания полевых мышей. Их выдало хихиканье: это были девушки, обслуживающие столики в любимой таверне солдат Родриго. Они уже давно дразнили колючего Лайна и предупреждали его о том, какой будет его судьба этой ночью. Лудус, любопытный до крайности, задержался на углу улицы, наблюдая за волком, который глотал огонь. Он пытался разгадать этот трюк, да так и не догнал их потом. Альвар точно не помнил, как он потерял Мартина и когда умудрилась исчезнуть маска павлина, столь кричаще замаскировавшая некоего торговца шелком. Уже было очень поздно. И он выпил больше, чем полезно для любого мужчины.

Он нигде не видел Джеану. Сначала он думал, что сможет узнать ее по походке, но чем дальше, тем труднее становилось даже просто разобрать, кто проходит мимо тебя в темноте, мужчина или женщина. Он напомнил себе, что ей известна его маска; что если он останется на улицах, она найдет его в толпе и поздоровается или посмеется вместе с ним. Возможно, они обменяются поцелуем в этой изменчивой, колеблющейся ночи. Это был опасный ход мыслей.

Его окружало слишком много соблазнов, улицы Рагозы сейчас вибрировали от безудержного разврата. Альвар обнаружил, что весь горит от желания и от какого-то более сложного чувства.

Альвар бродил один, вдали от дома, в чужом краю, ночью, среди животных и птиц, и сказочных существ, которых никогда не существовало на свете. Он шел по улицам мимо прилавков с едой и винных погребов, мимо музыкантов, играющих при оранжево-янтарном пламени свечей и факелов, под голубой луной и звездами, с винной флягой у бедра, и ему хотелось утешения, хотелось встретить человека, с которым можно разделить трудности этого сложного, непостоянного мира.

Но нашел он нечто совсем иное.

А именно — поводок.

Он скользнул по его маске орла и обвился вокруг шеи, когда Альвар стоял и смотрел на танцоров на площади неподалеку от казармы. Танцоры крепко переплели руки, и женщин поднимали и раскачивали, такого он никогда прежде не видел. Он попытался представить себя в этом танце, потом оставил эту мысль. Это не для сына солдата с фермы на севере Вальедо.

Именно в этот момент на него сзади накинули поводок и затянули на горле. Альвар быстро обернулся. На мгновение пронесенный мимо факел лишил его способности видеть, но потом зрение вернулось к нему.

— Мне придется решить, как сильно я оскорблена, — сказала стройная лесная кошка, которую он встретил на улице вчера утром. — Ты должен был найти меня, вальедец. А ты…

На ней было ожерелье, продававшееся вместе с маской, и множество других украшений. Но совсем мало одежды, словно в компенсацию. Наряд плотно облегал ее тело. Голос под маской необычайно напоминал мурлыканье кошки.

— Я искал! — выпалил Альвар и залился румянцем под своей маской.

— Хорошо, — промурлыкала она. — Это несколько оправдывает тебя. Но не совсем, учти. Не мне следовало стать охотницей сегодня ночью.

— Как ты меня узнала? — спросил он, пытаясь овладеть собой.

Он услышал ее смех.

— Мужчину твоего сложения в ашаритской обуви? Это несложно, мой солдат-северянин. — Она помолчала, слегка подергала за золотой поводок. — Теперь ты мой, понимаешь? И будешь делать то, что я захочу.

Альвар почувствовал, что у него пересохло во рту. Он не ответил. Да это и не требовалось. Он увидал ее улыбку под маской. Она зашагала вперед, и он пошел за ней туда, куда она его вела.

В каком-то смысле это было совсем недалеко: прямо за углом, и дом выходил фасадом на ту же широкую площадь, что и их казармы, неподалеку от дворца. Это был элегантно обставленный дом. Слуги, одетые в черное, в масках небольших лесных зверей, молча смотрели, пока они шли мимо них.

В другом смысле то, что случилось потом, когда они пришли в комнату, куда она его вела, с балконом, выходящим на площадь, с огромным камином и широкой кроватью под балдахином, стало одним из самых дальних путешествий в жизни Альвара.

Наместник в Фезане был человеком осторожным и наблюдательным. Если он иногда и вспоминал, что покойный правитель Альмалик Первый, Лев Картады, начинал свое восхождение к славе с поста наместника халифов Силвенеса в этом городе, чаще он напоминал себе о том, как необыкновенно ему повезло, что он единственный из наместников пережил переход власти от отца к сыну.

Когда его одолевали мечты о более высоком положении, он позволял себе вечер отдыха: много джадитского вина, танцовщицы, представления с участием рабов обоего пола в различных сочетаниях. Иногда он даже сам принимал в них участие. Он обнаружил, что расслабление, полученное таким путем, гасило на время неподобающие мечты.

По правде сказать, лишь удача позволила ему сохранить свою должность в Фезане. В последние годы правления старшего Альмалика наместник тайком прилагал большие усилия, чтобы установить с его сыном сердечные отношения. Хотя напряжение между правителем и его наследником было всем очевидно, наместник Фезаны тем не менее рассудил, что молодой человек, вероятно, уцелеет и станет преемником отца. Его рассуждения были до крайности просты: другие наследники не представляли собой серьезной альтернативы, а у принца наставником был Аммар ибн Хайран.

Наместник родился в Альджейсе.

Он знал Аммара ибн Хайрана с детских лет поэта, прожитых в этом городе. Он сам стал свидетелем некоторых историй, которые зародились в те безрассудные, не слишком далекие времена. Он был убежден, что предусмотрительный администратор поступит разумно, приручая наследника престола, которому дает советы человек, выросший из того мальчика.

Он оказался прав, конечно, хотя и сильно встревожился, узнав, что юный правитель тут же отправил ибн Хайрана в ссылку. Когда он услышал, что сосланный придворный находится в Рагозе, то послал ему туда, окольными путями, свои добрые пожелания. В то же время он продолжал служить младшему Альмалику с тем же усердием, с каким защищал интересы его отца. Человек остается на своей должности — притом богатым и живым — благодаря его эффективной деятельности в не меньшей степени, чем благодаря удаче или умению распознать перемену ветра. Он воровал очень мало и скромно.

Он также был достаточно осторожен, чтобы не брать на себя никакой ответственности. Так что, когда курьер из Руэнды в начале весны привез неожиданное, просто удивительное требование дани, наместник переслал его в Картаду без комментариев.

Он мог бы высказать предположения насчет причин этого требования и даже восхититься хитростью выдвинувшего его ума, но ему не пристало предлагать свое мнение по этому вопросу, если только правитель сам его не спросит.

Перед ним стояли более насущные задачи. Он укрепил и перестроил стены Фезаны и линию обороны, как мог, учитывая уныние населения. Долгие годы наместник имел дело с мятежным городом и теперь решил, что пока сможет справиться с общим недостатком мужества и депрессией. Дополнительные войска мувардийцев, размещенные в новом крыле замка, не слишком хорошо умели возводить стены — да этого и нельзя было ожидать от воинов пустыни, — но им хорошо платили, и он без угрызений совести привлек их к работе.

Он знал о призывах к расправе с иноверцами, которые расклеивались по городу этой зимой, как и о большинстве событий, происходящих в городе. Он рассудил, что новый правитель, в качестве жеста примирения, позволил ваджам Картады более открыто проявить свою кровожадность и что это разрешение распространяется на другие города королевства. Он повел несколько более жесткую политику по отношению к проституткам. Закрыл кое-какие таверны джадитов. Наместник тайком пополнил свои запасы вина за счет проведенной при этом конфискации. Такие действия не выходили за рамки обычных, однако времена не были обычными.

На киндатов изливалось больше брани, чем прежде. Это его не особенно огорчало. Он не любил киндатов. У них всегда был такой вид — даже у женщин, — будто они знают нечто такое, чего не знает он. Тайны мира. Будущее, начертанное на их блуждающих лунах. Это заставляло его нервничать. Если ваджи хотят проповедовать против странников более яростно, чем в недавнем прошлом, то явно с одобрения или при попустительстве верховного правителя, и наместник вовсе не собирался этому мешать.

В этом году у него появились более серьезные заботы. Фезана укрепляла свои стены и наращивала гарнизон мувардийцев не просто для того, чтобы занять солдат делом. В этом сезоне на севере царило настроение, которое не сулило ничего хорошего в будущем, написано это на лунах киндатов или нет.

Наместник, будучи по натуре очень осторожным человеком, все равно не мог поверить, чтобы Рамиро Вальедский совершил подобную глупость — затеял войну здесь, устроил осаду города, расположенного так далеко от собственных владений. Вальедо получал дань от Фезаны два раза в год. Зачем разумному человеку рисковать своей жизнью и спокойствием в своем королевстве, чтобы покорить город, который и так уже набивает его сундуки золотом? Среди всего прочего, если армия вальедцев отправится через земли тагры, их собственный дом станет уязвимым для Халоньи и Руэнды.

С другой стороны, до наместника, как и до всех остальных, дошли вести о том, что армии джадитов скапливаются в Батиаре и собираются отплыть на восток в Аммуз и Сорийю. «Это может стать очень дурным примером», — думал наместник Фезаны.

Наступила весна. Воды Тавареса поднялись и отступили, не вызвав большого наводнения. В храмах привычно возносили за это благодарность Ашару и божественным звездам. Поля, удобренные рекой, вспахали и засеяли. Цветы расцвели в садах Фезаны и за ее стенами. На базаре и на его столе появились дыни и черешни. Наместник любил дыни.

Через земли тагры донеслись известия о том, что три короля джадитов встретились в Карказии.

Это было плохо, со всех точек зрения. Он передал эту информацию в Картаду. Почти сразу же после этого пришло еще известие о том, что эта встреча закончилась стычкой после покушения на жизнь то ли короля, то ли королевы, а может быть, министра Вальедо.

Сведения с севера редко бывали достоверными; иногда они были почти бесполезны. И это не стало исключением. Наместник не знал, кого там ранили или убили и кто стоит за всем этим. Эти сведения он тоже передал дальше, чего бы они ни стоили.

Из Картады пришел быстрый ответ: продолжайте работать над стенами, запасайте еду и питье. Ублажайте ваджи, держите в повиновении мувардийцев. Расставьте дозорных вдоль земель тагры. Будьте бесконечно бдительны, ради Ашара и нашего государства.

Все это не приносило успокоения. Он умело выполнял все указания, а в городе нарастала нервозность. Наместник обнаружил, что по утрам дыня больше не доставляет ему прежнего удовольствия. Его беспокоил желудок.

Затем в дубильне умер ребенок.

И в тот же день пришло известие, что замечено войско Вальедо. К югу от земель тагры, в Аль-Рассане, с развернутыми знаменами.

Войско. Очень большое войско, быстро надвигающееся. В первый раз за сотни лет всадники Джада двигались к его городу. «Это безумие, — в панике подумал наместник. — Чистое безумие! Что делает король Рамиро?»

И что может сделать осторожный, прилежный, мирный слуга, когда правители мира сходят с ума?

Или когда сходит с ума его собственный народ?

До того момента, когда мувардийцы появились на темнеющей равнине, под звездами и белой луной в Аль-Рассане неверных, священнику Иберо удавалось убедить себя, что сам Джад держит руку на его плече и направляет его.

Он составил свой план в то первое утро, когда ехал на запад под дождем, прочь от ранчо Бельмонте. «Возможно, — был вынужден признать он, — Миранда права». Возможно, подчиняясь требованиям святой веры, Иберо принес горе семье, которую так нежно любил. Если это так, поклялся он в то серое, холодное утро, он сделает все, что в его силах, чтобы это горе уменьшить, возместить ущерб. Пускай Миранда Бельмонте прогнала его, лишила дома, но он не повернется к ней и ее семье спиной.

Он присоединился к отряду солдат из скотоводческих районов, которые направлялись в Карказию, в ответ на призыв короля: тот же призыв, который увел из дома мальчиков. Он поехал вместе с солдатами. Это была священная война, по крайней мере, по названию, и клириков встречали радушно, если они умели не отставать от остальных во время дневного перехода. Иберо умел обращаться с лошадьми. Годы в семье Бельмонте не пропали даром.

Он нашел Фернана и Диего в отряде короля семь дней спустя, на равнине к югу от Карказии, среди палаток и знамен военного лагеря. К сыновьям Родриго относились с явным уважением, хотя пристальное внимание к Диего со стороны тех, кто знал, почему он находится здесь, вызывало у Иберо неловкость. Он невольно вспомнил слова Миранды: обладающих дальновидением, или как там называли этот дар, в прошлом действительно сжигали. «Но мы живем в более просвещенный век», — сказал себе Иберо.

Мальчики были не слишком рады его видеть, но характер Иберо отличался упрямством, и он ясно дал понять всем заинтересованным лицам, в том числе и элегантному верховному клирику из Фериереса, что, куда бы ни отправились сыновья Родриго Бельмонте, он поедет с ними. Он не сказал мальчикам, что их мать прогнала его и по какой причине заставила покинуть ранчо. Возможно, ему следовало рассказать им, но он не смог этого сделать. Это означало, что его присутствие возле них было связано с обманом, но он надеялся, что бог простит его за подобное прегрешение. У него ведь добрые намерения. У него всегда были добрые намерения.

Фернан и Диего, очевидно, уже успели отличиться по дороге сюда и после приезда. Они были веселыми и иногда слишком умными, на собственную беду. Посчитали полезным, чтобы при них находился наставник, который мог заставить их соблюдать дисциплину. По лагерю ходили рассказы о набитых камнями седельных сумках одного из тех солдат, которые привезли их сюда. Довольно забавная история, но Иберо не привык поощрять своих подопечных откровенным смехом.

Вскоре после этого они отправились на юг по ничейным землям в составе армии-освободительницы. Собственно говоря, с ее авангардом, так как Диего и Фернана держали в окружении самого короля.

Иберо никогда прежде не видел короля. Рамиро, король Вальедо, был красивым, внушительным мужчиной, «Достойным того, — смиренно подумал маленький священник, — чтобы стать орудием нового завоевания Эспераньи. Если позволит бог». Он ясно сознавал, что все мужчины в армии были участниками важных событий. Король все время говорил об ограниченной кампании, о тактическом захвате Фезаны, но даже священник Иберо понимал, что стоило Вальедо вступить в Аль-Рассан, как содержание и течение их эпохи изменилось навсегда.

Худой, элегантный министр, граф Гонзалес де Рада, держался так близко от мальчиков во время всего путешествия, что это беспокоило Иберо. Он знал, что сэр Родриго и этот человек друг друга не любят, но также помнил о том, что де Рада поклялся охранять семью Бельмонте, когда Родриго отправили в ссылку. Иберо надеялся — и молился об этом, — что опасная близость склонного к насмешкам министра вызвана намерением сдержать обещание, и более ничем.

Миновав две небольших крепости в тагре, авангард короля оторвался от остальной армии и устремился вперед. В обе стороны галопом скакали дозорные, поддерживая связь между авангардом и главными силами.

От них Иберо и узнал, что Миранда Бельмонте д'Альведа тоже находится в их армии, среди придворных королевы Инес, которая решила отправиться вместе с мужем в земли неверных. Когда он сообщил об этом мальчикам, они, казалось, не удивились. Иберо это обескуражило, но потом он вспомнил нечто очевидное.

Иногда трудно иметь дело с даром Диего. «Мальчик знал обо всем еще до появления гонцов», — понял Иберо. С некоторым усилием он сделал Диего выговор.

— Тебе следует рассказывать остальным, если ты… что-то видишь. Это может быть важным. В конце концов, именно поэтому мы здесь.

У Диего сделалось комичное лицо.

— Ты имеешь в виду мою мать? — спросил он. — Иберо, разве приезд моей матери важен для военных действий?

Если так ставить вопрос, он прав. Фернан, как, впрочем, и следовало ожидать, смотрел на вещи совсем иначе.

— Вот так здорово! — с негодованием воскликнул он, обращаясь к священнику. — Это наша первая кампания, и все побежали из дому вслед за нами. Кого нам еще ожидать? Повариху, нянек, которые нас растили в детстве? Это смешно! Сам ты здесь для того, чтобы закутывать нас потеплее на ночь?

Диего рассмеялся. Иберо слишком смутило известие о Миранде, он не мог ни смеяться, ни отчитывать их. Слова Фернана звучали неуважительно, но Иберо понимал, что приезд наставника, а теперь еще и матери, мог заставить юношу почувствовать себя в первом боевом походе слишком… стесненно.

Это пустяки. Если мальчикам это не нравится, если солдаты дразнят их, им придется самим справляться с проблемой. Правда заключается в том, что они действительно слишком молоды, чтобы находиться здесь, и они бы не попали сюда, если бы Диего не был таким, какой он есть. И если бы Иберо не отправил то письмо в Эстерен.

Он отправил с одним из гонцов письмо — официальное послание Миранде. Сообщил о своем присутствии, о добром здравии мальчиков и уважительном к ним отношении. Никакого ответа не последовало.

До них дошло окольными путями, что королева окончательно поправилась после того несчастного случая и что она полностью доверяет своему новому лекарю, доктору одной из крепостей тагры.

Говорили, что он спас королеву Инес на самом краю гибели. Диего в особенности был очарован этой историей и выпытывал всевозможные подробности, у тех, кто присутствовал на встрече трех королей. Фернана больше интересовали надвигающиеся события. Он ухитрился войти в окружение короля, собственно говоря, он все время был рядом с графом Гонзалесом. Именно Фернан объяснил брату и Иберо, почему они не трогают по дороге фермы и деревни ашаритов.

Они уже миновали их немало, с тех пор как покинули земли тагры, во время войн Ашара и Джада жители деревень и фермеры убегали в горы, прихватив большую часть своих пожитков, но всегда существовал обычай сжигать их дома и поля.

На этот раз все было по-другому.

Несмотря на заметное неодобрение, излучаемое Жиро де Шервалем, король Рамиро настоял на своем. Это не набег, передал им Фернан слова короля. Они идут на юг, чтобы взять Фезану и остаться здесь. И если это удастся, им понадобятся ашариты, чтобы снова заселить эти деревни и фермы, платить налоги и обрабатывать поля. Время и разумное управление вернут Джада в Аль-Рассан, заявил король, а не пожары и разрушение. Иберо не совсем понимал, как это увязать с религиозной доктриной, но в присутствии более умных людей помалкивал.

Фернан проводил время после вечерних молитв, перед наступлением темноты и сном, рисуя карты для брата и священника и объясняя, что может произойти, когда они достигнут Фезаны и после. Иберо с грустью отметил, что теперь мальчик полностью освоился с местоположением — и с правильным написанием названий — всех крупных городов и рек Аль-Рассана.

Прошло еще четыре дня. Погода оставалась мягкой; они упорно двигались вперед, армия шла по лугам Аль-Рассана под грохот копыт и в клубах пыли.

И однажды утром, незадолго перед тем как их солдаты свернули лагерь, Диего объявил, что он видел отца и что тот скачет на запад.

Альвар де Пеллино той ночью крепко держал факел над Диего Бельмонте. Потом он видел, как отец Джеаны устало отошел вместе с женой на край деревни, а затем в одиночестве вышел, спотыкаясь, через восточные ворота на луг. Там он опустился на колени и начал молиться, стоя на коленях и медленно покачиваясь взад и вперед.

Хусари подошел и остановился рядом с Альваром. Он был весь грязный от крови, пепла и пота, так же, как сам Альвар. Хусари тихо шепнул:

— Это плач киндатов. Под двумя лунами. Плач по умершим.

— В Фезане?

— Конечно. Но насколько я знаю этого человека, он часть молитвы посвятит Веласу.

Альвар вздрогнул. Снова посмотрел на фигуру человека, стоящего на коленях в темноте. К своему стыду, он забыл о Веласе. Родители Джеаны только сегодня услышали о его гибели. Глядя на то, как старый лекарь медленно раскачивается взад и вперед, Альвар внезапно снова ощутил спокойную уверенность, которая посетила его еще во время путешествия на запад: в конечном счете, ему не суждено стать солдатом.

Он умел убивать, и очень неплохо, по-видимому; у него хватало мужества, хладнокровия и мастерства, но сердце его не лежало к бойне сражений. Он не мог говорить о них словами поэтов, как о славных подвигах, о турнирах, о полях славы, на которых мужчины могут добыть себе честь.

Он понятия не имел, какой у него может быть выбор, но понимал, что эта ночь — не время для размышления о подобных вещах. Сзади послышались шаги, и Альвар обернулся. К ним подошел Родриго.

— Альвар, я был бы тебе очень благодарен, если бы ты пошел со мной. — Голос Родриго звучал мрачно; в нем чувствовалась бесконечная усталость. Диего все еще не пришел в сознание; Джеана сказала, что он, вероятно, будет в таком состоянии всю ночь и утро. — Я думаю, мне понадобится свидетель того, что произойдет дальше. Ты в порядке?

— Конечно, — быстро ответил Альвар. — Но что?..

— Король хочет поговорить со мной. Альвар с трудом глотнул.

— И вы хотите, чтобы я…

— Хочу. Мне нужен один из моих людей. — На лице Родриго промелькнула тень улыбки. — Тебе случайно не надо отлить?

Промелькнуло воспоминание, яркое, как луч света.

Он пошел вместе с Родриго туда, где король совещался с дозорными. Рамиро заметил их приближение и удивленно поднял брови в сторону Альвара.

— Ты хочешь, чтобы с нами был кто-то третий?

— Если не возражаете, государь. Вы знаете сына Пеллино де Дамона? Это один из моих самых доверенных людей. — Теперь в голосе Родриго появилось напряжение, и Альвар его услышал.

— Не возражаю, — ответил король, — но если ты так высоко ценишь его, то и я надеюсь лучше узнать его в будущем.

Альвар поклонился.

— Благодарю вас, государь. — Он сознавал, что у него устрашающий вид. Как во время сражения у воина.

Рамиро отпустил разведчиков, и они втроем направились к северной ограде деревни, а потом вышли через открытые Альваром ворота на равнину.

Дул ветер. Они не взяли с собой факелов. Костры остались позади, и большая их часть уже погасла. Лишь луны и звезды сияли над широким пространством вокруг них. Было слишком темно, и Альвар не мог прочесть выражения лиц своих спутников. Он хранил молчание. Свидетель. Только он не знал — чего.

— Я рад, что ты вернулся. У тебя есть вопросы. Задай их, — сказал король Вальедо. — Затем я расскажу тебе то, чего ты не знаешь.

Родриго холодно ответил:

— Хорошо. Начнем с моих сыновей. Каким образом они здесь оказались? Возможно, вы недолго будете радоваться моему присутствию здесь. Это будет зависеть от ваших ответов.

— Ваш священник написал письмо Жиро де Шервалю, верховному клирику Фериереса, который остановился у нас на зиму, совершая паломничество на остров Васки. В своих проповедях де Шерваль призывал начать священную войну вместе со своими собратьями в Эшалау и Орведо. Ты знаешь, что армия отплыла из Батиары?

— Знаю. Что за письмо?

— В нем он объяснял дар твоего сына. Высказывал предположение, что мальчик может пригодиться в войне с неверными.

— Иберо это сделал?

— Я покажу тебе письмо, сэр Родриго. Это было предательством?

— Да.

— Он наказан за него, — сказал король.

— Не мною.

— Какая разница? Он был служителем господа. Его будет судить Джад.

Воцарилось молчание.

— Продолжайте. Письмо пришло в Эстерен?

— И де Шерваль попросил у меня разрешения послать за мальчиком. Это было после того, что произошло в Карказии. Ты об этом слышал?

Родриго кивнул.

— Кое-что.

— После этих событий я приказал собрать войско и послал людей за твоим сыном. Его брат настоял на том, чтобы приехать вместе с ним. Твоя жена последовала за ними и присоединилась к королеве. Я тоже должен понести наказание, Родриго?

Голоса обоих мужчин звучали холодно и четко. В темноте, на этом резком ветру, у Альвара возникло ощущение, что он слышит первые слова разговора, который назревал уже давно.

— Я пока не знаю, — напрямик ответил Родриго Бельмонте. Альвар мигнул. Капитан разговаривал с помазанным монархом. — Что случилось в Карказии? Вам стоит рассказать мне об этом.

— Я и собирался. Альмалик Второй воспользовался услугами шпиона при дворе моего брата в Руэнде и попытался организовать убийство королевы. Это был хитрый ход, и он почти удался. Если бы королева умерла и я обвинил бы в ее смерти Санчеса, это разрушило бы любой союз и втянуло нас в войну друг против друга. Я чуть не выступил против Руэнды, я бы это сделал, если бы королева умерла.

— Но?

— Лекарь, д'Иньиго, который помогал оперировать твоего сына сегодня ночью, сумел спасти королеву, чего не могли сделать ее собственные лекари. Он догадался по виду раны, что стрела отравлена, и дал ей противоядие.

— Значит, мы многим ему обязаны, — сказал Родриго.

— Да. Он сказал, что узнал этот яд по описанию его в работах одного лекаря-киндата из Фезаны.

Снова молчание. Альвар увидел, как небо прочертила звезда и упала на западе. Рождение, смерть. В народных сказках, которые он слышал с детства, встречалось или то, или другое. Как далеко он сейчас от дома!

— Понятно. Я собирался просить вас, — сказал Родриго, — что бы потом ни случилось, позаботиться о благополучии сэра Исхака и его семьи.

— Тебе не надо просить, — ответил король. — Это уже сделано. Ради королевы и твоего сына. Что бы потом ни случилось.

Альвар увидел, что Родриго склонил голову при лунном свете. Облачко проплыло по лику белой луны, сгустив темноту.

— Д'Иньиго сообщил мне еще кое-что, — тихо произнес король. — Он сказал, что использован яд, известный только в Аль-Рассане. В Руэнде его почти невозможно достать, там он даже не известен.

— Понятно. — Тон Родриго изменился. — Вы написали брату в Руэнду?

— Написал. Рассказал ему то, о чем узнал. Он удрал после встречи, опасаясь нашего нападения. Как я уже говорил, я готов был это сделать, сэр Родриго. Если бы королева умерла…

— Я могу это понять, государь.

— Санчес прислал ответ. Они разоблачили картадского шпиона и нашли в его доме стрелы, пропитанные тем же ядом. Мой брат благодарил меня.

— Конечно. Насколько он способен быть благодарным. — Тон Родриго был сухим.

— Он пошел довольно далеко. Он согласился прибыть на юг одновременно со мной. Сейчас он на пути в Салос.

Это была новость. Альвар видел, как Родриго обдумывает ее.

— А Халонья? — тихо спросил он. — Ваш дядя?

— Направляется в Рагозу и Фибас. Это уже происходит. Клирики все-таки получили свою священную войну, сэр Родриго.

Родриго покачал головой.

— Три захватнических войны, так мне кажется.

— Конечно. — Теперь король, в свою очередь, говорил сухо: — Но клирики едут вместе с нами, и если я еще верю, что мой дядя и брат не повернут обратно и не нападут на Вальедо, то только благодаря клирикам.

— И благодаря клирикам моего сына привезли сюда?

— Его вызвали сюда потому, что я, в своем гневе, позволил доставить мне предложенное оружие.

— Он ребенок, а не оружие, государь.

— Он и то, и другое, сэр Родриго. Как посмотреть. А наша страна воюет. Сколько лет было тебе, когда ты впервые выступил в поход вместе с Раймундо в войске моего отца?

Молчание вместо ответа. Ветер в высокой траве.

— Вот моя история. Я все еще заслуживаю наказания? — мягко спросил король Раймундо. — Надеюсь, что нет. Ты необходим мне, Родриго. Вальедо сегодня ночью лишился министра, у нас нет главнокомандующего, а мы стоим в Аль-Рассане.

Альвар резко втянул воздух. Ни один из собеседников даже не взглянул на него. Его могло бы и не быть рядом с ними в темноте.

— Вы упомянули имя, — произнес Родриго, и его голос прозвучал не громче шепота, — своего покойного брата.

Альвар вдруг задрожал. Он очень устал, а ночной бриз становился все холоднее, и он начал ощущать свои раны, но причина его дрожи крылась в другом.

— Я всегда думал, — сказал король Рамиро, — что нам придется прийти к этому, тебе и мне.

Он замолчал, и через мгновение Альвар осознал, что король смотрит на него оценивающим взглядом. «Именно ради этого, — понял Альвар, — Капитан хотел его присутствия здесь».

Король снова заговорил, совсем другим тоном.

— Ты искренне любил его, правда? Я не мог… никогда не мог понять, почему все так сильно любят Раймундо. Даже наш отец. Это было очевидно. Даже его очаровал мой брат. Отец отдал ему Вальедо. Скажи мне, сэр Родриго, ответь на этот раз на мой вопрос: ты действительно думаешь, что Раймундо стал бы лучшим королем, чем я, если бы остался в живых?

— Это не имеет значения, — ответил Родриго тем же напряженным, сдавленным шепотом.

— Это имеет значение. Ответь мне.

Молчание. Ветер и быстрые облака над головой. Альвар услышал вдали, на равнине, крик какого-то животного. Он взглянул на Капитана при лунном свете и подумал: «Он боится».

Родриго сказал:

— Я не могу ответить на этот вопрос. Он умер слишком молодым. Мы не знаем, каким бы он вырос. Я знаю, что вы хотите от меня услышать. Что у него было больше обаяния, чем сил. Что он был эгоистичен и безрассуден, и даже жесток. Это правда. Он был таким в те или иные моменты. Но когда я в конце жизни предстану перед судом Джада, я скажу: я знал только одного человека, дни и ночи которого были настолько полны жизни и наслаждений. Вы — дальновидный и сильный король, государь. Охотно отдаю вам должное. Но я действительно любил вашего брата. Мы были молоды, вместе отправились в ссылку и вместе вернулись домой с триумфом, и я всегда считал, что его убили.

— Его убили, — подтвердил король Рамиро. Альвар с трудом глотнул.

Родриго невольно поднял руку и прикоснулся ко лбу. Он застыл так на секунду, потом опустил руку.

— И кто же его убил? — Голос Капитана сорвался.

— Гарсия де Рада. — Слова короля прозвучали ровно, без всякого выражения. — Ты всегда так думал, правда?

Тут Альвар снова увидел картинку из прошлого, освещенную факелами. Та же деревня. Свист хлыста Родриго, удар по лицу Гарсии де Рада, раскроивший ему щеку. Лайн Нунес, пытающийся сдержать черную ярость Капитана. Холодные, гневные слова — обвинение в убийстве короля.

Он услышал, как Родриго медленно выдохнул. Альвару плохо было видно его лицо, но он увидел, как Капитан скрестил на груди руки, словно крепко прижал к себе что-то.

— Гарсии было — сколько? — семнадцать, восемнадцать лет в тот год? — спросил Родриго. — Он действовал по приказу своего брата? Рамиро заколебался.

— Я говорю правду, сэр Родриго, поверь мне. И отвечу: я не знаю. Даже сегодня ночью, когда Гонзалес мертв, я не знаю этого наверняка. Я всегда думал, что это не так. Я верю, что граф Гонзалес не виновен в смерти моего брата.

— Боюсь, я не разделяю вашей уверенности. Мог ли восемнадцатилетний юноша убить своего короля без чьих-то указаний?

— Не знаю, — снова повторил король Рамиро. Помолчал. — Следует ли мне напомнить, что Гонзалес де Рада умер сегодня ужасной смертью, потому что не отходил от Диего с того момента, как твои мальчики приехали в войско?

Родриго не смягчился.

— Он дал мне клятву в прошлом году. Он защищал честь своей семьи.

— Так мог ли он убить своего короля?

— Он ценил много других вещей, государь. Власть и богатство, в том числе. Он тоже тогда был моложе. Он мог это сделать. Вы могли бы сказать мне.

— Я сказал тебе, во что я верю.

— Да. И это оставляет нам последний вопрос, не так ли? Вы знаете, что это за вопрос, государь.

Теперь и Альвар знал это. Последний вопрос. Что следует за последним вопросом? Он хотел бы оказаться где-нибудь в другом месте.

Король тихо сказал:

— Я не питал любви к Раймундо. Да и к Санчесу тоже. И они меня не любили. Это не было тайной, видит Джад. Наш отец выбрал своеобразный способ воспитания трех своих сыновей. Но я знал, что могу сделать больше для Вальедо и, возможно, когда-нибудь для всей Эспераньи, чем любой из моих братьев. Я это знал. В свое время, в ссылке, здесь, в Аль-Рассане, когда ко мне на юг приехали люди, чтобы поговорить, я, не стану отрицать, выразил свой гнев по поводу того, что Вальедо после смерти нашего отца отдадут Раймундо. Конечно, так и произошло.

Король замолчал. Альвар снова услышал крик животного далеко в темноте. Король Рамиро продолжил:

— Очень возможно, что кто-то, слышавший меня в таверне или в винной лавке, мог прийти к выводу, что, если бы Раймундо умер… внезапно, я бы не был огорчен.

Облака соскользнули прочь с лика белой луны. Альвар увидел, как король смотрит на Родриго при свете двух лун.

— Я не был бы огорчен. И я не огорчился. Не стану лгать. Но клянусь Джадом, жизнью моей королевы, могу поклясться, чем хочешь, по твоему выбору, я не приказывал его убить и не знаю, как это сделали.

— Тогда откуда вам известно, — спросил непримиримый Родриго, — что это сделал Гарсия?

— Он сказал мне. Он хотел рассказать мне больше. Я его остановил.

Ладони опущенных рук Родриго сжались в кулаки.

— И это все, что вы сделали? Остановили его, чтобы он вам не рассказывал? И я должен в это поверить? Никакого наказания, никакого разоблачения? За убийство короля? Вы сделали его брата министром Вальедо. Вы позволили Гарсии жить, как ему заблагорассудится, делать то, что пожелает, все эти годы, пока он чуть не убил мою жену и сыновей?

— Да, — тихо ответил Рамиро. — Я позволил ему жить собственной жизнью. Гонзалес де Рада стал министром, потому что был достоин этой должности — не отрицай, — и потому что ты не стал бы служить мне после того как Раймундо умер.

— После того как он был убит!

Король слегка развел руками и пожал плечами.

— После того как он был убит. Гарсия никогда не получил бы должности, званий, власти… ничего подобного. Ты можешь обдумать этот факт, учитывая то, как много он мог ожидать по своему высокому происхождению. Откровенно говоря, я подумывал приказать, чтобы его убили, поскольку он представлял собой опасность и стеснял меня, и еще потому, что я ненавидел этого человека. Но я… понимал, что он убил Раймундо, рассчитывая заслужить мое одобрение, и у него были… веские причины так думать. Я бы не убил человека по этой причине. Да, я позволил ему жить. Сохранил тайну. Позволил Гонзалесу служить мне и Вальедо. С честью. Ты был человеком моего брата. Я бы не стал просить у тебя помощи или одобрения, сэр Родриго, ни взойдя на престол, ни потом. И сейчас не стану. Я считаю, что ты был одним из тех, кто не видел истинной сущности Раймундо, и что оправданием тебе служит то, что ты был тогда молод.

Альвар услышал, как изменился голос короля.

— Теперь это больше не может служить оправданием. Мы уже не молоды, Родриго Бельмонте, и все эти события остались в прошлом, с ними покончено. Я не стану умолять, но я спрошу. Сегодня ночью я сказал тебе правду. Всю правду. Ты станешь моим министром? Возьмешь на себя командование моей армией?

Альвар уже давно открыл для себя, что Родриго Бельмонте обладал способностью замирать в полной неподвижности. Он сейчас повел себя именно так, и надолго замер.

— Я не считаю, — в конце концов пробормотал он, — что с прошлым действительно покончено. — Потом спросил, более уверенно: — Командовать войском ради достижения какой цели, государь?

— Чтобы захватить Фезану. И Картаду. И Силвенес. Лонзу. Альджейс. Элвиру. Все, что смогу. — Ответ прозвучал решительно.

Альвар почувствовал, что его снова охватила дрожь.

— А потом?

— А потом, — ответил король Рамиро так же откровенно, как раньше, — я намереваюсь оккупировать королевство дяди, Халонью. А потом Руэнду, королевство брата. Как ты сказал, эта кампания только называется священной войной. Я хочу вернуть Эсперанью, сэр Родриго, и не только земли, где с позволения халифов правил мой отец. Я хочу получить весь полуостров. До того как я умру, я намереваюсь омыть копыта своего коня в морях юга, запада и севера и подняться в горы, чтобы взглянуть сверху на Фериерес, и хочу знать, что все те земли, через которые я ехал, — это Эсперанья.

— А потом? — Странный вопрос, в некотором смысле.

— А потом, — ответил король Рамиро уже мягче, почти с юмором, — я, вероятно, отдохну. И попытаюсь, с опозданием, заключить мир с Джадом за все мои прегрешения под лучами его света.

Альвар де Пеллино, который весь этот долгий год и эти ужасные день и ночь прокладывал путь к новому пониманию самого себя, осознал: эта картина потрясла его настолько, что он потерял способность говорить или ясно мыслить. Кожа его горела, волосы на затылке поднялись дыбом.

Причиной было само величие этого видения. Погибшая и покоренная Эсперанья снова станет одним целым, одним королевством джадитов на всем огромном полуострове, и в сердце этого королевства будут Вальедо и его всадники. Альвару страстно захотелось участвовать в этом, видеть, как это осуществится, въехать на своем коне в эти моря и подняться в горы вместе с королем. И все же, пока его сердце слушало этот зов славы, он сознавал ту бойню, которая лежит в основе мечты короля и которая парит над ней, подобно стервятникам над полем боя людей.

Он с острым отчаянием подумал: «Сумею ли я когда-нибудь примирить в себе эти вещи?»

Тут он услышал, как Родриго Бельмонте очень спокойно произнес:

— Вы могли рассказать мне о Гарсии давным-давно, государь. Думаю, я бы вам поверил. Я и сейчас вам верю. Я буду с вами, если вы того желаете.

И он опустился на колени перед королем и протянул сложенные вместе ладони. Родриго несколько секунд молча смотрел на него сверху вниз.

— Ты бы не поверил, — сказал он. — Ты бы всегда сомневался. Нам надо было постареть, тебе и мне, чтобы я это сказал, а ты услышал. Сомневаюсь, сможет ли твой юный солдат это понять.

Альвар покраснел в темноте, потом услышал ответ Капитана:

— Вы можете удивиться, государь. Но он — больше, чем солдат. Позже я расскажу вам, что он совершил сегодня вечером в Фезане. Если я стану вашим министром, то вот моя первая просьба: я хочу, чтобы Альвар де Пеллино стал моим герольдом, носил жезл Вальедо и передавал наши слова звезднорожденным.

— Это большая честь, — сказал король. — Он очень молод. И это опасная должность во время этой войны. — Он махнул рукой в сторону деревни за их спиной. — Ашариты, возможно, не станут соблюдать закон о неприкосновенности герольдов.

Родриго покачал головой.

— Будут. В этом я уверен. Они ценят свою честь не меньше, чем мы. Даже мувардийцы. В каком-то смысле, особенно мувардийцы. А Альвар справится со своими обязанностями.

Рамиро послал Альвару свой оценивающий взгляд при свете лун.

— Ты хотел бы этого для себя? — спросил он. — Храбрый юноша в бою может добыть себе больше славы, чем на этой должности.

Альвар опустился на колени рядом с Родриго Бельмонте и поднял сложенные ладони.

— Хотел бы, — ответил он, и едва произнес эти слова, как понял, что действительно хочет; это именно то, чего бы он желал. — Я тоже клянусь вам в верности, если вы примете меня, государь.

Король взял в свои ладони руки Родриго, потом также взял руки Альвара.

— Так пойдем же вперед отсюда и начнем отвоевывать потерянную когда-то землю.

Казалось, он хотел сказать больше, но не сказал. Они встали и пошли обратно, в Орвилью. Но Альвар, не в силах удержаться от мыслей даже в такой момент, сказал себе: «А чья земля будет разрушена и потеряна во время нашего похода?»

Он знал ответ. Это был не совсем вопрос. В душе новоявленного герольда Вальедо боролись гордость и пронизывающее до костей дурное предчувствие.

Приблизившись к деревне, он увидел Джеану. Она стояла у северных ворот и ждала их рядом с Аммаром ибн Хайраном. И, глядя на ее маленькую, прямую фигурку при смешанном свете лун, Альвар почувствовал, как к нему возвращается и любовь тоже, горькая и сладкая, среди оружия и крови, пролитой сегодня ночью и которой предстоит пролиться в грядущие дни.

В знак протеста против затянувшейся осады его города эмир Рагозы Бадир приказал убрать из своих апартаментов во дворце деревянные стулья в северном стиле. Их заменили дополнительными подушками. Эмир только что опустился на ложе из подушек у очага, стараясь не расплескать бокал с вином.

Мазур бен Аврен, его визирь, сделал то же самое, не пытаясь скрыть гримасу боли. Лично он считал отказ эмира от северной мебели совершенно ненужным жестом. Садиться на пол, чтобы полулежать на подушках, ему с каждым разом становилось все сложнее.

Бадир смотрел на него с насмешливым видом.

— Ты ведь моложе меня, друг мой. Ты позволил себе распуститься. Как это тебе удается, во время осады?

Мазур поморщился, подыскивая позу поудобнее.

— Бедро побаливает, господин мой. Когда утихнут дожди, станет легче.

— Дожди нам на пользу. Наверное, им там плохо приходится в палатках.

— Очень надеюсь, — горячо согласился бен Аврен. Появились слухи о болезнях в лагере Халоньи.

Он поднял руку, и ближайший слуга поспешно поднес ему бокал вина. С точки зрения бен Аврена, было огромным облегчением, что отказ его монарха от мебели северян не распространился на лучшие вина джадитов. Он отсалютовал эмиру бокалом, все еще стараясь найти удобное положение. Некоторое время оба молчали.

Стояла осень, и дожди с востока начались рано. Рагоза находилась в осаде с начала лета. Она не сдалась, и стены ее устояли. При подобных обстоятельствах это было удивительно.

Фезану вальедская армия взяла в середине лета, и почтовый голубь принес недавно вести о том, что король Руэнды прорвался сквозь стены Салоса в устье Тавареса и предал мечу всех взрослых мужчин. Женщин и детей сожгли, во имя Джада, но сам город не подожгли: король Руэнды Санчес, очевидно, предполагал перезимовать в нем. Плохой знак, Бадир и его визирь это понимали.

Армия Вальедо, отличавшаяся большей храбростью, уже двинулась на юго-восток по направлению к Лонзе. Родриго Бельмонте, некогда капитан в войске самого Бадира, по-видимому, не был склонен удовлетвориться захватом одного крупного города до наступления зимы. Говорили, что вальедцы встретили сопротивление в горной местности, но подробности, по понятным причинам, едва ли могли дойти в осажденную Рагозу.

Учитывая эти продвижения на запад и тот факт, что им пришлось отпустить почти половину своей армии, опасаясь внутреннего бунта, — многие наемники-джадиты немедленно перебежали к армии Халоньи, стоящей у стен города, — такое долгое сопротивление Рагозы было большим достижением. Оно свидетельствовало, среди прочего, о предусмотрительном распределении визирем запасов пищи и прочих припасов, а также о той любви и доверии, которые население города питало к своему правителю.

Однако всему есть предел. Пище, припасам. Поддержке осажденного монарха и его советника. Его советника-киндата.

Если бы они смогли продержаться до зимы, то уцелели бы. Или если бы подошел Язир. Из Маджрити не было никаких вестей. Они ждали. Все в Аль-Рассане ждали той осенью — джадиты, ашариты, киндаты. Если бы племена пустыни переправились на север через пролив, все на полуострове изменилось бы.

Все уже и так изменилось, и они оба это знали. Город, который они строили вместе — уменьшенное, более спокойное вместилище того изящества, которое воплощал Силвенес при халифах, — был достроен, и его краткий период расцвета миновал. Чем бы ни закончилось вторжение, город эмира Бадира, город музыки и слоновой кости, погиб.

Воины Халоньи или мувардийцы. Со стороны одних их ждали ужасные пожары, а со стороны других?..

Было уже очень поздно. За стенами лил дождь, ритмично барабаня по окнам и листьям. Оба они сохранили свою привычку выпивать вместе этот последний бокал вина; глубина и прочность их дружбы отражались в молчании не меньше, чем в словах.

— Сегодня утром пришло сообщение, что они строят небольшие лодки, — произнес Бадир. И отпил вино из бокала.

— Я тоже это слышал. — Мазур пожал плечами. — Через озеро они не пройдут. Они не смогут сделать суда настолько большими, чтобы перевезти достаточное количество людей. Мы их уничтожим из башен гавани.

— Они могут помешать нашим рыбакам выйти на лов. Отчасти осада терпела провал из-за того, что маленькие суда Рагозы, проявляя осторожность, могли выходить в озеро. Их прикрывали лучники на стенах гавани, когда они возвращались назад.

— Хотел бы я увидеть, как джадиты попытаются заблокировать гавань во время осенних ветров. У меня есть пловцы, способные потопить любую лодку, которую они туда пошлют. Надеюсь, они попытаются.

— Пловцы? Осенью? Ты пошлешь туда людей с буравами? Мазур отхлебнул из своего бокала.

— Добровольцы будут отталкивать друг друга локтями, государь. Мне приятно сказать, что город не собирается сдаваться.

Помогало то, что сдаться было, по сути дела, невозможно. Они убили короля Халоньи и одного из верховных клириков из Фериереса еще до начала осады.

Это было делом рук ибн Хайрана; его последнее предприятие на службе у Рагозы, как раз перед тем, как он покинул их и уехал в Картаду.

Он взял в городе дюжину лучших людей и выскользнул безлунной ночью на двух маленьких лодках, направляясь на северо-восток вдоль озера. Воины Халоньи, с энтузиазмом сжигая деревни и фермы по пути на юг вокруг озера Серрана, потеряли бдительность и поплатились за это.

Ибн Хайран и его люди неожиданно напали на отряд налетчиков, что и входило в их намерения. Чистая удача — его всегда считали удачливым, — среди тридцати всадников из Халоньи были король Бермудо и священник.

В сумерках весеннего вечера люди ибн Хайрана наткнулись на них в рыбацкой деревушке. Они ждали на берегу, спрятавшись за лодками. Им пришлось наблюдать, как рыбаков сжигали заживо, и слушать их вопли, когда их прибивали гвоздями к деревянным балкам. Когда появились фляги с вином, налетчики окончательно распоясались и набросились на женщин и девушек.

Тринадцать мужчин из Рагозы, полные холодной ярости и решимости, явились в темноте с берега. Они уступали в численности, но это не имело значения. Ибн Хайран прошел по этой горящей деревне, подобно темной молнии, как говорили потом его люди, убивая направо и налево.

Они убили всех участников этого набега.

Короля Халоньи срубил один из рагозцев, до того как его опознали. Бермудо хотели бросить в ближайший костер, но ибн Хайран, ругаясь, как матрос, когда увидел, кто это такой, приказал доставить тело короля Бермудо в город. Он был бы гораздо полезнее живым, но еще мог пригодиться и мертвым.

Священника из Фериереса прибили гвоздями к одному из столбов, которые сам он помогал ставить. Вся Эсперанья двинулась на юг, это уже стало очевидным, и клирики Фериереса пронзительно призывали к священной войне. Пора забыть о выкупе и уважении, которое обычно оказывали служителям богов.

В Рагозе ненадолго испытали надежду, что пугающее исчезновение короля может заставить врага отступить. Но этого не произошло. Королева Фруэла, которая настояла на том, чтобы ехать вместе с войском, со старшим сыном, Беньедо, взяла на себя командование силами Халоньи. К тому времени, когда армия достигла стен Рагозы, она захватила большое количество фермеров и рыбаков, совершая рейды на подступах к городу. Их не убили. Вместо этого осаждающие начали по одному калечить их на виду у горожан утром и на закате, в то время, когда джадиты молились своему золотому богу света.

Так продолжалось четыре дня, потом эмир Бадир принял решение выставить тело короля Бермудо на городских стенах. Герольд довел до сведения осаждавших, что тело подвергнется поруганию, если будут продолжаться пытки у стен города. Королева Фруэла, пылая священным рвением, была склонна продолжать в том же духе, несмотря ни на что, но ее юный сын, новый правитель Халоньи, одержал верх в этом вопросе. Всех пленных убили на следующее утро, без всяких церемоний. Тело короля Бермудо сожгли в Рагозе. Джадиты, глядя на поднимающийся вверх от погребального костра столб дыма, находили утешение в убеждении, что, поскольку он погиб во время войны с неверными, его душа уже обитает в божественной обители света.

Вследствие всего этого, с самого начала осады Рагозы было ясно, что ни о какой сдаче не может быть и речи. Ни одному человеку в городе не позволят остаться в живых, если город падет. В некотором смысле это упростило дело для находящихся внутри. Устранило возможность впасть в соблазн.

Собственно говоря, это и предсказывал ибн Хайран.

— Если все будет кончено, — сказал он Мазуру бен Аврену в то весеннее утро, когда вернулся с запада вместе с Джеаной бет Исхак, — попытайтесь любой ценой сдаться Вальедо.

Неожиданные слова, и эмир, и визирь сочли их таковыми, но они стали более понятными, когда в конце лета состоялось взятие Фезаны и совсем не похожее на него взятие Салоса.

К несчастью, не существовало никаких очевидных способов вести переговоры о сдаче, а сам ибн Хайран — теперь каид войска Картады — был занят тем, что портил жизнь, как мог, вальедцам, приближающимся к Лонзе. Если король Рамиро и начал это вторжение в духе терпимости, то к этому моменту он уже мог изменить свое отношение под ударами смертоносных, обескураживающих набегов блестящего командующего картадцев и под влиянием наступления осени и дождей.

Слуга эмира Бадира снова развел огонь, а потом ловко наполнил бокалы собеседников. Они по-прежнему слышали шум дождя за окном. Воцарилось дружеское молчание.

Визирь чувствовал, как расплываются его мысли. Он поймал себя на том, что рассматривает украшения этой самой потаенной комнаты эмира. Словно впервые, он разглядывал камин, полка которого была украшена резьбой в виде виноградных гроздьев и листьев. Смотрел на само вино и на прекрасно сделанные кубки, на белые свечи в золотых подсвечниках, гобелены из Элвиры, резные фигурки из слоновой кости на боковой полке и над камином. Вдыхал запах благовоний, завезенных из Сорийи, тлеющих на медном блюде, смотрел на резные окна, выходящие в сад, зеркало в позолоченной раме на противоположной стене, причудливо сотканные ковры…

Мазур бен Аврен подумал, что все эти изящные вещи служили, в каком-то смысле, бастионами, защитой цивилизованного человека от дождя, темноты и невежества.

Стоящие у стен города джадиты этого не понимают. И воины пустыни тоже, еще в большей степени. Их спасители, которых все призывают в своих молитвах.

Слишком горькой была эта истина даже для иронии. Эти вещи в комнате Бадира — эти свидетельства того, что найдено то, к чему нужно стремиться и ценить красоту мира, — считались пришельцами и с юга, и с севера символами упадка, коррупции, разврата. Безбожия. Опасными земными отступлениями от предписанного смиренного, униженного поклонения сверкающему богу солнца или далекому, холодному божеству, таящемуся за сверканием звезд.

— Госпожа Забира, — сказал он, меняя позу, чтобы облегчить боль в бедре, — предложила себя в качестве подарка молодому королю Халоньи.

Бадир, который пристально смотрел в огонь, поднял глаза.

— Она верит, что сможет убить его, — пояснил бен Аврен.

Эмир Бадир покачал головой.

— Нет смысла. Смелое предложение, но этот молодой человек почти ничего не значит в своей армии. Сколько ему, шестнадцать? А его мать разорвет Забиру на куски, прежде чем подпустит к мальчику.

— Я тоже так думаю, государь. Я поблагодарил ее и отказался, от вашего имени. — Он улыбнулся. — Я сказал ей, что она вместо этого может предложить себя в подарок вам, но в преддверии зимы я в ней нуждаюсь больше.

Король ответил короткой улыбкой.

— Мы продержимся до зимы? — спросил он.

Бен Аврен отпил вина, прежде чем ответить. Он надеялся, что этот вопрос не прозвучит.

— Мне бы хотелось, чтобы нам не пришлось этого делать, если честно. Это будет очень тяжело. Нам необходимо, чтобы армия из пустыни хотя бы высадилась в Аль-Рассане и армия Халоньи испугалась возможности попасть в ловушку вне стен города и укрытий. Тогда они, может быть, уйдут.

— Им следовало взять Фибас, прежде чем осадить нас.

— Конечно, следовало. Возблагодарите Ашара, а я совершу возлияние лунам.

На этот раз эмир не улыбнулся.

— А если мувардийцы не высадятся?

Бен Аврен пожал плечами.

— Что я могу сказать, государь? Ни один город не застрахован от предательства. Особенно когда запасы начинают таять. А у вас есть главный советник, которого все ненавидят, злой киндат. Если Халонья предложит некоторое снисхождение…

— Не предложит.

— Но если предложит? Если бы у нас в этом случае было что предложить им в ответ, чтобы частично искупить гибель их короля…

Бадир нахмурился.

— Мы это уже обсуждали. Не раздражай меня снова. Я не приму твою отставку, твой уход, твою жертву… ничего этого не будет. За что я должен цепляться так отчаянно, чтобы позволить себе потерять тебя?

— За жизнь? За жизнь вашего народа? Бадир покачал головой.

— Я слишком стар, чтобы так цепляться за жизнь. Если придут воины пустыни, мой народ может уцелеть… в каком-то смысле. Этот город, каким мы его построили, не уцелеет.

Он обвел рукой комнату.

— Мы сделали это вместе, друг мой. Если это исчезнет, так или иначе, я покину этот мир за бокалом вина вместе с тобой. Больше не говори об этом. Я рассматриваю эту тему как… предательство.

Лицо бен Аврена было мрачным.

— Это не так, государь.

— Это так. Мы найдем выход вместе или не найдем вовсе. Разве ты не гордишься тем, чего мы достигли, мы, вдвоем? Разве это не отрицание самой нашей жизни — говорить так, как ты сейчас? Я не стану цепляться за жалкое существование ценой всего того, чем мы были.

Его визирь промолчал. После паузы эмир сказал:

— Мазур, разве здесь нет вещей, которые мы сделали, которые мы создали, достойных самого Силвенеса, даже в его золотой век?

И Мазур бен Аврен с редким чувством, звучным голосом ответил:

— Здесь был правитель, по крайней мере, более чем достойный быть халифом в Аль-Фонтане в те самые ясные дни.

Снова наступило молчание. Наконец эмир Бадир сказал, очень тихо:

— Тогда ничего больше не говори, старый друг, о том, что я могу тебя потерять. Я не смогу.

Бен Аврен склонил голову.

— Больше я не буду об этом говорить, государь, — ответил он.

Они допили вино. Визирь поднялся, с некоторым трудом, и пожелал своему правителю спокойной ночи. Он прошел по длинным коридорам дворца, беззвучно ступая по мраморным полам, шагал мимо факелов и гобеленов и прислушивался к шуму дождя.

Забира спала. Она оставила гореть одну свечу на столе рядом с графином вина и другим, с водой, и бокалом для него, уже наполненным. Он улыбнулся, глядя на нее сверху вниз, столь же прекрасную во сне, как и во время бодрствования.

«Северяне, — подумал он, — или пустынные племена: как могут они понять мир, породивший такую женщину?» Она — символ разврата и для тех, и для других. Они убили бы ее или уничтожили морально, он это знал. Они представления не имеют, что еще делать с Забирой из Картады, или с той музыкой, которую она создает, идя по жизни.

Он со вздохом сел в резное, мягкое деревянное кресло, заказанное им у городского мастера-джадита. Выпил бокал вина, а затем и второй, глубоко погрузившись в свои мысли. Ему не хотелось спать.

«Никаких истинных сожалений», — сказал он себе. И понял, что это правда.

Перед тем как раздеться и лечь, он подошел к окну, выходящему во двор, открыл его и выглянул наружу, вдыхая ночной воздух. Дождь прекратился. Вода капала с листьев деревьев в саду под окном.

Быстрое возрождение общины киндатов Сореники, в Батиаре — это событие, которое можно рассматривать с разных сторон. Сожженная дотла почти двадцать лет назад, накануне закончившегося катастрофой похода джадитов в земли ашаритов на востоке, Сореника заново отстроилась и опять процветала.

Некоторые считали это грустной демонстрацией отчаянного стремления киндатов обрести корни и дом — любой дом, пусть даже столь непрочный. Другие рассматривали быстрое возрождение уничтоженного города как символ стойкости перед лицом бедствий, которые истребили бы другой народ, не опирающийся на столь богатое наследие.

Лекарь-киндат Альвар бен Пеллино, который одним из первых поселился здесь еще в молодости и получил образование в заново открытом университете, имел отличную от прочих точку зрения, и более прагматичную.

Мужчины и женщины любой веры стремились найти способы построить жизнь для себя и своих детей. Когда подворачивалась возможность, за нее хватались. Возрождение Сореники просто стало такой возможностью, за которую ухватились киндаты.

После уничтожения армии джадитов двадцать лет назад правители нескольких их королевств узнали от своих духовных наставников, что бог был недоволен жестоким нападением на Соренику накануне отплытия флота. Киндаты не являлись истинной мишенью священной войны, торжественно провозгласили клирики, забывая о своей собственной роли в той резне. Уничтожение Сореники, решили они, продемонстрировало отсутствие благочестия, отступление от правильного понимания священной миссии, которая ждала впереди.

Джад покарал их: штормовые ветры в море, болезнь, смерть королей, гибель в сражениях на далекой, негостеприимной земле.

Те предводители и их преемники, которые наконец вернулись домой два долгих года спустя, угрюмо согласились искупить свою вину за резню в Соренике. Киндатов пригласили вернуться, были выделены средства из королевской казны на восстановление их храмов, базаров, домов, университета, гавани, складов, городских стен. Были отменены налоги для всех, кто согласился поселиться там в эти первые годы. Самые знатные люди Батиары — многие из них были сыновьями тех, кто погиб на земле ашаритов, — поставили свои печати под длинным, заумным документом, гарантирующим безопасность Соренике и ее обитателям.

«Необязательно верить в подобные вещи, — думал Альвар бен Пеллино, быстро шагая мимо базарных прилавков по направлению к гавани, — чтобы решить, что в непрочном, полном насилия мире жизнь в Соренике не более опасна, чем в другом месте, и даже имеет некоторые преимущества, которых нет в других местах».

Для Альвара преимуществ было немало в тот далекий год, когда они убежали от той дикости, которая пожирала Эсперанью и Аль-Рассан и раздирала на части полуостров, как дикие звери рвут добычу.

Бен Пеллино хорошо знали и любили в Соренике. Как он ни спешил, но продвигался к гавани медленно. Через каждые несколько шагов он был вынужден останавливаться и обмениваться шутками со встречными. На удивление большое количество людей, мужчин и женщин, желали ему благословения лун в его сороковой день рождения. Киндаты, у которых имелись особые карты дней рождения, придавали им большее значение, чем его собственный народ: малое отличие в ряду более крупных.

Альвар постепенно осознал, что это его собственные дочери постарались всем сообщить о дне его рождения. Грустно улыбаясь, он принимал добрые пожелания и соглашался с веселыми намеками на то, что юность его осталась позади.

В ранние годы жизнь его была полна опасных приключений, и люди кое-что об этом знали. Он был всадником и даже королевским герольдом перед тем, как покинул полуостров, принял веру киндатов и начал изучать медицину.

Он пользовался большим спросом и доверием в качестве лекаря: хладнокровный, знающий, умеющий ободрить. Когда-то его услугами пользовались армии наемников Батиары, но он никогда не участвовал в походах вместе с солдатами, никогда. Каждый сезон он получал приглашения к королевскому двору, чтобы принять роды, вылечить подагру, удалить катаракту, но никогда не занимал должности лекаря в армии во время похода. Если бы ему хотелось на поле боя, пешим или конным, спокойно отвечал бен Пеллино всем, кто задавал вопросы, он остался бы всадником в армии Рамиро Великого, короля Эспераньи.

Но он лекарь, говорил Альвар, и его работа заключается в сохранении и облегчении жизни. Он ни за что добровольно не отправится во владения смерти на войне, если у него будет выбор.

А вот его жена это делала. Она тоже была лекарем, и даже лучшим, чем он, по мнению некоторых, так как ее обучал с детства ее знаменитый отец, но она не отказывалась поучаствовать в одном-двух походах войска. На поле боя увидишь такие раны и болезни, которые могут расширить и углубить знания лекаря. В свое время ее отец поступал так же.

Альвар, отделавшись от очередного поздравляющего, мысленно пообещал себе отругать дочерей, когда вернется домой. Они не имели права объявлять о его преклонных годах всей общине! Он и не выглядел на сорок лет; это все говорили. Он еще не готов стать почтенным и глубокомысленным; разве что это поможет держать в руках двух девочек, приблизившихся к опасной грани женственности. Только Альвар сомневался, что его дочерям может что-то помочь.

С другой стороны, это они решили устроить сегодня праздник и всю неделю были заняты приготовлениями. Они выдворили из кухни повара и сами готовили сласти. Жена с сочувствием отнеслась к его желанию провести этот день тихо и попыталась их остановить, но все без толку. Когда обе девочки заодно, сама идея остановить их выглядит наивно.

Зная, что его уже ждут дома к праздничному столу, Альвар поспешно шагал вдоль причала, где корабли со всего света разгружали и загружали товары. Он искал и нашел корабль под флагом Эспераньи: желтое солнце на бледно-голубом поле, над ним корона королевы Васки.

Мальчишка из доков принес записку в их приемную. У капитана для них есть письмо. Альвар сначала закончил прием больных и пошел за письмом.

Он не узнал капитана, который разрешил ему подняться на борт. Они обменялись шутками.

Он узнал почерк и печать и глубоко вздохнул, принимая из рук капитана пакет в пятнах соли. Он был адресован ему и Джеане, обоим, так что, поблагодарив и вручив капитану серебряную монету, Альвар сошел по деревянному трапу на пристань и вскрыл письмо. Обычно он давал читать письма из Эспераньи сначала Джеане, но сегодня день его рождения, в конце концов, и он позволил себе такую роскошь. И тут же пожалел об этом.

«Дорогая Джеана, дорогой Альвар, — прочел он, — да хранят и оберегают бог и его сестры вас и всех, кого вы любите. У нас все в порядке, хотя, как вы, наверное, слышали уже от других, события этим летом происходили бурные…»

Альвар прекратил читать, сердце его сильно забилось. Они ничего не получали от других. Он снова вернулся к кораблю. Позвал капитана. Капитан перегнулся через поручни и посмотрел на него сверху.

— Что произошло на полуострове? — крикнул Альвар. Он говорил на эсперанском. Несколько голов повернулось к ним.

— Вы не знаете? — воскликнул капитан.

— Вы — первый корабль из Эспераньи в этом месяце.

— Тогда я могу стать первым вестником! — сказал капитан, явно довольный. Он поднял соединенные руки ко лбу и сделал знак солнечного диска. — Этим летом Бельмонте взял Картаду и Альджейс, а потом ему сдалась Тудеска! Рамиро Великий въехал на своем черном коне в море в устье Гвадиары. Джад снова завоевал Аль-Рассан! Полуостров опять принадлежит Эсперанье!

Народ в гавани зашумел. К тому времени, когда Альвар попадет домой, новость уже разлетится по всей Соренике. Надо спешить!

Он быстро пошел прочь, почти побежал, едва успев бросить через плечо «спасибо». В доме сегодня есть люди, которых надо предупредить заранее, как-то защитить от этой новости.

По правде говоря, он и сам нуждался в защите.

Поспешно шагая через базар, Альвар вспоминал ту давнюю ночь к северу от Фезаны, когда король Рамиро объявил ему и сэру Родриго о своем твердом намерении въехать на коне в море, окружающее Аль-Рассан, и забрать себе земли, которые оно омывает.

Теперь он это сделал. Рамиро Великий. Прошло почти двадцать лет, но он это сделал. Он стал королем Эспераньи. Королем Вальедо, Руэнды, Халоньи. Аль-Рассана, хотя это имя теперь исчезнет. Начиная с этого лета это название будут употреблять лишь поэты и историки.

Сжимая письмо, Альвар припустил бегом. Люди с любопытством смотрели на него, но теперь по улице бежали и другие люди, несущие те же новости. Он пробежал по переулку, мимо их приемной. Закрыто. К этому времени все уже собрались в его доме. На праздник. Чтобы весело отметить день его рождения.

Альвар чувствовал, что ему необходимо будет выплакаться, до того как закончится этот день. И не ему одному.

Входные двери его дома были распахнуты. Он вошел. Никого не видно. Наверное, они все во внутреннем дворе, ждут его. Он остановился перед зеркалом, пораженный своим видом. Мужчина с каштановыми волосами, с немодной бородой, начинающий седеть. А сейчас еще и бледный. Такой бледный, что будь он собственным пациентом, то прописал бы немедленный отдых. Он получил удар. И очень болезненный.

Он услышал на кухне голоса и повернул туда. В дверях он остановился. Его жена была там, все еще в рабочей одежде, проверяла маленькие пирожные и пирожки, которые пекли девочки. Даже сейчас, даже после только что случившегося с ним, Альвар вознес богу и лунам благодарность за этот дар любви, такой неожиданный, такой совершенно незаслуженный.

Он откашлялся. Она оглянулась и посмотрела на него.

— Ты опоздал, — весело сказала она. — Дина, твоя маленькая любимица, грозилась… — Она замолчала. — Что случилось?

Как сказать такое?

— Аль-Рассан пал. — Он услышал свои слова так, словно их отражало эхо, как это было в долине Эмин ха'Назар. — Этим летом. Весь полуостров теперь принадлежит джадитам.

Его жена сложила за спиной руки и прислонилась к столику у очага. Потом быстро сделала три шага вперед по каменному полу и обняла его, прижалась головой к его груди.

— Ох, любимый, — сказала она. — Ох, Альвар, наверное, это так тяжело для тебя. Что я могу сказать?

— Все здесь?

— Почти. Ох, дорогой, — сказала Мариза бет Реццони, его жена, коллега его и Джеаны, дочь его учителя, мать его детей, свет его дней и ночей. — Ох, Альвар, как ты им скажешь?

— О чем скажешь? — спросила Джеана, входя на кухню. — В чем дело? Что-то с детьми?

— Нет. Нет, не это, — ответил Альвар и замолчал.

Он смотрел на первую женщину в своей жизни, которую полюбил. Знал, что будет любить ее до самой смерти. Она до сих пор, с сединой в волосах и смягчившимися чертами лица, оставалась той же потрясающей мужественной женщиной, с которой он много лет назад ехал через Серранский хребет к эмиру Рагозы Бадиру.

Снова в коридоре послышались знакомые шаги.

— Мы здесь! — крикнул Альвар, повысив голос. — На кухне. — Так даже лучше, в каком-то смысле.

Вошел Аммар, почти не опираясь на палку, остановился в дверях, а потом подошел и встал рядом с женой. Он посмотрел на Джеану, на Маризу, на Альвара. Положил руку на плечо Джеаны и произнес своим красивым голосом:

— У Альвара те же новости, что и у меня. Он пытается придумать, как нас уберечь. В основном меня, я думаю.

— В основном тебя, — тихо согласился Альвар. — Аммар, мне так жаль.

— Прошу вас! — воскликнула Джеана. — В чем дело? Муж отпустил ее, и она повернулась к нему.

— Я собирался подождать, пока закончится праздник Альвара, но теперь уже нет смысла. Пришел корабль из Эспераньи, любимая. Этим летом Фернан Бельмонте взял Картаду и мой родной Альджейс, где поют соловьи. Сразу же после этого Тудеска открыла свои ворота. Эти три города были последними.

Альвар увидел, что его жена, которая единственная из четверых никогда не бывала на этом любимом, измученном полуострове, плачет. Мариза умела чувствовать боль, которую видела, умела принять ее в себя. Это была часть ее врачебного дара, и она иногда пугала Альвара.

Джеана побледнела и выглядела почти так же, как он сам недавно в зеркале. Она не заплакала, а через секунду сказала:

— Это должно было случиться. Никто не мог бы повернуть вспять ход событий, а Фернан…

— …Кажется, стал почти тем, кем был его отец, — закончил ее фразу Аммар. — Да, это должно было случиться. — Он улыбнулся улыбкой, которую они все хорошо знали и без которой уже не могли обойтись здесь, в Соренике. — Разве я не пытался писать историю Аль-Рассана и элегию в его честь все это время? Разве не было бы жестокой шуткой по отношению ко мне, если бы…

— Не надо, — сказала Джеана, подошла и обняла мужа. Аммар замолчал. Закрыл глаза.

Альвар с трудом глотнул, он был близок к слезам по причине слишком сложной, чтобы выразить ее словами. Звезднорожденные не были его народом. Он родился джадитом, стал киндатом по собственному выбору, еще до того как встретил младшую дочь сэра Реццони и начал ухаживать за ней. Он принял это решение, как и решение стать лекарем, к тому времени, как покинул Эстерен, сопровождая Исхака бен Йонаннона и его жену к их дочери по поручению короля и королевы Вальедо.

Джеана уже бывала в Соренике, она приехала сюда вместе с ибн Хайраном, когда мувардийцы в Аль-Рассане начали угрожать бунтом, если Аммар будет продолжать командовать их армиями. От Язира ибн Карифа требовали казнить его: этот человек, кричали ваджи, убил халифа. Он гораздо больший грешник в глазах Ашара, чем даже джадиты.

Язир уступил первому требованию, но, как ни удивительно, устоял перед вторым. Он сослал ибн Хайрана, но оставил ему жизнь. Отчасти за то, чего он добился в качестве каида, но в основном за один вечерний бой, когда ибн Хайран был священной рукой Ашара, держащей меч. Разве он не одолел человека, которого не мог одолеть никто? Разве не обеспечил им победу при Силвенесе, когда убил Родриго Бельмонте, Бич Аль-Рассана?

И более того: разве не он — прежде всего остального — таким образом отомстил за кровь Галиба? Язир ибн Кариф, который двадцать последних лет странствовал по пескам бок о бок с братом, не захотел уничтожить человека, который сделал это для него. Ибн Хайрану позволили уехать, вместе с его наложницей из киндатов.

— Мы получили письмо от Миранды, — сказал Альвар, прочищая горло.

Джеана взглянула на ибн Хайрана и, успокоившись, отпустила его.

— Ты его прочел? — спросила она Альвара.

— Я только начал. Читай. — Он вручил ей конверт.

Джеана взяла его, развернула и начала читать. Альвар подошел к буфету и налил себе стакан вина. Он взглянул на Маризу, которая отрицательно покачала головой, и на Аммара, который кивнул. Он налил неразбавленного вина своему самому близкому другу на свете и принес ему бокал.

Джеана читала вслух:

— …события этим летом происходили бурные. Фернан и король взяли последние три города Аль-Рассана. Не знаю подробностей, я никогда ни о чем не спрашиваю, но в двух из них, кажется, произошла кровавая резня. Я знаю, что это не доставит вам радости, даже Альвару, и знаю, что для Аммара это станет большим горем. Он поверит, что я не желаю ему зла, даже сейчас? Поверит ли он, что я понимаю его печаль и что Родриго понял бы ее тоже?

Не думаю, что Фернан на это способен, а вот Диего — возможно. Я не знаю наверняка. Теперь я, конечно, не так часто с ними вижусь. У Диего и его жены родился мальчик, по милости Джада, мой первый внук, и мать чувствует себя хорошо. Его назвали Родриго, как вы и сами могли догадаться. Король наградил Диего новым титулом, созданным специально для него: он теперь — первый министр объединенной Эспераньи. Люди говорят, что Фернан выиграет для нас все сражения, а Диего будет руководить нами в мирное время. Я горжусь ими обоими, конечно, хотя, как мать, могла бы пожелать Фернану больше доброты. Полагаю, все мы знаем, где он потерял свою доброту, но я, наверное, единственная, кто помнит то время, когда он еще был добрым.

Я говорю как старуха, да? У меня есть внук. Я старая. В общем, я не считаю, что так уж сильно изменилась, но, наверное, изменилась. Между прочим, вы бы не узнали короля, — он стал чудовищно толстым, как его отец.

Этой весной перевезли прах Родриго, перед началом весенней кампании. Я не хотела, чтобы он покидал ранчо, но мальчики и король считают, что ему должны оказывать почести в Эстерене, и у меня не хватило духу противостоять им всем. Раньше я проявляла больше мужества в бою. Я все же настояла на одном, и, к моему удивлению, и Диего, и король Рамиро согласились. Слова на его надгробии взяты из стихов, которые когда-то прислал мне Аммар.

Я думала, что окажусь единственной, кто считает их уместными, но это не так. Я поехала туда на церемонию. Эстерен сильно изменился, конечно. Альвар, ты бы его совсем не узнал. Родриго теперь лежит в нише сбоку от диска бога в королевской часовне. Там стоит статуя из мрамора, созданная одним из новых скульпторов Рамиро. Это не Родриго, конечно, этот человек его никогда не видел. Они надели на него отцовский шлем с орлом, дали в руки хлыст и меч. Он выглядит ужасно суровым. У основания статуи высекли стихи Аммара. Боюсь, они на языке Эспераньи, но король сам сделал перевод, так что, я полагаю, это чего-нибудь стоит.

Они звучат так:

Джеана прервала чтение, ей было трудно говорить. Иногда Альвару казалось, что ей было бы легче, если бы она позволила себе заплакать. Мариза не раз говорила то же самое. Джеана плакала, когда умер ее отец, и когда ее третий ребенок — дочь — родилась мертвой, но Альвар не мог вспомнить ни одного другого случая, после того боя у холма, в сумерках, возле Силвенеса.

И сейчас она взяла себя в руки, отложила письмо и тонким голоском произнесла:

— Может быть, мы дочитаем его после праздника? Словно в подкрепление ее слов, со двора донесся нетерпеливый девичий голос:

— Идите же сюда! Мы все ждем!

— Пойдем, — сказал Альвар, беря на себя руководство. — Мне достанется от Дины, если мы заставим ее ждать еще дольше.

Они вышли во двор. Его друзья собрались там — довольно много народа. Элиана бет Данил, мать Джеаны, пришла поздравить его, и он поздоровался с ней первой. Его дочери сновали вокруг, словно пара длинноногих жеребят, рассаживая всех на подобающие места, а потом унеслись на кухню, хихикая.

— Поклянитесь, — сказала Мариза, как только девушки оказались далеко и не могли слышать, — что даже не заикнетесь о том, что пирожные подгорели.

Раздался смех. Альвар поискал взглядом ибн Хайрана. Тот сел в кресло в углу сада, там он мог вытянуть ногу.

Дина и Разель вернулись, торжественно неся свои произведения на серебряных подносах. Никто не сказал ни слова по поводу пирожных. Альвар, по мнению которого дочери служили доказательством милости к нему обеих лун, счел пирожные восхитительно вкусными. Он так и сказал. Мариза следила за тем, чтобы его бокал все время был полон вина.

За него поднимали тосты несколько раз, потом потребовали ответной речи. Он отпустил несколько кислых шуток насчет того, что уже готов устроиться на отдых у очага, но не может себе этого позволить, до тех пор пока не сбросит с плеч это бремя и благополучно не выдаст дочерей замуж. Девочки недовольно хмурились.

Аммар из своего угла заявил, что они с Элианой никак не готовы уступить свое место у очага. Альвару придется подождать своей очереди.

Торжество закончилось. Когда друзья собрались уходить, Альвара тронула и немного удивила та сердечность, с которой они его обнимали. Его все еще изумляло, что он — мужчина, у которого почти взрослые дочери и любящая жена, и что так много людей относятся к нему с любовью. В собственном представлении он, в большинстве случаев, оставался все тем же юношей, едва достигшим мужественности, который давным-давно выехал однажды утром верхом из Карказии, со смехотворно высоко поднятыми стременами, вместе с Родриго Бельмонте.

Кажется, он много выпил, гораздо больше обычного. Это дело рук Маризы. Она, очевидно, решила, что сегодня ему это полезно. Он помнил, как целовал на прощание Элиану, нежно ее обнимая, и как погладила она его по щеке. Это тоже вызвало у него удивление еще много лет назад, когда он понял, что она его одобряет. Он огляделся. — Девочки исчезли, и близнецы Аммара и Джеаны тоже. Где-то наверху почти наверняка устраивают какую-нибудь шалость. Вероятно, скоро раздастся крик.

Теперь во дворе стало тихо и немного прохладно. Мариза вынесла шаль для себя и для Джеаны, которая отвела домой мать и вернулась. Джеана зажигала свечи. Альвар приподнялся было, чтобы помочь, но она жестом велела ему снова сесть в кресло.

Он покорно сел, но затем, повинуясь сильному порыву, встал, взял бутылку и бокал, подошел и сел рядом с Аммаром. Ибн Хайран допивал последние капли вина, Альвар снова наполнил его бокал.

— Живи спокойно, милостью божьей, старый друг, — сказал ему Аммар с печальной улыбкой. — Прими мою любовь и добрые пожелания, сегодня и всегда.

Альвар кивнул.

— Сделаешь кое-что для меня? — спросил он. — Я знаю, что сегодня праздник. Это был хороший праздник. Но девочки ушли наверх с вашими мальчиками, и нам не нужно беспокоиться, что мы их разочаруем.

— И хорошо, — ответил Аммар серьезно.

Альвар фыркнул. Все подшучивали над ним по поводу его дочерей.

— Но, по правде говоря, этот день будет казаться мне фальшивым, если мы притворимся, будто ничего не произошло, не изменилось. Я не могу притворяться. Аммар, ты импровизировал для королей и халифов, окажи честь дню моего рождения и сделай то же для меня. Или я прошу слишком много?

Выражение лица Аммара изменилось. Он поставил свой бокал.

— Это мне ты окажешь честь, — тихо ответил он. — У тебя есть тема?

— Ты знаешь тему.

Обе женщины подошли ближе и теперь, закутавшись в шали, сели рядом на каменную скамью.

Воцарилось молчание. Они смотрели на ибн Хайрана и ждали. Сверху доносился смех их детей, звенел над садом из открытого окна.

Аммар произнес:

Мерный, красивый голос смолк.

Альвар поднял глаза к небу. Показались первые звезды. Белая луна скоро взойдет над Сореникой. Сияет ли она над полуостровом к западу от них?

Время навалилось на него, подобно гире. Оба сына Родриго стали взрослыми. Один стал министром, другой — главнокомандующим Эспераньи. Они служат королю Рамиро Великому. А Родриго лежит в Эстереней, под статуей, под камнем.

Альвар снова наполнил свой бокал и поставил его нетронутым на скамью рядом с собой, в качестве жертвенного возлияния. Он встал, протянул руку Аммару, нога которого так до конца и не зажила после того боя в сумерках у Силвенеса.

— Пойдем, — произнес он. — Уже темно и холодно. Я думаю, нам всем нужен свет, и дети.

Он увидел, что Джеана поставила свой бокал на стол рядом с собой, как это сделал он. Мариза провела их в дом. Тихо сказала что-то слугам. В тот вечер они ужинали вместе в ярко освещенной комнате, где горели два камина, под смех своих сыновей и дочерей. Было уже очень поздно, когда Аммар и Джеана с детьми ушли домой; их дом стоял совсем близко от дома Альвара.

Альвар слушал, как Мариза и няня укладывают двух слишком возбужденных молодых девушек. Он поднялся наверх, чтобы пожелать дочерям спокойной ночи, а потом они с женой прошли по коридору в свою спальню и закрыли дверь, и задернули шторы, отгораживаясь от ночи.

Снаружи свет белой луны озарял двор, заливал воду и мелких, быстрых рыбок в воде. Серебрил оливы и фиги, высокий кипарис у покрытой плющом стены и поздние травы. И этот бледный свет падал на три бокала вина, которые нарочно оставили, наполненными до краев, на каменном столе, на каменной скамье и на краю фонтана…