Переходя к великой и славной династии императора св. Юстиниана I, мы начнём с первого лица, давшего ей своё начало, но в силу немеркнувшего величия его племянника и преемника несколько «оттёртого» историей на задний план.

В последние годы правления императора св. Льва I Великого произошло одно из внешне непримечательных событий, которые тысячекратно повторялись в жизни Римской империи. Три брата-селянина — Юстин, Зимарх и Дитибист из Иллирии, отправились из своего селения Бедериана, провинции Дардании, в Константинополь, чтобы начать солдатскую службу. Они были рослыми и сильными парнями, отвечали по внешним данным всем предъявляемым требованиям, и поэтому личным распоряжением императора заслужили право быть зачисленными в гвардейские полки. Вскоре судьба двух братьев теряется в лабиринтах истории, но третий — Юстин постепенно продвигался по воинской лестнице и уже в начале правления императора Анастасия участвовал в звании воинского командира высшего ранга в боях с исаврами под руководством Иоанна Кирта («горбатого»). Затем он воевал с персами и вновь отличился в боях. Наконец, уже в качестве комита экскувитов (командира придворной гвардии) Юстин прославился в войне с Виталианом, много сделав для победы в решающей битве на море у стен Константинополя. До мозга костей преданный императору, храбрый воин, он тем не менее не получил должного образования и до конца дней подписывался кистью через дощечку, на которой было вырезано слово «legi» («читал»).

Он был простым и честным человеком, прямым и искренним и, дожив до старости, не мечтал о высоком положении. Едва ли Юстин отличался государственными талантами, и он не обладал практическими знаниями по управлению Римской империей и Кафолической Церковью. Столь же простой была и его жена Лупакия, которая рабыней была приобретена молодым Юстином и являлась первое время его конкубиной (наложницей). Она была так же благочестива, как и её муж, и скромна. Сразу после коронации император венчал царским венцом свою супругу, принявшую новое имя Евфимии[1]. Несколько позднее она была прославлена Православной Церковью под именем благочестивой и святой императрицы Маркианы.

Юстину уже было почти 70 лет (предположительно, он родился около 450 г.), когда умер император Анастасий, а династия Льва перестала существовать. Об избрании Юстина на царство рассказывают по-разному. Наиболее распространённая версия заключается в том, что 9 июля 518 г., в день смерти царя, Юстин и Келер, магистр оффиций, обратились к армии, чтобы она назвала имя нового императора. На рассвете следующего дня во дворец явились сановники и патриарх, и к ним обратился Келер с просьбой скорее выбрать царя, чтобы посторонние не могли опередить их. Кого именовали «посторонними» — остаётся только гадать, поскольку никаких ярко выраженных претендентов на престол не имелось. Возможно, что Келер опасался кандидатуры из числа ставленника варваров, что не выглядит невероятным. Не менее невероятно то, что придворные опасались избрания царём одного из трёх племянников Анастасия, особенно Ипатия, не снискавших славы и не пользующихся большим авторитетом.

Пока шли переговоры в высшем свете, экскувиты назвали кандидатом трибуна Иоанна, но подоспевшие представители партии венетов напали на гвардейцев и даже убили несколько человек. С другой стороны, схоларии выдвинули кандидатом Ипатия, племянника покойного государя, но экскувиты горячо протестовали, и в завязавшейся свалке также погибли люди. Только благодаря решительным действиям присутствовавшего здесь же Юстина водворилось некое подобие порядка. И тут кому-то из присутствующих пришла в голову спасительная мысль: он предложил объявить царём самого Юстина. Раздались громкие крики — кто-то поддерживал его кандидатуру, кто-то возражал. Пришли сенаторы и, узнав, что произошло, тоже поддержали Юстина, но тот решительно отказался от такой чести. Просьбы принять волю римского народа продолжались, и даже по горячке некто так сильно толкнул Юстина в лицо, что раскроил ему губу.

Наконец, Юстин согласился и прошёл на ипподром. Обе столичные партии — венеты и прасины единодушно сошлись на его кандидатуре, сенат и патриарх поддержали их. Юстин, как это было принято, встал на щит, и кампидуктор Годила возложил на его голову свою золотую шейную цепь. Опущенные знамёна взвились вверх, и ипподром огласился радостными криками в честь нового императора. Традиционно солдаты выстроились «черепахой», Юстин переоделся в царские одежды, а патриарх возложил на него царский венец. Император через глашатая обратился к войскам и народу со следующими словами: «Император кесарь Юстин, победитель, всегда август. Вступив на царство с соизволения всемогущего Бога по общему избранию, мы взываем к небесному промыслу, чтобы он дозволил, по своему милосердию, свершить всё на пользу вам и государству. Наша забота устроить вас, с Божьей помощью, во всяком благополучии и со всяческим благоволением, любовью и беспечальностью хранить каждого из вас». Затем царь пообещал каждому воину по 5 золотых монет и фунту серебра в честь своего избрания — как мы видели, обычная форма признания за оказанное доверие[2].

Объективность обязывает нас кратко изложить и другую версию случившегося события. По ней некий верный слуга Анастасия, препозит опочивальни Амантий, сделал попытку поставить на трон своего племянника Феокрита. Он передал большую сумму денег Юстину, чтобы тот воздействовал правильным образом на экскувитов, но тот использовал средства для своего избрания. После коронации Юстина Феокрита и Амантия казнили. В этом нет ничего невероятного, и эта версия также вполне правдоподобна, как и первая[3].

Как уже повелось в Византии, избрание царём рядового военачальника, по сути, простого солдата, и на этот раз сопровождалось таинственными легендами. Рассказывают, что под конец жизни Анастасий решил прибегнуть к гаданию и узнать, кого свыше Провидение даст ему в преемники. Он пригласил трёх племянников остаться у него на ночь и положил под одну из подушек царский венец. Но когда утром он вошёл в опочивальню, выяснилось, что кровать с венцом под подушкой оказалась нетронутой, поскольку два племянника улеглись на одну постель. Тогда царь долго постился и молился, чтобы Господь открыл ему имя будущего императора. По молитвам он имел видение, что явившийся утром человек и станет новым царём. И вот, когда наступил день, первым к нему вошёл Юстин, комит экскувитов. Анастасий возблагодарил Бога за это, и вскоре, когда во время царского выхода Юстин случайно наступил на его хламиду, невольно одернул его: «Что ты спешишь? Ещё успеешь!»[4]

По другому преданию, таинственные предзнаменования об избранничестве Юстина имели место ещё во время Исаврийской войны. Однажды якобы Юстин совершил некий проступок, за что его отдали под стражу и приговорили к смертной казни. Но грозное видение, повторяющееся три раза подряд, предсказало Иоанну Горбатому высокую судьбу, которая ожидает Юстина и его родственников, и тот не стал противиться Божьей воле[5].

Конечно, Юстину пришлось бы очень нелегко, управляя римским государством, если бы рядом с ним и изначально не присутствовал ещё один человек, который станет своеобразным символом Византии — св. Юстиниан I Великий. Родившись в 483 г. в том же селении, что и его дядя, он рано был отозван бездетным Юстином в столицу и получил прекрасное образование, в том числе богословское и юридическое. Несомненно, что практически все шаги нового императора либо инициировались св. Юстинианом, или санкционировались им, что, собственно, одно и то же. И резкая перемена в отношении к церковному расколу со стороны верховной власти была связана вовсе не с тем желанным, но, увы, недостижимым фактом, что весь Восток вдруг в какой-то момент признал Четвёртый Вселенский Собор, «переварив» ереси, а тем, что стоявший за спиной Юстина молодой св. Юстиниан уже вполне сформировал свои принципы имперской политики на ближайшие десятилетия, которых мы коснемся ниже.

Уже с первых своих шагов Юстин показал, что является приверженцем Халкидона, и потому вернул из ссылки нескольких человек, попавших в немилость при Анастасии. Он также солидаризовался с наиболее видными представителями царской семьи покойного Анастасия, которые желали немедленно возобновления общения с Римским епископом. И дело даже заключалось не в том, что весь Восток проникся идеями Халкидона и безоговорочно принял их, а в том, что зримое прекращение общения с Римом, авторитет которого был, конечно, огромен, наглядно демонстрировало раскол Кафолической Церкви, что православное сознание тех веков воспринимало очень болезненно.

Как оказалось, подавляющая часть населения Константинополя разделяет эти взгляды, и не успел ещё император отдать необходимые распоряжения, как уже 15 июля 518 г. огромная толпа заполнила собой храм Св. Софии и потребовала от патриарха Иоанна анафематствовать евтихиан, манихеев, к которым халкидониты относили всех сочувствующих Несторию, и Антиохийского архиерея Севера.

От Иоанна потребовали также публично признать Халкидонский Собор как Четвёртый Вселенский, восстановить в диптихах имена Македония, Евфимия, папы св. Льва Великого и назначить на следующий день собор для восстановления церковного единства. «Многая лета патриарху, многая лета государю, многая лета августе! — неслось из толпы. — Вон Севера! Ты вполне православен! Провозгласи анафему на севериан, провозгласи Собор Халкидонский! Чего тебе бояться? Юстин царствует».

Требования возникли не на пустом месте, и хотя при вступлении в патриаршество Иоанн отрёкся от Халкидона, сейчас он дал прилюдную клятву, что выполнит все требования присутствующих. На следующий день, 16 июля 518 г., ситуация повторилась в ещё более жёсткой редакции — кричали: «Вон манихеев, анафема Северу! Послать общительную грамоту в Рим! Учредить празднество в честь Евфимия и Македония! Внеси в диптихи четыре Собора!»[6] Это было настолько всеобщим мнением — имеется в виду восстановление единства Церкви и общения с Римом, что патриарх распорядился помянуть во время литургии имена прежних вселенских архиереев и Римского папы.

Собор, на котором присутствовало более 40 епископов, открылся 20 июля и первым делом рассмотрел ходатайство монахов из тех обителей, которые в течение долгих лет отстаивали честь Халкидона. Их требования сводились к тому, чтобы Собор: 1) внёс в диптихи имена патриархов Евтихия, Македония и папы св. Льва Великого наравне с именем св. Кирилла Александрийского, 2) восстановил права всех ранее осужденных лиц по делам патриархов, 3) восстановил почитание всех четырёх Вселенских Соборов, 4) анафематствовал и низложил патриарха Антиохии Севера. Заметим, что, за исключением восстановления чести патриархов Македония и Евтихия, все остальные пункты дословно повторяли инструкции папы Гормизда своим легатам в переговорах с императором Анастасием. Константинопольский собор беспрекословно принял все требования монахов, а патриарх Иоанн с согласия Юстина утвердил его решения. Последовавший затем царский указ ко всем восточным церквам требовал принять соборные акты[7].

Откровенно говоря, отношение в восточных патриархатах к этому Собору было различным. В Палестине его приняли с большим сочувствием, и сам св. Савва взялся отправить копии соборных актов в некоторые епархии. Но в Антиохии, где авторитет Севера был беспрекословен, и в Александрии его отвергли. Сам Север до осени 519 г. сохранял за собой патриарший пост, нимало не беспокоясь о собственной судьбе, и убежал в Египет лишь тогда, когда комит Востока Ириней прибыл в Антиохию, чтобы его арестовать.

На Востоке начался настоящий ренессанс Православия. Все, кто ещё вчера был гоним, вышли из убежищ и получили прощение, а их гонители были сосланы или казнены. Приговорённый к смерти за попытку государственного переворота Виталиан был возвращён из Скифии, и в храме Св. Софии он, император и св. Юстиниан дали друг другу клятвы в верности и дружбе. Его наградили титулом консула на 520 г. и саном магистра армии, он остался при дворе, принимал деятельное участие в делах государства и требовал суровых кар к монофизитам, предлагая не только лишить сана Севера, но и отрезать ему язык[8].

Царское и патриаршее послания одновременно были отправлены с комитом Гратом в Рим к папе Гормизде, где их получили 20 декабря 518 г., дабы сообщить о восстановлении имени понтифика в диптихах восточных церквей и о прекращении раскола. Первоиерарх и император просили понтифика прислать своих легатов в Константинополь, чтобы те скрепили единство церквей. Конечно, папа с радостью воспринял эту весть, посчитав, что при таких удачных обстоятельствах нужно добиваться полной победы. Но провинциализм и политическая слепота Рима привели к тому, что папа решил, будто весь Восток подпишет его послание, что называется «с закрытыми глазами». Увы, он глубоко заблуждался на этот счёт.

Для проформы и в целях соблюдения собственного достоинства, Апостолик созвал в Риме свой собор и, после краткого обсуждения, направил к Юстину пять послов — епископов Германа и Иоанна, пресвитера Блада и диаконов Диоскора (наиболее доверенного своего человека) и Феликса. С ними папа передал послание (Libellus), в котором обязывал всех восточных епископов подписаться под следующими словами: «Следуя во всем Апостольскому престолу и исповедуя все его постановления, я надеюсь заслужить пребывание в том же общении с тобой, которое исповедуется Апостольским престолом, ибо в нём пребывает всецелая и истинная сила христианской религии. Обещаю не поминать в богослужении имён тех, кто был отделён от общения с Кафолической Церковью, и кто, следовательно, не согласен с Апостольским престолом»[9]. Приезд легатов был обставлен пышно: навстречу послам выехали два сановника, а за 10 км от Константинополя к послам вышли Юстиниан, Келер, возвращённый из небытия Виталиан и Помпей, которые при ликовании народа 25 марта 519 г. ввели клириков в столицу.

Впрочем, воссоединение церквей состоялось не без «шероховатостей». Папа непременно требовал анафематствования не только Евтихия и Нестория (они давно уже считались на Востоке еретиками), но целой плеяды патриархов: Диоскора, Тимофея Элура, Петра Монга и Петра Кнафея, Акакия, Фравиты, Македония и Евфимия, а также бесчисленного числа епископов, служивших при режиме «Энотикона». Кроме того, папа Гормизда желал подписей под актом всех восточных епископов, что вызвало лёгкий ропот и дневную задержку для уговоров сомневающихся. Но силой императорской власти и это условие было принято. Позднее, уже после отъезда легатов, Юстин, соглашаясь с отлучением Акакия, обращался к папе с просьбой снять анафемы с остальных восточных патриархов и других архиереев, но понтифик твёрдо стоял на своём. Как естественное следствие, фактически Восток пренебрёг папскими требованиями и «не заметил» анафематствования своих архипастырей. Даже несчастный патриарх Акакий в агиографических сочинениях не только не рассматривался как еретик, но и именовался «блаженным» за свою защиту Халкидонского Собора.

Во многих епархиях местные Соборы открыто, в пику папскому посланию, приветствовали восстановление памяти Македония и Евфимия, а когда один из легатов, епископ Иоанн, в Фессалониках потребовал подписать Libellus, то едва не был сметён толпой. Отлученный папой от Церкви Фессалоникийский епископ Дорофей был признан в сущем сане на Соборе в Гераклее и при поддержке императора Юстина восстановлен на своей кафедре[10].

Пожалуй, в большей степени, чем богословские расхождения, преодолению раскола и окончательному отказу от «Энотикона» препятствовали формальное упорство Рима, его излишняя «угловатость» и жёсткость во всём, что касалось обеспечения его интереса и превосходства. Такая позиция и ранее с трудом воспринималась на Востоке, и этот случай не стал исключением. Те епископы, которые принимали «Энотикон» с халкидонских позиций и не отвергли его, не рассматривались на Востоке как еретики. Не только Евфимий и Македоний, но и Флавиан Антиохийский и Илия Иерусалимский вполне справедливо сохранили свою репутацию святых[11].

Наконец, папская грамота была подписана, и все указанные в ней лица анафематствованы. Примечательно, что патриарх Константинопольский Иоанн подписал послание, добавив к своей подписи следующие строки: «Я заявляю, что церкви древнего и нового Рима суть единая Церковь». Возможно, этим он хотел показать, что в столице — не одни еретики, а, быть может, желал подчеркнуть, что Рим и Константинополь имеют по-прежнему равную честь в Кафолической Церкви.

Но напрасно Рим полагал, что Константинополь капитулировал — события в столице и Палестине ещё в бытность Анастасия I показали, что «Энотикон» в монофизитском понимании едва ли имеет большинство, и заслуги тех патриархов и епископов, которых понтифик потребовал анафематствовать, не менее важны для Православия, чем бескомпромиссная позиция Апостолика.

Последней точкой преодоления раскола стало исключение из церковного поминовения имён императора Зенона и Анастасия. Это было сверхъестественное событие, до сих пор никогда не виданное, тем более, что ранее папы, отказывая многим восточным епископам в общении, не считали Зенона и Анастасия отлучёнными от Церкви. Однако для упрочения своей победы Рим заявил и это требование. Как ни странно, но Юстин и Юстиниан согласились с ним — видимо, у императора и его племянника были свои расчёты, чтобы пойти на столь непопулярный для идеи римского самодержавия шаг. И оба правителя, имевшие свои виды на Римскую церковь, не хотели допускать, чтобы из-за формальности их планы провалились. И вот 27 марта 519 г., в день Святой Пасхи, в храме Св. Софии при общем ликовании народа совершилась общая служба. Но папские легаты ещё на целый год остались в Константинополе, решая отдельные вопросы веры, в том числе и формулу скифских монахов, выведенную ими как противовес «Распныйся за ны…» — «Один из Троицы плотью пострадав».

Рим не одобрил этой формулы — с одной стороны, папа Гормизда не был готов признать её православность, с другой — чувствовал, что её анафематствование приведёт к новой волне раскола. Скифских монахов продержали в Риме почти 14 месяцев, до августа 520 г., а затем выслали в Константинополь. Надо сказать, волнения папы были совершенно напрасными. Противодействуя монахам, он лишь демонстрировал каменную твёрдость Запада и Рима в понимании тех проблем, которые волновали Восток после Халкидона. Нет ничего удивительного в том, что, вернувшись из Рима, монахи начали беспощадную критику Апостолика, причём в публичных собраниях приняли участие многие сенаторы[12].

С этого момента началась вторая часть многовекового признания Халкидонской формулы, где император и его молодой советник св. Юстиниан демонстрируют ту черту своего характера, что, ради мира в Церкви, и они готовы пойти на компромисс. Он охотно откликнулся на призыв «скифов» к дискуссии, позднее переработав их формулу в свой знаменитый тропарь «Единородный Сыне и Слово Божий Бессмертный сый…», вошедший затем в состав литургического богослужения. Примечательно, что папа, в конце концов, не принял этой формулы, ссылаясь на то, что она «новая» и потому её можно истолковать так, будто Халкидон что-то упустил в своём оросе[13]. Эта история интересна ещё и первым большим самостоятельным поиском св. Юстиниана в области богословия.

В начале следующего года произошло два довольно значительных события: 25 февраля 520 г. умер патриарх Иоанн (518–520), и на его место был выбран православный патриарх Епифаний (520–535). А чуть ранее, 19 января, при выходе из бани был убит кинжалом Виталиан, смерть которого до сих пор осталась в числе загадок истории. Одни считали, что это было местью кого-то из горожан за те неприятности, которые Виталиан причинил при осаде Константинополя, другие полагали, будто это — месть монофизитов. Некоторые сплетничали о том, что за этим стоит тень царского племянника Юстиниана[14].

Однако желанный мир церквей был далеко не столь безоблачен, как этого хотелось бы императору. Анафематствование патриархов повсеместно вызвало стойкое противостояние и ропот. Многие епископы, не признавшие Халкидон, почти 54 человека, убегали со своих кафедр к сочувственным пустынножителям Сирии, опасаясь ссылки и наказаний. По всему Востоку начались гонения на монахов-монофизитов, также подавшихся в Сирию и образовавших 5 больших общин. Бывший патриарх Север и из пустыни продолжал руководить своими сторонниками в Антиохии, а его преемник Павел Иудей был обвинён в несторианстве и также снят с кафедры[15]. Гибель следующего патриарха Антиохии Евфрасия (521–526/27) во время землетрясения города в 526 г. монофизиты сочли Божьей карой за отступление от истинной веры.

Но наибольшие волнения происходили в Египте, где было полно монофизитов. Однако после «эмиграции» сюда Севера и Юлиана Галикарнасского среди самих монофизитов возник раскол по вопросу о тленности или нетленности тела Иисуса Христа[16]. Надо сказать, что значение Египта как житницы Империи было столь велико, что, хотя патриарх Александрии Тимофей так и не признал Халкидон, никаких административных мер со стороны императора к нему применено не было. Это было первым, далеко не последним и очень тяжёлым последствием нового соглашения с Римом[17].

Воссоединившись с Римом, императорский двор принялся за чистку Церкви от еретиков, которые подверглись масштабным гонениям. В первую очередь, кара пала на головы ариан, что вызвало гневную реакцию со стороны Теодориха Великого. Как арианин, он не считал для себя возможным пройти безразлично мимо факта их преследования на Востоке и потребовал от Юстина прекратить гонения. В противном случае могущественный остгот пообещал устроить ответные гонения на православных в Италии. Не известно, насколько эта угроза могла быть приведена в исполнение с учётом специфического характера Остготского королевства, но Константинополь не принял этот ультиматум. И хотя ранее, не имея сил сражаться с остготами, Юстин назвал его «сыном по оружию» и назначил в 519 г. Эвтариха Вестготского, женатого на дочери Теодориха, консулом и признал римским гражданином, но сейчас он занял жёсткую позицию[18].

Зная, какой авторитет Апостолик имеет в христианском мире, Теодорих направил в Константинополь своим послом самого Римского папу Иоанна (523–526), надеясь на то, что тот решит вопрос в его пользу. Но, как внезапно выяснилось, слухи о папских возможностях оказались сильно преувеличенными. Нет, внешне всё выглядело очень благообразно. Сам император вышел встречать поезд папы за 10 км от столицы и с великой пышностью проводил его в Константинополь. Допустили даже, чтобы папа короновал Юстина императорской короной повторно (!). Ему легко уступали самое почётное место, оттеняя в сторону Константинопольского патриарха, который без спора уступил требованиям папского окружения воздать понтифику должное по его авторитету и заслугам.

В день Святой Пасхи, 25 марта 525 г., папа с Константинопольским патриархом совместно служили Литургию и причащались из одной чаши Святых Даров. Во всё время нахождения папы в столице император оказывал ему самые высшие знаки внимания.

Но когда речь зашла о прекращении преследования ариан, податливость просьбам понтифика со стороны царя исчезла, и просьба Иоанна осталась без удовлетворения. Безусловно, такая «экспедиция» папы, принятая без восторга с его стороны под давлением Теодориха, сильно подорвала авторитет апостолика на Востоке. Действительно, где же хвалёная римская принципиальность и папская акривия, если они решились заступиться за еретиков, которые к тому же в течение многих десятилетий германского засилья выступали традиционными врагами национальной партии в Константинополе и в Италии? Кстати сказать, это обстоятельство — резкое понижение авторитета Римского епископа, не осталось без внимания Юстиниана, когда он вступит в права правления Империей и начнёт реализовывать свою политику на Западе. Дело об арианах было закрыто, и, к сожалению, его результат больно ударил по самому апостолику. По возвращении в Рим он был арестован по приказу Теодориха и закончил свои земные дни в тюрьме[19].

Надо сказать, это событие, происшедшее вскоре после казни в 524 г. Симмаха и Боэция, резко подорвало расположение итальянцев лично к Теодориху Великому и остготам в целом. Невольно они задавали себе вопрос: кто может чувствовать себя в безопасности, если самые благородные римляне пали жертвой готского произвола? На этом фоне провизантийская партия Рима устроила широкую пропаганду против готов и имела большой успех. Авторитет Теодориха настолько упал в глазах православных христиан, что, когда 30 августа 526 г. он умер от дизентерии, возникло множество самых фантастичных легенд, тем не менее объективно рисующих отношение населения Италии к Остготскому королю. Одну из них привёл в своих «Диалогах» папа св. Григорий Великий (590–604). По его рассказу, один римлянин отправился вместе с ним к одному набожному отшельнику. В разговоре с ними отшельник заявил им, что Теодорих умер. «Наверное, это ошибка, — отвечали ему посетители. — Мы видели его совершенно здоровым три дня назад». Но Божий человек уверенно подтвердил, что Теодорих умер вчера вечером — он сам видел, как король варваров шёл со связанными руками между папой Иоанном и Симмахом по направлению к кратеру вулкана, куда они его и сбросили. Вернувшись в Италию, св. Григорий Великий и его товарищ по пути действительно узнали, что король скончался[20].

Но среди многих нестроений случались и светлые минуты. В том же 525 г. в Африке после смерти короля вандалов Трасимунда к власти пришёл Гильдерих, сын Гунериха и Евдокии, дочери императора Валентиниана III. Чувствуя себя потомком Римских императоров, он ещё ранее установил добрые отношения с Константинополем и даже обменивался со св. Юстинианом подарками. Теперь же он немедленно отменил все распоряжения своих предшественников против православных и вернул ранее изгнанных из ссылки[21].

Последовательную политику нового императора по защите Православия вскоре почувствовали во всех краях Ойкумены. Так, Юстин принял живое участие в судьбе христиан, подвергшихся гонениям в земле химьяритов, что находилась в юго-западной части Аравийского полуострова. В 523 г. новый царь этого государства Зунавас, ревностный поклонник иудейства, вознамерился истребить христиан в городе Негране. Он одномоментно предал казни всех римских купцов, проходивших через его владения в Индию, и устроил преследования своих соплеменников, принявших учение Христа. Когда в Константинополе узнали об этом, Юстин немедленно распорядился направить посольство к Аламундару, царю подвластных персам арабов, и к царю аксумитов, чтобы те воздействовали на гонителя. Царь Эла-Ашбех напал на Зунаваса, победил его и, взяв в плен, казнил. На его место был поставлен царём христианин по имени Эсимфей, и хотя вскоре он был смещён с трона, новый царь химьяритов Авраам также был христианином и более не досаждал своим единоверцам[22].

Хотя после последней войны мирный договор с Персией был заключён только на 7 лет, вплоть до смерти императора Анастасия Кавад не решался его нарушить, несмотря на то, что крепость Дара, возведённая византийцами на границе, очень досаждала его. Сразу же по восшествии Юстина на царство он направил к нему послов с требованием возобновить плату, которая во времена императора св. Феодосия Младшего регулярно поступала персам из Константинополя, но также не получил удовлетворения. Видимо, это обстоятельство и послужило причиной для начала новой войны между двумя самыми великими державами своего времени.

Впрочем, не лишена любопытства и другая версия причины войны, изложенная современниками. По сохранившимся сведениям, Кавад имел трёх сыновей, один из которых, Хосров, пользовался его особой любовью. Опасаясь, что другой сын, Зам, несмотря на отсутствие одного глаза давно уже снискавший любовь персов за свои военные успехи и доблесть, пренебрежёт посмертной волей отца и попытается занять царский трон, Кавад обратился к Юстину в 521 г. с необычным предложением. Видимо, ссылаясь на старую историю времён императора Аркадия, когда его далекий предок Йезидегерд усыновил малолетнего св. Феодосия II, он просил Юстина усыновить Хосрова.

Первоначально император, посоветовавшись со св. Юстинианом, был настроен принять предложение Кавада, но тут в дело вмешался некий сановник Прокл, занимавший пост квестора. Он обратил внимание царей на то, что такое усыновление имеет и вторую сторону: в случае чего Хосров получит право претендовать и на трон римских царей, как сын Юстина. Нельзя сказать, что эти доводы можно принять безоговорочно, но так или иначе предложение Кавада получило отказ, чрезвычайно обидевший Персидского царя[23].

Нашёлся ещё один повод — до недавнего времени Иверия находилась в самостоятельных, но в действительности почти зависимых отношениях с Персией. Воспользовавшись тем, что в 522 г. Юстин принял под свою власть Иверию, ласково встретил нового царя Цафия (по другим источникам, Гургена), дал ему в жёны знатную женщину и приветствовал его крещение, Кавад заявил претензию Юстину. Император ответил уклончиво, что, мол, иверийского царя никто в Константинополь силой не звал, но Кавада такой ответ не устроил[24]. Правда, он не решился начать немедленно войну и пока что направил на границу своих послов, должных совместно с послами Юстина исследовать дело. Но послы рассорились друг с другом и даже между собой, и переговоры зашли в тупик[25].

Раздосадованный неудачным исходом посольства, Кавад дал приказ арабам Аламундара совершить набег на римские земли в области Антиохии, Эмессы и Апамеи, и те разграбили их. Это разбойное нашествие осталось в памяти современников историей зверского умерщвления 400 монахинь из монастыря св. Фомы в Эмессе, которые были зарезаны в честь языческой богини Уцца. Следующей жертвой должны были стать лазы, но их царь со своим семейством спрятался в неприступных горах, и персы ничего не смогли сделать. Император направил на помощь союзникам полководца Иринея, а молодые военачальники римлян Велизарий и Ситта с большими силами напали на области персидской Армении, прошли глубоко вглубь персидских земель и возвратились обратно с богатой добычей. Правда, второй поход молодых вождей закончился неудачно, но они не потеряли расположения своего патрона св. Юстиниана[26].

Желая поскорее завершить войну с персами, Юстин направил послов к гуннам, хана которых просил за деньги предоставить ему 20 тыс. конных воинов. Он не знал, что с аналогичным предложением к этому же хану обратился и Кавад. Хитрый гунн на свою беду принял деньги от обеих сторон, но решил помогать только персам. Узнав об этом, Юстин предпринял хитроумную комбинацию, принёсшую ему успех. Он уведомил Кавада о том, что хан принял деньги от него и спросил: «До каких пор нам, братьям, надлежит воевать друг с другом, когда псы смеются над нами?» Он сыграл на тонкой струне Персидского царя, и тот, получив подтверждение о двойной игре гунна, ночью перебил его воинов и умертвил самого хана. По-видимому, после этого и наступил мир между Византией и Персией[27].

Конец царствования императора Юстина I ознаменовался многими печальными и страшными событиями. В 520 г. Константинополь захлестнули кровавые схватки между венетами и прасинами — вечно борющимися друг против друга ипподромными партиями. В 522 г. сильнейшее землетрясение почти полностью разрушило родной город царя Диррахий, который тот на собственные средства отстроил заново. В 525 г. другое землетрясение полностью уничтожило административный центр провинции Киликии Аназарб, который Юстин также заново отстроил и назвал Юстинополем. Наводнение смыло множество домов и зданий в Эдессе, погибло большое число людей.

В октябре того же злопамятного 525 г. начались жуткие пожары в Антиохии, не прекращавшиеся почти полгода и уничтожившие большую часть города. Однако ещё большее несчастье ждало столицу Сирии в следующем году. В день Вознесения Господня, 26 мая 526 г., началось разрушительное землетрясение, длившееся с перерывами почти год. Практически весь город, здания и церкви оказались разрушенными, в огне погиб даже патриарх Евфразий, а с ним множество жителей, почти 250 тысяч человек. Рассказывают, что на третий день после начала бедствия на небе был виден крест, и в течение часа, пока он светился над городом, люди плакали и молили о пощаде. И Господь внял молитвам искренне кающихся: после 20-ти и даже 30-ти дней, когда все надежды вытащить оставшихся в завалах людей иссякли, многих находили живыми и невредимыми. Случалось, роженицы разрешались от бремени, и их вытаскивали наверх вместе с новорождёнными детьми. Конечно, монофизиты немедленно воспользовались катастрофой, чтобы обвинить во всём виновным царя и своего погибшего патриарха. «Все эти бедствия, — кричали они, — произошли из-за забвения православной веры, из-за несправедливого изгнания патриарха Севера, из-за злых деяний императора Юстина и из-за его отказа от веры боголюбивых императоров, его предшественников»[28].

Доложили императору — потрясённый услышанным, царь снял с головы царский венец, отложил багряницу и во вретище молился всю ночь. Даже в воскресенье Юстин отказался надеть царскую одежду. Вместе с сенатом отправился в храм, где плакал о погибших. Затем царь в очередной раз выделил многие средства из государственной казны на восстановление города и жертвовал личные деньги[29].

Когда совсем уже престарелый император почувствовал слабость, он решил узаконить права на царский трон своего любимого племянника св. Юстиниана I и 1 апреля 527 г. назначил его своим соправителем. Поскольку царь очень страдал от старой раны на ноге (её когда-то пронзила вражеская стрела), ранее полученной в одной из войн, церемония посвящения Юстиниана прошла по упрощённой процедуре, во внутренней зале императорского дворца. Там был созван сенат, представители армии и схолы. Патриарх прочитал молитвы над молодым соправителем, и его объявили царем.

1 августа 527 г. император Юстин скончался[30].

В предыдущем приложении, посвящённом определению места Римского императора в государстве и Церкви, были приведены, главным образом, ссылки на политические традиции, в силу которых василевс оказался во главе церковного управления. Но они играли, конечно, не главенствующую роль в сакрализации царского статуса.

Многие исторические обстоятельства способствовали тому, чтобы Византийские императоры всё более и более проникались сознанием своих высших обязанностей перед Богом и Православием. В свою очередь, современники пытались определить «опытным» путём всё той же спасительной рецепции то место, какое занимает и должен занимать Римский император в Церкви и православном обществе. Хотя в титулатуру императоров рано начали включать термин «святой», в этом нет ничего удивительного, поскольку ещё апостол Павел полагал, что все члены Церкви — святые. Отсюда, кстати сказать, сохранившийся до наших дней возглас на Литургии «Святая святым!», когда наступает время причащения[31]. В то время многие христиане искренне полагали, будто подтвердить святость могут лишь те члены Церкви, кто сподобился мученического венца или засвидетельствовал себя как исповедник. Но, как справедливо пишут, было бы весьма проблематично отнести фигуру Римского императора к данной категории верующих.

Между тем, оставалась ещё одна категория святых — апостолы, проповедовавшие Евангелие всему миру. И параллель между ними и Римским императором, государем Вселенной, также распространявшим свет учения Христа по всей Ойкумене, не укрылась от взора древних христиан. Поскольку же апостолы занимали высшую строчку в иерархии святых, Римские цари вполне обоснованно заняли высшее место в церковном управлении и получили полномочия (обязанности?), близкие к апостольским[32].

Есть ещё одна причина, в силу которой царский сан был признан почти священническим и даже «как бы» епископским — об этом подробно будет говориться ниже. В онтологическим смысле понятия «Церковь» и «Божественная Литургия» суть тождественны. Для первых христиан выражение «идти в Церковь» подразумевало Евхаристическое собрание. И в посланиях апостола Павла (например, 1 Послание к Коринфянам) термин «Поместная Церковь» употреблялся исключительно для обозначения её проявления при совершении Божественной Литургии. «Как Евхаристия есть образ будущего, т. е. Царства Божия, так и сама Церковь есть и должна быть образом грядущего. Церковь не перестаёт быть Церковью и вне Евхаристии, однако она есть и пребывает Церковью именно потому, что она есть Евхаристия, т. е. образ Царства Божия». По одному справедливому замечанию, Церковь участвует в истории только одним способом — перенесения своего евхаристического опыта на повседневную жизнь людей, хотя и не связывает себя мирскими методами разрешения проблем. В этом отношении земная Церковь есть Церковь странствующая, временно пребывающая в миру, но не поселяется в нём. И своим внутренним устроением Церковь также обязана Евхаристии[33].

По своей внутренней структуре Церковь состоит из клира и народа: предстоятели, приносящие бескровную жертву, и те, кто отвечает «аминь». При этом церковным народом, или мирянами, называли не вообще всех не клириков, а лишь тех, кто прошёл через своё «рукоположение», обряд Миропомазания, и занял своё место в евхаристическом собрании. Епископ же, предстоящий на Евхаристии, являет собой образ Христа, незримо присутствующий на Литургии. Его власть — от Бога, поскольку в Церкви никакого источника власти в принципе помыслить невозможно. Поскольку же Церковь остаётся Церковью и вне Евхаристии, епископ действует в ней не только как представитель Христа, но и как представитель Его Церкви. В этом качестве епископ участвует на Соборах, включая Вселенские, но этим правом не обладают викарные или титулярные архиереи[34].

Отсюда следует очень важный вывод, напрямую касающийся Римского императора. Церковь вошла в Римскую империю, а государство начало жить законом Христа, и в этой «симфонии властей» немыслимо разделение двух союзов. Василевс по факту является носителем высшей власти в Империи, а, следовательно, эту власть ему предоставил Христос, как и епископу. Царь так же, как и архиерей, представляет народ, в том числе церковный, и в этом он подобен епископу. Его высшие властные полномочия требуют определить место царя в церковной иерархии, но быть просто мирянином он не может — это очевидно.

Таким образом, сам собой напрашивается вывод о священническом достоинстве Римского царя, которое, однако, никак не может быть квалифицировано по привычной для всех системе иерархии, сложившейся к тому времени в Кафолической Церкви. Поэтому, как мы увидим неоднократно, императору разрешалось многие из того, что напрямую и категорично запрещено мирянам, включая вход в Алтарь царскими вратами и каждение в нём.

Уже преподобный Ефрем Сирин (IV в.) не сомневался в божественном предназначении Римской империи и Римского царя. В одном из своих произведений он прямо писал, что Христос и император царствуют одновременно. Единовластие Божие в Царствии Небесном и единовластительство василевса в царствии земном уничтожают многобожие и многовластие. И этим указывается миру путь к спасению. Как и позднее, император святой Юстиниан I Великий, Преподобный не отделяет Церкви от Империи и священства от царства. Император даёт законы и следит за их выполнением, священство умягчает сердца и принимает кающихся перед Господом. Цари должны свидетельствовать о неправдах среди духовенства, исправляя ошибки уклоняющихся в ересь, что говорит о высочайшем доверии и культе царя, практически безгрешного в вере силой благодати Божьей. Не случайно преп. Ефрем Сирин пишет: «Господи, сотвори мир между священниками царями, и в Единой Церкви пусть священники возносят молитвы за своих царей, а цари пощадят свои города. Так пусть будет мир внутри, будь же для нас внешней стеной!»[35]

Следует отметить, что в значительной степени идеология Римского царства-Империи и царского служения почерпнута византийцами из текстов Ветхого Завета. Царская власть над избранным народом, в данном случае христианами, могла быть только и исключительно даром Божьим. И, как замечал один тонкий исследователь, «в Византии Ветхий Завет имеет основополагающее, почти конституционное значение, он служит таким же нормативом в политической области, как Новый Завет — в сфере морали. История еврейского народа, тщательно очищенная христианским прочтением от всего исторического и еврейского, рассматривается как набросок того, какова будет или, по крайней мере, какова должна быть история Империи, как способ осознать, при каких условиях и в соответствии с каким библейским прообразом правитель приобретает или теряет легитимность, сын наследует власть собственного отца, а царь сможет называть себя священником»[36].

Даже для прагматичных римлян император являлся особой фигурой, олицетворяющей всю Римскую державу. Не случайно уже в первые века существования Империи личность императора признавалась сакральной. Император — первый солдат и первый гражданин. Он несёт такие же тяготы службы, как и все римляне, и, более того, ведёт жизнь, не похожую на быт всех остальных людей. Чрезвычайная скромность, величайшая ответственность, умеренность во всём, что касается самого императора. Служение Империи — это главнейшая его обязанность, зато император являлся всевластным хозяином, полностью распоряжаясь всеми делами государства. «Всё, что принадлежало императору, принадлежало государству; всё, что принадлежало государству, принадлежало также и императору. Его личное состояние растворилось в государственном»[37].

Вообще, тексты Священного Писания открывают удивительные сочетания лиц и образов. С одной стороны, прообразом Христа является конкретный, хотя и легендарный ветхозаветный царь Салимский (Иерусалимский) Мелхиседек — царь, священник и пророк одновременно, сан которого блестяще раскрыт крупными масками святым апостолом Павлом в известном его Послании к Евреям. Салимский царь — «священник Бога Всевышнего», «царь правды», «царь мира». «Без отца, без матери, без родословия, не имеющий ни начала дней, ни конца жизни, уподобляясь Сыну Божию, оставаясь священником навсегда» (Евр. 7. 1–4).

Мелхиседек предвосхищает по времени левитское священство, поскольку Левий «был ещё в чреслах отца, когда Мелхиседек встретил его». По другой версии, факт наличия самой личности Мелхиседека вообще обосновывал право царя в Иерусалиме на какое-то особое, экстраординарное священство, отличное от «рядового» священства потомков Аарона[38]. И Христос, именуемый в тексте Священником, наподобие Мелхиседека восстаёт «не по закону заповеди плотской, но по силе жизни нарастающей». И о Спасителе говорится: «Ты священник вовек по чину Мелхиседекову» (Евр. 7, 1–3, 15–17). С другой стороны, Римский император — прообраз Христа на земле, уподобляющийся Мелхиседеку, и также имеет Салимского царя своим идеалом[39].

Святой Константин Великий воспринимался современниками как тринадцатый апостол, а после того, как Церковь освободилась от гонений, а затем стала государственной, участие императоров в церковных делах постоянно возрастает. Вплоть до того, что уже в IV в. они утверждают вероисповедание и святые догматы, запрещая одновременно с этим государственным законом всякую ересь.

«Состояние нашего государства, — отмечал император св. Феодосий Младший, — зависит от образа богопочтения, и у них много общего и сродного. Они поддерживают одно другое, и каждое из них возрастает с успехами другого, так что истинное богопочтение светится правдивой деятельностью, а государство цветёт, когда соединяет в себе и то и другое. Посему, поставленные Богом на царство, назначенные быть средоточием благочестия и благополучия подданных, мы всегда храним союз их неразрывным, служа Промыслу и людям… Преимущественно пред прочим мы заботимся о том, чтобы состояние Церкви оставалось достойным Бога и приличным нашим временам, чтобы от единомыслия всех происходило спокойствие, и от мира в церковным делах — невозмутимая тишина, чтобы богопочтение и богослужение было безукоризненно, чтобы находящиеся в клире и совершающие великое служение священства были свободны по жизни от всякого упрека с худой стороны»[40]. Здесь можно выделять курсивом практически каждую строчку.

В другом письме св. Феодосий II пишет: «Всем известно, что состояние нашего государства и всё человеческое утверждается и поддерживается благочестием к Богу. Когда благоволит Верховный Судия, то все дела текут и направляются счастливо и по нашему желанию. Итак, получив по Божественному промышлению царство, мы должны прилагать величайшую заботливость о благочестии и благоповедении наших подданных, чтобы и истинная вера и наше государство сияли искреннею ревностью о высшем благе и полным благочестием»[41].

Итак, торжественно провозглашается, что не народная воля и не сенат, а Бог поставляет императора на царство, и защита Его Церкви становится первой обязанностью монарха, который непосредственно перед Спасителем отвечает за чистоту веры. Поэтому для византийцев статус монарха сакрален, священен, не подвластен в полном объёме человеческому суду. Император — ставленник Бога на земле, Его прообраз, равно как и Римская империя, которая представляет собой земное, хотя бы как «сквозь мутное стекло», но зримое отображение Царствия Небесного.

Вселенские Соборы являли собой, конечно, чудо, которое Господь даровал (опять же, через посредство императоров) Кафолической Церкви для наилучшего и единообразного усвоения Учения Христа. Вполне естественно современники ждали от Вселенских Соборов церковного мира и чётких вероисповедальных формул. Но зачастую вследствие различных обстоятельств этот желанный результат достигался далеко не сразу. Объективные причины — различие языка, лексики, нюансы богословских традиций различных школ, и субъективные — человеческие слабости и пороки, подрывали единство и целостность Церкви.

Различные Поместные Церкви прерывали друг с другом евхаристическое общение, внутри епархий различные общины искали высший центр церковной власти, к которому можно было бы апеллировать. В различных церковных общинах варьировалось почти всё: день празднования Пасхи, дисциплинарная практика, литургическая служба и т. п. И решения Соборов далеко не для всех являлись безусловными — каждый из них прошёл свой нелёгкий и не быстрый путь общецерковного признания, рецепции. И единственным лицом, способным обеспечить повсеместное признание соборных актов как на Востоке, так и на Западе, являлся император[42].

Непосредственное участие царей в реципировании вселенских актов имело громадное значение. Поскольку ложные или откровенно еретические «догматы» рано или поздно отвергались Вселенской Церковью, никакой акт императора, никакие самые решительные действия политической власти и её союзников в лице епископата не имели шансов закрепить в православном сознании и практике решения лжевселенских соборов. Но в тех многочисленных ситуациях, когда православная истина с громадным трудом преодолевала ереси, именно сила и авторитет императорской власти становились тем спасительным орудием, при помощи которого Церковь сохраняла свою целостность и единство вероучения.

Теоретически, как справедливо заметил один автор, в таких случаях всё должна была решать церковная рецепция, то есть свободное усвоение и принятие этих догматов православным обществом. Но на практике очень многое решала личная санкция императоров и их позиция[43]. И это обстоятельство предопределяло место царя в церковной иерархии и его церковные полномочия, растущие и ширящиеся по объёму из века в век. «Широкие права императора в делах Церкви, — отмечал Ю.А. Кулаковский (1855–1919), — не подлежали никакому сомнению ещё со времени св. Константина. Церковь живёт в государстве, и тем самым глава государства является главой Церкви»[44].

В свою очередь, обязанность защищать Церковь немыслима без признания за царём высших административно-правительственных полномочий по управлению Церковью. А также права царя или, скорее, обязанности вторгаться в сакральные вопросы, то есть в самое вероучение. Действительно, как можно законом гарантировать сохранение истинной веры, если формирование догматов неподвластно императору? И уже император св. Гонорий в письме императору Аркадию прямо пишет, что «попечение государево простирается на таинственные и кафолические вопросы»[45].

Эти естественные выводы очень рано укоренились в сознании как самих христиан, так и уже первых христианских императоров. Ещё в деяниях св. Константина Великого можно найти следы двойственности его статуса, некоторую нерешительность царя в реализации тех полномочий, которые сформулированы выше. Его крайне занимал вопрос формального единства Кафолической Церкви, но он старается уклониться от содержания богословских диспутов. Однако некоторое время спустя царь начинает охотно вступать в богословские дебаты и, уже не смущаясь, утверждает, что исследует истину наравне с епископами.

Сама жизнь неизменно требовала от императоров тех действий, которые могли бы умиротворить Кафолическую Церковь, обеспечить её внешнее единство и единство вероисповедальное. Император Констанций и его братья вынуждены были ставить последнее слово во многих богословских спорах и при разрешении канонических прецедентов, иначе никакое нормальное существование церковных общин оказывалось невозможным. Императоры Валентиниан и Валент старались не вмешиваться во внутрицерковную жизнь, но это было возможно только на Западе, слабо подверженном арианству. Но на Востоке дистанцированность Валента привела только к новым затяжным расколам, гонениям на православных со стороны арианствующих епископов и, в итоге, к обвинению царя в поддержке, которую он якобы оказывал еретикам.

Святой Феодосий Великий, тонко чувствующий ситуацию и свои обязанности перед Богом, выступил решительным антиподом некоторым своим предшественникам. Поэтому в его царствование Православие обрело уверенную и твёрдую основу, а ереси были развеяны силой императорской власти.

Окружённая многочисленными врагами, раздираемая церковными расколами и местным сепаратизмом, Римская империя могла существовать исключительно в условиях единоличной, сильной и могущественной власти. Кроме вселенских патриархов (Римского, Константинопольского, Александрийского, Антиохийского, Иерусалимского), Кафолическая Церковь нуждалась в высшем своём представителе, который, с высоты царского престола являя образец нравственного сознания, гарантировал бы её единоверие и целостность. В глазах всего христианского мира император стал верховным покровителем, главой Церкви, охранителем и защитником вселенской, христианской истины. И в этом отношении правильно отмечают, что Византийская империя держалась лишь нравственной верой в силу своей самодержавной власти[46].

По общему убеждению, власть дана императору не только для охраны государства, но преимущественно для охраны и защиты Церкви. А обеспечение единства веры — врождённое чувство долга всех христианских императоров Рима. Признавая, что им вместе с Imperium вручена Богом и забота о Церкви, римские императоры со времён Грациана и св. Феодосия Великого провозглашают определённое христианское исповедание веры, как принципиально единственную и истинную религию, такую, которая должна стать всеобщей.

Церковь предоставляла императору исключительные, едва ли не абсолютные полномочия, вменяя ему в обязанность налагать на государство церковный закон[47].

На гневные возражения ересиарха Доната чиновникам императора Константа: «Какое дело епископам до императорского двора, какое дело императору до Церкви», св. Оптат Милевский ответил: «Не государство находится в Церкви, а Церковь в государстве, т. е. в Римской империи. Над императором нет никого, кроме Бога, Который его создал. Если поэтому Донат возвышает себя над императором, то он переступает границы, поставленные нам, людям. Если он не подчиняется тому, кто всего выше почитается людьми после Бога, то немного не хватает, чтобы он сам себя сделал богом и перестал быть человеком»[48].

Конечно, никаких законов, никакой правовой регламентации этих полномочий в том системном виде, в каком мы привыкли видеть римское и церковное право, здесь не обнаружить. Более того, в описываемое нами время это даже не стало ещё признанным каноническим обычаем, но приобрело характер устойчивой тенденции, рано или поздно должной стать твёрдым правилом управления Церковью. Практически всегда решали два фактора — благочестие и личность императора, а также состояние дел в Церкви. Если второй фактор оставался хотя бы относительно стабильным, императоры не стремились наглядно проявить свою власть на церковном поприще.

Так было при императорах Аркадии и св. Гонории. Но когда мягкий и излишне щепетильный в церковных делах св. Феодосий Младший попытался скопировать поведение отца в других условиях, это привело к жесточайшему кризису, с которым Церковь и государство справлялись несколько десятилетий. Не только Церковь раскололась на противоборствующие партии, но пришлось немало потрудиться, чтобы обеспечить рецепцию Третьего Вселенского Собора, прошедшего помимо воли царя и не признанного им. Более того, пришлось принять меры для восстановления репутации царской власти в лице самого св. Феодосия Младшего.

Твёрдые характеры св. Маркиана, св. Пульхерии, св. Льва Великого всё поставили на место, по крайней мере, насколько это было в их силах. И Четвёртый Вселенский Собор в Халкидоне стал самым проимператорским из всех ранее созывавшихся.

Такое положение дел накладывало многие обязанности и на самого императора. Конечно, царь обязан был быть православным — это требование также нигде не было закреплено правовым образом, но являлось безусловным и обязательным, само собой подразумевающимся. С другой стороны, нет ничего невероятного в том, что цари иногда заблуждались (Зенон) или даже (как Василиск) пытались использовать богословские споры для собственных карьерных целей. Как обладающая благодатью быть свободной от плена ада, Кафолическая Церковь никогда не ошибается и способна восстановить то, что могло быть потеряно даже при «нерадивых» или не вполне правоверных императорах.

Для объяснения политики Зенона и некоторых других царей, непопулярных среди риторичных ортодоксов, следует сделать одно общее замечание. Принципиально не правильно нередко бытующее мнение, будто при православных императорах Церковь оказывалась с государством в одних отношениях, а при императорах, склонявшихся к той или иной ереси, в совершенно противоположных. На самом деле разницы не было никакой, поскольку те и другие отношения вытекали из одного и того же начала. «Догматическое учение Православной Церкви не составляло чего-либо окончательно выясненного и формулированного; для него потребовался продолжительный процесс выяснения и формулирования, и нет ничего необъяснимого в том обстоятельстве, если император не всегда оказывался на стороне православной партии, а принимал сторону противоположной партии»[49].

Теократическая идея в редакции отдельных западных Отцов, певцом которой был ещё Блаженный Августин, не нашла сочувствия на Востоке, которому мысль о принадлежности всей полноты церковной власти только священству была совершенно чужда. Центр тяжести церковной власти всегда для Востока лежал в мире, в общине, которой принадлежала рецепция. Поэтому едва ли не автоматически вся полнота церковно-правительственной власти переходит к императору, как представителю мира всей Вселенской Церкви[50].

Это выражалось хотя бы в том, что вместе с кратким формулированием правильного исповедания веры цари указывали и епископов, представителей данного исповедания, с которыми должно установить общение[51]. Только представители этого вероисповедания признавались Церковью и имели права, предоставленные законодательством Империи православным. Начиная с X в., как уже отмечалось выше, Церковь называет императора святым, то есть освященным в своей власти для мира своего царства. С этого же времени чин венчания включает в себя миропомазание[52].

Для понимания древнего образа мыслей полезнее, пожалуй, не пытаться пересказать его современными понятиями, а просто воспроизвести слова, торжественно и благородно звучавшие полторы-две тысячи лет назад.

Отцы Эфесского Собора 431 г. так обращаются к императорам: «Ваше благочестие, христолюбивые и боголюбезнейшие государи, приняв истинную веру от предков и приумножая ежедневно, прилагаете великое попечение о догматах истины»[53].

Евсевий Дорилейский вопиет к императорам: «Цель вашей власти — заботиться как о всех подданных и оказывать помощь всем оскорбляемым, так и особенно — о священнодействующих, служа этим Богу, от Которого даровано вам царство и власть над сущими под солнцем»[54].

Халкидонский Собор в едином порыве восклицает: «Для сильных болезней нужны и сильные лекарства, и мудрый врач. Поэтому-то Господь всех приставил, ваше благочестие, к страданиям Вселенной, как наилучшего врача, чтобы вы исцелили их приличными лекарствами. И вы, христианнейшие, принявши Божественное определение, пред всеми другими приложили приличную заботливость о Церкви, предписывая первосвященникам врачество согласия. Ибо, собрав нас отовсюду, вы употребили все средства, чтобы уничтожить случившееся разногласие и укрепить учение отеческой веры»[55].

И дальше, обращаясь уже к святой императрице Пульхерии: «Блеск вашего благочестия озаряет всех. Через вас совершилось течение Апостольского учения; ревностью вашей любви к Богу рассеян мрак неведения и возвращено согласие веры; мы соглашаемся с вселенскими учительствами благочестия, получая помощь к тому в ваших подвигах; через вас теперь наши овчарни наполняются стадами верных; через вас сходятся теперь те, которые прежде были рассеяны и возвращены пастыри овцам и учители ученикам»[56].

И потом — ко всем царям: «Мы знаем, какой страх внушает злым ваша почтенная власть, и какую заботливость вы оказываете о церковном мире, будучи научены опытом. Посему и молим Бога всех сохранить надолго вашу власть, которая обычно покровительствует благочестию, царствует над вселенной мирно, судит каждого подданного справедливо, покоряет поднятые руки врагов и заставляет повиноваться вашим скипетрам»[57].

Это — общий голос Церкви, среди которого звучат голоса самих царей и мирян. Некто Елпидий, военачальник, участвующий в качестве представителей царя на Халкидонском Соборе, заявляет буквально следующее: «Виновник зла демон никогда не оставляет войны против святых церквей: и благочестивейший император всегда противостоит ему, неправедно воюющему, — справедливо рассуждая, что будет иметь в Боге защитника своего царства, если сам вооружится на брань за благочестие»[59].

«Христолюбивая ревность вашей тихости, благочестивейшие и благовернейшие, принявшие от Бога обладание всеми царствами», — обращается к св. Маркиану и св. Пульхерии нотарий Халкидонского Собора Аэций[60].

Было бы очень наивно говорить, будто такая доктрина могла родиться только на Востоке и вызвана к жизни некими специфическими чертами восточного менталитета. Запад в лице своих лучших представителей чувствовал и осознавал священство и высшие обязанности императора, часто не менее тонко и полно, чем Восток.

Папа Целестин так понимает полномочия царя: «Хотя достаточно было бы того, чтобы попечение вашей милости о защищении кафолической веры, на которое вы, по любви к Христу Богу нашему, правителю вашей империи, поспешаете со всем усердием, сохраняло её чистою и неповрежденною, осуждая ложь развращённых догматов, и чтобы вы всегда полагали в этом ограждение вашей власти, зная, что царствование, укрепляемое соблюдением святой веры, пребудет твёрдо и непоколебимо»[61].

А западная царица обращается к своему восточному соправителю со следующими словами: «Всем известно, что твоя кротость имеет такое попечение и заботливость о вере кафолической, что вы совершенно воспретите делать ей какое-либо оскорбление»[62].

Справедливо говорят, что Третий и Четвёртый Вселенские Соборы подняли на невиданную высоту авторитет и статус Рима. Халкидон узаконил исключительные полномочия, равные папским, Константинопольского патриарха. Но эти два Собора демонстрируют чрезвычайно возвышенное отношение к царской власти со стороны тех архиереев, которых никогда и никто не упрекнет в конъюнктуре и «дипломатизме».

Он же обращается к св. Маркиану: «Вера вашей милости твёрдо пребывает и увеличивается славными приращениями; и сия вера вашей милости утешает и укрепляет не только меня, но и всех священников Господа, когда мы в христианском государе находим священническую ревность»[63].

Не менее торжественно звучат слова его послания и к императору св. Льву I Великому: «Вы со святым и духовным старанием охраняете мир в Церкви во всём мире… Господь обогатил твою милость таким просвещением своего таинства, что ты немедленно должен усмотреть то, что царская власть сообщена тебе не только для управления миром, но и особенно для охранения Церкви, чтобы ты обуздал незаконные дерзости, и добрые постановления защитил, и истинный мир восстановил»[64].

Признание божественных основ царской власти постепенно приводит к тому, что светская, военная коронация, некогда имевшая основное значение, совсем исчезает, церковное же венчание на царство, первоначально её лишь дополнявшее, не только стало важнейшим, но и единственным коронационным актом. И сам чин коронования и связанные с ним церемониальные действия вскоре приобретают культовый характер.

Царское венчание, впервые известное с императорства св. Льва Великого, соединяет собой, по мнению специалистов, элементы старого римского военного обряда (поднятие царя на щит, опущенные копья солдат) и персидские церемонии. В дальнейшем чин венчания всё более проникается христианским духом и наполняется церковным содержанием.

Царь коронуется, венчается на царство, как священник, как епископ, и, обрученный с Империей, как архиерей со своей епархией, становится её отцом, настоятелем. Нет, по-прежнему процедура согласования очередной кандидатуры предусматривала необходимость заручиться согласием сенаторов и фаворитов, военачальников и командиров гвардейских отрядов, но всё чаще и чаще стали звучать иные оттенки. То, что впервые произошло при императоре св. Льве Великом, потом неизменно повторялось при всех последующих царях без исключения.

Даже больше — в последующие времена коронационный чин принимает исключительно сакральные черты, практически полностью заменив собой светские элементы. Венчание происходило в храме, вследствие чего наглядно демонстрировалось новое качество императора — он стал таковым не в силу решения армии или сената, а по Божественной воле[65]. Таким образом, подытожим, государственный чин венчания царя превращается в церковный обряд.

Но как быть в таком случае с престолонаследием? Ведь стало уже классическим утверждение, совершенно правильное в своей основе, что ещё со времён древнего Израиля правильной, соответствующей истинному царству, считалась передача власти от отца к сыну. Но человеческая жизнь гораздо сложнее тех теорий, которыми полна научная жизнь. В Римской империи одновременно существовало и развивалось по своим собственным законам (то переплетаясь друг с другом, то изолируясь) множество самых различных тенденций и практик. Римские понятия о народе как источнике власти не исчезли, но, вытесненные содержательно, формально оставались действенными и требовали своего закрепления. И сенат, несмотря на безальтернативность императорской власти и её полноту, сохранял значение органа государства, предоставлявшего власть царю. Правда, нередко сенат в действительности обеспечивал политическое равновесие и общественную стабильность, особенно в годы смены династий или при слабых императорах. Поэтому в течение долгого времени законодательно вопросы престолонаследия не могли быть урегулированы привычным для нас образом.

Византиец был беззаветно предан своей родине, Священной Римской империи, но его отношение к императору было гораздо практичнее. Он оставался верным ему лишь до тех пор, пока считал, что василевс действует на «общее благо». В обратном случае царя ждала, как правило, смерть. Поэтому для Византии характерны такие события, которые невозможны, скажем, для России, и наоборот. В частности, для Византии немыслим князь Курбский, поскольку перебежчик, ушедший к варварам, как бы переходил в небытие. Единственным и святым государством, может быть, и является только Римская империя. Напротив, феномен самозванства и узурпаторства, столь часто встречавшийся в истории Византии, совершенно не характерен для Святой Руси. Византиец не понял бы также и факт прославления святых Бориса и Глеба, русских святых князей, мучеников за веру, страстотерпцев, а также убиенного царевича Димитрия[66].

В византийском понимании царского титула были свои очевидные минусы, но присутствовали и свои положительные стороны. Отсутствие чёткого порядка престолонаследия вело, в том числе, к тому, что императоры нередко искали себе поддержку в народной массе. Поскольку же «народ» представлял собой не что иное, как саму Вселенскую Церковь, эта связь становилась двусторонней и взаимозависимой, живой и действенной, поскольку в народном сознании, воспитанном Церковью, сохранялся свой образ православного императора. И «неограниченный монарх должен был покоряться форме. Над монархом личным стоял монарх отвлечённый, который сдерживал его и ограничивал»[67].

Чем более значительным авторитетом пользовалась та или иная царствующая династия или конкретный император, по воле которого новый царь наследовал трон, чем традиционнее был способ передачи власти, тем меньшее значение играло мнение общества. Напротив, в ситуациях, когда данные обстоятельства, что называется, «висели на волоске», поддержка Церкви, сената, аристократии и, наконец, видных групп византийского общества имела чрезвычайное значение[68].

Внешне никакой системы в престолонаследии не было, но это только на первый взгляд. На деле мы видим целый ряд институтов и критериев, влияющих на выбор нового императора. Это, в первую очередь, конечно, «право крови» и даже хотя бы отдалённое кровное родство с правящей династией. Во-вторых, благородство происхождения или государственные заслуги претендента на высший государственный пост, даже если он был из простой семьи. Его, безусловно, должна была признать армия и сенат. А вскоре сюда добавится ещё одно условие — нового царя должна была признать Церковь. И, наконец, народ в лице своих выборных органов или известных людей, либо стихийно, на митинге. Все эти способы и критерии варьировались, так что никогда нельзя было положиться на какой-то один из них, чтобы доказать свои права на царский титул.

Под влиянием христианских идей происходит решительный переворот в умах римлян. Женщина, ещё вчера не имевшая права голоса и обладающая правовым статусом, сравнимым со статусом вещи, также приобретает свои права, как товарищ и соработник христианина. И женщина на троне становится такой же сакральной фигурой, как и император. Впервые титул августы получила Евдоксия, жена императора Аркадия. Затем в 16-летнем возрасте августой при номинальном императоре, совсем ещё мальчике св. Феодосии Младшем, стала св. Пульхерия. Августой была и св. Ариадна, что позволило легитимно передать власть от умирающего Зенона его преемнику. И хотя св. Феодосий Младший ответил Аттиле, что женщина не наследует Римской империи, чуть позже императрица стала, как минимум, тем «правовым мостиком», через который Божественная благодать переходила с главы почившего царя на чело его преемника.

Вступивший на царский трон св. Юстиниан был уже зрелым мужем и опытным государственным деятелем. Родившись ориентировочно в 483 г., в том же селении, что и его царственный дядя, св. Юстиниан был в юности затребован Юстином в столицу. Несколько слов о его детстве: родители императора Савватий и Виглениза были людьми самого простого звания и ревностными христианами. В кругу семьи будущий святой царь получил первоначальное представление о Православии и остался ему верным до конца своих дней. Вызванный дядей из деревни в столицу, когда ему было уже за 20 лет, он, неграмотный и простой юноша, под его чутким и отзывчивым опекунством получил прекрасное и разностороннее образование, в том числе богословское. После того как дядя усыновил его, юноша из чувства благодарности к нему сменил своё имя Петр Савватий на Юстиниан. Доброе отношение к нему дяди привело св. Юстиниана в число первых лиц Империи. Он последовательно становился комитом, патрицием, консулом, главнокомандующим войсками столичного гарнизона. Несколько лет св. Юстиниан провёл в качестве заложника (или дипломатического агента) при дворе Остготского короля Теодориха Великого. Помимо непосредственного знания варварских устоев и дипломатического опыта, он близко познакомился с жизнью Италии и глубоко проникся римскими идеями; самыми серьёзными его увлечениями, которым он сохранил верность всю жизнь, стало богословие и римское право[69].

Своим православием он нравился Риму, а благочестием — епископам и монахам. По одному преданию, за свою приверженность Православию они с дядей едва не пострадали: по наветам врагов Юстина, ненавидевших его за приверженность к Халкидону, велением царя Анастасия I он и племянник были брошены в темницу и собирались принять мученический венец. По счастью, до казни дело не дошло, и Анастасий через какое-то время освободил их[70]. На момент воцарения Юстиниану исполнилось 45 лет, он был высокообразованным и разносторонне развитым человеком. Достаточно сказать, что его педагогом был известный богослов св. Леонтий Византийский, а философии царя обучал св. Феофил.

Это был человек среднего роста, розовощёкий и несколько плотноватый, как многие крестьянские дети, но не толстый, простодушно круглолицый, с прямым носом и светлыми, вьющимися волосами. Среди пышного императорского двора с его сложнейшим этикетом царь демонстрировал неподдельную простоту обхождения: был доступен, милостив, незлобен и нетщеславен. Император отличался широкой благотворительностью и состраданием к несчастным, был щедр и незлопамятен к своим врагам, благодарен к старым слугам. В самых сложных обстоятельствах св. Юстиниан не терял хладнокровия и спокойствия духа, не позволял себе повышать голос и не опускался до личных оскорблений.

Несмотря на внешнюю пышность царского двора, св. Юстиниан вёл жизнь удивительной простоты. Император никогда не пил вина и был непритязателен к еде, ограничиваясь обычно малой порцией варёных овощей. Ревностный христианин, он строго постился и поэтому иногда по нескольку дней оставался вообще без еды или, как минимум, без твёрдой пищи. Царь не случайно получил прозвище «неусыпный»: он спал очень мало — не более 3–4 часов в сутки. Ложился спать глубокой ночью и вставал с рассветом, чтобы тут же начать работать. Он был военным стратегом, но не стал полевым полководцем и не испытывал желания водить войска в сражения. В некотором роде, это был типичный «кабинетный» учёный в сане царя.

Его трудолюбие не знало границ: зачастую он в ущерб ночного сна вообще не ложился отдыхать, изучая текущие дела Римской империи, жалобы лиц, записавшихся к нему на аудиенцию, и ведя богословские диспуты с епископами. О св. Юстиниане говорили, что он «император, который никогда не спит». Царь охотно собственноручно писал документы, и ему нельзя отказать в удивительной способности к труду, в чрезвычайной любви к порядку и во внимательной заботливости о регулярном ходе правления[71].

Об этом он открыто говорит в одной из своих новелл: «Случается, что целые дни и ночи мы проводим без сна в заботах о том, чтобы доставить полезное нашим подданным и вместе с тем угодное Богу. И не напрасно это бодрствование, ибо оно ведёт к планам дать счастливую жизнь, свободную от всяких попечений, нашим подданным и принять на себя заботу обо всех»[72]. Благороднейший мотив, замечательные слова!

Более того, его дворец был открыт всем посетителям — от высшей знати до рядового гражданина, и все имели возможность выказать императору свои просьбы или просить удовлетворения. Даже самые записные недоброжелатели св. Юстиниана Великого не могли сказать, что царь эгоистичен или злопамятен. Его скромность и даже аскетизм отмечали все современники. Нельзя не заметить, что «кабинетный» стиль своего правления св. Юстиниан компенсировал редким умением удачно подбирать назначенцев на самые ответственные должности. Причём ревностный христианин, император тем не менее доверял высшие государственные посты умеренным язычникам, например Иоанну Капподакийцу[73].

Но, как и любой смертный, император имел свои недостатки, вполне, впрочем, извинительные. В частности, он был недоверчив и стремился взять под личный контроль самые сложные и разнообразные дела, одновременно вынося судебные приговоры, выполняя работу архитектора, устанавливая налоги и описывая своим полководцам детальные планы кампаний. Однажды он писал своему вельможе такие строки: «Если какой-либо вопрос покажется сомнительным, пусть о нём доложат императору, дабы он разрешил таковой своей самодержавной властью, которой одной лишь принадлежит право истолкования закона». Поскольку же таких «сомнительных» дел накапливалось очень много, св. Юстиниан дни и ночи выполнял функции высшей судебной и законодательной власти.

На фоне такой централизации управления самые верные сановники и самые преданные военачальники опасались выглядеть чрезмерно самостоятельными, и никто никогда не имел гарантии, что избежит ложного обвинения в своеволии. Впрочем, для такого поведения императора были веские причины, и сам он едва ли мог быть уверен в том, что кто-то не пытается его обмануть или свергнуть с престола. По крайней мере, три раскрытых заговора против него не способствовали чрезмерному доверию к сановникам и столичной аристократии. Как ни странно, но при этом св. Юстиниан нередко был чрезвычайно доверчив к лицам из ближнего окружения, и слова, будто многие его добрые начинания не были реализованы вследствие бойкота высшего света или искажения велений царя, не кажутся преувеличением[74].

Брезгливо относясь к всевозможным случайным половым связям, презирая эту страсть, св. Юстиниан не был ловеласом и, прожив до зрелого возраста, так и не нашёл спутницу жизни. И вот тогда, когда ему исполнилось почти 40 лет, в жизни этого человека произошла удивительная встреча: он встретил свою единственную любовь — св. Феодору.

Будущая императрица родилась около 500 г. Вопрос о её родине до сих пор остаётся открытым: некоторые называют местом рождения св. Феодоры о. Кипр, другие — Сирию. Простое человеческое чувство нетерпимости к скабрезностям не позволяет удовольствоваться грязными пасквилями Прокопия Кесарийского в его «Тайной истории», где императрице уделено немало места, и обязывает нас воспользоваться более выдержанными в оценках источниками, не пытаясь ни облагородить её облик (а святая императрица в этом вовсе не нуждается), ни осквернить его. Почти достоверно известно, что она происходила из простой семьи, и её отец, дрессировщик медведей в цирке, погиб, когда св. Феодора и её сёстры были совсем девочками. Мать и дочки оказались в крайне бедственном положении. Хотя их глава семьи относился к ипподромной партии «зеленых», помощи от них женщины не дождались; помогли, как ни странно, их извечные враги «синие», давшие им приют и небольшое содержание.

Святая Феодора рано приобщилась к жизни простого народа и узнала далеко не лучшую её сторону — театральные подмостки. Но, с другой стороны, это знание дурных наклонностей и человеческих страстей помогло ей воспитать свой характер, привило стойкость и мужественность, глубокую неприязнь к человеческой непристойности. Едва ли могут возникнуть сомнения в чистоте её нравственных качеств и безосновательности возводимых на неё обвинений. Примечательно, что никто из современников, даже из числа тех, кто упрекал её в ереси, ни словом не упоминали каких-либо «увлечений молодости» святой царицы. Между тем очевидно, что будь слова Прокопия истинными, недоброжелатели не преминули бы упрекнуть её в безнравственности[75].

Сам св. Юстиниан не раз говорил о своей супруге, что она «является женщиной в высшей степени благочестивой». А суровость его законов в отношении прелюбодеяний, по-видимому, напрямую опровергает любые сплетни современных ей недоброжелателей о юности царицы — такая женщина, какой иногда рисуют императрицу, никогда не могла бы стать рядом с царём в качестве его законной супруги[76].

Подросши, она стала прелестной молодой женщиной, небольшого роста, но чрезвычайно грациозной. На её красивом, слегка матовом лице особенно выделялись большие, полные жизни глаза. Святая Феодора относилась к первым красавицам Константинополя, но отличалась и другими способностями.

Царица была очень умна, смышлёна и обучаема. Весёлый, игривый характер делал св. Феодору очень коммуникабельной, но женщина также умела ответить на оскорбление дерзкой насмешкой, остроумие которой умножалось её актёрским талантом. Будущая царица не ждала милости от судьбы и считала, что сама обязана добиться успеха. Совсем юной девушкой волею случая она оставила столицу и много путешествовала по Востоку. Некоторое время она жила в Александрии, где встречалась со многими отшельниками, святыми подвижниками Православия и одновременно с вождями монофизитства. Говорят, влияние на неё патриархов Тимофея и Севера было огромно, да и самой св. Феодоре, наверное, был более предпочтителен образный и идеалистичный взгляд монофизитов на тайну Боговоплощения, чем ортодоксальный Халкидонский догмат. Не известно достоверно, насколько в действительности она прониклась монофизитством, но, во всяком случае, почти бесспорно то, что она лично знала многих его идеологов и те доверяли этой женщине.

Вернувшись в Константинополь, св. Феодора представляла собой уже не озорную девчонку, а уверенную в себе и умудрённую опытом жизни женщину. Ей было за 20 лет — возраст для византийской женщины почти предельный, если она хотела устроить личное счастье. Но наша героиня даже и не пыталась использовать последние шансы. По преданию, в столице она поселилась в маленьком домике на окраине города, где случайно встретилась с будущим императором св. Юстинианом[77]. Позже, после замужества, императрица поставит на месте старого домика великолепный храм в честь св. Пантелеймона.

Встреча со св. Феодорой перевернула всю душу внешне спокойного и сдержанного св. Юстиниана Великого. Он быстро и окончательно сделал свой выбор и реализовал его с присущей ему последовательностью и осторожностью. Поскольку его тётка, жена императора Юстина, Евфимия, была категорически против этого брака, он, не переча её воле, терпеливо дождался, когда та умрёт, и лишь после этого предпринял следующие шаги. Сам император, выросший в простой среде, не стал возражать против такого союза, и по настоянию племянника отменил закон, который запрещал браки высокопоставленных лиц с актрисами, танцовщицами и вообще с особами из низших социальных групп.

Святой Юстиниан настолько дорожил своей будущей супругой, что ещё до женитьбы решил обеспечить её финансовую независимость. Он передал ей довольно крупную сумму денег, но затем предпочёл, чтобы его избранница имела более надёжный и постоянный источник дохода — недвижимость и землю. Безусловно, женитьба преемника императора не могла оставить равнодушной ни высший свет, ни Церковь, ни армию. Поэтому св. Юстиниан очень осторожно выяснил мнение всех трёх общественных групп на этот счёт, и лишь после того, когда понял, что они расположены к св. Феодоре, он решил узаконить с ней отношения[78]. В 523 г. состоялась наконец свадьба — св. Феодора к тому времени по просьбе св. Юстиниана получила титул патрицианки.

Редко история общества знает такие любящие, удачливые и гармоничные семьи, как св. Юстиниана и св. Феодоры. В какие-то моменты времени они являлись полными противоположностями друг друга, восполняя недостатки своей второй половины. Святая Феодора очень быстро освоилась с ролью императрицы и всецело поддержала желание мужа максимально возвысить престиж императорской власти. Потеряв маленькую дочь — плод их брака с императором, св. Феодора всецело отдалась делам государства и Церкви[79].

Императрица была прирождённым политиком и прекрасно понимала проблемы государственного управления. Все летописцы единогласно утверждают, что в государственных делах св. Феодора была первым соработником и товарищем императора и пользовалась авторитетом едва ли не большим, чем он сам. Императрица обладала великим даром эффективного организатора, и её двор стал фактически «интеллектуальным ведомством». Святая Феодора знала всё или почти всё, что происходило в государстве, и нет полной уверенности в том, что все свои тайны она делила с мужем. Она сама говорила, что император ничего не решает без совета с ней, и сам св. Юстиниан Великий писал, что «посоветовавшись в этом случае ещё раз с нашей преосвященнейшей и благочестивейшей супругой, которую Бог нам даровал, мы решили.» и далее по тексту[80].

Её приказания исполнялись немедленно, и если так случалось, что веление императора шло вразрез с мнением императрицы, нередко побеждала воля женщины. Она лично принимала послов, и многие желали попасть на приём вначале к ней, а затем уже представиться императору. При аудиенции гость также падал ниц перед ней и целовал туфлю. Она без всяких оговорок считалась фигурой, равной императору. Ей, как и св. Юстиниану, присягали, как и василевсу, ей ставили статуи. Чиновники и патриции, полководцы и солдаты клялись «Всемогущим Богом, Его Единородным Сыном, Господом нашим Иисусом Христом, и Святым Духом, святою славною Богородицей и Приснодевой Марией, четырьмя Евангелиями, святыми архангелами Михаилом и Гавриилом, что будут хорошо служить благочестивейшим и святейшим государям Юстиниану и Феодоре, супруге её императорского величества, и нелицемерно трудиться ради преуспеяния их самодержавия и правления»[81].

Императрица вела во многом самостоятельную политику, подвергая опале высших сановников и поднимая талантливых, верных исполнителей её воли. Многие решения царицы делают честь женскому уму и поражают своей оригинальностью и свежестью. При этом она оставалась особой памятливой, и многие сановники, решившиеся обойти её и подорвать авторитет государыни, поплатились за это. Начальник гвардии (комит экскувитов) Приск за интриги был по приказу императрицы сослан в Кизик и пострижен в духовный сан, а военачальник Буза за попытку провести альтернативного императора в дни болезни св. Юстиниана отсидел в тюрьме почти 3 года по её приказу. В числе её жертв числится даже всемогущий Иоанн Капподакиец, руководящий финансами страны[82].

Приёмы у императрицы были редки, но чрезвычайно многолюдны. Царица была педантом в одежде и всегда изысканно одевалась. Любила много спать и обожала морские ванны. Императрица стала настоящим «женским лидером», если можно так выразиться, и любая женщина могла обратиться к ней с жалобой на своего мужа или с просьбой о помощи[83]. Когда она путешествовала, её сопровождала огромная свита, куда входили высшие сановники Империи и провинций, которые она посещала. Она занималась большой благотворительной деятельностью и выделяла громадные личные средства на больницы, монастыри и храмы[84].

Своим тонким умом она быстро поняла опасность той прямолинейной борьбы с монофизитством, что велась до последнего времени. Многократно бывая на Востоке и глубоко зная его менталитет, она стремилась смягчить политику супруга и вернуть Сирию и Палестину, где уже процветал религиозный сепаратизм, в лоно Империи. Именно ей Египет и Сирия обязаны терпимым отношением верховной власти к их религии вплоть до смерти императрицы. Она приютила у себя во дворце патриарха Анфимия и многих монофизитских монахов, гонимых в Сирии и Азии, и монофизиты не уставали называть её «императрицей, любящей Бога, императрицей, любящей Христа, правоверной императрицей». Она сумела возвести на патриаршие кафедры своих выдвиженцев: Севера — в Антиохии, Тимофея — в Александрии, Анфимия — в Константинополе. Впрочем, много доводов за то, чтобы признать её действия результатом единой политики святых императора и императрицы, так сказать, распределением ролей[85]. Не имея возможности открыто демонстрировать своё желание уладить дела миром, василевс прибегал к помощи императрицы как авторитетной и полноправной фигуры. В подтверждение этих слов можно привести тот факт, что во время публичных мероприятий царица всегда приветствовала партию венетов, «синих», традиционных сторонников Халкидона, а не прасинов, «зелёных», придерживавшихся монофизитства[86].

Правда, рассказывают, что когда она, страстно желая подарить императору сына, просила св. Савву помолиться об этом, тот грубо отказал, сославшись на то, что императрица способна рожать лишь врагов Церкви. Но этот эпизод в той же степени может быть правдоподобен, как и пасквили Прокопия Кесарийского[87]. По другой версии, св. Савва лишь уклонился от прямого ответа, произнеся: «Бог славы да сохранит ваше царство в благочестии и победе»[88]. Откровенно говоря, эта версия представляется гораздо более близкой к истине.

К сожалению, супругам ненадолго выпало счастье быть рядом друг с другом. 29 июля 548 г. св. Феодора умерла от рака после продолжительной болезни, и св. Юстиниан долго оплакивал потерю, для него непоправимую. В память о царице он оставил на службе всех её бывших слуг, и когда хотел дать наиболее торжественную клятву, обыкновенно клялся её именем. Характеризуя св. Феодору, можно с полным основанием повторить слова одного автора: «Её пороки принадлежали её происхождению, её царские достоинства принадлежали ей самой»[89].

Начиная жизнеописание одного из величайших самодержцев в истории человечества, императора, которого в равной степени можно назвать талантливым богословом и уникальным правоведом, следует сделать несколько отступлений, позволяющих более содержательно оценить специфику его царствования.

Государственная деятельность нового императора началась гораздо ранее того дня, когда из соправителя он стал единовластным правителем Римской империи. Ещё в годы царствования своего дяди, с которым они не имели секретов друг от друга и полностью доверяли, он неизменно стоял за всеми нововведениями, провозглашаемыми от имени императора. Вне зависимости от того, касались они церковного вопроса, войны или внутренней политики. Вступив на царствие уже зрелым человеком со сложившимися убеждениями, св. Юстиниан I последовательно продолжил реализацию тех идей, которые сформировались у него ранее.

Церковная и государственная политика, которую разработал император, и которую собирался начать реализовать немедленно, включала в себя строго определённые принципы и направления деятельности.

Святой Юстиниан I в буквальном смысле слова являлся императором «нового типа». Не случайно целый ряд исследователей именно с его именем и царствованием связывает перерождение Римской империи в Византийскую империю, что в известной степени справедливо. Если понимать под Византией специфическую христианскую цивилизацию, сформировавшую знакомую нам европейскую культуру; если мы согласны с тем, что Византия жила под доминирующей эгидой идеи «симфонии властей», где принципиально невозможно говорить изолированно о Римской империи вне Церкви, а Кафолическую Церковь рассматривать как самостоятельный от государства институт; если, наконец, мы признаем органичным для византийского сознания понимание императора главой Церкви и святым, образом Божьим на земле; то, безусловно, почти все или даже все эти идеи были сформулированы в законченном виде или рождены гением св. Юстиниана. Далеко не все ближайшие преемники св. Юстиниана обладали его талантами и были довольно равнодушны к римской идее всеединства, но не таким был сам святой император. Но степень укоренения в римском сознании этих принципов в годы его правления была такова, что постепенно государство стало испытывать на себе внутренние метаморфозы, и многие идеи св. Юстиниана стали совершенно органичными и естественными для граждан, политической власти и Церкви. При этом греческий этнос, довлеющий в Восточной империи, постепенно сводит на «нет» многие старые римские традиции, и государство постепенно становится греческим по титульной нации, сохранив за собой старое название Священной Римской империи[90]. Поэтому, фигурально выражаясь, его можно назвать «первым византийцем».

С другой стороны, св. Юстиниан представляет собой выдающийся образец носителя классического политического и правового римского сознания, в известной степени перед нами «последний римлянин». Никто не доводил римское право до такого совершенства, как он, и никто из современников не понимал его духа лучше св. Юстиниана. Едва ли кто-то был так беззаветно предан римской идее вселенского государства, Империи, принципу римского универсализма, как святой царь. Ради него он легко шёл на жертвы на Востоке, чтобы восстановить Империю на Западе.

Во внешней политике он хотел реставрировать естественную для имперского сознания римского народа идею владычества над всей Вселенной, единого вселенского государства. Внутри государства царь стремился получить всю власть, которая по политической идеологии того времени была передана римским народом своему императору. Будучи последовательным, он полагал, что всё подлежало централизации: власть, религия, закон.

Как правильно отмечают, постоянным принципом Византии было — никогда не признавать понесённых территориальных потерь. Римские императоры, неизменно считавшие себя законными наследниками древних цезарей, мало смущались тем, что в действительности многие провинции уже давно превратились в независимые варварские королевства. Они никогда не считали такое отчуждение законным и, в чём нет никаких сомнений, полагали себя имеющими исключительное и полное право на них. Какие бы титулы ни давали себе варварские вожди, для императоров на берегах Босфора это были их уполномоченные, вассалы, зависимые слуги, которым царь жаловал те или иные пышные звания.

И потому любая попытка признать себя самостоятельным от императора рассматривалась в столице как государственная измена и переворот, покушение на основы государственной власти[91]. Эта идея была столь развита и популярна в Римской империи, что самые категоричные противники и недоброжелатели императора св. Юстиниана считали его требования к варварам о возврате римских земель их единственному легитимному властителю — Римскому императору, законными и обоснованными.

В некотором роде, св. Юстиниан был идеалистом от политики, но не в том понимании, что он витал в умозрительных построениях — император был вполне опытным государственным деятелем и практичным человеком. Его идеализм заключался в том, что царь был творцом и — одновременно — рабом имперской идеи. И, раз признав для себя правильным этот путь, он никогда не сворачивал с него, чего бы это ни стоило. Однако здесь следует добавить, что идеализм св. Юстиниана имел солидную практическую основу.

В странах Африки местное население по-прежнему хранило живое и тёплое воспоминание о Римской империи и нетерпеливо обращало взоры в сторону Константинополя, где находился их верховный глава, Римский император. Он был для них последней надеждой и последним утешением. Хотя бы иго варваров и было лёгким (а это случалось нечасто), оно разрушало римскую идею всеединства, и потому уже нерасположенность римлян к своим варварским завоевателям имела устойчивые причины. В тех же случаях, когда их политическое иго сопровождалось ещё и религиозными гонениями на православных, отвращение к вандалам тем более возрастало. В такие минуты буквально всё население поголовно ожидало и добивалось прибытия имперских войск своего царя-освободителя.

В Италии была такая же картина. На фоне православных императоров Юстина и св. Юстиниана остготские короли, только-только прекратившие преследования православных, выглядели чудовищами. Римская аристократия тянулась к императору и состояла с ним в тайной переписке, да и Римский епископ, принятый императором Юстином за 12 км от Константинополя с пышной свитой, остро чувствовал ту разницу, которая возникла для него после возвращения в Рим, когда по приказу варварского короля его бросили умирать в тюрьму. Поэтому св. Юстиниан действовал не столько и не только теоретически, но и как записной практик, тщательно рассчитывающий свои дальнейшие шаги на политической карте мира[92].

Конечно, здесь присутствовало и идейное обоснование имперской политики св. Юстиниана Великого. Кафолическая церковь есть и может быть по замыслу Спасителя Церковью Вселенской. Следовательно, полагал св. Юстиниан, никакие исключения из этого правила невозможны. Любые ереси, всевозможные отклонения от истины неприемлемы, как искажающие подвиг Христа и саму цель Его воплощения, должны быть прекращены, в том числе и административным путём. Не разделяя государство и церковное общество, он полагал, что Церковь и Империя — лишь две эманации одной и той же сущности. В завершённом виде Империя являлась, по мнению родоначальника «симфонии властей», единой богоустановленной административной структурой, возглавляемой императором и исповедующей истину единого христианского Православия, определённую Вселенскими Соборами. В этой связи Римское государство и сама Кафолическая Церковь не могут нормально существовать в усечённых границах некогда единой Империи, на территории которой незаконно разместились отдельные племена варваров или их государства.

Поскольку Империя и Церковь — суть одно целое, остро вставал вопрос о должных, гармоничных и естественных формах их взаимоотношений. И здесь св. Юстиниан до совершенства развил те идеи, которые ранее, может быть, несколько эклектично, высказывали его знаменитые предшественники: св. Константин Равноапостольный, св. Феодосий Великий, св. Феодосий Младший, св. Маркиан и св. Лев Великий.

Для св. Юстиниана принципиально невозможно понимание Церкви и государства, как двух различных социальных образований. Для него они полностью совпадали и в географическом смысле, и в общности целей, и по составу их членов. Если Богу угодно было объединить под Своим началом всю Ойкумену, то эта политическая задача исторически была поручена Римскому императору. И царь в этом смысле слова исполняет на земле служение Иисуса Христа. Церковь же должна сакрально осуществлять то, что содержит в себе православная вера. Таким образом, подытожим, народ Божий должен руководиться двумя различными иерархиями: первая ответственна за внешний порядок, благосостояние и безопасность, вторая должна вести народ Божий в сакральное предвосхищение Царствия Небесного. Поэтому, хотя компетенция обеих иерархий (государственной и церковной) различна, но неотделима одна от другой. Кроме того, в практической деятельности они, безусловно, пересекаются и перекрывают друг друга[93].

Вслед за своими великими предшественниками св. Юстиниан повторяет: «У нас всегда была и есть забота, правую и неукоризненную веры христианскую и благосостояние святейшей Божией Кафолической и Апостольской Церкви во всём соблюдать непричастными смятениям. Это мы поставили первою из всех забот, и мы уверены, что за неё и в настоящем мире нам Богом дано и сохраняется царство и покорены враги нашего государства, и надеемся, что за неё и в будущем веке мы обретём милосердием перед Его благостью»[94].

Император был твёрдо уверен в том, что «благотворный союз Церкви и государства, столь вожделённый для человечества, возможен только тогда, когда и Церковь со всех сторон благоустроена, и государственное управление держится твёрдо и путём законов направляет жизнь народов к истинному благу». В 59-й новелле император торжественно объявил: «Мы убеждены в том, что наша единственная надежда на прочность Империи под нашим правлением зависит от милости Божьей, ибо мы знаем, что эта надежда есть источник безопасности души и надежности управления»[95].

Политическое кредо св. Юстиниана — неприкосновенность в государстве догматов веры и церковных правил, возвращение еретиков в лоно Православия и вообще торжество Православия внутри и вне Римской империи, и вместе с тем видимое благоустройство Церкви, усовершенствование её состояния в государстве[96].

В замечательной 6-й новелле «О том, как надлежит хиротонисать епископов и пресвитеров, и диаконов, и диаконисс, и какие наказания преступающим предписания сего указа», св. Юстиниан пишет: «Священство и царство — два великих дара, данных Божеским человеколюбием. Первое служит божественному, второе правит человеческим и печётся о нём; но оба они происходят из одного начала и оба украшают человеческую жизнь. Поэтому для царей не может быть большей пользы, как о чести иереев, потому что те непрестанно молят Бога о них. Ибо если священство во всех отношениях безупречно и обращается к Богу с полным чистосердием, а царская власть правильно и достойным образом устраивает государство, тогда образуется некая добрая гармония («симфония»), которая может доставить человеческому роду всякую пользу».

Как не раз отмечали исследователи, теория «симфонии» в изложении Юстиниана является откликом на теории церковногосударственных отношений, которые в конце V — начале VI вв. излагали римские папы. Те стремились показать превосходство духовной власти и подчинённое значение государства в церковных делах. Напротив, в предисловии к 6-й новелле св. Юстиниана говорится не о главенстве духовенства, но о единстве и согласии царства и священства внутри Церкви. Один авторитетный исследователь отмечает, что для верного понимания этого предисловия следует устранить распространённую ошибку, состоящую в отождествлении императором священства и Церкви. Такой прекрасный богослов, как св. Юстиниан, не впадает в этот «клерикализм» — слово «Церковь» вообще отсутствует в его предисловии. Для него под «Церковью» понимается не «священство», а все человечество. Святой Юстиниан говорит о дарах Божьих не Церкви, но человечеству, и, таким образом, соотношение царства и священства вовсе не понимается как соотношение государства и Церкви, а как соотношение различных властей внутри Церкви-человечества. Речь идёт о нераздельном и неслиянном единстве Церкви и Империи вполне в духе Халкидонского догмата.

Но это единство вовсе не симметрично. Если «священство» представляет собой собирательное имя всех патриархов, епископов и клириков, то, напротив, «царство» не отождествляется с государством и сосредоточено в единой личности императора. Как говорит сам св. Юстиниан, «священство служит вещам божественным», но такое отличие духовенства от прочих членов Церкви относительно: дело священства — молитва, то есть предельно широко понимаемая литургическая и сакраментальная жизнь Церкви. На этом фоне утверждается безусловная супремация царства[97].

Конечно, это — лишь идея, но идея единственно верная для св. Юстиниана и некогда, как он полагал, почти осуществлённая в жизни. Однако в начале его правления практическое проявление идеальной «симфонии» было нарушено и извне, и изнутри. В нарушение богоустановленных принципов варвары покусились на абсолютность Империи, создав свои политические союзы на римских территориях. Изнутри Церковь-Империя страдала от монофизитов и других иноверцев, которых необходимо было привести или вернуть к истинной вере.

Одним из застарелых и традиционных врагов Римской империи являлась Персидская держава Сасанидов, не принявшая христианства и составлявшая серьёзную угрозу безопасности государству. И потому св. Юстиниан не исключал её из списка первоочередных противников, которых необходимо усмирить. Однако за Персией стояла её древность и, главное, военная и политическая мощь, побороть которую римляне не смогли в течение многих столетий. Рим вообще испытывал пиетет к древности и в известной степени за этот счёт оправдывал существование Персидского царства.

Помимо таких «романтических» причин, император по достоинству оценивал силу Персидского царства. Это было компактное, хорошо организованное государство, имевшее сильное войско и умелых полководцев. А национальному чувству персов могли позавидовать сами римляне. Древний враг был бы ещё опаснее, если бы, по счастью для Константинополя, Персия сама не страдала некоторыми внутренними недугами, и её северные границы не беспокоили кочевники, отвлекавшие персов от римских земель. Помимо всего, существовала так называемая «проблема Армении» — армяне, христиане по вероисповеданию, легко шли на контакты с римлянами и охотно помогали им в Римо-персидских войнах. Но и в таком состоянии это государство было невероятно сильно[98].

Конечно, когда-нибудь и оно должно пасть от Божьего гнева, но сейчас св. Юстиниан был готов удовольствоваться безопасностью христиан в Персии, в отношении которых периодически устраивали гонения персидские власти, неизменностью восточных границ и возможностью вести миссионерство среди диких народов Кавказа. Как здравомыслящий практик, он понимал, что одним только желанием Персидское царство не разгромить. Поэтому в практической политике он, хотя и не собирался уступать Персии, при открывавшихся возможностях неизменно с удовольствием шёл на мирные переговоры, концентрируя силы для войны с другими врагами.

Несравнимо более опасными для императора казались остготы и вандалы, еретики, покусившиеся на римские владения, узурпаторы, уронившие римскую славу. Возможно, св. Юстиниан ещё мог бы мириться с фактом появления варварских политических обществ в Италии и в Африке, если бы они являлись православными государствами. Но, как известно, и вандалы, и остготы были арианами и не раз поднимали руку на «святая святых» для императора — Кафолическую Церковь, а с этим мириться было нельзя. Остро и глубоко чувствуя свою обязанность быть хранителем веры и первым защитником Церкви, св. Юстиниан не мог принять такое положение дел.

Безусловно, он отдавал себе отчёт в том, что монофизитство на Востоке пустило глубокие корни, и был бы искренне расстроен, если бы узнал, что и сегодня оно существует в Египте. Однако, какой бы трудной ни казалась задача, ересь должна быть искоренена. Для св. Юстиниана наличие еретических общин в государстве — такой же нонсенс, как наличие в Империи территорий, живущих вне рамок римского права, игнорирующих государственные законы. Но это только теоретически — в действительности император старался, насколько возможно, без ущерба имперской политике смягчить те гонения, которым подверглись противники Халкидона, подключив к этой деятельности свою жену, императрицу св. Феодору; к этой истории мы ещё вернёмся. Но без официального восстановления Православия в этих провинциях императорским законом никакой союз с Римским епископом становился невозможным. А такой союз был необходим, так как только папа обладал в Италии и вообще на Западе тем авторитетом, который единственно мог обеспечить св. Юстиниану успех в деле возвращения западных провинций под власть Римского императора.

Необходимость прибегнуть к помощи апостолика обуславливалась и теми изменениями в церковном устройстве, которые произошли в 537 г. Ранее, несмотря на все споры и ереси, никогда иерархи церковной партии, находившейся в меньшинстве, не пытались создать параллельную Церковь. Все конфликты воспринимались, как происходящие исключительно внутри Церкви. Если кто-то был не согласен с вероучительной позицией какого-нибудь архиерея, то он мог переехать в другую область и войти в состав иной церковной общины. И, как правило, подавляющее большинство населения сохраняло общение со своим епископом, веруя так, как и он. Однако в 537 г. этот неписаный порядок был нарушен. Пусть и с сомнениями, но, в конце концов, Север Антиохийский и епископ города Теллы Иоанн начали практиковать формирование собственной, монофизитской иерархии, так что к ним для рукоположения порой приходило до 300 человек.

Это вызвало не только шок на православном Востоке, но и создало многие политические проблемы. Христианские племена арабов, проживавшие между Палестиной и Евфратом, систематически обращались в Константинополь с просьбой направить им епископов. С учётом того, что они играли большую роль в противостоянии между Империей и Персией, настроениями и симпатиями арабов нельзя было пренебрегать. В 541 г. в Константинополь прибыл посланник вождя племени гассанидов Ал-Харида, просившего направить к нему исключительно монофизитского по своей вере епископа. Присутствие в столице патриарха Феодосия Александрийского в практическом сиюминутном плане позволило решить эту проблему: александриец хиротонисал двух епископов, один из которых — Яков Барадей, «вселенский митрополит Эдессы», в течение почти 35 лет рукополагал монофизитов в иереи по всей Малой Азии, Сирии, Армении и даже в Египте. С его именем связано появление новой, «яковитской» церкви[99]. Очевидно, в таких условиях, когда со всей остротой вот-вот должен был встать вопрос о том, какая же из Церквей является «правильной», очень многое решал авторитет Рима, на который единственно могли опираться императоры в своей церковной политике.

Поэтому во имя Римской империи и Православной Церкви император пошёл на то, чтобы бросить тень — нет, не в еретичестве, а только в неправоверии царей Зенона и Анастасия I, когда согласился устами императора Юстина принять ультиматум папы Гормизды и исключить имена василевсов из диптихов. Святой Юстиниан простил даже известную измену понтификов идее Империи, признание ими власти над собой Остготского короля, вовсе не собиравшегося обеспечивать преимущественное положение православных в своём государстве. К слову сказать, религиозные отношения между варварами и итальянцами были совсем не безоблачными и периодически осложнялись серьёзными беспорядками. Так, в 520–521 гг. в Италии случились волнения по поводу еврейского погрома в Равенне, когда христианами была сожжена еврейская синагога, и аналогичные эксцессы случились и в Риме. Тогда Теодорих решил примерно наказать виновных и приказал православному населению Равенны возместить евреям убытки, что вызвало бурное негодование. Следующим шагом стал политический процесс, организованный Теодорихом против патриция Альбина и его товарищей, которых обвинили в переписке с римским императором и предали казни[100]. Но папа никак не проявил себя в этих ситуациях, и, конечно, его поведение едва ли могло вызвать сочувствие в Константинополе. Однако, повторимся, император пропустил и это, надеясь, что в дальнейшем союз с Римским епископом с лихвой окупит такие нюансы.

Потому с таким почтением и обращается император к римским папам, всячески подчёркивая их первенство в Кафолической Церкви. В принципе, и в этом св. Юстиниан не лукавил: если в своё время возвышение столичного архиерея было вызвано тем, что императоры желали получить рядом с собой помощника по делам Церкви, то теперь такой помощник св. Юстиниану был нужен не в Константинополе, а в Риме. Правда, как и раньше, император не забывал столичного архиерея и, славословя понтифика, не забывает и Константинопольского патриарха, который, хотя и уступает первенство чести папе, зато стоит вторым вслед за ним в иерархии Церкви, оставляя позади себя Александрию и Антиохию. Впрочем, оценки св. Юстиниана статуса Апостолика имеют вовсе не безусловный характер — стоило папам только на йоту отойти в сторону от предуготовленных им ролей, как император немедленно демонстрировал, что их власть является производной от власти царя, и никогда не терпел вольной самостоятельности понтификов, когда это шло во вред государству.

Если, по мысли св. Юстиниана, царь являет собой стержень, основу существования государства, то необходимо раскрыть существо царской власти и дать ей должное обрамление. По словам древнего историка, св. Юстиниан «первый среди царствовавших в Византии показал себя не на словах, а на деле римским императором»[101]. Как нередко отмечают исследователи, немногие из царей высокого происхождения обладали в большей мере, чем св. Юстиниан, чувством римского достоинства и благоговейного отношения к римской традиции. Человек чрезвычайно скромный, он был наполнен чувством гордости за свой титул, ощущая себя в полной мере наследником св. Константина Великого и св. Феодосия Великого. Когда он вспоминал, что императорские регалии, захваченные Гейнзерихом при разграблении Рима, находятся у варвара, то испытывал чувство нестерпимого оскорбления[102].

Его видение христианского императора не являлась чем-то искусственным, выделяющимся на фоне общего сознания, тем более — противоречащим православной традиции. Известно, что ещё в начале царствования св. Юстиниана диакон храма Святой Софии Агапит поднёс ему собственное видение идеала царской власти, которое тем не менее почти полностью тождественно мыслям самого императора. Сочинение написано в стиле своего времени: разбито на 72 главы, каждая из которых содержит одну-две важных мысли. Приведём для наглядности некоторые из них.

Другой современник св. Юстиниана, магистр оффиций Петр Патрикий, также известен своими политическими трудами, в которых высказывает сходные мысли. Государство имеет своим источником Бога, писал Патрикий, и являет собой отражение и подобие божественного мироправительства. Цель государства — обеспечение благополучия и благочестия, и для её достижения ему даётся царская власть. Царь, как Бог, обладает четырьмя главными качествами: 1) благость, 2) мудрость, 3) сила, 4) справедливость. И, подражая Богу, царь должен царствовать не для себя, а для народа, имея конечной своей целью спасение человека[104].

Эти мысли, повторимся, были чрезвычайно близки царю. В своей 105-й новелле он отмечает, что «Бог подчинил императору самые законы, посылая его людям как одушевленный закон». В другом акте, устанавливая, что постановление императора, состоявшееся по какому-нибудь делу, имеет на будущее силу закона для всех однородных случаев, он даёт этому принципу следующую мотивировку, крайне интересную.

Как Божий ставленник, император во всём ищет Божьей помощи и Его благодеяний. «Отнюдь не в оружии, — пишет он, — наша уверенность, ни в солдатах, ни в военачальниках, ни в нашем собственном гении. Мы возлагаем всю нашу надежду на провидение Святой Троицы». Его вера в небесное покровительство была так крепка, что он без колебаний прилагает к себе слова пророков и стихи Псалмопевца, по его приказу вырезанные на базисе конной статуи, поставленной в его честь: «Он воссядет на коней Господних и езда его будет спасение. Царь возлагает надежду свою на Бога, и враг его не сможет его одолеть»[106].

В конце другой новеллы св. Юстиниан Великий поясняет: «Великому Богу и Спасу нашему Иисусу Христу все пусть воздадут благодарственные гимны за этот закон, который создаёт для них великие преимущества: жить спокойно в своих отечественных местах, с уверенностью в завтрашнем дне, пользоваться своими имуществами и иметь справедливых начальников. Ибо мы с той целью издали настоящее распоряжение, чтобы, почерпая силу в праведном законе, войти в тесное общение с Господом Богом и препоручить Ему наше царство, и чтобы нам не казаться невнимательным к людям, которых Господь подчинил нам на тот конец, дабы мы всемерно берегли их, подражая Его благости. Да будет же исполнен долг наш перед Богом, ибо мы не преминули исполнить по отношению к нашим подданным все доброе, что только приходило на ум»[107].

В другом эдикте василевс пишет: «Так высоко поставил Бог и императорское достоинство над человеческими делами, что император может все новые явления и исправлять, и упорядочивать, и приводить к надлежащим условиям и правилам»[108]. Здесь что ни слово, то — жемчужина.

Чрезвычайно щепетильный в делах веры, он никогда не шёл на измену своим убеждениям, даже если ему обещали скорый результат. Как следует из одной легенды, некогда в Константинополь прибыл известный чародей, который сумел внушить некоторым близким сановникам царя веру в своё волшебство. Они принялись уговаривать св. Юстиниана принять услуги мага, ссылаясь на то, что тот, хотя и черпает силу от ада, поможет римлянам сокрушить персов. Император призвал чародея, но лишь затем, чтобы сказать ему: «Ты хочешь, чтобы я, христианский император, торжествовал с помощью демонов? Нет, помощь моя от Бога моего и Господа моего Иисуса Христа, Творца небес и земли». А потом велел выгнать кудесника из города[109].

В политической философии, если можно так выразиться, св. Юстиниана нет и следов римского народного суверенитета времён республики и ранней Империи. Характерно, что император не отрицает само существование или ошибочность этого принципа, но качественно иначе обыгрывает его: «Так как по древнему закону, который называется царским, всё право и вся власть римского народа были перенесены на власть императора, безусловно, и мы не дробим незыблемое это постановление на те или иные части учреждений, но желаем всю ее власть целиком иметь нашей». В другом месте это звучит так: «Ведь раз по древнему закону, который называется царским, всё право и вся власть римского народа переданы императору, и мы не разделяем закон на части, относящиеся к его различным создателям, но повелеваем, чтобы он был целиком нашим»[110]. Хотя св. Юстиниан не отрицал старые римские институты, признавал сенат и народ источниками права, но в 1 титуле 1 книги Институций прямо заявлял: «То, что угодно императору (princeps), имеет силу закона, так как по царскому закону, который принят относительно высшей власти императора, народ ему всю свою высшую власть и полномочия уступил. Следовательно, то, что император своим посланием постановил или по ознакомлении с делом повелел, или указом повелел, становится законом»[111].

Неудивительно, что в 541 г. император решил вообще упразднить титул консула, как напоминание о республиканских атавизмах, давно утративших содержательную часть, но сохранившихся в Империи. И хотя затем, после его смерти, этот титул был восстановлен, всё же при императоре Льве Мудром консульство окончательно исчезло из перечня римских титулов[112].

Едва ли не все правовые акты царя содержат мысль о Богоустановлености императорской власти и о той высокой ответственности, которую царь несёт перед Богом за состояние дел в Церкви и Империи. В 86-й новелле царь замечает: «Поскольку Бог вручил нам Римскую империю, мы заботимся направлять всё к пользе подданных дарованного нам от Бога государства». Закончив свой великий свод законов, император славословит Бога за тот труд, который не по силам человеку, но есть дар Божий. А на престоле в Софийском Соборе сохранилась надпись, сотворенная по приказу императора: «Твоя от Твоих, Тебе приносим, Христе, Твои рабы, Юстиниан и Феодора, прими милостиво, Сыне Божий, нас же сохрани в сей истинной вере, и царство сие, которое вручил нам, на честь Твою умножай и защищай, ходатайством Пресвятой Богородицы Девы Марии».

Принцип — «царская власть установлена Богом» красной нитью проходит через многие законодательные памятники св. Юстиниана. В 6-й новелле он пишет, что «царская власть — дар Божий», в 77-й новелле говорит о «людях, вверенных Богом императору», в 85-й новелле — «об управлении, вверенном императору Богом». В 73-й новелле царь озвучивает главную задачу своей власти: «Бог установил царскую власть, чтобы она уравновешивала несогласия добром». В уже упоминавшейся 77-й новелле эта мысль выражена ещё рельефнее: «Всем благомысленным людям, мы думаем, вполне ясно, что забота наша и желание направлены на то, чтобы вверенные нам от Господа Бога люди жили достойно, и чтобы они нашли у Него благоволение, ибо человеколюбие Божье хочет не погибели, а обращения и спасения людей, и согрешивших и потом исправившихся Бог приемлет»[113].

Как легко догадаться, перед нами не образчик абсолютизма, а основанная на православных догматах и римском праве всесильная обязанность императора выполнять Божью волю, классическое христианское понимание существа верховной единоличной власти. Да, конечно, Бог вручил императору право законодательствовать и творить закон, и потому уже император стоит выше закона: источник права не может подчинять производной от него норме. Но, во-первых, имея в своей основе высшую правду, являясь через посредство императора Божьим творением, этот закон становится тем более обязательным для всех подданных и судей, правителей, военачальников и, естественно, самого царя. Во-вторых, помимо позитивного закона царь связан нравственным законом, данным в учении Христа, и потому уже не имеет абсолютной власти, но самодержавен. Безусловно, царь волен в некоторых случаях менять закон и даже игнорировать. Пример этого подхода содержится в 113-й новелле, где даётся строгое предписание судьям принимать решения только на основе общего закона, а не особенных царских повелениях. Исключение составляют дела, переданные непосредственно императору, которые тот решает на основании своего свободного усмотрения. Само понятие «свободного усмотрения» говорит не о возможности царя творить злое, но, напротив, предусматривает возможности с его стороны смягчить требования закона в отдельных случаях, если это способно оказать помощь несчастному и облегчить его нужду.

В 133-й новелле св. Юстиниан Великий пишет: «Нет ничего недоступного для надзора царю, принявшему от Бога общее попечение обо всех людях. Императору подобает верховное попечение о церквах и забота о спасении подданных. Император есть блюститель канонов и Божественных Законов. Царь через Соборы священников утверждает Правую веру»[114].

Как первый слуга Бога на земле, император в своём достоинстве обладает свойством, сходным с непогрешимостью, имевшую своим источником Божественную благодать. «Наше величество, — писал он, — по рассмотрении доложенных ему проектов, исправило по Божественному вдохновению все неопределённости и неясности и придало делу его окончательный вид»[115].

В этой идее нет, по существу, также ничего нового. Византийское сознание чётко отделяло высший титул от конкретной личности и вовсе не собиралось обожествлять конкретного человека, как того требовали некогда языческие цари. Мы видели, что ещё со времён св. Константина Великого считалось само собой разумеющимся, что соборы епископов, водимые Святым Духом, не могут по Природе своего Покровителя творить неправедное — Благодать Божья неуклонно ведёт к Истине. Поэтому нет ничего удивительного в том, что такое же свойство непогрешимости и с этим же содержанием приписывалось и императору, защитнику и хранителю Церкви, получавшему особые дары при вступлении в сан, руководимому непосредственно Богом.

При этом нужно понимать, что Юстиниановский император — вовсе не абсолютный деспот, которому подвластно всё. Над ним стоит Божий Закон, церковная иерархия, Вселенские Соборы, «страж благочестия» — римский народ и монашество. И невидимую для формального права границу своего всевластия император прекрасно осознавал. Хотя сам св. Юстиниан был талантливым богословом, он никогда не претендовал на то, чтобы доктринально и законодательно закрепить право царя на роль источника христианского вероисповедания. Он всегда признавал тот принцип, который другие православные императоры также исповедовали задолго до него, что издание догматических постановлений является прерогативой епископов. Правда, в практической деятельности в силу различных объективных причин он издавал собственные толкования, которые, по его мнению, должны были правильно отобразить истинный дух Церкви и содействовать порядку в Римской империи. Но это не являлось ординарным полномочием царя, скорее, вынужденным исключением из общего правила. Кстати сказать, будучи великолепным богословом, он часто снискивал восхищение современников, имевших счастье слушать его богословские рассуждения. Один архиерей писал: «Если бы я не слышал своими ушами слова, которые по милости Божьей исходили из благословенных уст государя, то с трудом бы тому поверил, настолько в них обретались соединёнными кротость Давида, терпение Моисея и благость апостолов»[116].

Естественно, в понимании св. Юстиниана внешние формы императорской власти должны были соответствовать её идейному содержанию, подчёркивая величие царского сана, хотя сам носитель этого звания и был бы величайшим скромником. Едва став консулом в первый раз, 1 января 521 г., св. Юстиниан ознаменовал получение титула зрелищами невероятной пышности. На подарки и оплату увеселений было потрачено почти 4 тыс. фунтов золота — невероятные по своей величине средства. Приняв по старой традиции консульство на новый, 528 г., император вновь выразил своё понимание величия императорского сана великолепными играми и щедрыми подарками народу, которых не раздавал до сих пор никто из его предшественников.

На ипподроме он перестроил и богато украсил императорскую кафизму и портики, где члены сената наблюдали за игрой. В самой столице он возвёл огромную цистерну для питьевой воды и провёл в неё воду из старого водопровода, сооружённого ещё при императоре Адриане. В той части города, которая носила название Сики, он построил стены и соорудил театр, а сам пригород перенаименовал в Юстианополь[117].

После его воцарения старые правила придворного этикета многократно усложнились. Ранее императоры были доступны почти всем желающим, теперь же аудиенции предшествовал многочисленный и детально расписанный обряд. В прежние времена сенаторы, явившиеся к царю, лишь преклоняли колено, а глава сената, положив правую руку на сердце, склонялся в глубоком поклоне. Теперь всё изменилось до неузнаваемости. Все сановники, являвшиеся на приём к царю, включая патрициев, падали ниц и целовали обе ноги высочайшей особы, выражая тем самым свое верноподданничество императору. Жёны сановников совершали такую же процедуру на приёмах у императрицы. Назначение высших чиновников также происходило в торжественной обстановке по строго отработанному сценарию[118].

Очень чётко был выработан церемониал приёма послов. Ему предшествовал запрос от того двора, от которого он являлся: угодно ли будет императору его принять? А по приезде посол должен был предварительно повидаться с магистром двора и с ним же решить вопрос о регистрации подарков, переданных императору. Приём посольств сопровождался большой торжественностью: сенат являлся в полном составе в парадных одеждах, сам посол падал ниц перед императором до трёх раз, пока ему не разрешалось встать. Обыкновенно, все церемонии сопровождались увеселениями и великолепными обедами, требовавшими значительных средств[119].

Желая возвеличить статус царя, св. Юстиниан большое внимание уделил своей «малой родине», провинции Дардинии, в пределах которой лежал город Бедериана. Небольшой поселок вскоре преобразился в цветущий город, украшенный общественными зданиями, и, получив именование Первой Юстинианы, стал административным и церковным центром северного диоцеза Иллирика. Другая старая крепость, обновлённая и расширенная по проекту императора, получила имя Второй Юстинианы.

Поскольку с канонической точки зрения Иллирика подпадала под юрисдикцию Римского епископа, император несколько лет сносился с папой по вопросу предоставления епископу Первой Юстинианы статуса митрополита. Но инициатива императора встретила жёсткую оппозицию Рима, и тогда в 535 г. св. Юстиниан единолично принимает эдикт и узаконивает своё желание. Кстати сказать, этот прецедент из области канонического права чрезвычайно важен, поскольку впоследствии многие императоры будут самостоятельно принимать решения по вопросам административно-территориального устройства Церкви. В круг церковной власти митрополита Первой Юстинианы вошли провинции: Вторая Македония, Дардания, Превалитана, Средиземная Дакия и Прибрежная Дакия, Первая Мезия и Вторая Паннония. Поскольку вследствие этого юрисдикция Фессалоникийского митрополита резко ограничивалась, Рим опять стал возражать против новеллы императора. И лишь в 538 г. папа Вигилий своим актом узаконил с церковной точки зрения то, что император уже давно определил с позиций публичного права[120].

Император был глубоко уверен, что Рим черпал свою непобедимую силу в сочетании военной мощи с блеском права, и хотел восстановить эту победоносную гармонию. В одном из своих актов царь писал: «Наивысшее попечение о государстве берёт начало из двух источников — заботы о военных делах и о правопорядке. Поэтому благословенный род римлян, черпающий свою силу из этих источников, как в прошедшее время превознёсся над всеми народами и всеми владычествовал, так и будет вечно с Божьей помощью владычествовать. Ведь одно из этих дел всегда укреплялось с помощью другого, и как военное дело сохранено в целостности законами, так и законы сбережены защитой оружия. Поэтому мы, с полным основанием обратив наши помыслы и наши усилия к первому основанию поддержания государства, с одной стороны, исправили течение военных дел, с другой стороны, мы укрепляем защиту законов, сначала сохраняя уже принятые, затем издавая новые»[121].

С самого начала самостоятельного правления св. Юстиниан Великий решил провести гигантскую по сложности работу, направленную на кодификацию римского права. Полагая, что «императорское величество должно быть украшено не только трофеями, но должно быть вооружено законами для того, чтобы государство могло быть управляемо и в военное время и в мирное надлежащим образом», он поставил перед собой гигантскую задачу: составить сборник из императорских постановлений, разрешить противоречия, сделать и обобщить извлечения из сочинений римских юристов и подготовить учебник римского права для обучения студентов[122].

Уже 13 февраля 528 г. своим эдиктом он создал специальную комиссию из десяти правоведов, куда вошёл впоследствии знаменитый, но тогда ещё мало известный Трибониан, в задачу которой входило обобщение всех императорских указов, вышедших после «Кодекса Феодосия». И всего через год, в апреле 529 г., император известил сенат об окончании работы и издании нового сборника, получившего название «Кодекса Юстиниана». В традициях римского права Кодекс был разделён на 12 книг (по аналогии с «12 таблицами»), куда вошли многие законодательные акты самого св. Юстиниана[123]. Примечательно, что, в отличие от «Кодекса Феодосия», «Кодекс Юстиниана» основывается на иной структуре изложения материала. Так, в частности, первый титул первой книги начинается с главы «О Верховной Троице, Кафолической вере, и чтобы никто не дерзал публично состязаться с ней». Последующие за ним 12 глав первой книги посвящены исключительно вопросам религии, и только потом идут чисто государственные узаконения.

Затем пришёл черёд для другого свершения: император решил обобщить в одном системном сборнике все сочинения древних юристов, имевших силу закона. Указом от 30 декабря 530 г. вновь была создана комиссия из 16 человек, председателем которой стал уже сам Трибониан, продемонстрировавший по предыдущей работе замечательные способности юриста. Эта работа была грандиозной по масштабу и по технике её исполнения, но император питал надежду на выполнение своего плана и обещал санкционировать сборник, решения которого будут рассматриваться как истекающие из конституций и «божественных уст царя». В откровенных беседах он даже публично сомневался в возможности выполнения всего задуманного даже в течение 10 лет, но, с упованием на Бога, приступил к работе[124].

Несмотря на невероятные трудности в обобщении материала, работа была закончена за 3 года (!), и 16 декабря 533 г. в свет вышли «Дигесты» или «Пандекты» в составе 7 частей и 50 книг, 432 титулов и 9132 отдельных фрагментов. Сам царь так комментировал свой труд: «Воздвигнув руки к небу и призвав вечную помощь, мы возымели решимость, полагаясь на Бога, Который может даровать и совершенно безнадёжные вещи и приводить к их осуществлению величием Своей силы».

За месяц до издания Дигестов вышел в свет и другой замечательный юридический сборник — «Институции» в 4-х книгах, который представлял собой краткое руководство по изучению римского права. О мотивах подготовки этого документа император говорит так: «Усмотрев, что непривычные люди и те, кто, стоя в преддверии законов, спешат войти в тайны законов, но не в силах снести такую громаду мудрости, мы нашли, что необходимо дать предварительное образование, чтобы, войдя во вкус и как бы напитавшись начатками всего, они могли проникнуть в глубины тайника и принять не мигающими глазами прекрасную форму законов»[125].

Действительно, новые законы качественно изменяли жизнь римского общества, наглядно демонстрируя, что они являются законами христианского государства. Jus gentium («право народов») окончательно уничтожило узкие в своём национализме нормы «12 таблиц» и внесло новый дух времени в римские понятия. Например, полностью исчезает старое понимание семьи. Теперь женщина становится равной мужчине и в некоторых вопросах получает даже более привилегированное положение. Закон определяет её право на приданое, упрощает способы возврата его в случае расторжения брака, ограничивает право мужчины по распоряжению приданым. Более того, для обеспечения прав женщины закон обязывает мужчину обеспечить будущую жену некоторыми средствами, которые отходят к женщине после развода. Нетрудно догадаться, что здесь чувствуется сильное влияние св. Феодоры. Дети также получили имущественные права на собственность отца; теперь ничто не напоминает в сыне вчерашнего раба, каким он был под властью paterfamilias; теперь он самостоятельный и ответственный человек, личность. Закон декларирует, что все люди рождены свободными и равными перед Богом, и потому категорически не приемлет рабства, хотя и не отменяет его полностью. Но выход из него для рабов облегчается, и такая практика поощряется[126].

Сам император не оставался безучастным к данной работе и принимал в ней самое деятельное участие, с полным правом не только признав «Кодекс», «Дигесты» и «Институции» вершиной правовой мысли, самым совершенным сборником римского права, но и назвав себя их идеологом и автором. Конечно, как настоящий римлянин и знаток права, св. Юстиниан писал законы по-латыни и разрешал их использование на греческом языке только в виде отдельных компиляций. Правда, вскоре обнаружились и некоторые недостатки этих сборников, вследствие чего св. Юстиниан Великий вместе со своими сотрудниками ещё раз пересмотрел их, добавил вышедшие после первого издания эдикты, и 18 ноября 534 г. новая редакция вышла в свет. «Прошли века, и право Юстиниана стало живым и действующим во всех западноевропейских государствах, — писал о результатах кодификации права один автор. — Наряду с единым универсальным исповеданием веры христианской стало единое универсальное римское право как великое наследие будущему от древнего мира»[127].

Но правотворческая деятельность императора на этом, конечно, не закончилась. Публикуя вторую редакцию сборника, царь упомянул, что новых Дигестов больше не будет. Он указал, что новые законы императора, изданные после выхода в свет второй редакции, должны быть собраны в отдельный сборник под названием Novellae constitutions. Чрезвычайно плодотворный как законотворец, св. Юстиниан издал за 30 лет 168 новых законов, «новелл» (Novellae leges), вышедших в свет после 534 г., но объединить их в специальный сборник уже не успел[128]. Примечательно, что почти все новеллы написаны царём уже по-гречески. До нашего времени дошли лишь три частных собрания новелл: 1) epitome Juliani, латинское извлечение 124 новелл, вышедших до 555 г; 2) Autenticum, собрание 134 новелл в латинском переводе; 3) сборник из 168 новелл, из которых 153 принадлежат св. Юстиниану, а остальные — его преемникам[129].

Величие св. Юстиниана как законодателя заключается не только в кодификации права. Впервые в истории Римской империи государственные законы и церковные каноны (правила) не были разделены по различным сборникам, но естественно и органично вошли в состав одних и тех же книг. Так, появились на свет первые номоканоны, государственно-церковные юридические сборники — ещё одна отличительная и неизменная черта византийского права. В 4-й и других новеллах император откровенно пишет: «Первым предметом нашей заботы являются догматы Бога и достоинство священства», и далее: «Если мы так стремимся усилить гражданские законы, силу которых Бог доверил нам для безопасности наших подданных, то сколь же ревностно надлежит нам стремиться укрепить каноны и священные законы, созданные для спасения наших душ». А в начале трактата против Оригена он отмечает: «Мы всегда стремились и стремимся всюду защищать истинную и безупречную веру христиан и мир в самой Святой Кафолической и Апостольской Церкви. Это наша первая и главнейшая задача. Мы убеждены, что императорская власть вручена нам в этой жизни и утверждается Богом, обуздавшим врагов нашего правления. И мы надеемся, что в будущей жизни Он не оставит нас и окажет нам Свою милость в Своём совершенстве»[130].

Поскольку государственный закон и церковный канон имели по мысли императора один источник, хотя и регулировали различные стороны деятельности римского общества, в «Кодексе» и новеллах содержится масса актов, напрямую относящихся к области канонического права. Некоторые из них впоследствии были подтверждены канонами Вселенских Соборов, другие послужили основой для принятия самостоятельных норм церковного права, значительнейшая же часть имела прямое действие и даже в настоящее время воспринимается не в качестве актов императора, а как церковные каноны. Надо сказать, что в этом отношении св. Юстиниан значительно опередил время и вновь продемонстрировал высочайшую юридическую технику и знание основ церковной жизни.

Поставив перед собой цель наилучшим образом обеспечить благосостояние Церкви, император издал ряд узаконений, определяющих её права. Святой Юстиниан старался государственными мерами усовершенствовать ту сторону Церкви, которой она соприкасалась с государством и обществом. С другой стороны, в целях нравственного совершенства римского общества, он отдал в ведение Церкви множество вопросов, традиционно входивших в круг полномочий государственной власти. Всего по этим вопросам он издал 14 содержательных новелл.

Своим законом царь установил иерархию патриарших кафедр, покончив с неопределённостью, связанной с 28-м каноном Халкидона. В 131-й новелле от 545 г. он написал: «Основываясь на правилах Святых Соборов, определяем святейшему епископу древнего Рима быть первым пред всеми, а блаженнейшему епископу Константинополя, нового Рима, занимать второе место после престола древнего Рима и быть выше всех прочих». Следом по очереди шли патриархи Александрии, Антиохии и Иерусалима. Затем была определена и иерархия остальных епископий. Император особо закрепил права своего детища: митрополиту Первой Юстинианы, как местоблюстителю патриаршего престола, надлежало быть первым в своём церковном округе.

В отличие от поздних идеологов папизма, царь не признавал патриаршество четвёртой степенью священства, поэтому установил, что патриархи также подлежат утверждению императором после их избрания — царь неоднократно возвращался к данному вопросу и установил на этот счёт чёткие правила. Замечательно, что, считая Римского епископа архиереем своего государства, св. Юстиниан не сделал для него никаких исключений из общего правила, хотя охотно признавал его авторитет как верховного епископа Кафолической Церкви. Император установил законом, что постановление понтифика римским клиром, сенатом и народом непременно должно основываться на предварительном одобрении царя и его последующем утверждении избранной кандидатуры. В противном случае папа подлежал лишению сана, как незаконно избранный[131].

Сторонник централизации во всём, царь последовательно провёл этот принцип и в государстве, и в церковном управлении, закрепив права епископов и клириков своими законами. Так, патриархам предоставлялось право в пределах своей области поставлять митрополитов, созывать соборы и председательствовать на них, принимать кассации на решения митрополичьих судов и даже Поместных Соборов, привлекать к своему суду митрополитов и остальных епископов (37-я, 123-я и 137-я новеллы). Аналогичные права по отношению к подчинённым им епископам имели митрополиты. Желая сохранить древние церковные традиции, царь подтвердил, что хотя бы раз в год патриархи обязаны призывать подведомственных им епископов, клириков, монахов и исследовать дела в патриархии и епархиях (123-я новелла).

Озабоченный нравственной чистотой предстоятелей Церкви, св. Юстиниан обращается к епископату и устанавливает такие знакомые нам нормы, как возраст епископа. По закону им мог стать мужчина, старше 35 лет (123-я новелла). Как следует из императорского закона, кандидат в архиереи должен отличаться особым благочестием, и потому епископом мог стать либо неженатый мужчина, либо женатый, но бездетный, и в любом случае после хиротонии кандидат обязывался оставить супружество (137-я новелла). Иными словами, император ввёл целибат епископата — норма по тем временам хотя и предуготовленная жизнью, но до последнего момента никогда не содержавшая чёткого императива и не сформулированная в виде конкретного закона. Как известно, это правило впоследствии было повторено Шестым Вселенским Собором. Те же лица, которые в браке жили невоздержанно или были женаты не на девицах, хотя бы и принадлежали к духовному званию, не допускались к хиротонии.

Помимо требований к кандидатам, император установил и порядок избрания в епископы (6-я и 137-я новеллы). Император трижды — в 535, 546 и 565 гг. обращался к данной проблематике и установил, что такое избрание является прерогативой местной церковной общины и должно происходить в собрании клира и знатнейших граждан.

Приговор об избрании должен был завершаться скреплением акта подписями избирателей и их клятвой в том, что избранник общины обладает всеми необходимыми нравственными качествами. На этом основании митрополит хиротонисал епископа[132].

Нет никаких сомнений в тот, что император желал, в первую очередь, укрепить в народе почтительное отношение к священству в целом и к епископам, в частности, искренне полагая последних преемниками святых апостолов. В знаменитой 6-й новелле он писал: «Если священство повсюду свободно от укоров, а Империя, полная уверенности в Боге, управляется беспристрастно и справедливо, то всем будет от этого лучше и всякое благо будет даровано всему человечеству»[133].

В свою очередь, избираемый в епископы обязан был засвидетельствовать своё православие и собственноручно изложить истины православной веры. Помимо этого кандидат должен был публично пообещать соблюдение со своей стороны церковных правил и постановлений в будущем. Наконец, кандидат в епископы должен был обладать учёностью и образованием.

Очевидно, под эти правила более всего подходили монашествующие лица и «белые» клирики, благочестие которых основывалось не только на личном духовном подвиге, но и на должной внешней обстановке. Однако светское лицо также могло быть хиротонисано в епископы, но только по прошествии трёх месяцев пребывания в клире (123-я новелла). Впрочем, по мнению царя, это должно было стать исключением из общего правила, и то при соблюдении двух условий. Во-первых, кандидат должен был с детства жить постоянно в монастыре, и, во-вторых, после хиротонии отдать третью часть имущества в государственную казну. В 6-й новелле прямо отмечается, что если при таком избрании не были соблюдены все указанные правила, то лицо, избранное в епископы, принудительно возвращается в прежнее звание. Если же избираемый в епископы обвинялся в непозволительной торговле, то хиротония становилась возможной только после установления его невиновности в возводимых обвинениях. Известно, что представители военного сословия подвергались некоторым ограничениям с точки зрения церковных правил, например в части допущения их к принятию Святых Даров. Но и им дозволялось хиротонисаться в епископы. Вместе с тем согласно 123-й новелле военные никак иначе не могли стать епископами, как пробыв перед этим 5 лет в монастыре.

Урегулировав порядок и обязательные условия избрания лица епископом, св. Юстиниан определил и требования к архиереям после хиротонии. В частности, новопоставленный епископ обязан был жить в своей епархии неотлучно, занимаясь её делами, и мог отлучаться в столицу только ввиду неотложных дел или по приказу императора. В первом случае архиерей обязывался получить у патриарха или своего митрополита письменное разрешение на пребывание в Константинополе, а если дела вынуждали его обратиться непосредственно к царю, то он обязан был прежде снестись с патриархом или его референтом и только после этого ожидать приглашение на аудиенцию императора (6-я новелла).

Живя в своей епархии, епископ должен проповедовать Слово Божье, и неисполнение этой главнейшей обязанности приравнивалось к святотатству. В отношении же образа жизни архиереев св. Юстиниан Великий прямо указывает, что им единственно приличны посты, молитвы, ночные бдения и размышления о Христе. Лица, замеченные в играх, посещениях развлекательных мероприятий и иных непристойных мест, подлежали запрету служения сроком на 3 года с высылкой в монастырь на покаяние, хотя сана не лишались (123-я новелла).

В контексте принципа централизации любой власти в Римской империи, епископы по законодательству св. Юстиниана получили широкие полномочия в своей епархии. Без согласия, торжественного освящения молитвой архиерея места закладки престола и водружения епископом креста не дозволялось строительство ни одного храма (5-я новелла). Ему же вменялось в обязанности осуществление контроля строительства храмов, на которые дано предварительное разрешение. Но здесь архиерей должен был руководствоваться гражданским законом императора, который детально определял права и обязанности жертвователя. Так, если жертвователь на новый храм предоставлял достаточно средств на его строительство и содержание, ему предоставлялось право выбирать священнослужителей в своей церкви (123-я новелла). Но это право влекло и конкретные обязанности. Согласно 131-й новелле, если жертвователь нового храма умирал, то расходы по его достройке брал на себя наследник умершего. В любом случае строительство не могло продолжаться более 5 лет[134].

Особый интерес вызывает вопрос о правомочиях епископов в части регулирования деятельности монастырей. На Халкидонском Соборе уже был поставлен вопрос об отношении монастырей с епископами. Согласно 4-му правилу Собора, основание монастыря зависит от воли местного епископа, а сам монастырь находится в его юрисдикции. Но в то же время Собор не коснулся вопроса внутреннего устройства монастырей и его имущественных прав.

Верный своей идее централизации, св. Юстиниан стремился на основе Халкидона окончательно закрепить монастыри в юрисдикции местного епископа, включая и их строительство. Эта политика отчётливо проявляется в законодательстве относительно ктиторства. Эдикт императора от 530 г. устанавливал сроки для строительства монастыря, который завещано построить, обязав епископов следить за выполнением последней воли умирающего. Епископ мог лишить управителя, назначенного в завещании, права на строительство, если тот не справляется с обязанностями и не исполнял завещания, и своей властью поставить нового управляющего. При этом сам наследник утрачивал права по управлению завещанным имуществом. Но в целом в соответствии с этим законом епископ осуществлял только контрольные функции.

Но уже в 5-й новелле, изданной в 535 г., обнаруживается значительное расширение епископской юрисдикции. Ктитору оставляются права по попечительству над созданным им монастырем и, напротив, увеличиваются полномочия местного епископа. Согласно закону ни один человек не мог построить монастырь без разрешения местного епископа, совершения им акта поставления креста на месте будущего алтаря, и сотворения посвятительной молитвы. Это было повторено в 67-й новелле от 545 г. В дальнейших законодательных актах монастырское имущество получает статус церковного имущества, а епископ становится высшим надзирателем над монастырем[135].

Ведению епископов подлежали и другие дела, в том числе и публично-правовые, связанные с жизнедеятельностью римского общества. В частности, они должны были участвовать в надзоре за состоянием общественных темниц, посещать их каждую неделю не менее одного раза, заботясь о содержании узников и благоустройстве самой тюрьмы. Кроме того, епископы обязывались надзирать за благотворительными учреждениями: больницами, вдовьими, сиротскими и странноприимными домами (86-я новелла). Архиереям вменялись в обязанность контроль цены продовольствия на рынках, обеспечение прав сирот и наследников, определение опекунов и попечителей. Они же осуществляли надзор за состоянием общественной нравственности и народными зрелищами. Особенно царь обязал их заботиться о том, чтобы женщины не были принуждаемы записываться в актрисы. Епископы наблюдали за отправлением правосудия местными городскими начальниками и соразмерностью назначенных наказаний преступлению (134-я новелла). Наконец, по 116-й и 128-й новеллам, архипастырям предписывалось участвовать в выборах и назначении городских чиновников и вносить ходатайства об увольнении нерадивых лиц[136].

Епископы должны были строго следить за тем, чтобы на протяжении 15 дней после праздника Святой Пасхи везде прекращались общественные работы, публичные и частные дела, не собирались налоги и не взыскивались долги. Исключение составляли случаи выдачи рабам вольной — по таким делам открытое производство не приостанавливалось. Другим исключением являлись случаи расследования дел в отношении лиц, совершивших святотатство в самый день Святой Пасхи, а также оскорбление императорского величества, ограбление усопших, отравление, прелюбодеяние, хищничество, убийство[137]. Добавим также, что в дни Рождества Христова, Богоявления, Пятидесятницы, в дни памяти апостольских страданий, в продолжение двух месяцев жатвы и сбора винограда, в дни основания Рима и Константинополя, в дни восшествия на престол императора и в воскресные дни запрещались любые зрелища, игры в цирке и делопроизводство в судах. В дни Великого поста запрещалось производство уголовных дел, а в Страстную неделю прекращалось любое судопроизводство.

Естественно, не были обойдены вниманием и попечением императора другие клирики. Согласно 4-й и 6-й новеллам избираться в пресвитеры и диаконы могли только лица с безупречной репутацией, происходящие, как правило, из политической элиты или военного сословия. Кандидаты на эти высокие должности должны были иметь 31 и 25 лет от роду соответственно и так же, как и епископы, пресвитеры и диаконы, становились после рукоположения свободными, даже если являлись прежде рабами[138].

Определяя требования к священникам, диаконам, иподиаконам, чтецам, певцам, заклинателям и дверникам, царь требовал, чтобы они были людьми грамотными. Неграмотным, как и двоеженцам, а также лицам, женатым на вдовах и на разведённых женщинах, путь в клир был заказан (6-я, 123-я и 137-я новеллы)[139].

Борясь с симонией (продажей церковных должностей), св. Юстиниан установил 123-я новеллой, что при рукоположении священник и епископ должны клятвенно подтвердить, что никакой платы за это не последовало и не обещано. В противном случае оба они лишались своего сана. В первую очередь, от священников он требовал ревности по вере, её охранение и распространение. Император узаконил, что богослужение и священные обряды должны составлять особенный предмет заботы пастырей и священники обязаны поддерживать в храмах благочиние и благопристойность, особенно в то время, когда проходит служба (123-я и 137-я новеллы).

Царь детально установил, при каких условиях лица могут попасть в клир. Для поставления в священники необходимо было достижение возраста 35 лет, диакона и иподиакона — 25 лет, причетника — 18 лет. При этом кандидаты в священники и диаконы должны состоять в браке (123-я новелла). Безбрачные также могли стать иереями, но при обязательном условии, что после рукоположения они останутся целибатными. Переход из духовного звания в светское в принципе был возможен, но при условии, что всё имущество такого лица должно стать собственностью той церкви, в клире которой он состоял (6-я и 123-я новеллы)[140].

Помимо этого, ещё в 527 г. император издал «Уложение о епископах, сиропитателях, экономах и странноприимцах», в котором определил, что они более не вправе делать духовные завещания и должны довольствоваться тем, чем владели до вступления в духовное звание. Кроме этого, он определил, что епископы утрачивают после хиротонии право распоряжаться своей собственностью и должны передать её своей епархии[141].

В не меньшей степени была регламентирована жизнь и монашествующих лиц. Тем более, что уже к 536 г. только в Константинополе и его окрестностях насчитывалось 67 мужских монастырей, не считая женских. Вообще, следует отметить, царь испытывал особый пиетет к монашеству, полагая этот институт идеалом христианской жизни. Святой Юстиниан писал: «Монашеская жизнь столь почётна и делает вступившего в неё столь угодным Богу, что может освободить его от человеческих слабостей, от покорности естественным нуждам, обогатить его знания, очистить и возвысить его помыслы». Поэтому, главная задача монаха — изучать Священное Писание и совершенствоваться в духовном подвиге. «Если в монастыре нет церкви, то, поскольку монахам не позволяется совершать прогулки и общаться с другими людьми, мы приказываем, чтобы они присутствовали в церкви только во время службы, в сопровождении настоятеля, диакона и старших монахов, и чтобы после окончания службы они возвращались в монастырь и оставались там, славя Всемогущего Бога, и посвящали себя изучению Библии. Поэтому в монастырях всегда должно быть достаточное количество этих книг, чтобы каждый мог очистить свою душу и омыть её водой Священного Писания, ибо частое и внимательное изучение освобождает от искушения, обмана и всех человеческих забот»[142].

Согласно 123-й новелле императора поступать в монашеское звание разрешалось всем желающим, вне зависимости от сословной принадлежности; при этом родителям запрещалось препятствовать своим детям уходить в монастырь. Это право распространялось и на рабов, при условии, что их господа дали на это согласие (5-я новелла). Даже в отсутствие завещания дети, желавшие по достижении установленного возраста стать монахами, получали четвёртую часть наследства — законодательство св. Юстиниана вообще очень подробно определяло имущественные права лиц, желавших принять ангельский чин, и их родственников[143]. Конечно, имущественный статус — далеко не главное для кандидата в монахи. Поэтому император специально определил 3-летний испытательный срок для таких лиц, и обязанность настоятелей монастырей строго следить за духовным состоянием постригаемого послушника (123-я новелла). Император специально оговорил то правило, что оставление иночества категорически запрещено — такие лица подлежали обратному водворению в монастырь и при повторной попытке вернуться в мир подлежали принудительному призыву на военную службу (123-я новелла).

Святой Юстиниан полагал, что все монастыри должны быть чётко разделены на женские и мужские, и категорично запрещал их совмещение. Визиты монахинь в мужские монастыри, и наоборот, в принципе разрешались, но не поощрялись. В женских монастырях мужчины-пресвитеры, окормлявшие их, ни при каких обстоятельствах не имели права проживать постоянно, и их вход и выход контролировался привратником, имевшим безупречную репутацию[144].

Вновь, как и ранее в других законах, св. Юстиниан проводит начало централизации церковной власти в жизнь. Монахи обязаны были проявлять послушание своему епископу, постоянно пребывать в монастыре, не вмешиваться в церковные и гражданские дела. Главная их забота — упражняться в посте и молитве. Основной надзор за монастырями осуществлял местный епископ или его экзарх. Кроме этого, все монастыри должны были иметь своих настоятелей, поставляемых на эту должность братией или епископом; при этом одно лицо не имело права быть настоятелем двух и более монастырей (5-я, 123-я и 133-я новеллы) [145].

Ревнуя о благочестии своих подданных, император своим законом разрешил частным семействам иметь молитвенные дома от приходских церквей, но при условии строжайшего контроля местного епископа за тем, чтобы в них не совершались Литургия, крещение, таинство брака (58-я и 74-я новеллы). Но в целом, конечно, св. Юстиниан стоял на сохранении церковных приходов и церковных общин и совершении всех таинств непосредственно в церквах.

Благоговейно относясь к христианскому храму, император издал закон (120-я новелла), согласно которому ни сами храмы, ни церковная утварь не могли выступать в качестве залога, а также отчуждаться, вымениваться и облагаться податями. В строго определённых случаях исключение допускалось: во время общего голода для приобретения пищи прихожанам, и для выкупа пленных. Но и тогда церковная утварь не могла приобретаться частными лицами, а исключительно другими церквами.

Сохраняя старинное право Церкви давать убежище лицам, жизни которых угрожает опасность, св. Юстиниан Великий подтвердил, что получившие таковое, не могут быть силой выведены из храма. Епископам предоставили право ходатайства перед имперским судом в отношении таких лиц, если, конечно, те заслужили снисхождение. Опять же, данное правило знало свои исключения. «Несообразно с целью этого права, — говорит царь, — принимать под защиту Церкви убийц, прелюбодеев, похитителей дев и других подобных преступников, тогда как право это предоставлено невинным, терпящим обиды и насилие; потому что закон дарует защиту в храмах не обидящим, а обидимым, и потому если кто из этих преступников будет пред алтарём искать себе убежища, такового должно оттуда исторгать и законным порядком подвергать заслуженному им наказанию»[146].

Разумеется, приведённые примеры составляют лишь незначительную толику церковных узаконений святого царя, позволяющие, впрочем, оценить масштаб канонической деятельности св. Юстиниана.

Римская империя за сменой императора жила своей обычной жизнью, полной опасностей и тревог как внутри государства, так и вне него. Особую обеспокоенность вызывали персы, и поэтому одним из первых мероприятий, которые предпринял новый царь, было усиление восточной границы. Война с Персией была неизбежной, поскольку помимо политических вопросов императора всерьёз занимал и религиозный аспект. Известно, что нетерпимый к христианству Персидский царь Кавад перед нападением на Лазик, правитель которой Зата принял Православие, обратился к жителям Иверии с категоричным запретом предавать мертвых христиан земле, чтобы «не осквернять погребением священной стихии», но предоставлять их тела на съедение зверям и птицам[147].

Следует признать действия Византийского царя по подготовке к войне стратегически правильными. Ещё в 527 г. по приказу императора всё войско Римской империи было сведено в 5 полевых армий, не считая большого числа отдельных территориальных подразделений, гарнизонов и пограничных отрядов. Эти армии прикрывали государство с Востока, включая Армению, Месопотамию, Персию и Египет. Во Фракии и Иллирии находились два больших отдельных корпуса, которые обеспечивали помимо этого безопасность самого Константинополя. Особые части составляли личные дружины полководцев — пример создания такого подразделения дал Велизарий. Помимо них, была сформирована Палатинская гвардия — 7 полков по 500 воинов, находившихся под личным командованием царя. Ещё одна особенность военной организации заключалась в том, что командующие армиями имели права наместников территорий, на которых их подразделения были расквартированы[148].

Перед началом войны с Персией св. Юстиниан отправил на границу молодого полководца Ситту, усилил его четырьмя полками регулярной армии и начинающим военным гением Велизарием, своим бывшим оруженосцем. Самого Ситту царь наделил высокими полномочиями и приблизил к себе через женитьбу на сестре св. Феодоры. Прибыв по назначению, Ситта благоразумно создал специальный штаб, куда включил местных людей, и укрепил пограничные крепости. Одна из вновь возведённых крепостей получила имя Феодориады, в честь государыни. Вездесущий Ситта не только упрочил власть императора на армянских землях, но и распространил её на горную область, занятую племенем цаннов, которые отныне будут поставлять своих сыновей в римскую армию.

Аналогичные усилия были предприняты и на сирийской границе, где командовал знатный римский полководец, этнический армянин Патрикий. Кроме этого, император завязал дружеские (насколько это было возможно) отношения с арабами, находившимися под властью персов, и предоставил одному из них, Аламундару, титул римского патриция и царя своего племени. Эти мероприятия принесли свои плоды: в 528 г. небольшой отряд персов по обыкновению сделал набег на римские земли, но был разгромлен Ситтой, вполне осведомлённым обо всех их передвижениях. Кавад направил в римскую Армению другое войско под командованием полководца Мермероя, в котором состояло почти 3 тыс. гуннов, которому опять должен был противостоять Ситта. Вместе с другим полководцем Дорофеем они напали на вражеский лагерь и опрокинули врага; это был фрагментарный, но всё же успех. Оправившийся от поражения, Мермерой вновь вторгся в римские пределы и стал лагерем в местечке Октава возле города Саталы, что находился в 100 км от Трапезунда. Но римские вожди действовали очень умело: Дорофей и Ситта разделили свои силы, и пока персы атаковали одну часть армии, Ситта ударил им во фланг. Тем не менее битва была очень упорной, и только мужество отряда конных фракийцев во главе с их командиром Флорентием, погибшим в схватке, решила исход сражения[149].

Как следствие, три талантливых персидских полководца — Нарзес, Аратий и Исаак (очевидно, этнические армяне) перешли на римскую службу, а последний вдобавок сдал византийцам ещё и крепость Болон, что находилась неподалеку от города Феодосиополя[150]. Эти три военачальника прославились ранее победой над Велизарием в Римско-персидской войне при императоре Юстине I, теперь они преданно будут служить Римской империи в других войнах — их имена мы ещё услышим.

Однако, как это часто случается на войне, удача всегда ходит рядом с поражением. Весной того же 528 г. Велизарий был разбит персами, когда пытался построить новое укрепление, а многие его командиры погибли[151]. Отметим, что по численности и опыту его войска заметно уступали персидским, поэтому поражение римлян в известной степени было предопределено не неумелыми действиями полководца, а более значимыми и не зависящими от него причинами. Встревоженный император направил подкрепление из исаврийских, гуннских, иллирийских и фракийских полков под командованием Помпея, родственника императора Анастасия I. Кстати сказать, очередная неудача Велизария вновь не охладила к нему императора — он верил в него и не ошибся.

Но, как можно понять, обе стороны не были расположены к серьёзным действиям, поэтому благодаря умелой дипломатии византийского посла Германа, магистра оффиций, в 529 г. мир был заключён сроком на один год.

Правда, опасность пришла с другой стороны. В 529 г. на Римскую империю было совершено нападение со стороны гуннов, перешедших Дунай под руководством двух своих ханов. Они разбили гарнизонное войско римлян, но затем подоспевшие византийские части выиграли битву и захватили всю добычу гуннов. На беду, римские командиры не знали о другой орде, находившейся неподалеку, и попали в ловушку. После этого поражения св. Юстиниан всерьёз озаботился защитой дунайской границы и сооружением сети крепостей[152].

В 530 г. персидский полководец Фируз, командовавший войсками в Нисибине, на свою беду возобновил военные действия и с большими силами подошёл к городу Даре, где его поджидал с римским войском оправившийся от неудач Велизарий. Вследствие упорной битвы персы были наголову разбиты, а Велизарий впервые продемонстрировал свой военный талант в полном блеске. Под началом Велизария и его помощника Гермогена было около 25 тыс. солдат, у персов — почти 40 тыс. воинов. Но вместо того, чтобы запереться в крепости, римский полководец вывел свою армию в поле, где организовал оборонительные сооружения — нечто среднее между траншеями и редутами. Почти два дня враги стояли друг напротив друга, наконец, персы решили атаковать. Первая линия персов, состоявшая из конницы, едва не опрокинула римлян, но, опасаясь фланговой контратаки, остановилась, что дало византийцам возможность перегруппировать свои силы. По древнему обычаю, от персов выехал всадник и вызвал на поединок сильнейшего воина римлян. Некто Андрей принял вызов и победил противника, затем он одержал победу и над вторым смельчаком, решившим бросить ему повторный вызов. После такого исхода поединков богатырей персы заметно приуныли и, ввиду надвигающейся ночи, отошли в свой лагерь[153].

На следующий день к персам подошло подкрепление в количестве 10 тыс. солдат, и атаки были возобновлены. Первоначально враги обстреливали друг друга из луков, но особенного успеха персы не имели: их луки были короче и слабее римских, да и встречный ветер ослаблял силу стрел. Поэтому около полудня персы бросились в атаку, нанося главный удар правым флангом. Им почти удалось опрокинуть римлян, но встречный контрудар резервного отряда, располагавшегося в засаде, расстроил их планы. Персы смешались, а затем побежали; с их стороны пало до 3 тыс. воинов из первой линии. Но персы были очень сильным противником: их полководец Фируз своевременно перегруппировал силы и нанёс новый удар по правому флангу византийцев. Теперь в атаку пошли самые сильные полки персидской армии — знаменитые «бессмертные». Они буквально смели римские части, но Велизарий и здесь сумел выровнять положение, прислав помощь отступающим легионам. В результате персидская армия оказалась разрезанной надвое, и пока одна часть преследовала бегущих византийцев, вторая оказалась в окружении. Персы попытались организовать круговую оборону, но беглецы окончательно сломили их строй, и сопротивление практически прекратилось. Персы бежали, потеряв до 5 тыс. гвардейцев. Преследование персов прекратилось в кровавую бойню, и от тотального уничтожения их спасла ночь и опасения Велизария, что на помощь Фирузу могут подойти свежие подкрепления. В целом, впервые за много лет это была первая крупная победа римлян над сильнейшим врагом, добытая в меньшинстве. Кроме того, великий Велизарий впервые продемонстрировал свои блестящие тактические способности[154].

Однако надежды императора на быстрое окончание войны после такой славной победы не оправдались: восставшие ещё в 529 г. самаряне фактически вызвали к себе на помощь Персидского царя Кавада. Через своих послов они пообещали ему выставить со своей стороны 50 тыс. войска, и тот замедлил проявлять мирную инициативу[155]. И, что называется, угадал: весной 531 г. Аламундар, изменивший римлянам, и персидский военачальник Азарет вторглись в области Антиохии. Им противостояли византийские войска, среди многих командиров которых значился и Велизарий. Возле реки Калинник 19 апреля 531 г., в день Святой Пасхи, состоялась битва, против которой резко возражал Велизарий, но не был услышан. Воспользовавшись отсутствием у римлян единого командования, персы одержали блистательную победу[156]. Правда, самому Азарету эта победа стоила дорого: узнав, сколько потерь понесли персы, Кавад не только не наградил своего полководца, но отстранил от командования и зачислил в число неудачников.

На этот раз св. Юстиниан I всё же отозвал Велизария (он уже начал готовить его к походу на Запад) и заменил полководцем Мундом, действовавшим совместно с Ситтой. Им противостояло большое персидское войско, полководец которого Мермерой решил взять город Мартирополь. Казалось, город не сможет долго защищаться, но римский лазутчик явился в персидский лагерь и «по секрету» сообщил им, что гунны заключили союз с римлянами и вскоре прибудут к ним на помощь. Пока персы пребывали в нерешительности, произошли важные события. 8 сентября 531 г. в возрасте 83 лет, процарствовав 43 года, престарелый Кавад умер от паралича. Персидская армия отошла от осаждённого города, и редкие военные действия переместились на армянские земли.

При новом Персидском царе Хосрове, хотя и с большим трудом, мирный договор без указания срока был заключен сторонами осенью 532 г. Хотя эта война и, тем более, мир не могут быть зачислены в актив Римской империи, св. Юстиниан с благодарностью Богу принял известие о заключении нового договора[157]. Мир развязывал ему руки для главного — освобождения Африки и Италии от варваров и реставрации Римской империи в её первозданном виде.

Но тут ему был нанесён страшный удар изнутри, удар тем более неожиданный, что никаких внешних предпосылок этому событию император не ощущал до последнего мгновения — мы говорим о бунте «Ника», потрясшем Константинополь в 532 г. Волнения возникли так неожиданно, а события развивались настолько стремительно, что власть оказалась просто не готова дать своевременный и действенный отпор заговорщикам. Дошло до того, что в определённый момент времени всем казалось, будто никаких шансов на спасение и сохранение царского титула у св. Юстиниана уже не осталось.

Впрочем, объективные причины, приведшие к бунту, конечно, были. Например, восстановление общения с Римским епископом, ради которого на алтарь победы императором были принесены в жертву авторитетные на монофизитском Востоке патриархи и епископы. Категоризм властей в 518 г. и методы официального навязывания Халкидона при царе Юстине I не были забыты монофизитами, и, разумеется, они не могли простить того унижения, которым подверглись 10–15 лет назад. Последующая религиозная политика св. Юстиниана, направленная на упрочение отношений с Римом, имела для них вид крайне негативной тенденции, которую нужно было оперативно пресечь.

Внешняя политика св. Юстиниана и его имперские замыслы также вызывали мало сочувствия среди придворных и даже в его ближайшем окружении. Относительно неудачная война с Персией, в которой открылись недостатки римской армии, едва ли внушала оптимизм. Можно с легкостью предположить, что мирная инициатива св. Юстиниана по прекращению войны с Персией не встретила большого сочувствия у военной и финансовой аристократии. Во-первых, мир был буквально выпрошен царём, а это больно било по честолюбию сановников и военных. Во-вторых, царский двор прекрасно знал, что после заключения мира император захочет начать войну с вандалами. Перспектива этой компании казалась совершенно мрачной, и ни у кого не возникало сомнений, что гораздо правильнее воевать с Персией, что называется, «до победного конца», чем ввязываться в изначально проигрышное мероприятие в Африке.

Внутренние реформы царя, особенно в финансовой сфере, тоже сформировали большую группу недовольных его режимом лиц. Уже в это время, задолго до войны в Африке и в Италии, финансовые дела в Империи оставляли желать лучшего. И личность Иоанна Капподакийца вызывала крайнее раздражение среди населения, не говоря об аристократии, не привыкшей к таким жёстким, почти грабительским способам взыскания с их имуществ налогов и недоимок, которые применял главный финансист государства. А последовательное устранение св. Юстинианом Великим от государственных дел и законотворчества сената, ставшего вдруг фигурой «второго плана», рисовало совсем уж пессимистические картины в глазах старой политической элиты Империи.

И, как показали ближайшие события, едва ли могут возникнуть сомнения в том, что «Ника» явилась не плодом экспромта рядовых жителей столицы и, тем более, не результатом противостояния двух ипподромных партий — венетов и прасинов. «Синие» и «зелёные» традиционно враждовали друг с другом, часто допуская кровопролитные стычки, где жертвы исчислялись десятками. И до «Ники», и много позднее, чуть ли не ежегодно, в том числе и в последующее время царствования св. Юстиниана, как показывают летописные источники, эти вечные антагонисты неизменно решали спорные вопросы кровью. Да, св. Юстиниан симпатизировал «синим», но это никак не могло стать причиной волнений для «зелёных». В течение всего времени существования Константинополя каждый из императоров традиционно брал покровительство над одной из партий. И партия, временно оказавшаяся без высшего патрона, всегда надеялась, что следующий царь изберёт объектом своей привязанности именно её. И естественное чередование симпатий императоров к той или иной партии действительно имело место.

Нет, это был настоящий государственный заговор, где представители высших кругов государства вступили в альянс с монофизитскими вождями, заранее организовались и лишь использовали внешне ничем не выделяющийся повод для реализации своих планов.

Всё началось на ипподроме утром, в воскресенье, 11 января 532 г. В перерыве между двумя заездами на трибуне «зелёных» поднялся человек и обратился с речью к императору, присутствовавшему здесь же. Правильно обращают внимание на то, что это было далеко не случайное, хотя и оставшееся для истории безымянным, лицо. Зная размеры ипподрома и представляя гул, стоявший на нём в ходе соревнований, можно с уверенностью сказать, что это был заранее подготовленный глашатай. Он громко обвинил св. Юстиниана в том, что его права, как римского гражданина, нарушены, а царь бездействует, покрывая преступников. Император попросил назвать имя обидчика — им оказался один из вельмож, состоящий в близком круге василевса. Иными словами, глашатай фактически обвинил самого государя, подчеркнув, что покровительствуемые царём лица находятся вне закона. Император опроверг обвинения и открыто заявил, что выступление «потерпевшего» подстроено, но «зелёные» дружно закричали, будто им в действительности угрожает опасность, и они ищут защиту у царя. Император опять возразил, что никаких признаков надвигающихся для прасинов бед он не видит, и в общей суете и неразберихе все оставили ипподром и разошлись.

Хотя утреннее происшествие закончилось ничем, уже в полдень произошли более тревожные события. Казнили семерых преступников, двое из которых принадлежали к партиям «синих» и «зелёных». Каким-то чудом они остались живы, вырвались из рук палача, и их немедленно укрыли монахи в монастыре Святого Лаврентия. Отметим это слишком удивительное, чтобы признать его случайным, стечение обстоятельств. Профессиональный палач почему-то не смог умертвить свои жертвы, и они оказались представителями двух ипподромных партий, а не рядовыми обывателями. Так или иначе, но попытки префекта города арестовать скрывшихся преступников не принесли успеха[158].

Через день, 13 января, публика вновь собралась на ипподроме, и невооружённым глазом было видно, что представители обеих партий успели сговориться между собой, проявляя подозрительное единодушие. В перерывах между заездами они поочередно кричали в сторону императора, чтобы тот помиловал спасшихся преступников, но император ответил, что не видит причин вмешиваться в правосудие. И чем более напирала толпа и примкнувшие к ней обыватели, тем твёрже был отрицательный ответ царя. По окончании заездов толпа с криками: «Да здравствуют человечные «синезелёные!» направилась к зданию претории. Там они выломали двери и принялись избивать чиновников. Не остановившись на этом, мятежники принялись поджигать правительственные здания, включая Бронзовый дворец императора[159].

Утро следующего дня не принесло никакого облегчения: толпы вооружённых мятежников бродили по городу, громя здания. Часть мятежников вернулась к ипподрому. Они начали выкрикивать политические требования об отставке самых близких св. Юстиниану чиновников: Трибониана, Иоанна Капподакийца, Эвдимона. Словесный камуфляж никого не обманул: по сути, это было требование к самому императору отречься от трона. То обстоятельство, что выступление носило отнюдь не стихийный характер, хорошо иллюстрируют требования восставших: вскоре, забыв о преступниках, которых просили помиловать, и об отставке чиновников, толпа начала скандировать лозунги о возведении на престол нового царя из дома императора Анастасия! После этого всем стало ясно, что заговор инициировали монофизиты, поскольку с именем старого императора они связывали довольно лояльную государственную политику по отношению к себе. Стали искать племянников покойного василевса, но Ипатий и Помпей находились в царском дворце рядом со св. Юстинианом; их третий брат Проб вовремя скрылся из дома, который в отместку был сожжён восставшими. Таким образом, всё стало на свои места: это была прямая попытка сместить св. Юстиниана, осуществлённая руками двух партий и обезумевшей, слепой толпы.

Не известно, как бы развернулись дальнейшие события, но на счастье императора в Константинополе в это время были расквартированы части Велизария, должные составить основу экспедиционного корпуса для похода на Африку, и герульский корпус Мунда. Это были в буквальном смысле слова боевые части, солдаты которых владели всеми навыками рукопашного боя и отличались едва ли не полным индифферентизмом к монофизитству, вожди которого стояли во главе мятежа.

В четверг и пятницу шли мелкие стычки, не давшие перевес ни одной из сторон, отметим лишь, что пожары в городе множились, и в огне сгорела больница с больными. Мятежники были очень многочисленны и сильны — достаточно сказать, что в субботу Велизарий со своими солдатами попытался взять штаб-квартиру мятежников в здании Октагон, но не сумел. Очевидно, им противостояли не только простые обыватели. Не добившись успеха, опасаясь потерять свою дружину в огне и в узких городских улицах, ночью полководец пробился к дворцу, где находился император. Ввиду того, что никто и никогда не предполагал, будто царский дворец может оказаться в осаде, царская семья и придворные уже испытывали недостаток в пище и воде. Не доверяя своим сенаторам, включая Ипатия и Помпея, св. Юстиниан приказал им покинуть здания дворца, где теперь остался он с царицей и очень избранный круг близких соратников, включая Иоанна Капподакийца и Трибониана[160].

В воскресенье, 17 января 532 г., император предпринял последнюю попытку мирно договориться с зачинщиками мятежа. С Евангелием в руках он пришёл на ипподром, где прилюдно пообещал объявить полную амнистию спасшимся преступникам и гарантировал мятежникам отказ от любых видов их преследований, если те перестанут бунтовать. Часть присутствовавших здесь людей, случайно вовлечённых в мятеж, присмирела, зато другие, инициируемые некой организованной группой, кричали царю: «Клятвопреступник!». Трудно сказать, каким образом император покинул ипподром, но, очевидно, только чудом он вернулся во дворец невредимым. А толпа, узнав, что Ипатий, племянник императора Анастасия, находится дома, отправилась к нему. Вытащив его из покоев, мятежники понесли Ипатия на руках к форуму Константина, где и короновали, надев на голову узурпатора золотую цепь. Следующие за этим события полностью подтвердили самые плохие предчувствия св. Юстиниана, что мятеж — вовсе не случайное событие, но за ним стоят вполне реальные люди, относящиеся к политической элите государства.

Вслед за коронацией Ипатия состоялось экстренное заседание сената в полном составе. Сенаторы приняли Ипатия, как нового императора, и решили штурмовать дворец св. Юстиниана. Против этого высказался только один сенатор по имени Ориген, да и то только потому, что он считал, будто время работает на мятежников. Ипатия принесли на ипподром и посадили в царскую ложу; для собственного спокойствия (а узурпатор не отличался смелостью) он пытался навести справки о том, где находится св. Юстиниан, но его неверно информировали, что царь сбежал из столицы[161].

Но царь не оставлял Константинополя. Как раз в это время он проводил совет с последними товарищами, которые, действительно, все без исключения предлагали ему покинуть город и перебраться в Гераклею, чтобы оттуда начать новую борьбу за трон. Однако тут слово взяла св. Феодора, и её речь была, в общем-то, краткой, но чрезвычайно зажигательной. «Каждый из родившихся должен умереть, — сказала царица, — но это вовсе не значит, что каждый, кто занял императорский трон, должен быть насильственно его лишён. Так пусть этот день никогда не наступит! Если вы хотите спастись сами, то никто, даже император, не остановит вас. Море перед вами, суда готовы, и у вас достаточно денег, чтобы оплатить плавание в любом направлении. Что же касается меня, то я придерживаюсь старой поговорки: лучший саван — пурпурная императорская мантия!»[162] Скажем откровенно, очень редкая женщина способна, как св. Феодора, сохранить самообладание, мужество и трезвый ум в такой ситуации. Это выступление воодушевило присутствующих, и более никто уже не помышлял о бегстве.

Как выяснилось вскоре, вооружённые мятежники не могли в действительности составить конкуренции солдатам Велизария. Если, конечно, над ними не довлел многократный численный перевес, и была применена правильная стратегия уличных боёв. Полководец незаметно вывел своих солдат на ипподром, где уже действовал евнух Нарзес (не путать с персидским военачальником Нарзесом, перешедшим на римскую службу), и поставил их в засаду. Евнух тем временем раздавал деньги вождям «синих» и доказывал, что новый царь от «зелёных» станет их врагом: неужели ради этого они вступили в мятеж? Не все, но, по крайней мере, значительная часть «синих» одумалась и ушла с ипподрома — к счастью для себя, поскольку легионеры Велизария уже изготовили оружие к бою[163].

Уменьшение численности мятежников дало имперским войскам решительный перевес, и они решили действовать быстро и решительно. Войска Велизария и герулы Мунда появились совершенно неожиданно для восставших, и пока первые действовали мечами, вторые, меткие стрелки, избивали из лука остальных. Всего за несколько часов в этой ужасной бойне погибло около 30 тыс. восставших, после чего восстание «Ника» («Победа»! «Побеждай!»), как его назвали сами мятежники, перестало существовать[164].

Весьма характерно для личности императора то, как он разобрался с оставшимися мятежниками. Хотя жизни св. Юстиниана угрожала серьёзная опасность, он обошёлся с ними довольно милостиво. Были казнены только Ипатий и Помпей — конечно, никакое милосердие по отношению к ним, узурпаторам, было в принципе невозможно, зато не пострадал ни один сенатор. Восемнадцать из них были высланы из Константинополя, а их имущество конфисковали, остальные избежали даже такого наказания. Впрочем, даже ссыльные не долго оставались в этом качестве: вскоре их дела были пересмотрены, и сенаторов освободили. Конфискованное имущество было возвращено всем бывшим владельцам, включая детей Ипатия и Помпея. В течение 40 дней город лежал в руинах и пожарищах, а затем появились рабочие, начавшие строительство нового храма на месте сгоревшей церкви Святой Софии[165].

Последовательно реализуя свои имперские идеи, св. Юстиниан начал подготовку к освобождению старинных римских владений — Италии и Испании, что, однако, было невозможно при наличии королевства вандалов в Северной Африке. Когда в 523 г. на вандальский трон сел полуримлянин-полугерманец, в чьих жилах текла кровь западных римских царей, король Гильдерих, отношения между двумя государствами начали налаживаться. Святой Юстиниан и Гильдерих искренне дружили, и, по мнению вандальской аристократии, не было ничего невероятного в том, что некогда их король захочет перебраться в Константинополь, признав над собой власть Римского монарха. Собственно говоря, это действительно могло случиться по завещанию Гейнзериха, который предусмотрел наследование вандальского трона по крови. Поскольку же св. Юстиниан являлся далёким родственником уже не молодого Гильдериха, при некоторых обстоятельствах наследником мог стать и он.

Прекращение гонений православных в Африке по тем временам расценивалось вандалами однозначно, как согласие их короля с христианской ортодоксией и покушение на суверенитет Вандальского королевства. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в 530 г. произошёл дворцовый переворот — Гильдерих оказался в темнице, а на трон взошёл Гелимер.

Византийский император тут же откликнулся на это событие и направил вандалам послание, в котором требовал вернуть трон Гильдериху. Ввиду старости сверженного короля, он предлагал в качестве альтернативного варианта оставить за Гильдерихом только титул, а фактическое управление передать в руки Гелимера. Но национальная вандальская партия и их ставленник даже не удосужились дать ответ послу Римского императора, отправив его без аудиенции обратно. Они не знали упорства св. Юстиниана: в скором времени тот направил настоящий ультиматум, в категоричной форме потребовав безусловного исполнения договора между ним и Гильдерихом и недвусмысленно заявив права на Вандальское королевство.

Ответ варваров был не менее резок, чем требования императора. Они отметили, что прежний король свергнут за измену интересов вандальского народа, который, используя своё старинное право, выбрал себе другого вождя. Конечно, никаких прав римского царя на Африку они не признали. Само обращение к св. Юстиниану было верхом нарушения дипломатического протокола того времени: «Василевс Гелимер василевсу Юстиниану», то есть как равный равному. После этого война стала неизбежной[166].

Как уже говорилось выше, в Константинополе подготовку императора к этой кампании воспринимали крайне негативно. Действительно, ещё не истёрлась из памяти экспедиция Василиска при императоре св. Льве Великом, окончившаяся катастрофой и разорившая имперскую казну. Новая попытка освободить Африку требовала серьёзных денежных средств и значительного количества солдат, которые могли понадобиться на персидском фронте. Кроме того, только что подавленный государственный переворот «Ника» наглядно демонстрировал, что любая крупная неудача св. Юстиниана может стоить ему царского трона, а его сподвижникам — жизни. Особенно уговаривал царя оставить саму мысль об этой войне Иоанн Капподакиец, волновавшийся за состояние казны. Даже мужественный солдат Велизарий скептически относился к данному походу, полагая, что ему предстоит сыграть роль смертника.

Однако император видел дальше и глубже, чем его советники. Он отдавал себе отчёт в том, что в силу природных качеств и низкой политической культуры вандалы не сумели стать настоящими правителями захваченных римских областей, для которых они оставались грабителями чужого имущества. Жёсткое неприятие вандалами Православия ожесточило против них местное население. Ну и, самое главное, в течение века спокойной жизни вандалы утратили тот воинский запал и мужественную, непреодолимую силу, благодаря которой их предки неизменно выходили победителями в воинских баталиях. Теперь это были в значительной массе изнеженные рабовладельцы, самоуверенные и беспечные. Однако эти тезисы требовали практической проверки, и решиться на неё мог только сам царь. Правда это или нет, но по свидетельствам очевидцев, всё решил случай. Во дворец царя пришёл епископ с Востока, просивший аудиенции. Представ перед императором, он сказал, что Бог в сновидении приказал ему явиться к василевсу и упрекнуть его в том, что, решив освободить христиан Африки от тирана и еретика, он без всякого основания передумал. По словам епископа, Господь велел передать следующие слова: «Я буду ему помощником в этой войне и сделаю его владыкой Африки»[167]. После этого сомнения прекратились, и св. Юстиниан отдал приказ Велизарию готовиться к отплытию.

Надо сказать, Господь действительно благоволил св. Юстиниану, хотя складывается небезосновательное впечатление, что преференции, так неожиданно дарованные ему в войне с вандалами, были в значительной степени плодами его рук. Как только Гелимер начал готовиться к войне, внезапно выяснились неприятные для него детали. Первой неожиданностью стало восстание правителя провинции Триполитаны Пуденция, который решил отделиться от Вандальского царства. Он направил Римскому императору послание с признанием его власти и с просьбой о помощи. Туда немедленно был отправлен отряд под руководством полководца Таттимута, и вскоре Триполитана признала себя частью территории Римской империи. Одновременно с этим восстала Сардиния, где мятеж возглавил гот Года — трудно отделаться от ощущения, что эти события были подготовлены тайной византийской дипломатией. Гелимер направил в Сардинию войска, но Велизарий, которому поручено было возглавить эту чрезвычайно рискованную экспедицию, уже приближался к африканским берегам[168].

21 июля 533 г. римская армия отплыла из Константинополя на 100 транспортных судах, причём войско, доверенное Велизарию, было довольно немногочисленным. В состав экспедиционного корпуса входило 16 тыс. воинов: фракийцев, готов, герулов, гуннов. Наиболее боеспособной частью армии была личная дружина Велизария, состоявшая из настоящих профессионалов, приобретших богатый опыт на войне с Персией. Флот направился к Гераклее, где на суда погрузили лошадей, необходимых для римской кавалерии — третьей части армии[169].

Нельзя сказать, что всё происходило гладко: в дороге хлеб зацвёл, и почти 500 солдат отравились и умерли. Тогда Велизарий закупил зерно за собственные деньги и организовал свежую выпечку. Затем закончились запасы воды, и войска стали страдать от жажды. Наконец, византийцы достигли Сицилии, где Велизарий с удивлением узнал, что вандальский флот находится около Сардинии и враги вообще не в курсе его экспедиции. Такую неслыханную удачу нельзя было упускать из рук. Велизарий тотчас отдал приказ пересечь безопасное море и высадился в Триполитании, где их уже ждали восставшие против вандалов местные жители. 2 сентября 533 г. византийское войско спокойно высадилось в Капут Ваде, а через два дня они уже были в 19 км от Карфагена. Велизарий отправил гонца с посланием к Вандальскому королю, в котором объяснял, что война началась из-за нарушения установленного Гейнзерихом порядка престолонаследия. В ответ Гелимер отдал приказ казнить находившегося в темнице Гильдериха и его близких товарищей, что и было исполнено братом нового короля Амматом[170].

Отдав приказ авангарду двигаться вперёд, Велизарий ускоренным маршем шёл к своей цели, навстречу ему надвигались колонны вандальской конницы. Возле города Децима враги столкнулись. 13 сентября 533 г. передовые части вандалов опрокинули авангард римлян, и те поспешно отступили. Но на беду варваров их войска были разделены на три армии, и несогласованные действия полководцев погубили вандалов. Кроме того, брат Гелимера Аммат погиб в одной из схваток, что стало полной неожиданностью и страшным горем для короля. Пока он скорбел о покойном, римляне развернули свои силы и начали атаку — вандалы побежали. Только надвигающаяся ночь спасла их от полного истребления.

Желая закрепить успех, Велизарий не стал терять времени и двинулся вперёд к Карфагену, отдав строжайший приказ своим войскам не мародёрствовать — он крайне нуждался в поддержке местного населения[171]. 15 сентября 533 г. римляне вошли в полном порядке в Карфаген. Но это ещё не означало, что война закончена. Гелимер с остатками армии сосредоточился в Булла Регии и ожидал подхода войск с Сардинии под руководством своего другого брата Цацона, который разгромил восставших сардинцев во главе с Годом. Однако и у Велизария появились неожиданные союзники — вожди арабских племён, традиционно быстро менявшие объекты своих симпатий, быстро сообразили, в чьих руках удача и отправили к римлянам посольство с предложением мира[172].

Гелимер и Цацон встретились и, объединив свои силы, подошли к Карфагену на расстояние 30 км. Передовые отряды варваров испортили водопровод и практически отрезали Велизарию выходы из города. Но и римский полководец не сидел сложа руки: он спешно восстановил стены Карфагена. Объективно оценив своего врага как внешне грозного, но в действительности уступающего ему по силе, византиец не собирался отсиживаться в осаде и в середине декабря 533 г. вышел навстречу вандалам. Возле города Трикамара состоялась битва, где войска Велизария вновь одержали победу. Уже в начале сражения погиб Цацон, а упавший духом Вандальский король бежал, чем ввёрг в панику своих воинов. Атака тяжелой римской кавалерии — личной дружины Велизария, вновь сыграла решающую роль[173].

Удача следовала одна за другой: в погоне за Гелимером Велизарий встретил группу вандалов, передавших ему всю казну королевства, чем лишили своего правителя финансовых средств для пополнения армии. Сам Гелимер спрятался в крепости на горе Папуа, но Велизарий просто обложил её своими отрядами, а затем продолжил освобождение Африки. Посланный им на Сардинию отряд освободил остров от вандалов, и тот вошёл в состав Римской империи. Затем были освобождены Корсика и Балеарские острова. Весной следующего года сдался, наконец, и Гелимер, не выдержавший мук голода. Его привезли в Карфаген, и Велизарий с огромной добычей, варварским королём и 5 тыс. пленных вандалов отплыл в Константинополь.

Нельзя сказать, что этот неожиданный отъезд совпадал с планами Велизария. Но верные друзья из столицы сообщили ему, что кто-то посеял у императора сомнения в верности полководца, насплетничав, будто тот собирается образовать своё царство в Африке и стать его государем. Конечно, слух был беспочвенным, но сколько св. Юстиниан видел вокруг себя предательства, чтобы сходу отвергнуть такое серьёзное обвинение? От греха подальше, он предложил Велизарию вернуться обратно, и тот не стал множить сомнений императора. Осенью 534 г., по возвращении в столицу, ему был организован великолепный триумф в Константинополе, и в знак благодарности он получил консульство на 535 г.

По словам историка, 600 лет (!) Римская империя не видела такого триумфа[174]. Дочери и родственники покойного Гильдериха были приняты с надлежащим почётом как члены дома св. Феодосия Младшего и родственники императора. Пленные вандалы составили 5 новых полков и были отправлены на границу Сирии и Персии. Замечательно, что Гелимера не казнили, и ему даже предлагали титул патриция, если он откажется от арианства. Поскольку этого не произошло, бывшего Вандальского короля просто поселили как частного человека на вилле в Вифинии, где он и жил до конца своих дней, умерев естественной смертью[175].

Сразу после окончания этой победоносной кампании, повергшей всех — и врагов, и царский двор — в изумление, император принялся восстанавливать управление Северной Африкой. Как и в старые времена, были обозначены семь провинций, руководимых префектами претория со штатом чиновников. Назначили и пятерых военачальников, в чьи обязанности входило обеспечение безопасности этих земель. Первоначально св. Юстиниан довольно снисходительно отнёсся к арианскому духовенству, донатистам и иудеям, чем вызвал серьёзное недовольство со стороны Карфагенской церкви и даже Римского папы. Несколько преувеличивая свои возможности в Африке, император не считался с тем, что годы вандальской оккупации изменили жизнь в этих провинциях, а также не учитывал агрессивности диких племён, граничащих с римскими провинциями. Он отдавал распоряжения с таким размахом, будто речь шла об обычной римской провинции, находившейся глубоко в тылу. К сожалению, эта искусственная политика через некоторое время принесла свои дурные плоды[176].

Едва Велизарий удалился в столицу, как тут же арабские племена начали привычный для них обычный грабёж цивилизованных территорий, не особенно интересуясь, под чьей властью те находятся. Один за другим гибли римские военачальники, пытавшиеся во главе своих слабых отрядов отбить нападения кочевников, только один из них — Соломон, товарищ Велизария по оружию, сумел разбить арабов в затяжном походе вглубь их территории. Но его успехи были крайне ненадёжны: многие оставшиеся римские солдаты, ариане по вероисповеданию, переженились на пленных вандалках, и в армии началось брожение, подогреваемое арианскими священниками. Часть помилованных св. Юстинианом вандалов вернулась на родину и восстала[177]. Весной 536 г. ситуация стала особенно тревожной: мятежники решили убить Соломона и захватить Карфаген. Первая часть их плана не удалась, но зато город был подвергнут грабежу, после чего они почему-то решили оставить город и организовать свою стоянку в Булла-Регии; командование над собой они предоставили некоему Стотца.

Этот бунтарь по крови, но талантливый военачальник и организатор, быстро понял ошибку своих товарищей и первым делом решил занять Карфаген. По счастью, в Сицилии в это время находился Велизарий со своим войском. По приказу императора он должен был начать военные действия в Италии, но, получив известия из Африки, немедленно повернул на Карфаген и вошёл в город буквально накануне того дня, когда им собирался овладеть Стотца. При нём было всего 100 человек его личной дружины, но слава полководца была такова, что уже на следующий день он имел под рукой 2 тыс. воинов, а в лагере Стотца началось повальное бегство. Близ города Мембресы противники встретились, и византийский полководец в очередной раз показал свои лучшие качества: мятежники были разбиты наголову, а Стотца бежал в Нумидию[178].

Однако дела не позволили Велизарию далее оставаться в Карфагене, и он отбыл в Сицилию, передав армию полководцам Феодору и Ильдигеру. На помощь им св. Юстиниан Великий прислал своего племянника, опытного военачальника Германа, который в очередном сражении разбил Стотца и завязал мирные отношения с арабами. Но вскоре дела заставили и его отбыть из Африки, а на смену ему прибыл уже знакомый нам Соломон. Печально, но через некоторое время и он сложил свою голову в битве с арабами, которых подвигал к войне неугомонный Стотца и мятежные вандалы. Вслед за этим ещё много раз менялись римские правители, но твёрдого и спокойного мира в Африке обеспечить так и не удалось. Фактически, вплоть до конца правления св. Юстиниана это была территория битвы, требовавшая отвлечения сил и внимания[179].

Как бы критично ни относиться к такому положению дел, нужно признать, что этой победой св. Юстиниан решил сразу несколько задач. Он разгромил вандалов и вернул территории Римской империи, обезопасил свои войска перед войной с остготами, предотвратил последующие экспансии вандалов на римские земли и восстановил Православие в Северной Африке, стерев там последние «организованные» следы арианства. Едва ли кто-либо другой может похвастаться большим успехом, чем св. Юстиниан.

Замышленная св. Юстинианом война в Италии, преследовавшая своей целью разгром остготского королевства и возвращение западных владений под власть римского царя, казалась не меньшим безумием, чем вандальская кампания. Готы являлись едва ли не самыми организованными воинами того времени, десятилетия нахождения Теодориха Великого в Италии было в целом временем покоя и благоденствия для итальянцев, и, за исключением некоторых с виду незначительных обстоятельств, никаких признаков грядущей победы византийского оружия не угадывалось. Но св. Юстиниан учёл некоторые нюансы, сыгравшие свою решающую роль.

В первую очередь, император правильно оценил слабость королевской власти у остготов после смерти Теодориха, не имевшего мужского потомства. Его единственная дочь Амаласунта была выдана замуж за храброго гота Евриха из царственного рода Амалов, но тот вскоре погиб в бою, оставив наследниками младенца-сына Аталариха и дочь Метасвинту. Десятилетний Аталарих оставался номинальным «царём готов и римлян», а его мать — опекуном и фактическим правителем государства. Но она не пользовалась расположением своих соплеменников — воспитанная в римском духе и культуре, Амаласунта напрасно пыталась привить остготам навыки римской жизни, чем только раздражала их и предоставляла поводы для обвинений её в измене собственному народу. В известной степени, королева-мать явилась жертвой политики собственного отца, пытавшегося совместить едва ли совместимое: готскую власть и римскую цивилизацию. В какой-то момент времени она даже направила св. Юстиниану тайное послание, в котором просила у него убежища на случай, если ей не удастся справиться с врагами. По счастью для королевы, всё обошлось, если не считать того, что её повзрослевший сын Аталарих впал в крайний разгул, в конце концов, заболел туберкулезом и медленно угасал. Выбранный Амаласунтой в правители Остготского государства некто Феодогаст, её ближайший родственник, не пылал любовью к королеве и затеял тайные переговоры с римским императором об условиях передачи тому власти над Италией[180].

Кроме того, из тайной дипломатии св. Юстиниан знал, что значительная часть римской аристократии уже разочаровалась в остготах и желает возвращения под руку православного и законного римского царя. При условии поддержки начинания Римским папой, поход на Италию становился уже не совсем безнадёжным делом, как казалось кому-то из сановников императора. Нельзя было сбрасывать со счетов и римское население Италии, крайне недовольное гонениями на православных, имевшими место в последние годы царствования Теодориха. Наконец, св. Юстиниан объективно оценил силу остготов, которые за десятилетия спокойной жизни несколько утратили свои боевые навыки, как и вандалы, разгромленные в блестящем стиле Велизарием. С учётом того, что союзников у остготов практически не было, его военный поход на Италию мог оправдать себя при правильной стратегии и верном тактическом исполнении императорского замысла. Забегая вперёд, скажем, что в целом стратегия войны была разработана блестяще. Но в части тактического исполнения основного замысла обнаружились серьёзные проблемы: далеко не всегда римским полководцам удавалось обуздать свою гордыню, объединить усилия и выполнить то, что им приказывал сделать император. Эта тактическая «неряшливость» многократно затянула войну, в какой-то момент времени, как казалось, уже выигранную, и привнесла в её ход множество неожиданных обстоятельств.

После смерти Аталариха, последовавшей 2 октября 534 г., Феодогаст и Амаласунта официально вступили на престол и уведомили о том римского императора. Но уже вскоре королева и её ближайшее окружение были заточены в темницу, где Амаласунту тайно умертвили по приказу Феодогаста. Для св. Юстиниана это был формальный повод к войне с остготами, и он отдал приказ магистру армии Иллирика Мунду и Велизарию начать военные действия. Очень скоро Мунд разбил передовые части готов в Далмации и занял административный центр этой провинции, а Велизарий высадился в Сицилии и 31 декабря 534 г. вступил в Сиракузы[181].

Положение Феодогаста стало отчаянным, и он завязал переговоры с Константинополем, предлагая передать Италию под власть православного царя, назначить правителем Велизария, а себе просил имение, где мог бы доживать век как частное лицо. Но вскоре положение дел изменилось. В Далмацию вступил сильный отряд остготов, который разбил в бою сына Мунда Патрикия; сам римский полководец погиб. Оставшееся войско деморализованно разошлось по Иллирике и не представляло опасности для врага. Феодогаст тут же сорвал переговоры, не думая о том, что этот кратковременный успех не мог изменить неблагоприятной для него в целом ситуации.

В Далмацию прибыл Констанциан, комит царских конюшен, с новыми силами, а Велизарий получил приказ выступать из Сицилии в Италию. Шаткость остготских настроений прекрасно иллюстрирует факт предательства зятя Феодогаста Евримута, которому ставилась задача не допустить высадку войск Велизария. Но вместо этого гот дал присягу на верность св. Юстиниану, был отправлен в Константинополь и получил титул патриция. Взятие после этого римлянами Неаполя поставило точку на политической биографии Феодогаста, который был свергнут своим же окружением. Новым королём готы избрали старого воина Витигеса, участника почти всех походов Теодориха Великого. Зима с 536 на 537 г. прошла в приготовлениях обеих сторон. Король остготов сумел перекупить союзников римлян франков, отдав им за нейтралитет Прованс и готскую Алеманию, и усиленно поднимал упавший дух соплеменников. А Велизарий тайно завязал переписку с сенатом Рима, в котором нашёл надёжного соратника. В результате внезапно для всех 9 декабря 536 г. Велизарий вошёл в Вечный город, а готский гарнизон срочно покинул стены Рима, не в силах его защитить[182]. Пока Велизарий укреплял стены древней столицы Империи, готы собрали близ Равенны войско, численность которого доходила до 150 тыс. человек[183].

Ранней весной 537 г. Витигес с войском спустился на юг к Риму, желая только одного — чтобы Велизарий не ускользнул от него. Но тот, имея всего 5 тыс. солдат, и не собирался прятаться. Возле знаменитого Мальвийского моста он устроил засаду и, когда показались передовые отряды готов, бросился в контратаку во главе своей личной дружины. Совершив удачный и дерзкий налёт, Велизарий попытался вернуться в город, но в темноте горожане не узнали его и не открыли ворот. Тогда он вновь перестроил свою дружину и опять напал на неприятеля, заставив его отступить. Этот подвиг личной храбрости поразил всех — и врагов, и римских солдат.

На следующий день готы всей армией подошли к городу и начали сооружать осадные башни. Однако первый штурм Рима, состоявшийся через 18 дней, не принёс остготам ничего, кроме позора. Велизарий настолько умело расставил свои силы и контратаковал, что, потеряв множество воинов, готы вынужденно отступили. Велизарий отправил императору письмо, в котором горделиво уверял его в том, что до тех пор, пока он находится в Италии, готам никогда не взять Рима. Но готы были ещё очень сильны, и осада продолжалась. Опасаясь измены и голода, Велизарий приказал выслать из Рима всех женщин и детей, а также произвёл превентивные аресты. Это было отнюдь не напрасно, поскольку вскоре задержали двух изменников, пытавшихся усыпить стражу у ворот вином со снотворным. Им отрезали уши и на ослах препроводили в лагерь Витигеса. Среди других арестованных оказался и Римский папа Сильверий (536–537), которого лишили сана по личному приказу императора — этой истории мы ещё коснемся более подробно.

Между тем, осада продолжалась с переменным успехом. Готы теряли силы вследствие молниеносных, но чрезвычайно опасных вылазок римлян, те, в свою очередь, начали испытывать к середине декабря 537 г. голод. Однако в это время морем прибыли новые подкрепления из Константинополя, что вынудило Витигеса прекратить осаду и начать мирные переговоры. Правда, старый гот не был вполне последовательным: как только казалось, что удача улыбается ему, переговоры немедленно заходили в тупик. Велизарию надоели эти «качели», и он захватил сильную крепость Аримину, находившуюся в одном дне пути от Равенны. Готские гарнизоны сдавались повсеместно и, дав присягу, переходили в армию Велизария. Вскоре уже вся Центральная и Южная Италия оказались в руках византийцев. Но Велизарий не удовлетворился этим. Расставив сильные гарнизоны, он смело двинулся на Геную и Медиолан, разбив по дороге несколько готских отрядов[184].

К середине лета 538 г. Велизарий был уже далеко на Севере и имел все основания надеяться, что война вот-вот будет закончена. Но тут в ситуацию вмешались обычные для римской армии недостатки военного управления и вечное недоверие верховной власти к успешным подчинённым. Принцип «разделяй и властвуй», применявшийся не только внутри дворца, но и вовне, на этот раз был реализован Константинополем удивительно не вовремя. В Италию по приказу царя прибыл полководец Нарзес с подкреплениями, и ввиду начавшегося двоевластия в римской армии темп военной операции оказался сорванным. Готы немедленно воспользовались этим и отвоевали ряд крепостей и городов. Осознав свою ошибку, император отозвал Нарзеса, но часть герулов всё равно успела завязать с готами сепаратные переговоры, продала свою добычу и осела близ Венеции. В это время к Велизарию прибыли два патриция от императора, которым поручалось заключить мир. Но Велизарий ослушался царя, решив, что ему на месте «виднее». Он сорвал попытки послов связаться с готами, утверждая, что война и так уже выиграна, и всё остальное — дело времени. Таким образом, многие плоды решительной и удачной кампании оказались утерянными.

Всю осенью 539 г. обе стороны вновь собирали свои силы и спешно искали союзников. Узнав, что король лангобардов не желает портить отношения с римлянами, Витигес направил послов к персам (!), надеясь на их помощь. Зимой того же года франки перевалили через Альпийские перевалы, но — неприятная для готов неожиданность — их король Теодеберт вместо того, чтобы сражаться с византийцами, напал на Витигеса. Тайное соглашение франков с Константинополем сделало своё дело: римляне удачно сыграли на том, что православные франки имели все основания не любить готов-ариан, и Константинополь этим воспользовался. Впрочем, варвары всегда остаются варварами: разграбив первый готский лагерь, франки затем разгромили лагерь римлян, нимало не беспокоясь о том, что убивают своих союзников. Затем они вообще затеяли сепаратные переговоры с обеими сторонами: готам предлагали разделить правление Италией, а с императором затеяли мирные переговоры. В конце концов, вследствие приближающегося голода и болезней, франки покинули Италию и ушли в Галлию.

Остготы к тому времени были уже обессилены и соглашались заключить мирный договор с Константинополем на том условии, что им оставят во владение северные области страны. Но тут сказалось обаяние, которое Велизарий произвёл на готов: они предложили ему стать их царём и согласились признать на этом условии власть римского самодержца. Очевидно, в данном случае желание выжить любой ценой победило национальное тщеславие и чувство собственного достоинства. И Велизарий принял предложение, в начале 540 г. вступив в Равенну, где ему присягнули готские вожди. Велизарий собирался почить на лаврах, когда ему последовал вызов из Константинополя. Быстро одумавшийся полководец спешно собрался в дорогу, прекрасно понимая, что такое поведение вызовет различные интерпретации в столице и может закончиться для него плачевно. В 540 г. он забрал большую часть готских сокровищ, самого Витигеса, многих знатных готов и их детей и прибыл в столицу. На удивление, никакого триумфа ему предоставлено не было: св. Юстиниан справедливо пенял полководцу за затяжку войны, которая могла закончиться раньше, если бы воля императора была исполнена. Несколько утратив доверие к Велизарию, император не захотел вновь направлять его в Италию, но решил, что воины Велизария будут востребованы на Севере, где в том же году произошло нашествие славян и гуннов на беззащитные провинции[185]. Едва ли это был правильный шаг.

После того как главные силы римлян оставили Италию, повсеместно начались беспорядки. Их вызвали, главным образом, сами римские чиновники, решившие воспроизвести старые податные списки и взыскать с населения средства, необходимые для оплаты армии. Но война никогда не умножает богатства земледельца, и разорённые итальянцы безрадостно восприняли первую инициативу императора, впервые пожалев, что перешли под власть Константинополя.

Отсутствие Велизария и его армии вселило в сердца остготов надежду. Свои обязательства перед Велизарием они забыли, заявив, что римлянин просто обманул их, дав согласие стать королём, но тут же уехав из Италии. Избранный царём готов Ильдибад вскоре собрал готские силы в один мощный кулак и даже разбил римские отряды в одном из сражений в 540 г. близ Тарвизия. Вскоре к готам присоединились германцы из племени руги и многочисленные дезертиры из имперской армии.

Но всё же королевская власть у варваров была слаба — сказывалось отсутствие у обладателей ею законных оснований для занятия царского трона. Вскоре вследствие заговора Ильдибад был убит, но ставший на его место руг Эрарих (готы согласились теперь передать царство в руки германского вождя) также процарствовал недолго — всего 5 месяцев. Единственное, что он успел сделать — подтвердить соглашение с Константинополем, согласно которому оставлялись северные территории Италии от реки По и выше. Наконец, удача улыбнулась варварам, и в 541 г. после свержения Эрариха царём был выбран молодой и решительный Тотила, будущий бич римского войска и надежда остготов[186].

Впрочем, едва ли могут быть сомнения в том, что попытки Тотилы противостоять Византии были бы обречены на успех, если бы не одно трагичное обстоятельство, спутавшее все планы св. Юстиниана Великого. Дело в том, что, по свидетельствам современников, в 540 г. Римская империя и особенно её восточные области оказались поражёнными бубонной чумой, унесшей в течение краткого времени около 1 млн византийцев. Все сегменты имперского управления оказались поражены этим страшным бедствием, нагрянувшим из Египта. Воинские подразделения потеряли до 50 % личного состава, вследствие гибели земледельцев резко уменьшились доходы государства от налогообложения, замерла промышленность. Римская империя оказалась чрезвычайно ослабленной вследствие указанной болезни, которая, как ни странно, почти не затронула западные области, возможно, потому, что они были менее заселены[187]. И в одночасье победа, завоёванная гением римского оружия, оказалась утраченной.

Численность римской армии в Италии к этому времени была немалая — около 12 тыс. солдат, но она оказалась распределённой между 11 полководцами, никак не сумевшими организовать единое командование. Напротив, Тотила мудро привлёк в свою армию рабов и итальянских колонов, взяв под свою защиту практически ограбленные римским войском и римскими чиновниками бедные слои населения. Вследствие этих не хитрых, но своевременных мер он вскоре стал настоящей легендой Италии и народным героем[188]. В таких условиях Тотиле не составило большого труда отбить попытки византийцев захватить Верону — один из готских оплотов, и оттеснить противника к городу Фавенции, неподалёку от которого он нанёс им новое поражение. Следует отметить правильную стратегию готского вождя: все пленные милостиво были избавлены им от неприятностей и, поражённые добрым отношением к себе вождя варваров, многие из них переходили к нему на службу.

Несмотря на строгие приказы св. Юстиниана, оставшиеся в Италии вожди так и не смогли объединить силы, поэтому готы почти беспрепятственно спустились на юг, обошли Рим, который был им пока ещё не по силам, и осадили Неаполь. Когда вести об этом дошли до императора, тот направил в Италию Максимина в звании префекта претории и магистра армии Димитрия. Однако попытка последнего деблокировать Неаполь не принесла успеха опять же вследствие разрозненности действий римлян. Флот Димитрия был разбит, множество римских солдат попало в плен, а доведённый до истощения Неаполь весной 543 г. сдался Тотиле на милость победителя[189]. Такая резкая перемена диспозиции сказалась на симпатиях местного населения. В довершение всего Тотила публично объявлял, что не причинит никаких бед итальянцам, и честно исполнял свои обещания. На беду, вскоре Италию охватила эпидемия чумы. Тысячами умирали люди, население роптало, война приняла затяжной и неопределённый характер, мало привлекательный для Константинополя.

Делать нечего — император вновь призвал Велизария, жившего последние годы в почётной отставке в звании комита царских конюшен, приказал ему срочно набрать новую армию и отправиться в Италию. Дело, однако, осложнялось тем, что основой армии Велизария в прошлые годы являлась его личная дружина, которую «на всякий случай» отослали на восточную границу подальше от их вождя. А без своих гвардейцев Велизарий едва ли мог начать успешные боевые действия. Полководец объехал Фракию, набирая новых солдат на собственные средства, и там объединился с магистром армии Иллирика Виталием. Совместными усилиями им удалось навербовать около 4 тыс. человек — смехотворные силы для новой войны. В 544 г. Велизарий и Виталий прибыли в город Салону, но после некоторых незначительных, локальных успехов, римляне опять потерпели поражение от Тотилы под городом Ауксимом (Озимо), который хотели сделать опорной базой для дальнейших операций. Отчаявшись, римский полководец отправил императору письмо, в котором объективно и красочно описал ситуацию в Италии, просил денег и свежие войска[190].

Пока византийский двор состоял с ним в переписке, Тотила очистил Италию от крупных соединений противника и подошёл к стенам Рима. Велизарий отправил на помощь осаждённым римлянам небольшой отряд, но силы были не равны. Римляне страшно голодали, и диакон Пелагий, замещавший на время отсутствия папу Вигилия, направился в лагерь Тотилы и просил его о снисхождении, но безуспешно[191]. Хлеба не было, доведённые до отчаяния люди ели падаль, нередки были случаи самоубийства, многие умирали от истощения. Отдельные византийские отряды пытались доставить в Рим съёстные припасы по морю, но их храбрость очень редко приносила успех — готы блокировали морские пути. Как назло, в это время тяжело заболел Велизарий и не смог организовать должное сопротивление в осаждённом городе. Возможно, Рим ещё мог бы продержаться какое-то время, но предали исавры, открывшие 17 декабря 546 г. ворота Тотиле. Собрав сенаторов, он укорял их за измену в пользу Римского императора (?!), пеняя на то, что они забыли свою присягу Остготскому королю.

Желание мстить настолько сильно владело готами, что они изрубили на месте 26 византийских солдат и 60 римлян из простых обывателей. В качестве мести Тотила велел поджечь дома знатных римлян и множество общественных зданий, а также снести третью часть крепостных стен Рима. Оставшихся в живых сенаторов и других знатных горожан спасло заступничество диакона Пелагия, замещавшего Римского понтифика. Он со слезами на глазах молил Тотилу пощадить «несчастных грешников», и тот смилостивился. Впрочем, гот не собирался оставаться в этом ненадёжном, как он считал, городе и вскоре покинул его, уведя в плен всех сенаторов и принудительно выселив всё оставшееся население. Поразительно, но впервые за всю многовековую историю Рима в течение 40 дней город оставался совершенно пустым[192]. На самом деле, оставление Рима было серьёзнейшей ошибкой готского вождя, стоившей ему, в конце концов, всей кампании.

Впрочем, возможно, эта ошибка родилась не на пустом месте: Тотилу встревожили сведения о римском полководце Иоанне, который успешно организовал военные действия в Южной Италии, в Лукании, при посредстве местного населения. Оставив небольшой отряд для наблюдения за Велизарием, гот отправился на юг. Но оправившийся от болезни Велизарий смелым манёвром занял пустой Рим и срочно организовал восстановление стен. Из Порта сюда везли продовольствие на случай будущей осады, а разбежавшиеся горожане, видя перемену, вновь стали стекаться в древнюю столицу Империи. Замечательно, но всего за 25 дней крепостные стены были полностью восстановлены, не хватало лишь ворот, уничтоженных готами.

Когда, узнав о захвате Рима, Тотила спешно повернул обратно и подошёл к городу, ему открылся неприятный вид: крепостные стены были полны солдат, и даже на месте ворот были водружены баррикады, из-за которых выглядывали римские шлемы и копья. Дважды готы пытались прорвать оборону и каждый раз безуспешно. Тотила отошёл к Тибургу и, разбив лагерь, вновь попытался привлечь франков в качестве союзников, попросив у их короля руки его дочери. Но Теодеберт ответил, что человек, отдавший Рим врагу, никогда не может называться царём, а потому не достоин его дочери. Только теперь Тотила по достоинству оценил значение Рима и осознал степень своей ошибки.

Но и для Велизария это оказалось последним славным делом на Западе: не доверявший ему император буквально связал своими инструкциями полководца по рукам, но при этом и не отзывал из Италии. Только в 548 г. разрешение оставить театр военных действий было, наконец, получено (рассказывают, этому способствовала жена Велизария Антонина, имевшая близкие отношения со св. Феодорой), и он уехал в Константинополь. Может быть, единоначалие в римской армии и могло бы быть восстановлено, но тут произошло событие, надолго отвлекшее царя от Италии. В 548 г. умерла его жена, св. Феодора, и, полный горя, император впал в прострацию, ничего не предпринимая и вообще не интересуясь, что происходит на Западе. В известной степени, некоторую помощь, хотя и не желая того, оказали франки, перешедшие Альпы и занявшие готские города на севере Италии. Готы не в силах были им что-либо противопоставить. Они вновь попытались заключить с ними мирный договор, но получили отказ. Лишь небольшая группа германцев (алеманов) согласилась пополнить ряды остготского войска[193]. Но и римское посольство, напомнившее новому Франкскому королю Теодебальду (Теодеберт умер в 547 г.), что он связан договором с Константинополем и не должен претендовать на римские земли, получило неприятный ответ. Из него следовало, что война в Италии — частное дело франков и готов, а потому вмешиваться в их отношения Константинополю вовсе не обязательно[194].

Не исключено, что такой дерзкий ответ мог бы пробудить честолюбие императора и подвигнуть его на решительные действия, но в этом же году против него был организован очередной заговор с целью свержения св. Юстиниана с трона. Его главой стал знатный армянин Арсак, родственник военачальника Артабана, пытавшегося какое-то время назад породниться с домом св. Юстиниана. Получив отказ, он занял пост магистра армии в столице и публично негодовал на императора за бездействие в Италии. Арсаку не составило труда привлечь к себе Артабана. Он уговорил его убить императора, чтобы посадить на его место Германа, племянника св. Юстиниана. Привлёкши ещё нескольких своих соотечественников, заговорщики открылись Герману, а тот поведал обо всём Марцеллу, другому племяннику св. Юстиниана, занимавшему пост комита экскувитов. Желая узнать имена всех заговорщиков, Марцелл не открыл сразу своему царственному дяде эту историю, чем навлёк на себя подозрение если не со стороны самого императора, то, по крайней мере, потомков. Не невероятно, что замыслы заговорщиков могли увенчаться успехом, если бы они решили действовать быстро. Но заговорщики хотели подождать прибытия из Италии в столицу Велизария, которого также предполагалось убить, чтобы не оставлять потенциального мстителя за смерть св. Юстиниана. Это обстоятельство достаточно характеризует полководца, несмотря на последние неудачи по-прежнему любимого армией, и доказывает его верность императору.

Ситуацию разрешил сам Герман, тайно приведший на одно из заседаний мятежников свидетеля, и сообщивший обо всём царю. Следствие и суд были быстрыми, но, на удивление, св. Юстиниан обошёлся с заговорщиками очень мягко. Никто не был казнён, и даже Артабан ограничился двухлетним домашним арестом, после чего ему доверили армию в Сицилии[195].

Хотя франки и беспокоили остготов на севере Италии, Тотила верно оценил состояние римских войск в центральной части полуострова и на юге. Понимая, что в данный момент они не в силах оказать ему решительное сопротивление, он решил вновь овладеть Римом. Несмотря на храбрость отдельных частей и солдат, вследствие предательства исавров (опять!) Тотила зашёл в Рим, который уже не собирался покидать. Он приказал доставить в город сенаторов, живших под стражей в разных частях страны, отстроил новые здания взамен сгоревших и начал давать общественные представления, включая конские ристания. Видимо, всё же его положение оставалось довольно шатким, а силы далеко не безграничными, поскольку, находясь на вершине успеха, он направил посольство в Константинополь с предложением заключить мир на условиях союза Империи и остготов. Однако св. Юстиниан просто не принял послов, и те вернулись ни с чем. Очевидно, императора не устраивало такое предложение, оставлявшее за готами статус самостоятельного государства. Тогда Тотила решил продемонстрировать свою силу и отправился с войском в Сицилию, где завладел сильной крепостью Регий. Но затем путь остготам преградил римский полководец Либерий, невзирая на старость успешно противостоявший варварам в Сицилии.

В это же время вестготы, основавшие своё государство в Испании, попытались занять некоторые африканские города, отвоёванные Велизарием в войне с вандалами. Им навстречу император направил Либерия, которого население Испании встречало как освободителя. Вскоре целый ряд городов (Кордуба, Малага, Ассидона) были освобождены византийцами, и даже талантливый Атанальгид, ставший вестготским королём в 544 г., не сумел восстановить свою власть на побережье. В 548 г. Либерий без особых усилий разбил под Севильей вестготов и занял Юго-восточное побережье полуострова от устья Гвадалквивара до устья Хукара. Обладание такими важными городами, население которых намертво стояло за воссоединение с Римской империей, обеспечило византийцам господство на всём пространстве Средиземного моря[196].

Все же, государственные обязанности взяли верх над горем царя, и в 549 г. он отдал приказ своему племяннику Герману, состоявшему через жену в родстве с Теодорихом Великим, завершить войну в Италии. Его воинский авторитет и деньги, данные императором, способствовали быстрому набору новой армии, куда вошли старые проверенные солдаты, задунайские варвары, лангобарды и даже дезертиры, перешедшие к Тотиле, но, узнав о назначении Германа, поспешившие оповестить его о преданности римскому вождю и готовности служить ему, как только он высадится в Италии. Когда армия, сосредоточенная в Сардике, была готова к походу, внезапное нападение славян заставило св. Юстиниана отложить исполнение плана по занятию полуострова и срочно вызвать Германа в Далмацию. В пути в 550 г. Герман неожиданно умер, и армия, оставшаяся без полководца, стала на зимовку в Далмации, в Салоне[197].

К счастью, в поисках нового командующего взор императора остановился на Нарзесе, который уже направлялся единожды (в 538 г.) в Италию на помощь Велизарию. Этот евнух, внешне слабый и тонкий человек, обладал замечательными талантами полководца и отличался предусмотрительностью и здравым рассудком. Он убедил царя в возможности победоносно закончить эту войну в краткие сроки и получил требуемые средства для дополнительного укомплектования армии. Это было поистине интернациональное, имперское войско, куда помимо ранее набранных отрядов вошли герулы, гепиды, гунны и даже персы-перебежчики под командованием внука царя Кавада Зама. Всего собралось более 15 тыс. солдат и командиров, кроме того, к ним должны были присоединиться силы, уже находившиеся в Италии. В основной массе это были хорошие, испытанные солдаты, снабжённые по первому разряду и получившие уже вознаграждение за предыдущую кампанию. Пока армия готовилась к отплытию в Италию, Тотила, пропустивший в Сицилии несколько тяжёлых ударов от римских войск под руководством Артабана, попытался войти в сношения с императором, предлагая ему взамен мирного договора уступку Сицилии и Далмации, но св. Юстиниан опять оставил такую инициативу без внимания[198].

Хотя франки и отказались пропустить Нарзеса через Верону, он прошёл побережьем вглубь территории и достиг Равенны, где к нему присоединились полководцы Валериан и Юстин. Туда же со всем своим войском подошёл Тотила. Возле города Тадин в 552 г. разыгралась решающая битва, должная определить правителя Италии.

Нарзес выбрал оборонительные позиции на возвышенности в долине реки Боно, пересеченная местность которой сильно затрудняла действия готской кавалерии — их основной силы. Римлянин попытался затеять переговоры с Тотилой, но тот отклонился от них, предложив тем не менее дать войскам 8 дней отдыха, а затем начать битву. Но Нарзес понял хитрость гота, и когда на следующее утро готская армия обнаружилась во всеоружии в строю, римские войска также стояли на позициях, не дав захватить себя спящими в лагере. В некоторой нерешительности противники стояли друг напротив друга, наконец, состоялся поединок богатырей, победителем из которого вышел армянин Анзала, оруженосец Нарзеса. Летнее южное солнце быстро поднималось над полем баталии, но битва не начиналась. Тогда Тотила дал громкую команду своим войскам отойти в лагерь якобы для отдыха, но Нарзес не разрешил римским солдатам сняться с позиций и опять оказался прав. Как выяснилось, варвары решили поймать византийцев на хитрость: внезапно готы вернулись обратно и послали конницу в атаку.

Сам Тотила на великолепном боевом коне скакал впереди и показывал готскому войску своё высокое искусство верховой езды и владение оружием. Но кавалерию встретили хорошо вооружённые римские копьеносцы, и атака захлебнулась. Битва, где готская кавалерия, вооружённая одними копьями, действовала без поддержки пехоты, вообще не успевшей принять участия вследствие решительных и быстрых действий византийских войск, не могла продолжаться долго. Уже скоро готы дрогнули и побежали, а римляне преследовали их до самой ночи. Врагов пало более 6 тысяч, среди них было много бывших перебежчиков из римской армии и сам король Тотила. Его тела не нашли, но окровавленный плащ короля в августе 552 г. был доставлен в Константинополь во дворец императора[199].

Отслужив благодарственный молебен Богу, Нарзес понял, что у него достаточно для освобождения Италии и без некоторых сомнительных союзников. Он отправил домой диких лангобардов, причинявших ему большое беспокойство своими грабежами населения и бесчинствами, и, заняв попутно несколько городов, подошёл к Риму. В третий раз за эту долгую войну римляне взяли свою древнюю столицу, разорённую и потерявшую цвет своей аристократии. Вместе с другими завоеваниями Нарзесу достались богатства готов, находившиеся в городе Кумы.

Но остготы и теперь не собирались складывать оружия. Вместо Тотилы они выбрали своим королём храброго племянника покойного вождя Тейю, который завладел остатками казны в Равенне и попытался продолжить борьбу[200]. На беду молодого остгота, его надежды на союз с франками не оправдались — те открыто заявили, что претендуют на всю Италию и не желают связывать себя дружбой с готами. У города Кумы произошла решающая битва. Надо признать, что готы вели себя, как настоящие герои. Они спешились и пошли в последнюю атаку на византийцев во главе со своим королём, в руках которого был огромный щит. Множество стрел и копий втыкалось в него, но он продолжал храбро биться, окружённый своими оруженосцами; наконец, одно из римских копий, попавшее в цель, оборвало жизнь доблестного воина. Как ни странно, смерть короля не остановила битвы — она продолжалась всю ночь, следующий день и завершилась лишь к вечеру. Только тогда остготы направили послов к Нарзесу и сообщили о своем желании покинуть Италию и примкнуть к какому-нибудь свободному народу; тот, конечно, дал согласие. Оставшиеся в гарнизонах готы дали в 553 г. присягу императору, перейдя на его службу[201].

Однако битва за Италию ещё не завершилась. В начале 553 г. два брата алемана из области, покорённой франками, Бутилин и Левтарид, привели большие соединённые силы франков и германцев, надеясь в союзничестве с готами, всё ещё проживавшими на севере Италии, подчинить себе римские территории. В одном из боёв варвары разбили византийцев, но около Равенны Нарзес вновь блеснул своим талантом и нанёс им крупное поражение. Всё же это поражение не остановило германцев, продолжавших наступление на юг и грабивших всё на своём пути. Алеманы разделились, но армия Левтарида попала в засаду, организованную гуннами Артабана из состава римских войск, и потеряла многих людей. Остатки этой орды дошли до франкских областей, но затем повальные болезни практически полностью уничтожили их; кажется, из них никто не вернулся на родину[202].

Другая часть варваров, которой руководил Бутилин, осенью 554 г. вышла навстречу римлянам во главе с Нарзесом к реке Казилин, что находится в Кампании, где произошло ещё одно сражение. Варваров было около 30 тыс. бойцов, римлян — не более 11 тыс. солдат, но искусство византийского полководца и храбрость его войска вполне компенсировали разницу в силах. В первую очередь, римляне лишили врагов продовольствия, прервав их снабжение из окрестных деревень. Когда в очередной раз византийцы сожгли несколько возов с сеном, франки и алеманы немедленно построились и двинулись навстречу византийцам. На флангах Нарзес традиционно расположил конницу, приняв командование правым крылом, а в середине поставил пехоту. Лучники стояли перед строем, прикрытые копьеносцами.

В начале сражения случился казус, едва не повлиявший на его исход: герулы отказались сражаться вследствие одного мелкого происшествия, и только красноречие Нарзеса убедило их вернуться на позиции. Желая поторопить врагов начать атаку, византийский полководец направил в их лагерь под видом перебежчиков двух герулов, обманно поведавших Бутилину, будто их соплеменники не станут принимать участия в сражении. Ободрённый этим известием, вождь франков и алеманов дал команду построить своё войско «свиньёй» и атаковал римлян. В завязавшейся битве франки несли большие потери из-за римских лучников, и их первоначальный успех, когда они потеснили центр византийского войска, был вскоре утрачен вследствие умелых действий византийской кавалерии. Окружённые римлянами, сбитые в бесформенную массу, они погибали тысячами, не имея возможности сопротивляться[203]. Как говорят, из всей армии Бутилина удалось спастись только пяти (!) воинам. Даже если это — явное преувеличение, то всё равно перед нами пример полного истребления вражеского войска, один из великих и великолепных примеров воинского искусства[204].

Вернувшись в Рим, Нарзес отслужил благодарственный молебен и предпринял строгие меры, чтобы удержать своё войско от мародёрства. Он благоразумно прекратил отдых и начал упражнять своих солдат, добившись твёрдой дисциплины. И, как оказалось, не напрасно. Около 7 тыс. оставшихся готов под руководством гунна Рагнариса укрепились в замке Кампса и оказали серьёзное сопротивление римлянам. Всё же, благодаря умелым действиям Нарзеса, в 555 г. сдались и они. Нарзес с полным основанием смог принять титул освободителя Италии[205].

Нарзес справедливо опасался, что недавний набег франков является лишь «первой ласточкой». Он затеял с ними переговоры, но умер их король Теодебальд, и у франков началась междоусобная война. Новым королём стал Хлотар[206]. Франки по-прежнему продолжали удерживать за собой север Италии, а в 556 г. несколько их вождей устроили совместный рейд на римские провинции, но на реке Атезисе Нарзес вновь нанёс им тяжёлое поражение. На время франки перестали представлять собой опасность для Италии. Однако в это же время внезапно взбунтовались герулы, царь которых Синдвальд, ранее верно служивший императору, попытался отделиться и получить политическую самостоятельность. Увы, это легкомыслие стоило герулу очень дорого — он был разбит Нарзесом и кончил жизнь в Константинополе на виселице[207].

Так завершилась великая Итальянская война, ветер которой унёс в небытие остготов, война, восстановившая власть православного императора Римской империи в Италии. Конечно, десятилетия военных действий разорили цветущую страну, и, несмотря на все старания императора и Нарзеса, долго ещё остававшегося верховным правителем Италии, реставрация Империи воспринималась населением как тяжёлое бремя. Все невольно вспоминали правление остготов и, по старой человеческой привычке облагораживать прошлое, отдавали предпочтение времени своего рабства у ариан. Сенаторское сословие почти всё было истреблено, а значение сената, как высшего законодательного органа, резко уменьшилось. Но значительно выросла и ещё более укрепилась власть, авторитет Римского епископа, который отныне один являл зримую и централизованную власть, обладавшую к тому же собственными источниками финансирования[208].

Италия была освобождена, но, как оказалось, война отметила эту прекрасную страну своей особой меткой, и уже вскоре борьба за обладание ей началась с новой силой.

Духовное состояние Византийской империи, открывшееся взору нового монарха, являло не самое приятное зрелище. Религиозный сепаратизм раздробил на части некогда единое церковное и политическое тело. Всё население государства разделилось на партии православных, несториан, ариан, монофизитов, манихеев, монтанистов, иудеев, язычников и представителей множества сект. Сирия и Египет вообще почти не подчинялись центральной власти вследствие её покровительства Халкидону и его сторонникам. В таких непростых условиях, многократно осложнённых тяготами военных действий на Востоке и подготовкой операций на Западе, святой император начал свою деятельность по собиранию Церкви в единое тело.

Общеизвестно, что любая концепция религиозного плюрализма была совершенно чужда св. Юстиниану. Но нередко упускается из виду, что религиозный ригоризм царя никогда не выливался в масштабное административное преследование всех иноверцев. В практической политике св. Юстиниан действовал очень осторожно, чутко реагируя на любые изменения ситуации, и если совершал ошибки — неизбежное следствие любой человеческой деятельности, то сам же старательно и оперативно их исправлял. Его отношение к иноверцам существенно разнилось: если к умеренным монофизитам он относился с мудрой осторожностью, действуя в основном убеждением, то к уже «признанным», закоренелым еретикам (арианам, гностикам, монтанистам и проч.) применял сильно действующие средства.

Это было вполне естественно, поскольку ни одна из «малых» ересей не была в состоянии существенно повлиять на церковное и политическое единство Империи. Их ложь настолько уже стала общеизвестной, что адептами таких направлений являлись в основном не римляне, а варвары. И административно преследуя, например, ариан, император тем самым попутно превентивно ликвидировал политическую и военную угрозу Империи. Представители старых языческих культов также составляли крайне незначительную долю населения, и поэтому св. Юстиниан считал вполне возможным и оправданным попросту их запретить. Его меры в отношении язычников были тем более уместны, что к таковым относились, главным образом, не сторонники отеческих культов, как раньше, а адепты самых крайних, сатанистских сект. Однако в отношении древних национальных религий, например иудеев, велась довольно умеренная политика.

Как всегда, мотивация императора предельно конкретна и последовательна. В 82-й новелле, изданной в 544 г., царь пишет: «Что касается еретиков, не почитающих ни Бога, ни наказаний, которыми угрожают им наши суровые законы, с радостью выполняющих диавольскую работу, отвлекающих от истинной Церкви простых людей, тайно сходящихся на сборища и устраивающих свои крещения, то я считаю благочестивым деянием принудить их этим эдиктом оставить своё еретическое безумие и прекратить разрушение душ других людей своими обманами и поспешить примкнуть к Святой Божией Церкви, в которой исповедуется истинное учение и проклинаются все ереси вместе с их защитниками. И пусть все знают, что отныне мы не будем терпеть этих преступлений, и если будет задержан кто-то созывающий или посещающий эти сборища, то дома, где они проводятся, будут переданы Святой Церкви, а сами преступники понесут законное наказание»[209].

Своими законами св. Юстиниан лишил еретиков права распространять свои учения, поставлять клириков, иметь храмы, осуществлять общественное богослужение и совершать таинства и требы — в целом не признавал такие общества религиозными и лишил гражданских прав. Еретикам запрещалось занимать государственные должности, приобретать рабов, заниматься публичным воспитанием детей. Брак православных с еретиками считался прелюбодеянием, и супруга покойного не обладала правом вступления в наследство. Дети от супругов-еретиков передавались в государственные сиротские учреждения, причём их непременно воспитывали в православной вере. Как правило, еретикам не разрешалось выступать в качестве свидетелей в суде[210]. С манихеями, монтанистами, гностиками расправлялись особенно сурово. Им была запрещена любая религиозная деятельность, не разрешалось заниматься свободными профессиями, их лишили гражданских прав и не признавали за ними право собственности. После завоевания Испании, Африки и Италии ариане утратили свои церкви, их священников высылали, а имущество еретиков подлежало конфискации[211].

Язычники и иноверцы также претерпели некоторые ограничения, хотя для иудеев, как уже говорилось, традиционно были сделаны некоторые послабления. Запретили браки между евреями и христианами, и такое сожительство считалось прелюбодеянием, adulterium. Евреи не могли держать у себя в услужении христиан, не могли достигать почётных и военных должностей. Но в остальном их правоспособность не стеснялась[212]. Святой Юстиниан справедливо требовал, что еретики, как враги Церкви и государства, должны быть лишены некоторых прав. Только православные лица получают полную защиту от законов, но не еретики. «Мы желаем, чтобы те, кто принимает и защищает православную веру, имели большие привилегии, чем те, кто держится в стороне от паствы Господней, ибо несправедливо еретикам пользоваться теми же преимуществами, какими пользуются православные»[213].

Полагая, что мягкая миссионерская деятельность способна привести многих из них к Православию, император приказал употреблять в синагогах греческий, а не еврейский текст Библии с целью скорейшей интеграции евреев в римское общество. Но гражданские права самарян были несколько урезаны, вследствие чего они неоднократно устраивали восстания. Трудно однозначно сказать, что послужило причиной объединения самарян и иудеев, но в мае 529 г. самаряне из города Неаполь в Палестине напали на христианские поселения и многие истребили огнём; были многочисленные жертвы. К ним присоединились иудеи, восставшие избрали «своего» императора, убили местного епископа Саммона, а остальных священников изрезали на куски и сожгли вместе со святыми мощами, которые хранились в христианских храмах.

Опасаясь мести со стороны царя, иудеи и самаряне обратились за помощью к Персидскому государю Каваду, соблазняя его громадными богатствами, хранящимися в Иерусалиме, и обещая военную поддержку. Против мятежников выступили войска под командованием Феодора, дукса Палестины, и военачальника Иоанна, которые в сражении наголову разгромили мятежников. Голова их «царя» в качестве трофея была направлена в Константинополь. Начались ответные гонения православных на самарян, и императору вместе с Иерусалимским патриархом пришлось решать непростые задачи, с которыми они в целом справились[214]. Но в 555 г. волнения повторились, и, помня о политическом предательстве иудеев во время войны с Персией, на этот раз император не остановился перед казнями и массовыми расправами.

В 529 г. императорским эдиктом была закрыта знаменитая Афинская академия, остававшаяся в руках языческих философов. Обыкновенно эта акция василевса оценивается далёкими потомками чрезмерно жёстко. Но, по мнению многих исследователей, неоплатоновская академия к тому времени давно уже утратила свои лидирующие позиции, и её влияние на современников было ничтожным. Интересно, что после закрытия своей школы языческие философы перебрались в Персию, но вскоре, разочарованные, вернулись в Империю[215].

В 530 г. началась «чистка» государственного аппарата от язычников. Все приверженцы старой религии были освобождены от занимаемых должностей, а их имущество конфисковано. В этом же году император своим указом закрыл Афинский университет, как рассадник языческих идей. Вопрос о философах, преподававших в университете, вернее, о разрешении им вернуться в римское подданство, решался многократно и даже стал предметом мирного договора между Империей и Персией в 532 г[216].

Для искоренения многих нарушений в церковном быте и обеспечения эффективной миссионерской деятельности св. Юстиниан, как уже указывалось выше, издал множество законов. Кроме того, встревоженный невежеством христианского населения, св. Юстиниан приказал читать в церквах Святое Писание на греческом языке в переводе 70 толковников, а в 146-й новелле предписывал использовать во время церковных служб общенародный язык, то есть греческий. 137-я новелла поясняет мотивы этого узаконения: «Повелеваем всем епископам и пресвитерам совершать божественное приношение и молитвы при крещении на понятном для народа языке, совершать не втайне, но громким голосом, во услышание всех верных, дабы души слушающих возбуждались через то к большему благоговению, хвалению и благодарению Богу»[217].

Но, конечно, особое место в церковной политике св. Юстиниана занимал вопрос о монофизитстве. В число умеренных монофизитов (напомним, что «крайние» монофизиты в Египте уже давно порвали с Церковью и едва ли подлежали переубеждению) входили многие восточные римляне, составлявшие устойчивые этнические группы и зачастую отрицавшие Халкидон по второстепенным причинам. Они объединяли значительное число граждан Империи, причём не только в Сирии или Египте, но и в самом Константинополе. Так, когда в ноябре 533 г. в столице произошло землетрясение, жители высыпали на улицы и стали петь «Трисвятое» в монофизитской редакции. Затем они напрямую потребовали от императора сжечь Халкидонский орос.

Было ясно, что жёсткие меры против монофизитов по-настоящему грозят физическим развалом Империи на небольшие религиозно-этнические политические общества и массовыми беспорядками. Жизнь неоднократно давала императору практические подтверждения этих умозрительных заключений. Религиозная политика императора Юстина I привела к открытому противостоянию монофизитов политической власти, а её продолжение в первые годы правления св. Юстиниана — к бунту «Ника». Это убедило императора в малоэффективности подобных мер. Поэтому, в первую очередь, он широко применял средства убеждения и уточнения спорных богословских формул. Царь стремился не карать, а разъяснять догматические ошибки, используя для этого публичные диспуты и соборные обсуждения.

С этой целью им был организован в 533 г. публичный диспут между монофизитами и православными епископами. Святой Юстиниан занял внешне нейтральную роль третейского судьи, предоставив епископам возможность высказаться, хотя периодически действенно вступал в спор. Но, к сожалению, благое начинание царя не дало большого результата: только один из монофизитствующих епископов отказался от своих заблуждений, остальных доводы православных архиереев не убедили. Примечательно, что никаких административных мер к монофизитам, участвующим в диспуте, царь не предпринял — те спокойно разъехались по своим епархиям. Более того, чтобы облегчить диалог с монофизитами, император отменил старые приговоры об их высылке и разрешил вернуться на старые места проживания. Как следствие, многие монофизитские епископы и монахи, числом до 500, оказались в Константинополе, где образовали мощную фракцию. Они настолько осмелели, что без всякой робости писали василевсу свои послания об истинности собственной веры[218].

Всё стало предметно ясно: надеяться по примеру Зенона и Анастасия I, будто ситуация разрешится «сама собой», совершенно не приходилось — результат такого упования был также очевиден для всех. Если царь является защитником Церкви, то он обязан применять и соответствующие меры по обеспечению её целостности и интересов — это давно уже стало аксиомой христианского сознания. И если император уклонялся от своей обязанности, на него не только падало подозрение в неправоверии, но и авторитет такого монарха резко падал в народе. Помимо прочего, над св. Юстинианом довлели сторонники Халкидона на Востоке и Римский епископ на Западе. Нередко чрезвычайно категоричные в своей верности Православию, но далёкие от текущих политических проблем, они никогда не простили бы святому царю любую попытку отойти от догматов Вселенских Соборов, даже если такие подозрения и не имели под собой никакой почвы.

Для понимания линии поведения царя следует сказать, что, часто общаясь с Апостольским престолом, св. Юстиниан довольно быстро утратил то почти безоговорочное доверие к богословию Рима, которое питал ранее. Уже споры со скифскими монахами показали полное пренебрежение Западом проблемами церковного единства на Востоке и нежелание хоть чем-то жертвовать ради воссоединения всех христиан в лоне Кафолической Церкви. И это открытие больно задело императора. Погружаясь в богословскую проблематику, он пришёл к вполне очевидному выводу, что меры против монофизитов, принятые в угоду Риму в 518 г., лишь ожесточили население[219]. Но и «отозвать» их — означало оттолкнуть в очередной раз от себя Римского папу, без которого война в Африке и в Италии была бы обречена на провал.

С учётом всех нюансов св. Юстиниан избрал следующую тактику. С одной стороны, своим законом он подтвердил православие Халкидонского Собора, и поэтому все монофизиты едва ли не автоматически подпали под категорию правонарушителей и государственных преступников, что позволяло при необходимости применять к ним меры государственного принуждения. С другой стороны, в практической деятельности царя суровая норма римского закона многократно смягчалась многочисленными не афишируемыми снисхождениями к человеческим слабостям.

Здесь ему на помощь пришла жена, св. Феодора, которую народное сознание считало тайной монофизиткой. Пока святой император демонстрировал Риму свои православные убеждения и принимал меры против инакомыслящих, она оказывала тайную поддержку их вождям и смягчала официальные действия правительственной власти[220]. Очень много доводов за то, чтобы признать это «домашней заготовкой» царской семьи. Было выгодно, чтобы рядом с верховной властью располагался человек, с которым связывалась надежда на милость и благоволение к монофизитам. Гонимые монофизиты-монахи из Сирии в озлоблении оскорбляли портрет императора и тут же благословляли св. Феодору, желая ей победы над «несторианствующим синодитом», то есть над её же мужем. Помимо прочего, для самого императора св. Юстиниана это была некоторая гарантия того, что в случае волнений монофизиты не станут свергать его с трона из-за уважения к личности св. Феодоры[221]. А то, что такая возможность существовала в течение всего царствования святого царя, подтверждают три раскрытых заговора. И кто знает, сколько в действительности нереализованных или несовершенных заговоров устраивалось на св. Юстиниана?

Как это традиционно повелось в Римской империи, вероисповедание императора почти всегда предрешало вопрос о признании той или иной церковной партии православной или еретической. Поэтому св. Юстиниан с первых дней определил свою позицию, издав уже в 527 г. безупречно православный закон «О Всевышней Троице и Кафолической вере».

Много дискутируя с епископами и богословами, целыми ночами проводя в изучении тонкостей Святого Писания и творений Святых Отцов, император написал несколько книг о тайне Боговоплощения, которые он разослал по провинциям, а также знаменитый тропарь «Единородный Сыне и Слове Божий Бессмертный Сый…», вошедший в состав православного богослужения.

Помимо богословских способов борьбы за истину Православия, св. Юстиниан широко использовал государственный закон для достижения поставленных целей. Понимая, что настоящих идейных противников у Халкидона не много, а основная масса антихалкидонитов, включая клириков, сочувствует монофизитам по иным мотивам, император применил действенное средство для очищения Церкви от тайных еретиков или сомневающихся в своих догматических убеждениях христиан. Своим эдиктом он установил, чтобы каждый вновь хиротонисанный епископ письменно свидетельствовал о согласии с Вселенскими Соборами и анафематствовал еретиков. Если же принадлежность епископа к ереси открывалась уже после его восшествия на престол, то его вызывали в Константинополь для личной беседы с императором (!), а в случае отказа отречься от заблуждений — лишали сана[223].

Надо сказать, что его вариативная политика в отношении монофизитов нередко была предметом жёсткой критики со стороны ортодоксов, и царя часто обвиняли в непоследовательности. Однако лично св. Юстиниан был безупречно православен (в том числе и как богослов), а что касается его «перегибов», то, как увидим ниже, даже в крайних случаях царь никогда не предавал Халкидон, хотя и не склонялся к огульному преследованию всех сторонников Севера Антиохийского.

Нельзя умолчать и о некоторых ошибках императора, вызванных верным осознанием размаха монофизитского движения, но неточным выбором средств борьбы с ним. В некоторый момент времени его компромиссная политика едва не привела к публичному покровительству монофизитства и даже бросила тень на православие императора.

В 535 г. умер Константинопольский патриарх Епифаний. Зная настроение масс, св. Феодора настояла на поставлении патриархом Трапезундского епископа Анфима (535–536), постника и аскета, признававшего Халкидон в части анафем на Нестория и Евтихия, но отвергшего его орос. Восторгу монофизитов не было предела, но это было только начало. Ободрённый покровительством царя, ещё вчера гонимый халкидонитами, Север приехал в Константинополь и полностью подчинил своему влиянию столичного патриарха. Теперь св. Юстиниану пришлось поволноваться всерьёз: внезапно выяснилось не только то, что он мало-помалу отказывался от собственных убеждений, но в результате под угрозой оказалось общение с Римским епископом, столь необходимое императору для начала войны с остготами.

Помог св. Юстиниану замечательный подвижник Православия Антиохийский патриарх Ефрем (526–545), ставший на кафедру после смерти патриарха Евфрасия (521–526), погибшего во время землетрясения. Аскет, чрезвычайно порядочный и образованный человек, он пользовался непререкаемым авторитетом у своей паствы. Видя положение дел на Востоке и всерьёз обеспокоенный ситуацией в столице, он написал напрямую Римскому папе Агапиту (535–536) письмо, в котором объективно описал состояние Восточной Церкви. Тот как раз отправлялся из Рима в Константинополь в качестве официального посла Остготского короля Феодогаста — кажется, это был единственный, хотя и малопривлекательный, способ для понтифика непосредственно переговорить со св. Юстинианом по наиболее важным вопросам, не опасаясь обвинений в измене остготам. Под восторженные крики православных, папа прибыл в столицу Империи и первым делом отказался вступать в общение с Анфимом Константинопольским, сославшись на формальное нарушение древнего канона, согласно которому не разрешалось переводить епископа с кафедры на кафедру. Человек тихий и кроткий, Анфим решил добровольно оставить кафедру и укрылся по предложению императрицы в её покоях царского дворца.

Рассказывают, первоначально император без энтузиазма встретил инициативу апостолика и даже заявил, что отправит его за своеволие в ссылку. На что Агапит ответил: «Я думал, что еду к христианнейшему императору Юстиниану, а приехал к Диоклетиану. Но твои угрозы не запугают меня!». Император понял и признал свою ошибку, и с его согласия Римский папа поставил в патриархи православного Мина (536–552), которого рукополагал он сам, шесть итальянских епископов и пять римских диаконов. Как видим, никто из восточных епископов при хиротонии не присутствовал[224]. Это было время решительного перелома в религиозной политике императора.

Апостолик сразу после этого заболел и умер, но император св. Юстиниан довёл дело, начатое папой, до конца. В 536 г. он созвал Собор, который осудил нескольких предводителей монофизитства, после чего утвердил это осуждение государственным законом. В этом законе (42-я новелла) говорится, что издание таких церковных актов — дело не необычное для царства, поскольку всякий раз, когда епископы осуждали и низлагали еретиков, царство присоединяло свой голос к авторитету иереев, таким способом сходились воля Божественная и воля человеческая, составляя единое согласие — «симфонию». Анфим, писал св. Юстиниан, виноват в том, что не захотел принять человеколюбие и снисхождение императора, который, заботясь о его спасении, предлагал ему отречение от ереси. Постановление епископов на соборах само по себе действительно, но, как отмечает император, ещё более законным его делает царство. Патриарху Константинопольскому Мине, на имя которого был издан этот закон, предписывается сообщить содержание этого закона всем подчинённым митрополитам, чтобы они довели его до своей паствы[225].

Новый патриарх немедленно рассмотрел жалобы столичных монахов, просивших разогнать монофизитов в Константинополе, заочно лишил на Соборе Анфима Трапезундской кафедры и вообще священства. Впрочем, в этой акции было больше политики, чем богословия: достаточно напомнить, что постановления Собора 536 г. легли в основу праздника в честь Халкидонского Собора. В службе праздника (16 июля в русской «Минее») патриарх Анфим не упоминается среди осужденных еретиков. Это свидетельствует о том, что византийцы не придавали большого значения его осуждению[226].

Под давлением обвинений, могущих перерасти в приговор, Север Антиохийский оставил Константинополь и удалился в пустыню, где скончался в 538 г. Когда Александрийский патриарх Феодосий (535–537) отказался признать Халкидон в полном объёме, он тут же был отставлен с кафедры. Вместо него Константинопольский патриарх Мина совместно с апокрисиариями Антиохийского и Иерусалимского архиереев хиротонисал в патриархи монаха Павла (539–541) из Тавенниссии. Всем александрийским епископам, священникам и монахам приказали признать Халкидон, и внешне все покорились. Но втайне патриарх Феодосий рукоположил в епископы монаха Иоанна, ставшего организатором монофизитского сопротивления на Востоке. Лишь после многих приключений митрополит Ефрем из Антиохии сумел вытребовать его из Персии, где монофизит сколотил группу последователей. Иоанна препроводили в монастырь, где он скончался в 538 г.[227]

Своеобразным «репрессиям» подверглись не только вожди умеренного монофизитства. Императора не могла не угнетать слепо ригоричная позиция Рима, где всех сколь-нибудь сомневающихся в Халкидоне тут же зачисляли в еретики. Он небезосновательно подозревал, что в такой принципиальности гораздо больше желания отстоять непогрешимость Римской кафедры и нежелания входить в тонкости восточного богословия (гораздо более содержательного и нюансированного, чем казалось Западу), чем объективно желания воссоединить с Церковью заблуждающихся монофизитов. К папе Агапиту св. Юстиниан, конечно, хранил почтительное отношение. Но когда Велизарий вошёл в Рим, и казалось, что Империя уже зримо восстала в прежних размерах, царь не простил самовольного, без его участия и одобрения, поставления на престол папы Сильверия (536–537).

Суть развернувшейся интриги заключается в том, что Сильверий был «избран» Остготским королём, причём с нарушением канонических норм. Как следует из «Папской книги», в ходе «избрания» Сильверия в ход были пущены подкуп и угрозы по отношению к клирикам и мирянам. И, конечно, императору никак не мог импонировать ставленник готов в период развернувшихся военных действий. Помощь Сильверия Велизарию, вследствие которой римлянам удалось захватить Вечный город, мало помогла папе. В Константинополе и в самом Риме на него смотрели с подозрением, справедливо рассуждая о том, что человек, раз предавший готов, может предать и византийцев. Когда на готский престол стал Витигес, Сильверий попытался вступить и с ним в тайный сговор, но его действия своевременно были пресечены[228].

По приказу царя Велизарий предъявил папе обвинение в государственной измене (сношение с готами), сверг с кафедры, а понтификом по велению царя был избран Вигилий (537–555). Из общих соображений, новый кандидат казался императору более привлекательной фигурой, чем Сильверий. Он являлся личным другом и секретарём покойного папы Агапита, и св. Юстиниан искренне полагал, что Вигилий, с которым он состоял в переписке, станет его единомышленником и по цели религиозной политики — воссоединить с Церковью монофизитов, и по способам её достижения — полемика, диспуты, убеждение.

Здесь произошёл случай, бросающий тень на непогрешимость Римской кафедры и лично на Вигилия. Вступив на престол, новый понтифик должен был обменяться с остальными патриархами Кафолической Церкви посланиями, в которых следовало изложить собственное вероисповедание. Видимо, желая устранить малейшие сомнения в каноничности своего поставления на кафедру, он направил послания в адрес Феодосия и Севера в духе «Энотикона». И хотя папа, понимая, чем может для него обернуться публикация таких писем, сделал всё, чтобы текст его вероисповедания остался тайным, этот секрет недолго удержался[229].

Несколько ужесточив меры против монофизитов, св. Юстиниан не оставил метод убеждения и разъяснения. В 542–543 гг. он собственноручно написал замечательный трактат «Против монофизитов», где полемизировал с покойным Севером Антиохийским. Он доказывал, что ересь Нестория и Евтихия затрагивает далеко не терминологический уровень, как казалось некоторым. В монофизитской формуле «до соединения — две природы, после соединения — одна» проявляется несторианская идея предсуществования человека, в которого вселился Бог. В этой связи выход для тех и других один: принятие Халкидонской терминологии, которая, по сути, есть терминология св. Кирилла Александрийского[230]. Таким образом, легко разрешалось старое недоумение многих восточных епископов, ошибочно полагавших, будто в Халкидоне свершилось предательство богословия св. Кирилла.

Дискутируя с монофизитами, император рассчитывал на помощь Рима. Но попытка императора обратить критику в сторону несторианства и таким способом привлечь отпавших христиан в Церковь вновь натолкнулась на непонимание Запада, ошибочно заподозрившего в действиях св. Юстиниана ревизию Халкидона. «Возникшая в связи с этим западная полемическая литература до сих пор оказывает большое влияние на историографию, и многие дела св. Юстиниана представляются в анекдотическом виде»[231].

В результате всех перипетий св. Юстиниан пришёл к единственно верному выводу: для привлечения антихалкидонитов нужно осудить то, что они приписывали Православию и что было для них неприемлемым, равно как и для самой Церкви. Святой Юстиниан не поднимал нового богословского вопроса, он лишь задумал лишить монофизитов повода к нападкам на Церковь, а несториан — средств к утверждению собственной ереси. А логика последних была проста: в Халкидоне епископ Феодор Мопсуэстийский, духовный отец Нестория, не был осужден — следовательно, он признан православным[232]. А потому Халкидон якобы принял сторону Нестория и несториан.

Помимо Феодора смущение вызывали ещё два архиерея — Феодорит Кирский и Ива Эдесский. По крайней мере, в 533 г. севериане в диспуте с православными епископами, организованном императором, возражали против Халкидона со ссылкой на фактическое восстановление, по их мнению, Вселенским Собором Феодорита Кирского и Ивы Эдесского[233].

Потратив много времени на личное изучение данного вопроса, в 543 г. император пишет трактат «Против «Трёх глав»» — сочинение названо так потому, что каждому из персонажей посвящена отдельная глава. Этим событием открывается спор о богословии епископов Феодора Мопсуэтийского, Феодорита Кирского и Ивы Эдесского, вызвавший новую бурную полемику и неожиданно жёсткое противодействие Рима[234].

Восток, хотя не без колебаний, но принял указ императора, и восточные епископы почти в полном составе подписали документ. Правда, патриарх Мина подписал указ при условии того, что если Римский папа не согласится с ним, он дезавуирует свою подпись. Зоил Александрийский (541–551) подписал документ под угрозой ссылки и снятия с престола. Аналогичный мотив сыграл решающую роль в подписании сочинения императора Антиохийским патриархом Ефремом (526–545). Наконец, Иерусалимский патриарх Пётр (524–552) вначале также объявил себя врагом указа, но спустя некоторое время всё же признал правоту царя[235]. Причина такого сопротивления заключалась в том, что все они опасались подрыва авторитета Халкидона. Кроме того, осуждение уже умершего Феодора Мопсуэтийского, пребывавшего до последней минуты в мире с Церковью, считалось превышением человеческих полномочий. Однако богословская позиция царя была столь аргументированной, а его действия столь настойчивыми, что восточный епископат или принял указ об осуждении «Трёх глав», либо «поверил на слово» св. Юстиниану.

Но на Западе ситуация развивалась иначе. Следует иметь в виду, что в своё время именно по инициативе Рима три богослова, на которых обратился взор царя, были прощены Вселенским Собором, и в покушении на их имена Запад увидел косвенное, как минимум, опровержение Халкидона. Помимо этого на Западе господствовало ошибочное убеждение, будто послание Ивы Эдесского персу Мару, ставшее предметом критики св. Юстиниана, было одобрено Халкидонским Собором. Естественно, Рим в категоричной форме не принял богословия императора. Римский диакон Стефан Факунд Гермианский из Африки написал трактат «В защиту «Трёх глав»», отрицательные ответы на сочинение императора были получены из Рима от папы Вигилия и от Карфагенской церкви. А архидиакон Карфагенской церкви Ферранда в письме к диаконам Римской церкви Пелагию и Анатолию отверг императорский эдикт на том основании, что провозглашение истинных богословских утверждений находится всецело в компетенции епископов, но не царя. «Никто не может, — писал он, — заручившись множеством подписей, придать собственной книге авторитет, признаваемый Кафолической Церковью только за каноническими книгами. Для спокойствия церквей было бы полезно, чтобы никто не предписывал Церкви, что она должна делать, но всякий придерживался бы того, чему учит Церковь»[236]. Конечно, такой подход принципиально был неприемлем для св. Юстиниана Великого.

Впрочем, нельзя сказать, что протесты всегда носили содержательный характер. Например, епископ Понтиан отписал св. Юстиниану, что сочинение Феодорита Кирского не известно в его епархии, поэтому он рекомендует уклониться от осуждения этого епископа, тем более, что автор уже давно мёртв, а мёртвых осуждать не следует[237].

Для умиротворения ситуации осенью 544 г. св. Юстиниан решил вызвать папу Вигилия в Константинополь — действительно, должен же был он хоть когда-то начать оправдывать то доверие, которое оказал ему царь? Формально вызов был обусловлен опасностью, которой папа подвергался в осаждённом Остготским королём Тотилой Риме. Очень неохотно папа принял этот вызов (приказ?) — на Западе это нежелание даже позднее переродилось в легенду, будто императорский чиновник, доставивший понтифику повеление св. Юстиниана, имел поручение задержать папу и силой доставить его в восточную столицу. В любом случае Вигилий тянул время, надеясь, что всё уляжется само собой без его деятельного участия. Папу посадили на барку и отправили в Сицилию, где на него со всех сторон накинулись противники императора. Сюда же прибыл Зоил Александрийский, позднее отозвавший свою подпись под осуждением Феодора Мопсуэтийского, Феодорита Кирского и Ивы Эдесского. Осенью 546 г. папа Вигилий, наконец, тронулся в дальнейший путь, по дороге рассылая письма остальным патриархам с предложением отказаться от осуждения трёх богословов. Нарекания в свой адрес вызвал и Константинопольский патриарх Мина, которому папа пенял на неразумие и скоропоспешность в выводах. В конце концов, в сопровождении пышной свиты 25 (или 27) января 547 г. Вигилий торжественно въехал в Константинополь. Его встреча была беспрецедентно пышна и торжественна. Константинопольцы хором скандировали при проезде апостолика: «Ecce advenit dominator dominus!» («Се грядет господин и владыка!»)[238].

Но после этого мир в Церкви внезапно закончился: папа тут же отлучил патриарха Мина и вычеркнул его имя из диптихов, а Константинопольский архиерей, естественно, сделал то же самое. Император пригрозил обоим архиереям ссылкой и, видимо, был по-настоящему грозен в своём гневе. По крайней мере, как свидетельствуют летописи, страшась царя, папа пытался бежать в церковь св. Сергия, чтобы там искать защиты, но был вытянут силой из храма. Остыв, св. Юстиниан принял понтифика, а тот по просьбе царицы св. Феодоры 29 июня 547 г. принял в общение патриарха Мина[239]. После этого папе ничего не оставалось делать, как дать императору и императрице письменное согласие на осуждение «Трёх глав». Он также пообещал возглавить несколько «конференций» епископов и обсудить на них этот вопрос.

11 апреля 548 г. он передал императору секретный приговор суда епископов, «judicatum», в отношении «Трёх глав» при условии неприкосновенности авторитета Халкидона. Хотя документ был закрытым (по просьбе самого понтифика), папа показал его римским диаконам Рустику (своему племяннику) и Севастиану, которые после этого отделились от него и оповестили о «judicatum» весь Запад; в ответ папа отлучил обоих[240]. Но дело было сделано — Запад проклинал и своего папу, и всех, кто соглашался с «judicatum». Иллирийские епископы низложили за его принятие архиепископа Первой Юстинианы Бенената, а африканские архиереи в 550 г. осудили самого Вигилия[241]. Как нередко бывает, далеко не все поняли, о чём вообще идёт речь. Так, в Галлии обеспокоенные епископы, не получившие точных известий, 28 октября 549 г. собрались в количестве 71 человека и на всякий случай произнесли анафему, на Евтихия и Нестория, после чего разъехались. Ввиду таких осложнений император 15 августа 550 г. дал согласие Вигилию публично отказаться от «judicatum» при условии, что тот будет тайно помогать царю в осуждении «Трёх глав».

Надо сказать, терпению и спокойствию императора не было конца: желая мирно уладить недоразумения и решить вопрос богословски, а не административно, он организовал 17 июня 550 г. Собор в самой Мопсуэстии, чтобы узнать, как Мопсуэстийская церковь относится к Феодору. На Соборе выяснилось, что имя Феодора не значится в диптихах этой церкви, и вместо него туда внесено имя св. Кирилла Александрийского. Это было подтверждением неправославности епископа: собственная церковь изгладила память о нём из себя, и потому Феодор не мог считаться членом Кафолической Церкви. Как следствие, правомерно вставал вопрос о возможности анафематствования умерших — по крайней мере, тех, которые ещё при жизни фактически отпали от Церкви[242].

Трудно сказать, желал ли изначально св. Юстиниан вынести эти вопросы на Вселенский Собор, но теперь получалось, что без него не обойтись. Следует отметить, что святой царь был искренне убеждён в том, что изменчивая позиция папы Вигилия обусловлена тем давлением, которое на него оказывает Запад. По его мнению, Вселенский Собор, расставивший все точки над «i», спасёт авторитет понтифика и позволит ему более действенно содействовать миру в Церкви. Но, прежде чем созвать Собор, император в начале 551 г. издал новый эдикт под названием «Исповедание веры», в котором изложил 13 анафематизмов. Александрийский патриарх Зоил не принял документ и не стал его подписывать. За это он был снят с кафедры, но документ не принял и папа Вигилий, нарушив, тем самым, в очередной раз своё обещание императору. Более того, на новой «конференции» епископов он потребовал, чтобы архиереи уговорили императора отозвать своё «Исповедание веры» до тех пор, пока его не рассмотрят латинские епископы (!). Если же царь не согласится с таким предложением, заявил папа, епископы должны были прекратить с ним общение под страхом лишения общения с Апостольской кафедрой[243].

Конечно, это было прямое предательство и клятвопреступление. Опасаясь гнева императора, папа Вигилий тайно бежал из дворца, в котором проживал, в базилику Петра и письменно засвидетельствовал отлучение Константинопольского патриарха Мины. Спасли понтифика терпение императора и народ, оказавшийся в храме в тот момент, когда прибывшие чиновники и солдаты начали вытаскивать Вигилия из храма. Тяжеловесный и грузный телом, папа едва не погиб под крышкой мраморного стола, за который ухватился, чтобы не быть вытащенным из церкви, и ропот народа, вознегодовавшего на такое обращение с Апостоликом, избавил его от ссылки.

Но ситуация на этом не закончилась — да и как она могла завершиться ничем в такой ответственный момент? Спустя некоторое время папа вновь решился бежать из ненавистного ему Константинополя, где пребывал в качестве пленника. В декабре 551 г., переодевшись, он бежал в Халкидон, где издал энциклику, в которой перечислил все свои мытарства в столице и осудил патриарха Мина. В довершение всего он издал энциклику, «Constitutum», в которой кардинально изменил свою позицию и официально выступил против осуждения Феодора Мопсуэтийского, Ивы Эдесского и Феодорита Кирского.

Такого самоволия св. Юстиниан выдержать уже не мог, хотя и на этот раз уклонился от административных мер[244]. К понтифику несколько раз являлась делегация от императора, предлагая вернуться в Константинополь, но папа требовал письменных гарантий того, что царь оставит свои нововведения и продолжит политику предшественника, императора Юстина. Неудивительно, что такого предложения царь принять не мог, но продолжал упорно добиваться мирного разрешения опасной для Церкви и самой императорской власти ситуации. Вопрос разрешился смертью Константинопольского патриарха Мина, мягкого и незлобивого человека, старавшегося за счёт отдельных компромиссов примирить монофизитов с Церковью. Вместо него по прямому указанию св. Юстиниана, которому привиделся вещий сон, патриархом столицы был поставлен Евфимий (552–565), апокрисиарий Амасийского митрополита. Новый архиерей был давним сторонником политики императора и даже помогал ему в подыскании богословских доказательств возможности осуждения умерших. Ему после избрания св. Юстиниан и поручил восстановить отношения с Вигилием.

Понимая всю тонкость и деликатность порученной миссии, Евтихий не спешил. Только 6 января 553 г. он направил папе послание, в котором засвидетельствовал признание всех Вселенских Соборов и собственное православие, заявив, что целью его письма является желание сохранить единство с Апостольской кафедрой[245]. Он же предложил созвать Вселенский Собор под председательством понтифика, и это предложение подписали св. Аполлинарий Александрийский (551–568), Домнин Антиохийский (545–559) и Илия Фессалоникийский.

Попутно понтифик издал новую энциклику «Universo populo Dei», в которой обвинил императорский двор в насилии над собой и тут «скромно» заявил себя ревнителем Православия, подтвердив приверженность Халкидону. Он высокомерно предлагал василевсу отменить свой декрет о «Трёх главах» и направить двоих представителей для встречи с папскими легатами, дабы устранить новый церковный раскол. Это был очередной пример величайшей дерзости. По счастью, император обладал куда более глубоким религиозным чувством, чем папа, и св. Юстиниан перетерпел и это оскорбление. Как справедливо говорят, если бы святой царь действительно являл собой образчик «цезаропапизма», он без всякого сомнения немедленно сместил бы Вигилия, вне зависимости от последствий[246].

Наконец, папа согласился вступить в общение с Константинопольской кафедрой и даже согласился на Вселенский Собор, но при условии, что тот пройдёт в Италии или в Сицилии, поскольку, дескать, западные епископы, недовольные осуждением «Трёх глав», желают познакомиться с этим вопросом более обстоятельно. Но св. Юстиниан обоснованно не принял такого условия: он прекрасно понимал, что в таком случае ему угрожает серьёзная оппозиция, сильная своим количеством. С другой стороны, император убедился в том, что пресловутый западный «папизм» безусловен пока что только для самих Римских епископов — остальные латинские епархии всё ещё сохраняют за собой свободу суждения.

Для того чтобы не ставить папу в безвыходное положение, в качестве альтернативного варианта царь предложил Римскому папе созвать третейский суд — Вигилий охотно согласился, полагая, будто он и остальные восточные патриархи будут представлять собой две равные по численности партии по 4 человека. Но на самом деле в предложении императора шла речь о пропорциональном представительстве всех патриархов — каждый должен был прибыть в сопровождении равного количества епископов своего патриархата, а не Востока и Запада. Когда заблуждение папы выяснилось, тот срочно отозвал своё согласие на третейский суд, но и император показал характер, настояв на созыве Вселенского Собора помимо воли и согласия понтифика[247].

Весной 553 г. в Константинополь стали съезжаться епископы. Как и повелось, этот Вселенский Собор был тоже преимущественно «восточный»: всего присутствовало около 150 восточных епископов и 25 западных; отсутствовали даже епископы из Иллирии, не говоря уже об Испании или Галлии. Из Африки приехали 8 епископов, из которых 6 приняли участие в первых заседаниях[248]. Но вина в этой диспропорции никак не может быть возложена на императора, поскольку св. Юстиниан предложил папе вызвать столько западных епископов, сколько понтифик пожелает. Но тот сам отказался от той мысли, понимая, что латиняне не испытывают желания обсуждать спорный вопрос[249].

Наконец, 5 мая 553 г. в Константинополе Вселенский Собор открыл своё первое заседание. Не желая давать поводов для слухов об императорском давлении на епископов, св. Юстиниан ни разу не появился на его заседаниях. Даже его представители из числа высших сановников не прибыли на Собор, и диалог царя с Отцами вёлся посредством гонцов, передававших послания от одной стороны другой. Председательствовали на Соборе совместно патриархи Евтихий Константинопольский, св. Аполлинарий Александрийский и Домнин Антиохийский. Император общался с Собором исключительно с помощью чиновников, которые приносили его послания Собору и по прочтении сразу же удалялись.

Папа Вигилий, ссылаясь на непропорциональность представительства западного и восточного епископатов на Соборе, сразу же отказался на нём присутствовать, но официально это не было сообщено собравшимся Отцам. Святой Юстиниан внешне старательно скрывал истинные взаимоотношения между императором и Римским папой, щадя его достоинство и честь Апостольской кафедры. Особенно показательным явилось первое заседание Собора. Явившись на него, селенциарий Федор зачитал послание св. Юстиниана, в котором выделяется несколько аспектов. В первую очередь, император обращал внимание на своё законное право заниматься внутренними вопросами Кафолической Церкви.

«Искоренять возникающие по временам ереси посредством собирания благоговейнейших епископов, и единодушным провозглашением правой веры доставлять мир святой Церкви Божией — было всегдашней заботой православных и благочестивых императоров, предков наших», — говорит он. Затем св. Юстиниан перечисляет духовные подвиги своих предшественников во имя чистоты веры и обеспечения благочестия в Церкви, приравнивая к царям, созывавшим Вселенские Соборы и императора св. Льва I Великого. Царь детально разбирает богословскую подоплёку вопроса, объясняя, чем опасны уже осужденные им Феодор Мопсуэстийский, Феодорит Кирский и Ива Эдесский. Он излагает своё мнение об этих лицах и их сочинениях, а затем спрашивает мнение епископов. Нет сомнения в том, что это был заочный и несколько закамуфлированный ответ императора на категоричное нежелание папы Вигилия признавать за ним право заниматься богословскими вопросами и высказывать своё мнение по ним.

Поскольку, так или иначе, у присутствовавших Отцов Собора должен был возникнуть вопрос о папе Вигилии, император очень тактично смягчил истинное положение дел. «Вигилию, благоговейнейшему папе древнего Рима, — пишет он в своём послании Собору, — мы объяснили о «Трёх главах» подробно всё, когда он прибыл в наш царствующий город, и спрашивали его, как он думает об этом деле. И сам он не раз и не два, а довольно часто в своих посланиях излагал анафему на нечестивые «Три главы». А что у него всегда была мысль об осуждении «Трёх глав», это он выразил и в весьма многих иных своих поступках и в осуждении Рустика и Севастиана». Затем св. Юстиниан пространно и очень умело обходит вопрос о возникших между ним и понтификом разногласиях и о предательстве папы и оправдывает его отсутствие на Соборе желанием понтифика самостоятельно разобраться с этим вопросом[250].

Впрочем, присутствовавшие епископы не в полной мере удовлетворились таким объяснением и напомнили царю, что уже не раз просили папу принять участие в Соборе. Большая делегация епископов по решению Собора отправилась к Вигилию, но, вернувшись, объяснила, будто понтифик по «слабости телесной» не может явиться на заседание, но завтра обещал высказать своё мнение о «Трёх главах». По этой причине заседание решили отложить на другой день[251].

На следующем заседании Отцы выслушали епископов, вновь направленных к папе Вигилию за ответом. Те поведали, что апостолик опять отказался явиться на Собор, поскольку, по его словам, на этом Соборе много восточных епископов и очень мало западных. Отцы напомнили ему, что и ранее, на других Вселенских Соборах, существовала такая диспропорция, и в этом нет ничего страшного. Сейчас же, когда в Константинополе находится сам папа и множество латинских епископов при нём, никаких преград для его участия нет. В мягкой форме они заметили, что по велению императора в таком случае они будут вынуждены сами рассмотреть вопрос, «ответ на который наполовину готов», чтобы не вводить народ в соблазн; но и это не убедило Вигилия. Присутствовавшие на заседании императорские сановники также сообщили, что были у папы, но тот повторил своё желание самостоятельно, вне стен Собора (!), дать ответ на поставленные вопросы. Сановники огласили ответ св. Юстиниана, который рекомендовал епископам не смущаться отсутствием папы и напомнил им, что он всегда защищал и защищает все четыре Вселенских Собора, и велел внести их в диптихи, чего не решались сделать другие, бывшие до него, императоры[252].

Со страниц «Деяний» остро чувствуется, какая волнительная атмосфера возникла на Соборе. Папа не являлся, открыто бойкотируя его, и не высказывал своего письменного мнения. Для всех непредубеждённых лиц, убедившихся в искусственной вариативности отказа Вигилия явиться на Собор, было ясно, что ждать его — бессмысленно. Вслед за понтификом попытались игнорировать Вселенский Собор и некоторые западные епископы. Ссылаясь на то, что понтифик отсутствует на Соборе, они также отказались участвовать в его работе. Потратив много времени, Отцы решили обсудить вопрос о «Трёх главах» без папы.

Впрочем, попытки образумить папу не прекращались: Вигилия неоднократно приглашали на Собор, но вновь и вновь безуспешно. В конце концов, св. Юстиниан предписал Собору удалить имя папы Вигилия из диптихов, «сохраняя при этом единство с Апостольским престолом»[253]. Конечно, это был вопиющий прецедент, вполне, впрочем, адекватный поведению понтифика. «Документ этот настолько скандален для папизма, что в первых католических изданиях Соборных деяний он отсутствует, как отсутствует и в русском переводе Деяний. Впрочем, и св. Юстиниан сознавал беспрецедентность своего шага. Отсюда — необычное различие «inter sedem et sedentem» («между престолом и занимающим его»). Первоначально св. Юстиниан направил Собору устную рекомендацию, и только потом, при редактировании Деяний, было составлено письменное распоряжение, датированное 14 июля 553 г.»[254].

Как следствие, Вселенский Собор превратился в судебный орган по отношению к папе Вигилию, где обвинителем выступил сам император, а обвиняемым — понтифик. И, что весьма обидно для Римской кафедры, Собор признал апостолика виновным в ереси. Это наглядно свидетельствовало о том, что епископство Вигилия приблизилось к своему не вполне естественному завершению[255].

Наконец, на четвёртом, довольно длительном заседании Собора, Отцы начали рассмотрение вопроса по существу. Заслушали отрывки из сочинений Феодора Мопсуэтийского, наверняка подобранные непосредственно императором, и дружно решили предать его анафеме, но не немедленно. Хотя епископы и отметили, что законы императорские уже осудили его, однако для полного изучения всех обстоятельств они решили продолжить обсуждение его сочинений, что и произошло на пятом заседании. В этот день помимо иных свидетельств были заслушаны законы императоров св. Феодосия Младшего и Валентиниана III, в которых Феодор и Несторий предавались анафеме[256]. Были рассмотрены и другие подтверждения неправославия заочных подсудимых, включая деяния Мопсуэстийского собора 543 г., о котором выше шла речь.

Видимо, Отцам надоело выступать в роли безответных просителей перед Римским папой, поэтому на этом же заседании они направили Вигилию представление, в котором отметили, что если он получил свыше жребий священства, то ему надлежит известить своё мнение о том, что касается спокойствия святой Церкви[257]. Разумеется, для Востока было совершенно непонятно, как Римский папа, авторитет которого так высоко подняли Третий и Четвёртый Вселенские Соборы, мог столь беззастенчиво игнорировать новый Вселенский Собор и вопросы, нарушающие мир Церкви. Это было не только попрание обязанностей епископа, тем более архиерея одной из главенствующих церковных кафедр, беззастенчивое нарушение старинных традиций, но и открытое пренебрежением к императору и Вселенскому Собору.

На шестом заседании Отцы приступили к исследованию сочинения Ивы Эдесского персу Маре, в котором тот анафематствовал св. Кирилла Александрийского. Разбирательство было очень обстоятельным: зачитывали различную переписку, выписку из деяний Халкидонского Собора, и в завершение работы анафематствовали послание Ивы.

На седьмом заседании Отцы выслушали царского сановника Константина, квестора императорского дворца, который предложил епископам изучить послания папы Вигилия, должные свидетельствовать о его отношении к «Трём главам». «Известно вашему блаженству, — сказал он, — сколько попечения имеет всегда победитель император о том, чтобы возбужденный некоторыми спор о «Трёх главах», которые рассматриваются теперь у вас, получил конец, и святая Церковь Божия освободилась от возведённых на неё нареканий. Не потому, чтобы он не знал правоты вашей святости в догматах, и намерение, которое вы имеете относительно того, что служит предметом волнения, но для того, чтобы ещё соборно было постановлено определение об этих «Трёх главах»»[258].

Затем он предложил зачитать некогда письменно высказанные папой Вигилием мысли. Этот отрывок очень любопытен. Император ещё раз показывает, что для него вопрос о «Трёх главах» — давно решён. Но, желая соблюсти свою формулу: «Царь через соборы епископов утверждает правую веру», император даёт возможность епископам максимально полно исследовать все нюансы. Кроме того, поскольку отказ Вигилия от участия в Соборе подрывает его вселенский характер, св. Юстиниан различными способами пытается «пристегнуть» его к Пятому Собору. Примечательно и то, что, заслушав документы, Отцы не остались безвестными в отношении истинной роли св. Юстиниана и Вигилия, начав славословия в адрес царя (!). «И ныне ясно обнаруживается угодное Богу попечение благочестивейшего и миролюбивейшего императора, который всегда делал и делает всё, что сохраняет святую Церковь и православные догматы»[259].

Наконец, на восьмом заседании Собора, ставшем последним, было вынесено общее и окончательное осуждение «Трёх глав» и утверждены 14 анафематизмов.

Прежде чем Вселенский Собор сделал последние постановления, папа Вигилий отправил 25 мая императору подписанный им и ещё 16-ю западными епископами письмо — «Constitutum de tribus capitulis», в котором признает еретическими сочинения Феодора Мопсуэстийского, но не готов анафематствовать умершего, поскольку тот уже предстоит перед Богом и ждёт Страшного Суда. Затем он развил ту мысль, что, собственно говоря, анафематствовать Феодора как несторианца было бы неправильно, поскольку в Халкидоне тот публично осудил Нестория; таким образом, принятие предложения императора подорвало бы авторитет Халкидона. Дальше — больше: в окончании письма папа обязывает учить все Церкви (!) о «Трёх главах» только так, как предписывает он сам, а всё, сделанное иначе, анафематствует властью Апостольского престола.

Конечно, император даже не принял его послов. Через чиновников царь пояснил им, что если понтифик имеет что-либо сказать по поводу обсуждаемых на Соборе вопросов, то он рекомендует папе принять участие в нём. Но, в общем, в этом нет особой нужды: папа уже столько раз высказывался по «Трём главам», что если в новом послании отказывается от самого себя, то, следовательно, заслуживает анафемы. Этот эпизод описан в протоколе 7 заседания Собора, и ответ императора получил одобрение Отцов. В целом епископы очень высоко отозвались о заботах св. Юстиниана по охранению Православия[260]. Достаточно привести хрестоматийный отрывок из послания императору от епископов Второй Киликии, в котором они пишут: «Всегда мы удивляемся трудам Вашего христианства для благочестия, относящегося к Богу, и верим, что награда за усердие, которое Вы имеете к лучшим и превосходнейшим из дел человеческих, даст Вам участие в Царствие Небесном»[261].

Особое место в истории Пятого Вселенского Собора занимает осуждение Оригена. Ещё в 529 г. св. Юстиниан закрыл Академию в Афинах, которая являлась последним очагом языческой культуры. Однако языческие учения продолжали жить, и одно из них тесно переплеталось с именем великого христианского богослова и сподвижника Оригена. В IV в. продолжателями учения Оригена явились Дидим Александрийский (ум. около 398 г.) и Евагрий Понтийский (ум. в 399 г.). В век св. Юстиниана оригенизм был широко распространён среди монашеской интеллектуальной элиты, причём многие мысли, приписываемые поздними почитателями Оригену, мало корреспондировались с его учением.

Что же представляло собой интерпретированное учение Оригена? Как отмечают богословы, в триадологии Ориген вводит субординационизм, а его христология тесно связана с его учением о мире и человеке. Мир вечно сосуществует Богу, считал Ориген, и все сотворённые духи существуют в Боге как нерасчленённая единица, поскольку расчленение связано с удалением от Бога. По мере удаления от Бога тварный ум охладевает и превращается в душу. Воплощение душ — наказание за их удаление от Бога. Единственный тварный ум не отпал от Бога; этот ум, предвечно соединённый с Богом Логосом, воплотился на земле от Девы Марии. Крестная Жертва не уникальна, так как может быть повторена Христом, когда Он воплотится в других зонах. Как следствие, Ориген допускал перевоплощение других людей.

Отпадшие от Бога духи воплощаются не только в человеческие тела, но и в животных, и в небесные светила. Спасение состоит в возвращении к Богу, которое Ориген понимает как развоплощение. Хотя в воскресении будет некая телесность, это будет совсем новая, тонкая, «сферообразная» форма тела. А после определённого периода окончатся муки осужденных нечестивых людей и демонов, и произойдёт всеобщее восстановление «в прежний ранг».

К чести св. Юстиниана, он понял противоречие философии Оригена Священному Писанию и Церковному Преданию. Он противопоставил ему библейское учение об одновременном сотворении тела и души, из которых и состоит человек, и отметил, что учение о совечности мира по Оригену утверждает зависимость Бога от мира и ограниченность Бога.

В 543 г. св. Юстиниан обратился к патриарху Константинопольскому Мине с посланием против Оригена, где подробно разбирал его учение. В том же году в Константинополе состоялся Поместный Собор, осудивший Оригена. В опровержении некоторых историков, анафематствование Оригена случилось не на Пятом Вселенском Соборе, а в 543 г. на указанном Поместном Соборе, анафематизмы которого были впоследствии приписаны Вселенскому Собору. И хотя иногда утверждают, что Пятый Вселенский Собор вообще не занимался вопросом об Оригене, и, следовательно, того нельзя считать осужденным высшей церковной инстанцией, но в 11-м анафематизме Ориген анафематствован вслед за Несторием и Евтихием. «Если кто не анафематствует Ария, Евномия, Македония, Аполлинария, Нестория, Евтихия и Оригена с нечестивыми их сочинениями и всех прочих еретиков, которые были осуждены и анафематствованы святой Кафолической и Апостольской Церковью и святыми помянутыми Соборами, и тех, которые мудрствовали или мудрствуют подобно вышесказанным еретикам, и пребыли в своем нечестии до смерти; тот да будет анафема»[262]. Как полагают исследователи, по всей видимости, об Оригене шла речь на неофициальных заседаниях Отцов Собора. Впрочем, эти исторические детали не имеют принципиального значения, поскольку Шестой Вселенский Собор повторил осуждение Оригена, прибавив к его имени имена Дидима и Евагрия, и их осуждение повторил Седьмой Вселенский Собор[263].

Так завершил свою работу Пятый Вселенский Собор 553 г., который интересен ещё и тем, что на нём не было принято ни одного канона, как неизменно случалось ранее.

На Востоке решения Собора были восприняты безоговорочно, но иначе сложились дела на Западе. Там возник раскол, длившийся десятилетия, и для прекращения его император отправил в ссылку основных своих идейных противников — диакона Рустика и Феликса, а заодно с ними и самого понтифика. Но уже 8 декабря 553 г. Вигилий в послании к Константинопольскому патриарху Евтихию признал свой протест против «Трёх глав» безосновательным, а 23 февраля 554 г. повторил собственное признание в документе «Constitutum de damnatione trium capitulorum», предназначенном, как можно понять, для западных епископов[264]. Простив папу, летом 554 г. император разрешил ему вернуться в Рим. Но по дороге папа Вигилий умер в Сицилии.

Его преемник папа Пелагий I (556–561), ранее активно содействовавший Вигилию, без колебаний принял Пятый Собор. В извинение того, что папа Вигилий не сразу осудил «Три главы», он в своём послании к епископу Илии Аквилейскому и другим епископам Истрии, не принявшим Пятый Вселенский Собор, отмечал, что всё дело в незнании латинянами греческого языка (!). Конечно, это было грубой натяжкой, но главное — Рим признал правоту императора[265]. Однако, как и следовало ожидать, раскол на Западе временно только усилился. Тосканские епископы считали Вигилия еретиком, их мнение разделяли и франкские архиереи; некоторые епархии не вступали в общение с Римом вплоть до конца VII в.[266]

Пожалуй, самое интересное в данной истории заключается в том, что новый понтифик ранее был широко известен как личный враг императора и его декрета об осуждении «Трёх глав». Он помогал Вигилию в написании конфронтационных посланий царю и даже по царскому указу провёл некоторое время в заточении за оскорбление царского величества в константинопольских монастырях. Там он написал большую апологию «Трём главам» и даже обвинил папу Вигилия в нерешительности. Но, как видим, св. Юстиниан не побоялся выдвинуть кандидатуру именно этого человека на пост Римского епископа и не прогадал. Как честный человек, Пелагий во всём разобрался и стал ярым приверженцем Пятого Вселенского Собора[267].

Вскоре после смерти папы Вигилия, когда раскол на Западе деятельными усилиями других понтификов был преодолён и Пятый Собор получил повсеместное признание, для Рима встал актуальный вопрос: каким образом оправдать своего предшественника. В известной степени интересную попытку предпринял папа Пелагий II (579–590), заявивший в одном из своих посланий следующее. «Вы прибавляете, — пишет он адресатам, — что сначала и Апостольский престол в лице папы Вигилия, и все предстоятели латинских провинций твёрдо противостали осуждению «Трёх глав». В этих словах мы замечаем, что та же самая вещь, которая должна была бы вас призвать к согласию, отвлекает вас от него. Ведь латиняне, а также люди, незнакомые с греческим языком, поздно узнали свою ошибку потому, что не знали языка. И им тем скорее должно верить, что их твёрдость не оставляла спора до тех пор, пока они не осознали истину. А если бы они согласились опрометчиво, прежде чем осознали истину, то ваша братская любовь справедливо смотрела бы на них с презрением, но они согласились после долгого труда и после того, как долгое время спорили, даже до обид»[268].

Конечно, эти аргументы надуманны и абсурдны. Более того, как легко убедиться, они идут вразрез с обычным утверждением предстоятелей Римского престола, будто Вселенские Соборы созывались их велениями (в отношении Пятого Собора такой тезис просто нелеп и смешон), и будто бы Соборы провозглашали лишь то, что высказывал понтифик.

В литературе иногда встречаются попытки умалить достоинства Пятого Вселенского Собора, а следовательно, и императора св. Юстиниана Великого. Но послушаем, что сказал по этому поводу авторитетный автор. «Пятый Вселенский Собор, — пишет он, — нередко оценивается негативно. Иногда — резко отрицательно. Такая оценка основывается не на внутреннем достоинстве Собора, а на его исторических обстоятельствах и последствиях. Для католиков Собор являет вопиющее несоответствие догмату папской «непогрешимости» и вообще представлениям о канонической роли папы в Соборах. Последствия Собора не были во всём таковы, какими их хотели увидеть инициаторы Собора. Большие массы окраинного населения, иногда целые народы, так и не приняли Халкидон. Но, думается, в области греческого богословия Собор был решительной и решающей победой, которая положила предел столетнему творческому цветению «монофизитского» богословия. С тех пор монофизитство консервируется в элементарных формулах-лозунгах и окончательно становится знаменем окраинного антиимперского национализма. Отныне в греческом богословии пересмотр Халкидона был невозможен. Появившееся позднее монофелитство было попыткой компромисса с антихалкидонитами без отречения от Халкидона»[269].

С практической точки зрения Пятый Вселенский Собор, наверное, не принёс тех результатов, на которые рассчитывал император, да и могло ли быть иначе? Уже в течение 100 лет Империю и Церковь раздирал национально-религиозный сепаратизм окраинных провинций, и неудивительно, что политика св. Юстиниана не могла в одночасье решить все те проблемы, над разрешением которых бились его предшественники.

Но человеческая натура суть греховна, и от слабостей и страстей не свободны даже великие и благочестивые люди. В некоторых летописях содержатся сведения, будто, богословски победив монофизитство, в последний год жизни св. Юстиниан начал менять своё отношение к нему и даже попытался издать не дошедший до нас новый указ «О тленном и нетленном», чуждый благочестию, как говорит историк. По счастью, документ не был подписан и опубликован — великий император скончался[270].

Впрочем, следует особо отметить, что ссылки на монофизитство «позднего» св. Юстиниана должны воспринимать критически. В первую очередь, нужно обратить внимание на чрезвычайную скудость исторических свидетельств на этот счёт. Во-вторых, «всё то, что известно о богословской линии Юстиниана, которая, подобно его церковно-политическому курсу, была средней линией, противостоящей, как это и свойственно истинному Православию, крайностям и с одной, и с другой стороны. Очень трудно допустить, что св. Юстиниан, который анафематствовал даже умеренное монофизитство, вдруг в конце жизни впал в самую крайнюю его форму»[271].

Как видим, об этом событии можно судить только по косвенным признакам. Справедливости ради отметим, что в пользу существования сочинения «О тленном и нетленном» — факт освобождения от кафедры бывшего царского любимца патриарха Евтихия, которого император снял за то, что тот не подписал данный документ[272].

Но всё же наиболее правильным объяснением обвинений императора в уклонении от Халкидона является его небольшая популярность при жизни среди подданных. Еретики действительно не любили его за «новую линию» царя, а православное население тяжело страдало от податей, взыскиваемых для ведения войны. Излишне, наверное, говорить, что, не знающая греха, Церковь своим соборным разумом расставила всё на свои места. И сегодня, как и 1500 лет назад, имена св. Юстиниана Великого и св. Феодоры содержатся в списке святых и прославленных Церковью христиан.

После заключения мира с Персией ситуация на восточной границе оставалась крайне неспокойной — честолюбивый царь Хосров желал восстановить политические и территориальные позиции на Кавказе. Его план казался тем более перспективным, что св. Юстиниан был занят войной на Западе. Тайные сношения остготов с персами позволили скоординировать (насколько, конечно, это было вообще возможно) им свои действия, и Хосров неплохо знал, сколько римских войск может противостоять ему. В значительной степени облегчили нападение персов на Византию армяне, недовольные притеснениями со стороны римской администрации и поднявшие в 538 г. антиримское восстание.

Нечего и говорить, что Хосров не стал терять времени в столь благоприятных условиях. Первоначально он велел арабу Аламундару придумать повод для расторжения мирного договора с Империей, и тот заявил, будто другой арабский вождь Ареф — союзник римлян, покушается на его владения. Затем уже сам Хосров заявил римскому послу Стратегию, что император хотел переманить на свою службу Аламундара, чем оскорбил его и нарушил условия договора. Весной 539 г. к персу прибыли тайные послы Остготского короля Витигеса, которые в очередной раз убеждали Хосрова объединить усилия и просили его начать войну с Римской империей[273]. Это событие вдохновило Хосрова, и он начал деятельно готовиться к войне. Для усмирения армян император направил своего любимца Ситту, проживавшего в столице после заключения мира с Персией, и действия полководца первоначально были очень успешными. К сожалению, однажды он во главе небольшого отряда попал в засаду, устроенную армянами, и погиб[274].

Заменивший его военачальник Вуза не сумел найти общего языка с восставшими армянами, хотя и убил их вождя. Как следствие, те явились к Хосрову, предложили свои услуги и настойчиво просили напасть на Римскую империю. Осенью 539 г. Персидский царь направил королю остготов Витигесу письмо, в котором уведомил его о своём согласии воевать с римлянами. Своим полководцам перс дал поручение не позднее весны следующего года выступить в поход. Узнав об этом, император направил к нему послом Анастасия, но тот не сумел убедить перса сохранить мир. Зимой 540 г. Хосров с громадным войском вторгся в римские владения. Хитростью ему удалось захватить город Сурона (Сура), жителей которого постигла печальная участь. Большинство из них погибло в неволе, и только некоторых удалось выкупить при содействии местного епископа.

Получив известие о вторжении персов, св. Юстиниан направил на Восток своего племянника Германа, отрядив ему вследствие недостатка сил (всё остальные войска были на Западе) только 300 кавалеристов, пообещав, правда, вскоре передать под его командование войско. Но дать обещание оказалось гораздо легче, чем его исполнить. Томимый вынужденным бездействием, не имея должного числа солдат, Герман терпеливо ждал помощи, не в силах противостоять персидскому войску, а Хосров тем временем подошёл уже к Антиохии. По пути он овладел городом Верои и, не получив ответа от антиохийцев о том, сколько они готовы заплатить ему за то, чтобы персы не штурмовали город, решил осадить столицу Сирии[275].

Осада Антиохии была очень тяжёлой для персов и стоила многих жизней, но всё же город был взят. Видимо, силы персидской армии были подорваны этими боями, поскольку Хосров внезапно сменил своё настроение, принял римских послов, долго препирался с ними, доказывая, что виновником этой войны является св. Юстиниан, однако, в конце концов, согласился заключить мир на определённых условиях. Но пока послы сносились с Константинополем и определяли суммы ежегодных выплат, не отличающийся щепетильностью в вопросах чести Хосров разграбил Селевкии, Апамеи и Халкиду. Когда перс был уже неподалеку от Эдессы, прибыли римские послы с предложением св. Юстиниана заключить мир на условиях выплаты тех сумм, которые установил Хосров; тот согласился. Готовясь к возвращению на родину, перс решил продать всех пленных антиохийцев, и тогда жители Эдессы проявили удивительную ревность по вере и собрали деньги на выкуп своих сограждан[276].

Но на обратном пути коварный Хосров решился-таки захватить столь ненавистную для него римскую крепость Дару, доставлявшую персам множество неприятностей, однако прямой штурм ничего не дал. Возмущённый тем, что во время перемирия Хосров продолжает боевые действия, св. Юстиниан заявил, что расторгает договор и не считает себя связанным его условиями.

Встревоженный положением дел на сирийской границе, император поначалу вообще хотел прекратить Итальянскую кампанию. Как только пала Равенна, он немедленно отозвал Велизария с Запада и направил против персов[277]. Весной 541 г. император назначил его военачальником Востока; вместе с ним римские войска возглавил Валериан, боевой товарищ Велизария. Очевидно, византийцы сделали выводы из предыдущей кампании, поэтому готовились к войне тщательно и собирались начать первыми, чтобы вести войну на территории врага.

Но и персы деятельно готовились к началу военных действий. Целью летней кампании для них являлась Лазика, обладание которой открывало доступ к Чёрному морю и к Балканам. Хосров весьма профессионально запутал врага, распустив слух, будто в действительности начнёт военные действия в Иверии, и в результате византийцы оказались дезинформированы[278]. Помимо прочего, персы тем временем получили союзников в лице народа лазиков, недовольных тем, что римляне содержат на их землях свои воинские подразделения[279]. Их царь Губаз предложил себя в союзники Персии, чем ещё более осложнил положение византийцев. Как следствие, война пошла на встречных курсах: Хосров грабил римские поселения и даже взял город Петру, казавшийся неприступным, а Велизарий вторгся в Персию, сея там панику и смятение[280]. Но оба войска уже устали и потому отбыли на зимние квартиры, а Велизарий уехал в Константинополь.

Весной 542 г. Хосров в третий раз перешёл границу и напал на город Сергиополь, что на берегу Евфрата. Но осада оказалась безуспешной для персов, которые не смогли сломить сопротивления римских солдат числом не более 200 человек; поэтому Хосров отошёл. Прибыв из столицы в местечко Европ, Велизарий начал спешно собирать разбросанные по гарнизонам войска, и вскоре под его началом было достаточно сильная армия. Сюда вошли иллирийские, фракийские, готские, герульские части, а также вандалы и маврусии, всего числом не менее 8 тыс. воинов — довольно грозная сила в руках талантливого полководца. По крайней мере, Хосров, узнав о его присутствии, спешно затеял мирные переговоры, ссылаясь на то, что будто бы именно император отказался заключать договор. Приняв посла, Велизарий хитростью убедил его в силе римского войска, разбив свой лагерь на открытой местности и приказав солдатам непрестанно ходить из места в место, чтобы возникла видимость их многочисленности[281]. Персидский царь испугался и отдал приказ своему войску отступать, для чего срочно организовал переправу через Евфрат. Но и Велизарий переправился через эту реку, и, уже находясь на персидской земле, посредством демонстрации римской силы окончательно укрепил Хосрова в мысли о необходимости вновь затеять мирные переговоры.

К сожалению, ухудшение дел в Италии вынудило императора вернуть Велизария на Запад (тот, как мы видим, буквально разрывался между Италией и Востоком), и Хосров, пренебрегая заключённым договором, вновь напал на римлян, захватив город Калинник. Однако дальнейшие военные действия внезапно пресекла моровая язва, охватившая и Империю, и Персию. Империя, воюющая в течение нескольких лет на два фронта, была буквально истощена. В довершение всех бед, Константинополь сильно пострадал от землетрясения, произошедшего 16 августа 542 г.[282]

Из-за страха перед страшной болезнью Хосров перебрался с войском в Ассирию, где её признаков ещё не наблюдалось, а навстречу ему уже направлялось римское войско численностью около 30 тыс. воинов. Единственный, но существенный недостаток армии заключался, как обычно, в множественности командиров и отсутствии единоначалия. В 543 г. состоялось сражение у города Англона, закончившееся страшным поражением римлян. Погиб и храбрый военачальник Нарзес, некогда перешедший на римскую службу из Персии вместе со своими братьями.

В следующем 544 г. Хосров вновь совершил набег, двинув свои войска в Месопотамию. Как пишет современник тех событий, единственным его желанием было унизить христиан, поскольку с городами Эдессой и Авгарью у них связаны особые воспоминания[283]. Ему очень хотелось взять город, тем более, что во сне ему привиделось, будто если он не возьмёт Эдессу, то покроет своё имя страшным позором. Но горожане мужественно отбили все атаки персов, раскрыв их хитрости в ходе осады, и Хосрову ничего не осталось, как получить выкуп и уйти обратно. Очевидно, и возможности перса были не беспредельны — когда к нему в 545 г. явились римские послы, он заключил долгожданный мир с Римской империей на довольно сносных для византийцев условиях[284].

Впрочем, мир продолжался недолго. Святой Юстиниан как православный император считал делом чести прекратить работорговлю в Кавказском регионе, где издревле существовала практика покупки молодых красивых мальчиков, их кастрации и продажи евнухами богатым лицам. Кроме того, ему хотелось закрепить свои права на Лазику, которую он просил уступить Хосрова ещё при заключении мирного договора, но не получил согласия.

Желая покончить со страшными традициями, император отправил к абазгам, жившим рядом с лазами, евнуха своего двора Евфрата, уроженца этих мест, со строгим приказом прекратить чудовищный промысел. Ему же было поручено организовать миссионерство среди диких язычников. Проповедь христианства была столь успешной, что абазги выгнали своего царя и признали над собой власть римского императора. В городе Севастополе, отстроенном царём после персидского нашествия, был воздвигнут храм Пресвятой Богородицы. Вскоре власть Константинополя признали над собой даже готы-тетраксиды, проживавшие в низовьях современной Кубани. Они даже приняли в 547 г. к себе православного епископа из столицы.

Впрочем, настроение горцев было очень нестабильным. В скором времени они начали тяготиться налогами и повинностями, которыми их обложили имперские чиновники, и, восстановив у себя царя, горцы обратились к Хосрову с просьбой принять их под власть Персии и защитить от римского императора. Но когда лазы узнали, что Хосров вынашивает план переселить их вглубь своей территории, а родовые земли кавказцев заселить более лояльными его власти подданными, их царь Губаз отправил посольство в Константинополь. Он просил св. Юстиниана принять лазов под власть византийской короны и помощи в борьбе с персами. Император тотчас откликнулся на эту просьбу и послал в Лазику молодого полководца Дагисфея с отрядом в 7 тыс. воинов. Кроме этого, лазский царь завязал сношения с гуннами-сабирами и аланами, обещая им денежные средства за помощь против Персии. Начальные действия Дагисфея не отличались успехом. Когда на помощь осаждённой византийцами крепости Петры подошли подкрепления во главе персидского военачальника Мермероис, римские воины попросту разбежались и оставили осаду. Но начавшийся так неудачно 549 г. завершился успешно: Дагисфей соединился с лазами Губаза и, неожиданно напав на персидский лагерь, захватил богатую добычу[285].

В 550 г. из Константинополя пришли деньги для оплаты услуг гуннов и подкрепления под начальством полководца Рекифанга. На свою беду, персы не учли нового соотношения сил, и когда весной они решили дать римлянам сражение у крепости Петры, то потерпели сокрушительное поражение. Заменивший Дагисфея полководец Бесс восстановил власть императора в земле абазгов, и в 551 г. захватил при помощи гуннов уже упоминавшуюся крепость Петру, имевшую громадное стратегическое значение. Примечательно, что во время штурма Бесс, несмотря на свой возраст и тучное тело, первым влез на крепостную стену, был сброшен оттуда врагами, отлежался в палатке, а затем вновь возглавил атаку и овладел городом. Персы храбро сражались, остатки их гарнизона заперлись в цитадели и погибли в огне. Римлянам достались громадные запасы продовольствия и оружия. К сожалению, вместо того, чтобы закрепить успех, старый воин почил на славе и снимал дивиденды от своей должности магистра армии. В результате армия оказалась разбросанной по многим крепостям и местам расквартирования[286]. Как выяснилось вскоре, это было чрезвычайно легкомысленно.

Весной того же 551 г. персидский военачальник Мермероис опять пошёл походом на Лазику, имея под рукой 12 тыс. воинов и шесть боевых слонов, ещё 4 тыс. воинов ему прислали сабиры, воюющие на обе стороны. Узнав о приближении персидской армии, римляне бросились бежать, и только случайность избавила их от полного разгрома. Но затем Мермероиса ждало первое разочарование: он попытался с ходу овладеть крепостью Археополем, но натолкнулся на упорную оборону защитников. В какой-то момент времени они сделали удачную вылазку и ранили боевого слона персов, который смял ряды наступающих; контратака осаждённых довершила разгром. Погибло около 4 тыс. персов, а римлянам достались четыре знамени врагов, отосланные императору в качестве дара от армии. После этой неудачи Мермероис направился в Лазику и занял города Мухерезий, Кутаиси и крепость Ухимерий.

Пока шли военные действия, Хосров отправил в Константинополь посольство с предложением заключить мирный договор. Соглашение было возобновлено на условиях выплаты персам денег за защиту границ от кочевников, но вопрос о Лазике остался обойденный молчанием. Пользуясь этим, Хосров тут же после возвращения послов отдал часть полученных от св. Юстиниана средств Мермероису для продолжения войны. Персидский полководец ещё раз попытался в 553 г. разгромить римлян на их территории, но вновь неудачно. Кроме того, его действиям очень мешал царь Губаз, оставшийся верным св. Юстиниану. В результате действия персов в стране абазгов окончились провалом, равно как и новая попытка захватить Археополь[287].

Озабоченный судьбой кавказских владений, св. Юстиниан прислал подкрепление во главе с Юстином, сыном своего племянника Германа. Но качество подготовки римских солдат и состояние боевого духа были крайне невысокими. Обманув римских военачальников ложными слухами, Мермероис удачным манёвром поставил их в тяжёлое положение, и римское войско бежало, едва не потерпев страшное поражение. Единственным утешением византийцам стало то, что осенью 554 г. Мермероис неожиданно заболел и скончался[288]. Его заменил знатный перс Нахораган. Но вместо того, чтобы воспользоваться сменой командующего у врагов, римляне устроили интригу между собой, вследствие которой вначале был выслан из армии старый Бесс, а затем погиб от рук своих же товарищей Губаз. Взволновавшиеся лазы прекратили все отношения с Константинополем, и среди них пошла широкая агитация в пользу персов. По счастью, проримская партия и христианская вера оказались сильнее, и лазы обратились к св. Юстиниану с просьбой поставить им нового царя — брата покойного Губаза Тцафия. Император удовлетворил эту просьбу, сопроводив посольство в Лазику богатыми дарами и приказом провести расследование об убийстве бывшего лазского царя[289].

Пока происходили эти события, персидский военачальник Нахораган весной 555 г. вступил в Лазику, имея под рукой почти 60 тыс. воинов и множество боевых слонов. Ему противостоял римский полководец Мартин. Первые действия персов вновь закончились провалом — сабиры и римские войска предупредили попытку неожиданно напасть на них и разбили врага. В следующей схватке возле города Фазиды персы вновь потерпели поражение — погибло более 10 тыс. воинов, но в целом Нахораган справился с ситуацией и сумел сохранить порядок в своём войске. Военные действия проходили уже с некоторым преимуществом римлян, которые снискали уважение среди местного населения справедливым правосудием над убийцами Губаза и своими победами. В развитие успеха римские войска в 557 г. захватили сильную крепость Цахар, и война, по существу, завершилась.

Вызванного в царскую резиденцию Нахорагана осудили и казнили: с него с живого сняли кожу[290]. В 557 г. было заключено новое перемирие сроком на 5 лет, и оба государя договорились признать свои владения по факту на момент заключения соглашения. В 558 г. отряд римских войск под главенством полководца Феодора вступил в земли цаннов и окончательно восстановил власть императора в этой земле[291].

Однако политический статус Лазики так и остался неопределённым на всё время перемирия между двумя державами. В 561 г. на границе между Нисибином и крепостью Дарой съехались уполномоченные послы обеих сторон, высокопоставленные и опытные дипломаты. Стороны урегулировали почти все важные вопросы, включая подчинённость спорных территорий, суммы ежегодных выплат персам за охрану границы, международную торговлю, и, очень важное условие для св. Юстиниана, — неприкосновенность христиан и разрешение беспрепятственно отправлять свой культ. Подписав договор, византийский посол Пётр отправился непосредственно к Хосрову, чтобы обсудить с ним вопрос о том, кому принадлежит Свания, граничащая с Лазикой. Собственно говоря, ответ на этот вопрос предопределял стратегическую судьбу самой Лазики и всего Кавказа. Персидский царь отказался уступить Сванию, но согласился на уступку Лазики византийцам. Таким образом, св. Юстиниан установил на длительное время ясные и чёткие границы между двумя империями и обеспечил за собой единоличное господство над Чёрным морем[292].

Любопытно, что при подписании мирного договора, заключённого сроком на 50 лет, персидские и римские послы руководствовались формами, известными нам по современным дипломатическим практикам. В частности, договор был написан по-гречески и по-персидски. Затем послы передали друг другу свои экземпляры, чтобы удостовериться в их идентичности, а потом с них были сделаны точные копии. Подлинные же экземпляры свернули в трубочку, запечатали воском и оставили на хранение. Примечательно также, что в тексте договора особое внимание уделялось порядку исчисления дат — стороны договорились считать все года обычными, игнорируя високосные годы[293].

Помимо войны с персами, большие тревоги св. Юстиниану начали доставлять северные границы, пролегающие по Дунаю. Особенно досаждали гунны, систематически разрушавшие приграничные укрепления и наносившие жестокие поражения местным гарнизонам. В 540 г., когда всё внимание Константинополя было приковано к Западу и Персии, гунны совершили дерзкий налёт на Иллирику, где взяли 32 укрепления и дошли почти до стен Константинополя. Второй волной они прошли в Грецию и в Херсонес Фракийский, также разоряя всё на своём пути. Рассказывают, что общее число пленных римских мирных жителей достигало 120 тыс. человек[294].

Северная граница являла собой пёструю картину, а проживавшие близ неё народы всерьёз угрожали безопасности Империи.

После ухода остготов с Теодорихом Великим в Италию, часть бывших римских территорий заняли гепиды, не хотевшие отдавать уже обжитую ими Вторую Паннонию. Несмотря на запустение этих земель, император приказал восстановить старые укрепления и гордо уверял, что это — римские земли. Размах его пограничного строительства потрясает: всего, по расчётам специалистов, было восстановлено и реставрировано более 500 укреплённых пунктов. Дикие племена герулов, жившие на территории Фракии, считались самыми грубыми из германских племён. И хотя их царь Гретис принял крещение, и его восприемником стал сам св. Юстиниан, всё же среди них господствовало арианство. Неподалёку, в землях Прибрежной Дакии, жили другие роды гепидов, более цивилизованные и верно служившие императору. В частности, они принимали участие во всех его западных войнах. Признав власть римского императора над собой, они традиционно сохранили определённую самостоятельность и свой общественный строй. В излучине Дуная и Тисы издавна проживали гепиды, систематически воевавшие с Империей и лангобардами (в переводе с германского — «длиннобородые»). Поощряя последних, св. Юстиниан передал лангобардам некоторые римские земли для проживания, что ещё более усилило вражду между ними и гепидами[295].

В 545 или 546 гг., когда вражда между двумя германскими племенами достигла своего апогея, обе стороны обратились в Константинополь, чтобы император разрешил между ними территориальный спор и помог воинскими соединениями. Сохраняя добрые отношения с лангобардами, св. Юстиниан послал им на помощь 10 тыс. воинов под командованием полководцев Константиниана, Бузы и Аратия. Но военные действия велись вяло, и вскоре стороны заключили перемирие, как и следовало ожидать, недолговечное. Опасаясь, что св. Юстиниан и на этот раз окажет помощь лангобардам, гепиды обратились к гуннам-кутургурам, проживавшим в низовьях Дона, и те прибыли к ним с 12-тысячным войском. Но и римляне поспешили на помощь союзникам, хотя формально мирный договор Константинополя с гепидами не расторгался. Совместно византийцы и лангобарды нанесли гепидам тяжёлое поражение[296].

Ближайшими соседями гепидов являлись славяне, в начале VI в. прочно осевшие на берегах Дуная. Разбитые на множество племён, они не знали единой власти, часто воевали между собой, но иногда объединялись для совместных набегов на римские земли.

Несколько ранее, в 530 г., римский полководец Хильбудий попытался совершить предупредительный поход против них, но потерпел поражение, и с тех пор Дунай стал открытым для славянских набегов. Император попытался применить к славянам те формы взаимоотношений с варварами, которые уже были апробированы на германцах. В 545 г. он предложил им некоторые свободные земли на левом берегу Дуная при условии, что те примут на себя обязательства охранять имперские провинции от гуннов, но согласия достигнуто не было. Напротив, славяне совершили набег, который отразили герулы, освободившие множество пленных римлян. Но в 547 г. славяне повторили набег, на этот раз удачный, и разграбили Иллирику. В 549 г. набег был повторен, и вновь военное счастье улыбнулось им. Они взяли несколько городов, усеяв свой путь множеством трупов, и дошли до местечка, находившегося всего в 12 днях пути от Константинополя[297].

В 550 г. славяне вновь перешли Дунай и направились к Фессалонике. Получив известие о приближающихся имперских войсках, они сменили направление движения и ушли в Далмацию, где перезимовали, а затем, получив подкрепления, двинулись на Адрианополь, под стенами которого разбили римские войска. В последующие годы славяне не прекратили свои набеги, но обычно кооперировались для этих целей с гуннами[298].

Самое страшное гунно-славянское нашествие приходится на 559 г. Зима была очень морозной, и, воспользовавшись тем, что Дунай замёрз, варвары перешли огромной массой на левый берег реки и прошли во Фракию и Македонию. Разграбив всё по дороге, захватчики подошли почти к самому Константинополю. Всё окрестное население спешило под защиту столичных стен, а царь приказал свозить из ближайших церквей драгоценности, чтобы ими не завладели варвары. Спас положение, последний раз блеснув своим полководческим искусством, Велизарий, составивший из старых солдат и остатков своей личной дружины небольшой отряд, отразивший захватчиков. Те отошли, но, услышав, что на Дунай выходят римские суда, собираясь перекрыть им обратную дорогу домой, вступили в переговоры с императором о выкупе пленных, которых было великое множество[299]. В конце концов, выкуп был заплачен, и варвары ушли на Север. И хотя политика св. Юстиниана, зачастую воевавшего с варварами золотом, а не оружием, встречала недовольство среди подданных и сановников, это была наиболее правильная стратегия в условиях войны сразу на нескольких фронтах[300].

Тяготы царского служения и одиночество, остро чувствуемое после потери любимой жены, к тому времени совершенно измотали св. Юстиниана. Ему было далеко за 70 лет, и его работоспособность уже была далеко не та, что раньше. Современники замечали, что он часто оставался равнодушным при поступлении известий с театра военных действий, всё более и более находя себе отраду в диспутах с епископами и написании сочинений на богословские темы. Эта перемена в поведении царя (впрочем, нельзя сказать, что внезапная) вызвала к жизни новых претендентов на императорский титул. Многие сановники были недовольны св. Юстинианом и его политикой по отношению к варварам. В результате жизнь царя сильно осложнилась: мало, что ему приходилось воевать на всех границах, решать внутренние вопросы, отдавать значительное время урегулированию отношений с Римом и монофизитами, так теперь опасность нависла над его жизнью.

В 559 и 560 гг. царя ждали сразу два заговора, раскрытые один за другим. В первом случае сановники-заговорщики распустили слух, будто царь умер — очевидно, они надеялись посеять панику, а в идеале, вообще поднять народ на бунт. Но сенат вовремя сориентировался в ситуации, и город был успокоен. Евгений, бывший префект города, видимо, желая отогнать от себя подозрения, ложно обвинил сановника Феодора в этих беспорядках, но в очередной раз потенциальный цареубийца был помилован. Хотя его имущество и было конфисковано, сам заговорщик остался невредимым, прибегнув к защите Церкви и спрятавшись в храме[301]. Во втором случае замысел устранить царя принадлежал некоему Зимарху, куратору Плакидия. Но заговор был раскрыт, а обвинителями Зимарха выступили родственники царицы св. Феодоры — Георгий, куратор Марины, и Иоанн, бывший ипат[302].

Под конец жизни св. Юстиниана произошло ещё несколько событий, значение которых будет понято позднее — на историческую арены начали выходить новые народы, существенно изменившие политическую карту мира. В 558 г. многочисленное племя аваров обратилось к аланам с просьбой познакомить их с римлянами, то есть, буквально выражаясь, свести с римским двором. Те согласились, и вскоре послы варваров прибыли в Константинополь с предложением назначить им ежегодный пенсион в обмен на их союзничество. В принципе, это предложение не несло больших выгод Империи, а война с ними, в случае нападения варваров, едва ли была бы тяжёлой. Но император был уже очень стар, и решил добиться мира обычным путём, подарками и хитрой дипломатией отдалив опасность от римских границ[303].

Когда послы следовали по столице, на удивительных варваров выбежало поглядеть всё население города, особенно византийцев поражали длинные волосы, заплетённые в косы и свисавшие у тех на плечи со всех сторон[304]. Обсудив вопрос с сенатом, император согласился на мирные инициативы варваров. В 562 г. договор был продлён, и авары пошли на Запад, вторглись в Тюрингию и даже разгромили франков в жестоком сражении. А в 563 г. в столицу прибыли послы турок, только что впервые потревожившие восточные границы Персии[305].

В 561 г., уже под конец жизни, императору было дано испытать ещё одно покушение на свою жизнь. Двое сановников — Марцелл и Сергий воспользовались своим положением, чтобы попасть на императорский приём, и приказали своим слугам, стоявшим в проходе, убить царя. По счастливой случайности заговор был раскрыт, и Сергий показал на двух офицеров из свиты Велизария, якобы действовавших с ним заодно. Арестовали и тех — задержанные офицеры показали на Велизария как на организатора заговора. Старый полководец был искренне возмущён этим обвинением, но он всё равно попал под судебное следствие, продолжавшееся почти 8 месяцев. В конце концов, суд признал Велизария невиновным, ему возвратили имущество и прежний почёт[306]. Даже крайне тенденциозные авторы не верят, будто, как утверждают позднейшие историки, св. Юстиниан лишил полководца зрения и, конфисковав его имущество, низверг старика в нищету. Никаких оснований утверждать подобное не имеется — в действительности, Велизарий благочестиво отдал Богу душу через несколько месяцев после окончания судебного разбирательства[307].

В 562 г. император отдал Вторую Паннонию, где ранее жили герулы, аварам, но те, привыкшие к своим степям, отказались переселяться. И вскоре мир между римлянами и аварами сменила затяжная вражда, стоившая Империи многих неспокойных минут[308]. Продолжали беспокоить персы, искавшие повода для новой войны. Всю жизнь вынужденный воевать за Римскую империю, св. Юстиниан даже под конец жизни не имел покоя. Всё же последним актом императора в земной жизни был мир. В 562 г. по поручению царя начальник придворной гвардии Пётр выехал к Хосрову и после долгих переговоров подписал мир с Персией[309].

Жизнь любого человека, тем более, поставленного Богом императора, подлежит оценке не только на Страшном Суде, но и на земле. В отношении св. Юстиниана, чьё царствование продолжалось почти 40 лет, это — более, чем трудная задача. Слишком много событий мировой истории связано с его личностью, слишком разнородные и многочисленные силы противостояли ему, а круг вопросов, которые повседневно вынужден был решать император, поражает воображение.

Что можно сказать о святом царе? В описаниях тех исторических событий перед нами встаёт личность сильная, уверенная в себе, хотя и сомневающаяся, цельная, творческая и многогранная, удивительно последовательная и бесконечно терпеливая в реализации своих идеалов. Святой Юстиниан был зачастую на удивление незлопамятным человеком, и множество виновных лиц, совершавших государственные преступления, включая попытки дворцовых переворотов, остались не только не наказанными, но и получали впоследствии высокие назначения.

Это был способный администратор и управленец, умеющий найти опытных и верных помощников. При нём существенно изменилась правящая верхушка Римской империи. Будучи прагматичного склада ума, св. Юстиниан ценил в своих помощниках не умозрительные рассуждения, а результат. Поэтому нет ничего удивительного в том, что вокруг него сплотились «новые люди», выдвинувшиеся исключительно практическими талантами. Замечательные способности Трибониана раскрылись исключительно благодаря св. Юстиниану, вовремя заметившему молодого юриста. С моральной точки зрения это были далеко не все и не всегда безупречные люди, например Иоанн Капподакиец, но взяточничество и стяжательство являются отличительной чертой не только византийской бюрократии. При св. Юстиниане появились и проявили себя в качестве талантливых полководцев многие военачальники: Сита, Велизарий, Догисфен, Нарзес, Герман, Патрикий, Юстин.

Его личные характеристики невероятно высоко оценивались современниками, увидевшими в Римской империи настоящее вселенское государство и вершину человеческой культуры. Пожалуй, никогда ранее ни один римский самодержец не получал такого вотума доверия со стороны варварских вождей и племён, тянувшихся к римской цивилизации и считавших за счастье быть её союзниками и вассалами. И успех христианского миссионерства в эти десятилетия в значительной степени связан с именем св. Юстиниана.

Замечательно, что в летописях времён царствования св. Юстиниана Великого содержатся неоднократные упоминания того, как варварские вожди один за другим обращались с просьбой к императору стать их восприемником от святой купели. Так, уже в первый год самостоятельного царствования василевса к нему обратился царь герулов Гретис, принявший христианство, а вместе с ним его 12 родственников и все знатные лица племени.

В этом же году царь боспорских гуннов Гордас сделался христианином и союзником императора. Вернувшись в своё племя, варвар уничтожил всех языческих истуканов, которым поклонялись его соплеменники. И хотя вскоре те убили своего царя-христианина, но, в конце концов, на Боспоре воцарился мир и спокойствие[310].

Иверийский царь Саманорс также прибыл в Константинополь вместе с женой и вельможами, и просил мира у императора, желая стать его верным союзником и другом[311].

Аксумский царь Адад в 543 г. направил к св. Юстиниану послов, которые просили дать им епископа и клириков, чтобы те научили их христианской вере. Им был выделен благочестивый муж, 62-летний девственник, и вскоре вся страна аксумитов стала православной[312].

К царю обращались как высшему третейскому судье вожди варварских племён, когда между ними происходили территориальные споры. У св. Юстиниана варвары просили разрешения поставиться на царство. Его дружбой гордились и дорожили, а военная помощь римлян оказывалась решающей силой, определявшей успех того или иного племени в варварских междоусобных баталиях.

Очевидно, такие события были бы немыслимы без, во-первых, доверия варваров императору, как главе Вселенской Империи, и, во-вторых, без высокой оценки его личного благочестия.

Иногда встречающиеся ссылки на коварство императора, как его природные качества души, можно опустить как бездоказательные и искусственные. Любая государственная политика содержит в себе известную степень целесообразности, а потому не всегда корреспондируется с нормами морали — в этом отношении святой царь не открыл ничего нового. Но он никогда не был «железным канцлером», для которого цель являлась самодостаточным фактором, и император никогда не собирался делать этот принцип в своей деятельности довлеющим.

Невероятно высоко оценивая статус царя, св. Юстиниан в жизни был скромным человеком, крайне щепетильным и строгим по отношению к себе в вопросах морали. Обстоятельства организации и проведения Пятого Вселенского Собора показывают, что в навязанных царю условиях демонстрации папских амбиций и прямого предательства со стороны понтифика св. Юстиниан был на высоте положения. Он отразил атаки Рима на свои царственные прерогативы и в то же время не дал ни малейшего повода упрекнуть себя в жестком администрировании при проведении собственной религиозной политики. По сравнению с индифферентизмом Запада в отношении целостности Империи, полного пренебрежения судьбой многих восточных провинций и Поместных Церквей, император показал себя государственником и защитником интересов Кафолической Церкви в несоизмеримо высшей степени, чем Апостолик.

Один из исследователей назвал внешнюю политику св. Юстиниана «блестящей» по замыслу и результатам, и такая оценка является объективной и обоснованной. Как бы ни казались кому-то тщетными его надежды на реставрацию Римской империи в прежнем виде, но при отдельных неудачах его успехи в этом отношении просто поразительны. В конце его царствования размеры территории государства выросли почти вдвое. Действительно, часть бывших римских территорий (Галлия, Испания, Западная Африка и даже Прованс) оказались недоступными. Но у варваров были отвоеваны Далмация, Италия, Восточная Африка, Юго-Восточная Испания и острова западного бассейна Средиземноморья, Сицилия, Корсика, Сардиния, Балеарские острова. Средиземное море вновь стало «римской лужей». А император, как и древние цезари, именовался Африканским, Вандальским, Алеманским, Готским, Германским и Франкским царём.

Можно сколько угодно долго дискутировать на тему ошибочности имперской внешней политики св. Юстиниана. Но при этом нужно учитывать, что римский государь жил и смотрел на мир глазами своего времени, мыслил современными ему категориями, зачастую уже просто недоступными для нас, и соблюдал тот нравственный закон, который жил в его груди. Вселенная вмещалась для него в рамках той территории, которую некогда его доблестные предки присоединили к Риму в оборонительных и наступательных войнах. Это была территория цивилизации, облагороженная римским правом и светом учения Христа. За её пределами лежали другие, дикие земли, ещё требующие своих святых сподвижников и должные влиться в состав Римской империи. Впрочем, это было делом будущего. Но отдать сейчас мраку и безверию то, что ранее принадлежало Церкви-Империи, ни один разумный и полный силами император не мог физически — это было бы в их понимании актом предательства Христа, забвением своих обязанностей перед человечеством. Не только св. Юстиниан, но и другие византийские цари, имевшие необходимый запас сил, неизменно вели войны за восстановление римской цивилизации и защиты тех людей, которых некогда Рим взял под свою защиту и с кем делился своей величайшей культурой. Другое дело, что результаты внешней политики св. Юстиниана на фоне иных, более поздних попыток — беспрецедентны.

Оценивая военные походы императора, нельзя не отметить, что все враги, покорённые им и прекратившие своё существование как исторические персонажи, являлись сильнейшими народами своего времени. Почти не прекращавшаяся на протяжении всего царствования война с Персией также была не «загородной прогулкой». Персия и до св. Юстиниана, и позднее была и оставалась могущественной державой. Достаточно сказать, что всего чрез 60 лет после смерти святого императора персы поставили под сомнение само существование Римской империи. Лишь с великим трудом Империя перехватила стратегическую инициативу, а потом сломила сопротивление многовекового врага. Безусловно, было бы нелепо ожидать, что при масштабных и многолетних военных действиях, происходящих в царствование св. Юстиниана, удача всегда будет сопутствовать византийцам. Но, как правило, побеждали они, наглядно демонстрируя старый римский принцип: Рим может проиграть сражение, но не проигрывает войн.

Зная, чьи руки потянутся к Италии после смерти св. Юстиниана, невольно возникает вопрос: а имели ли смысл военные предприятия в Италии? Ведь вскоре Империя будет вынуждена отказаться от своих исконных территорий, а властителями их станут франки. Но следует учесть, что объективно разница между франками и остготами была большая. Остготы — правители Италии, являлись арианами, а православная страна жила по римским законам и сохранила свою национальную элиту. И совершенно невозможно предположение, будто конструкция того искусственного политического равновесия, которое выстраивал Теодорих Великий, имела перспективы в будущем. Рано или поздно должен был встать вопрос: «или — или», и не известно, что случилось бы с Италией в случае торжества германцев.

В отличие от остготов, франки были православными. Как писал современник, «франки не номады, как многие из варваров, но в большинстве случаев пользуются римскими гражданскими законами, равным образом одинаково мыслят о договорах, браке и божественной службе. Все они христиане (то есть православные. — А.В.) и придерживаются вполне христианской веры. Праздники они совершают так же, как и мы, и для варварского племени они представляются очень благопристойными и культурными, ничем от нас не отличаясь, кроме варварской одежды и особенностей языка»[313]. Облагороженные римской цивилизацией и христианством, они гораздо органичнее вписались в жизнь Италии, чем их предшественники, и переняли многие традиции византийского двора.

Безусловно, затраты на бесконечные войны были колоссальными, но, с другой стороны, победы в них придали Империи особый престиж, авторитет и обеспечили ей ту моральную силу, которой во многом и живёт государство. Помимо чисто военных приобретений, войны св. Юстиниана дали другие результаты, для древнего сознания не менее значимые. Так, окончательно стёрто было арианство в лице своих носителей, и никогда более оно уже не могло подняться с земли хотя бы на колени. Италия сбросила с себя варварское иго и вновь вернулась в лоно римской цивилизации. Итог напряжённых войн с Персией — полная религиозная терпимость персов по отношению к христианам. С военно-политической точки зрения, Римско-персидские войны отдали в руки Византии Лазику и отрезали Персию от выхода к морю[314].

Реставрируя Римскую империю, св. Юстиниан действовал на освобождённых территориях не как завоеватель, а как рачительный хозяин, деятельно восстанавливая старые культурные и хозяйственные связи, возникшие столетия назад во времена единой Римской империи. Особой заботой был окружён Боспор — старый культурный центр, служивший посредником между Империей и восточными странами. После крещения гуннов в Таврии власть императора на этой территории стала прочной. Такого же внимания со стороны римского царя заслужил и Херсон, являвшийся перевалочным пунктом на пути торговли Востока с Константинополем. Святой Юстиниан заново отстроил его стены и усилил оборонительные укрепления. Примечательно, что жившие поблизости готы, сохранившие Православие, получили нового епископа из столицы и, обладая известной самостоятельностью, признали над собой власть Римского императора. Они поставляли в его войско своё ополчение и оберегали Херсон от набегов других варваров[315].

Под руководством царя была восстановлена хозяйственная жизнь Африки после освобождения от вандалов и отстроено 150 новых городов, а старые города, как, например, Карфаген, Адрумет, Капса, Капут-Вада значительно расширены и обустроены. Хотя только под конец своего царствования, но св. Юстиниан сумел укротить Африку — римские войска под командованием племянника императора Маркиана подчинили мавров[316].

Творчеству и внимательной заботе императора обязано своим появлением чудо из чудес света — храм Святой Софии в Константинополе, созданный за 5 лет (!), по-прежнему не устающий поражать воображение величием своей архитектуры и внутренним убранством. Вообще, за годы царствования императора Константинополь невероятно преобразился и расцвёл: на строительство и украшение столицы золото текло буквально рекой. Было построено множество великолепных храмов: св. Апостолов, св. Ирины, архангела Михаила, храм Богородицы «У источника», апостолов Петра и Павла, св. св. Сергия и Вакха, св. мученицы Феодоры и множества других[317]. «Непрекращающееся с тех пор строительство отовсюду стягивало в столицу таланты и возбуждало творчество. С этих пор Византия стала на целый ряд веков царицей искусства и из неё исходили лучи, будившие дремавшие ещё инстинкты варварского и варваризованного Запада»[318].

Святому царю Империя обязана широкой благотворительной деятельностью. Василевс построил новую богадельню в Бостре и восстановил богадельни в городе Курике и в Апамии. Для удобства путешествующих он устроил странноприимные дома, бани и церкви. Многие из них использовались одновременно как дома для престарелых и больницы. Например, в Иерусалиме существовало два таких заведения и одно в Антиохии. В самом Константинополе был построен по совету св. Саввы большой странноприимный дом на 200 человек, на нужды которого василевс ежегодно выделял 1850 солидов. Больницы в Пифии и Вифинии, известные своими горячими источниками, были расширены и реконструированы. На берегу Чёрного моря царь открыл лепрозорий. Много учреждений было создано для бездомных детей и детей-сирот. Причём многие из них существовали на личные средства императора[319].

Ревнитель благочестия, василевс проявлял редкую заботу о римских пленных воинах, разрешая употреблять на их выкуп даже церковную утварь, которую в иных ситуациях категорически запрещал пускать в торговый оборот. В 7-й новелле содержатся следующие строки: «Наказанию должен быть подвергнут всякий, кто, в нарушение нашего закона, закладывает, продаёт или меняет церковные сосуды, ибо мы полагаем, что тот, кто осмелится совершать столь неблагочестивые поступки в отношении церковной утвари, посвящённой Богу, должен понести наказание. Исключение может быть сделано для названного нами случая выкупа пленных, когда человеческие души могут быть спасены от смерти и цепей путём продажи неодушевлённых сосудов».

Император прилагал титанические усилия для обеспечения женской чести и ликвидации проституции — по крайней мере, принудительной. В 17-й новелле от 535 г. он запретил предоставлять церковное убежище прелюбодеям, насильникам и торговцам проститутками. Большую помощь в этой деятельности св. Юстиниану оказывала его святая супруга императрица Феодора. В один момент она выкупила всех столичных проституток у содержателей притона, обеспечила несчастных женщин средствами к существованию и работой. Для них они организовали специальный женский монастырь «Метаноя» («Раскаяние») на берегу Чёрного моря, куда могли попасть только раскаявшиеся проститутки. Как говорят, там пребывало до 500 сестер[320].

Святой Юстиниан прославил своё имя не только как великий законодатель и богослов, военный стратег и политик, но и как реформатор. Он уделил самое серьёзное внимание оптимизации государственного управления и борьбе с пороками, всегда в той или иной степени присущими государственному аппарату: продажа должностей, беззаконие, взяточничество. Вообще следует сказать, что вопросам государственного управления посвящено огромное число новелл св. Юстиниана. Так, в 8-й новелле от 1 мая 535 г. царь описывает беды, которым подвергаются его подданные, а затем даёт указание префекту претория, на чьё имя, собственно говоря, и «выписана» новелла, воспретить на будущее два вида оплаты административных должностей, существовавших ранее, — обычай и суффрагий. Теперь все чиновники получали чётко установленную таксу, а другие вознаграждения запрещались. В этой же новелле император установил, что чиновниками могут быть только православные, и обязал их перед вступлением в должность давать клятву, в которой те обязуются под страхом Страшного Суда по совести служить государю и государыне.

Как верно замечают, поражает факт написания императором многочисленных указаний своим чиновникам по одним и тем же поводам. Догадка о том, что его распоряжения часто просто не исполнялись, подтверждается самим св. Юстинианом, который в 545, 553 и 556 гг. в своих новеллах указывает на проворовавшихся администраторов, бесстыдно бойкотирующих царские указания, и обращает внимание на крайнее нерадение многих должностных лиц, не спешащих прибыть в провинции на своё место работы. Высшие и низшие чины, как до св. Юстиниана, так и позднее, неизменно воровали и повсеместно брали взятки, и сам император ничего не мог с ними сделать. Для усмирения казнокрадов и взяточников он вводил один вид контроля над другим, обязывая даже местных епископов следить за государственными чиновниками, но в целом успеха не достиг.

Изменился порядок управления провинциями, а также расширились полномочия чиновников. Своими новеллами царь определил области, где отменялось старое разделение между военной и гражданской властью и все бразды правления сосредоточил в руках одного лица: Писидия (24-я новелла), Ликаония (25-я новелла), Геленопонт (28-я новелла), Капподакия (30-я новелла), Пафлогония (29-я новелла), Фракия — Европа (26-я новелла). Эти правители получали титул претора, а иногда и консула, и, помимо общих указаний об их компетенции, император каждому из них дал детальные инструкции, направленные на улучшение быта граждан этих провинций. Особое внимание царь обязывал уделять состоянию дорог, мостов, водопроводов и крепостных стен[321].

Понимая тем не менее всю тяжесть римской администрации, св. Юстиниан предусмотрел создание (вернее, восстановление, поскольку этот институт существовал и ранее, но затем пришёл в забвение) на местах специального органа defensor civitatis. На эту должность избирались лица местных сообществ, и defensor имел право непосредственно обращаться к самым высшим чинам Римской империи, если того требовали обстоятельства дела. В 535 г. император издал даже специальный закон о дефензорах (15-я новелла) и распространил этот институт на все провинции[322].

Всё же, к сожалению, его административная реформа в целом хотя и продемонстрировала фонтан всевозможных идей, но в итоге не реализовалась полностью[323]. Величайшая занятость царя, постоянные военные хлопоты, дела Церкви, природные катаклизмы, бунты ипподромных партий и внешние набеги варваров постоянно отвлекали его на более неотложные дела.

Серьёзное влияние царя испытала на себе финансовая политика государства и торговля. 30 апреля 531 г. на пост префекта претория был назначен Иоанн Капподакиец, длительное время служивший мелким чиновником в ведомстве магистра армии, а затем сумевший добиться доверия царя. Это был один из самых близких ему людей. Его целеустремленная политика в деле взимания налогов и устранения любых субъективных препятствий дала государству невиданный прирост налоговых поступлений и… отставку самого Иоанна, который ополчил против себя всех. Но в 532 г. император, остро нуждавшийся в средствах, вновь предоставил ему этот пост.

И до второй своей отставки Иоанн преданно служил интересам государства, хотя сам не был чужд казнокрадству.

Презирая откупщиков налогов, св. Юстиниан тем не менее не решился отменить данный институт. Главное заключалось в том, что он обязал правителей провинций взыскивать налоги полностью под угрозой отрешения правителей от должности. Но и после отставки к такому правителю мог быть предъявлен иск, ответчиками по которому становились даже его наследники. Мысль в данном случае проста и понятна — не желая допускать всевозможных договорённостей и поблажек, которые местные правители зачастую оказывали определённым знатным лицам за вознаграждения, он заставил чиновников помнить о долге перед государством[324].

Для пополнения казны и устранения спекуляций при продаже хлеба в Константинополе св. Юстиниан монополизировал этот вид торговли, наделив полномочиями префекта города, которому предоставлялось право самостоятельно устанавливать цену на него, исходя из конкретных обстоятельств. В скором времени такая же государственная монополия была введена и на товары первой необходимости. По-видимому, это была эффективная мера, она касалась только строго определённых видов товаров и имела свой «потолок» цен. В отношении частных лиц никакая монополия не допускалась.

Но в некоторых случаях император был довольно непоследователен. Ненавидя продажу должностей, он по факту разрешал её, если такой источник мог дать казне реальные средства. Так же несколько опрометчиво он отдал на откуп частным лицам взыскание таможенных сборов — основной источник дохода Константинополя с давних пор[325]. Стабилизации финансов очень препятствовала война и, конечно, землетрясения и чума.

Святой Юстиниан очень заботился об имущественном состоянии средних слоёв населения, видя в них основу государства. В 17-й новелле, изданной на имя Трибониана, устанавливаются полномочия правителей провинций, которым вменялось в обязанности следить за правопорядком и не допускать, чтобы богатые землевладельцы захватывали земли бедных крестьян или уводили колонов[326].

Среди ежедневных поисков финансов случались иногда и неожиданные удачи, как, например, распознание секрета шёлка и сосредоточение всего производства этой ткани, ранее находившейся в руках финикийцев, у римлян. Торговля шёлком дала казне очень серьёзный доход.

Жизнь св. Юстиниана была обильна не только войнами и религиозными волнениями, но и уличными столкновениями ипподромных партий. В 547 г., 11 мая, в день Святой Троицы, произошло побоище между венетами и прасинами, которых царю пришлось разгонять экскувитами и меченосцами. В 549 г. ипподромные партии вновь схлестнулись в кровавой схватке, в результате которой отдельные предместья Константинополя охватил пожар. В 550 г. кровавые ристания опять имели место. За 2 года до смерти царя очередной бунт ипподромных партий был подавлен Юстином, предавшим виновных лиц публичному позору[327].

Особенно донимали природные катаклизмы, значительно опустошившие казну. В 536 г. землетрясение разрушило город Помпейополь Мезийский, и половина строений вместе с жителями ушла под землю. Тогда же царь выделил много денег из личных средств на организацию раскопок, спасение жителей и их благоустройство[328]. В 544 г. землетрясение разрушило почти полностью город Кизик[329]. В следующем году прилив воды до 4 км (!) покрыл побережье Фракии, вследствие чего погибло множество людей. А в 546 г. землетрясение в очередной раз сильно разрушило Константинополь. В 548 г., за несколько месяцев до кончины святой государыни, опять было большое землетрясение и сильные дожди, уничтожившие урожай[330]. В 551 г., 9 июля, сильнейшее землетрясение накрыло целые области Палестины, Аравии, Месопотамии, Сирии. Финикии. Море ушло от берега на 1 км, а в городах Тире, Сидоне, Берите, Триполе и Библосе погибло множество людей. Как и прежде, царь вновь проявил щедрость и человеколюбие и дал средств из личных запасов на помощь пострадавшим[331]. Эти печальные события можно перечислять долго: почти каждый год та или иная восточная провинция Империи страдала от страшных землетрясений, ливней и других природных явлений.

Неверно было бы умалчивать о том, что великие дела св. Юстиниана нередко имели и обратную сторону. Борьба с монофизитами, объективно неизбежная, вела всё же к постепенному обособлению Египта и Сирии и развитию сепаратистских настроений. Большое напряжение податных сил населения также подрывало экономику Римской империи и не способствовало благодушному отношению граждан к верховной власти — впрочем, это обязательное следствие любой войны, даже победоносной. Когда царствование св. Юстиниана естественным образом завершилось, оценка императора была двойственной. Им восхищались, но его преемника население нередко встречало словами: «Сжалься над нами, иначе мы погибнем; облегчи нашу нищету!».

Конечно, далеко не все мероприятия св. Юстиниана дали немедленные и эффективные результаты, но, вот вопрос: можно ли было рассчитывать на большие успехи? Император боролся с внешними врагами, недостатками государственного управления и расколом Церкви и сделал всё, что мог. При всех ошибках его царствования в Египте и в Италии с неизменным восхищением говорили о превосходных мерах, которые помогли восстановить порядок в этих странах. Вокруг его имени народное воображение соткало целый цикл живописных и чудесных рассказов[332]. Сразу же после смерти его назвали «Великим», а затем в течение многих веков его имя неизменно оставалось символом Римской империи. Век спустя, римский папа св. Агафон (678–681) свидетельствовал о святом императоре следующее: «Блаженной памяти Юстиниан Август — ревнитель истинной Апостольской веры; правота его веры была столь же угодна Богу за своё чистое исповедание, сколько и за то, что возбуждала христианское царство, поэтому у всех народов почитается достойным уважением благочестивая память того, правая вера которого хвалится во всём мире за его святейшие постановления»[333].

Другой папа — св. Агапит (535–536) восторженно писал святому императору: «Мы благодарим тебя, о достойнейший император, за твоё горячее усердие в кафолической вере, за то, что, живя в страхе Божием, ты ежедневно являешь столь преданную решимость сохранить и укрепить мир Церквей; за твоё горячее желание, чтобы всем христианским народам была проповедана одна и та же вера, твёрдо охраняемая и неизменная»[334].

Отцы Шестого Вселенского Собора величали его исключительно в величественных эпитетах: «Святой почивший», «благочестиво скончавший дни свои», «благочестивейший государь», «пребывающий среди святых». Епископ Медиоланский в письме к императору Константину IV восхвалял св. Юстиниана за его православные убеждения и труды на благо Церкви. А при Константинопольском патриархе Иоанне (1111–1134) впервые был установлен день памяти св. Юстиниана — 2 августа. Позднее память святого царя стала праздноваться 4 раза в году — 2 августа и 14, 15, 16 ноября[335].

Хотя император был уже глубоким стариком и физически не мог править государством, до последнего дня он не выпускал из рук бразды правления Римской империей. Иногда с огорчением, а зачастую с благодарственной молитвой Богу взирал он на плоды своего царствования. Император уже не имел сил исправить свои ошибки, а плоды его деятельности пожинали другие императоры Римской империи.

14 ноября 565 г. святой и благочестивый император Юстиниан Великий скончался. Его тело было похоронено в храме Святых Апостолов, а в 1204 г., когда вандалы-крестоносцы разрушили его гробницу, всем были явлены нетленные мощи святого царя.

У св. Юстиниана не было наследников, но он имел шестерых племянников, один из которых — сын сестры царя Вигиланции Юстин женился на племяннице св. Феодоры Софии и тем самым сильно упрочил своё положение при дворце. На момент смерти святого царя ему исполнилось 45 лет. Карьера его была удачна: ещё совсем молодым человеком он удостоился титула куропалата. И, став зрелым человеком, обладая всеми качествами правителя — мужеством, умом, энергией, заботливостью о подданных и просто чувством долга перед государством, Юстин имел при своём положении все основания рассчитывать на царский трон. Кроме других качеств, его отличало великодушие, это был человек, замечает летописец, «во всех делах поступающий правильно»[336]. Намерения Юстина были чисты и благородны, и он мог с достоинством занимать свой высокий пост[337].

К сожалению, его здоровье было далеко не блестящим — нервное и психическое расстройство организма со временем приняло угрожающие черты, а по мере несения государственного служения болезнь всё более прогрессировала. Нередко Юстин совершенно впадал в беспамятство, кроме того, его мучили желудочные и иные недуги — скорее всего, болезнь простаты. Это приводило к зачастую немотивированным вспышкам гнева с его стороны и проявлению крайней раздражительности, от чего страдали и государственные дела, и подданные.

Его главным конкурентом на властном поприще являлся сын другого племянника императора св. Юстиниана Великого, которого также звали Юстин. Между двумя родственниками состоялось даже нечто соглашения, по условиям которого любой из них, пришедший к власти, обязался обеспечить второе место в Империи другому претенденту. Но чуть позднее второй Юстин после смерти своего величественного отца Германа, чья благородная натура до сих пор вызывает восхищение, попытался устроить интригу против двоюродного брата, но на собственную же погибель. Как только Юстин II пришёл к власти, он казнил второго претендента по обвинению в заговоре[338]. Впрочем, это была не последняя попытка «освободить» Юстина от престола — в 566 г. был открыт заговор некоего Еферия и Авдия, злоумышлявших на государя[339].

Воцарение нового императора не обошлось без некоторых традиционных для таких случаев легенд, запечатленных современниками в исторических хрониках. По преданию, в ночь смерти св. Юстиниана Великого Юстину привиделся сон, в котором Дева известила ему волю Небесного Отца и умершего дяди, согласно которой он должен принять на себя бразды правления. Сон был прерван стуком в дверь — открыв её, Юстин увидел склонившихся в поклоне сенаторов во главе с патрицием Каллиником, просящих его принять власть в осиротевшем государстве. Юстин колебался, рядом в нерешительности стояла его жена София, но сенаторы вновь и вновь повторяли свою просьбу, падая к его ногам и умоляя принять царство. Наконец, Юстин дал согласие. Стояла глубокая ночь, и во избежание смуты и беспорядков были приняты срочные меры, дабы известие о смерти св. Юстиниана не разнеслось по городу, — это взялся обеспечить комит экскувитов Тиверий. Юстин с Софией прошли в окружении синклита во дворец, где оплакали труп покойного государя и укрыли его специально вышитым покрывалом с изображением римских побед.

Несмотря на все меры предосторожности, слухи о смерти св. Юстиниана всё же достигли города, и утром константинопольцы поспешили на ипподром, по обыкновению заняв места раздельно, по партиям. В это время Юстин молился в храме Архангела Михаила, а его жена — в церкви Пресвятой Девы Марии. Затем все вернулись во дворец, где состоялось венчание на царство. Юстин был облачен в царские одежды, на голову ему надели солдатскую шейную цепь, а четверо солдат подняли его на щит. Находящийся рядом патриарх благословил нового царя на царство, и император Юстин II обратился к представителям народа и армии с речью, в которой обещал править разумно и по справедливости[340].

После этого царственная чета отправилась на ипподром, где их радостно приветствовал столичный люд. Из толпы вышли кредиторы казны, и их требования новый император тотчас удовлетворил из собственных средств. Юстин II тут же сделал богатые вклады в церкви и монастыри, созданные его великим предшественником, и увеличил их земельные наделы. Едва стихли крики радости, как из столичных рядов вышли женщины, чьи мужья находились в тюрьме, и просили царя о снисхождении. Их просьбы также были удовлетворены. Шествие торжественно вернулось во дворец, и после полудня произошло погребение св. Юстиниана. Торжества по случаю воцарения нового императора случились лишь после этого траурного мероприятия, однако, по обыкновению, были роскошными[341].

Став царём, Юстин II был вынужден срочно решать многие накопившиеся проблемы, в первую очередь — финансовую. Он так описывает в своей новелле состояние дел: «Мы нашли казну, разорённую долгами и доведённую до крайней нищеты, и армию до такой степени расстроенную, что государство предоставлено было непрерывным нашествиям и нападениям варваров»[342]. Со всех концов державы к нему обращались с просьбами завершить войну и облегчить финансовые повинности подданных. Впрочем, как уже отмечалось ранее, серьёзные проблемы породили даже не столько многочисленные, практически не прекращавшиеся войны при св. Юстиниане, сколько бубонная чума, совершенно разорившая восточные области и подорвавшая экономику Империи.

Чтобы хоть как-то помочь римлянам, император объявил о сложении недоимок в бюджет, начиная с 560 г. А императрица София — женщина весьма деятельная и решительная, в третий год правления супруга вызвала к себе во дворец столичных ростовщиков и потребовала от них вернуть все векселя их должникам. Такие чрезвычайные меры были, по-видимому, действительно необходимы, и они немало способствовали росту авторитета Юстина II среди населения[343]. Следует отметить, что императрица действовала самостоятельно не только в финансовых вопросах. В условиях, когда болезни отнимали у Юстина II последние силы, и он нередко просто не мог двигаться, София имела безусловное влияние на дела государства. Всё же, хотя София и пыталась копировать императрицу св. Феодору, она явно уступала ей по уму и талантам. Поэтому, нередко её инициатива была не всегда удачной для Империи.

Падение благосостояния населения неизменно вызывает народные волнения различной степени. Не был исключением и Константинополь, где при св. Юстиниане регулярно происходили кровавые столкновения партий. Надо отдать должное тому способу, которым новый царь успокоил вечно борющихся за влияние на особу императора венетов и прасинов. Понимая, что любой его положительный выбор немедленно приведёт к уличным боям между двумя партиями, он заявил их представителям буквально следующее. Венетам он сказал: «Царь Юстиниан для вас умер», а прасинам: «Царь Юстиниан для вас жив». Поняв этот прозрачный намёк, партии присмирели и более не проявляли вражды друг к другу[344].

Всё же, при всех положительных качествах, Юстин II заметно уступал своему предшественнику в понимании государственных проблем. Кроме того, он был довольно непоследователен в выборе решений. Искренне любивший своё Отечество, император считал ниже римского достоинства склонять голову перед варварами и уплачивать им дань. Он категорично не желал по примеру св. Юстиниана Великого покупать мир у варваров. Однако это решение — само по себе ни плохое и ни хорошее — неизбежно вело к войне, к которой следовало должным образом готовиться. Но Юстин II не проявлял большого желания воевать, поскольку состояние войска было далеко не блестящим. Таким образом, в итоге император получил войну в самой неудачной редакции и в самый неподходящий момент — денег не было, а армия была не способна выполнить поставленные перед ней задачи. Наконец, утратив чувство объективности, при расстроенных армии и финансах, император неосмотрительно оттолкнул от себя союзников из варваров, до этого времени верно исполнявших свои обязательства перед Римской империей.

Перемены в имперской политике проявились довольно быстро. Вскоре после того, как Юстин II стал императором, в царский дворец явилось аварское посольство. Авары потребовали уплаты денег, которые ранее выплачивались разгромленным ими союзникам Византии утургурам и кутургурам. Очевидно, это предложение было небезвыгодно для Константинополя — в конце концов, какая разница, кто будет защищать дунайские границы? Но император долгих 7 дней советовался с приближёнными и, наконец, приняв посольство, в гордых выражениях отказал им в удовлетворении требований. Послы с позором удалились прочь. Желая продемонстрировать величие царского титула и показать свою приверженность старым римским традициям, новый император восстановил консульство, упразднённое св. Юстинианом почти 25 лет тому назад[345]. Празднества прошли пышно, с обыкновенной раздачей денег и подарков. Всё было бы хорошо, но если Юстин II питал надежды, что такие внешне гордые демонстрации величия римского духа испугают варваров, то он глубоко ошибался. Эти народы ценили в основном силу или, во всяком случае, её демонстрацию.

Затем Юстину II пришлось, хотя вынужденно, но деятельно вмешаться в спор между лангобардами и гепидами — двумя народами, состоявшими в союзе с Византией. Кроме прежних причин вражды — территориальные разногласия — вмешалось новое, почти романтическое обстоятельство. Новый царь лангобардов Альбоин влюбился в дочь царя гепидов Розамунду и похитил её. Отец девушки Кунимунд немедленно объявил ему войну, но в жарком сражении победа досталась лангобардам. Тогда король гепидов обратился за помощью к Юстину II, дав обещание в случае успешного исхода кампании отказаться от владения Второй Паннонии. Царь принял это условие и направил на помощь гепидам своего зятя Бадуария. Союзники разгромили врага, но тут вдруг выяснилось, что свои обещания Кунимунд выполнил только частично. Тем временем Альбоин договорился с Аварским ханом, они совместно вторглись во владения врага, и в 567 г. Гепидское королевство перестало существовать. Из черепа павшего Кунимунда Альбоин сделал себе чашу, а его отношения к поверженным врагам не отличалось терпимостью. Часть гепидской знати, успевшая бежать от лангобардов, осела в Константинополе, другие находились в зависимости от аваров[346].

Но попавшие на римские земли авары не удовольствовались добычей, полученной от лангобардов. Они заявили претензии на римский город Сирмий и, грозя войной, требовали уплаты им отступного. Император не соглашался, авары наседали, и один раз даже попытались овладеть спорным городом, хотя и неудачно. Два года длились переговоры, в которых принимал участие его близкий сановник Тиверий. К сожалению, император недостаточно объективно оценил свои силы и объявил поход на аваров. Однако в завязавшейся войне римляне потерпели поражение; верный комит экскувитов Тиверий едва не погиб в бою, чудом выскользнув из рук врагов. Аварский хан вновь отправил посольство в Константинополь, и в 570 г. мир был заключён на унизительных для Империи условиях ежегодной выплаты варварам 80 тыс. золотых солидов.

Как не печально, но это был только первый горький урок императору, из которого он вынес немного пользы для себя. Стеснённые грозными союзниками, легко переходящими в статус врагов, лангобарды решили переселиться в Италию. Собрав довольно большое войско из числа своих соплеменников, гепидов, болгар и славян, Альбоин отправился на Запад, отдав свою землю аварам при условии, что в случае неудачного похода вправе вернуться и потребовать её обратно.

Одна беда шла вслед за другой. Внезапно Италия оказалась под властью бубной чумы, люди сгорали от болезни в 3 дня; страна резко обезлюдела. «Повсюду был траур и плач, — писал современник, — дома были покинуты жителями и стояли пусты, обитаемые лишь собаками. Стада оставались одни на полях, без пастухов. И можно было видеть, как города и деревни, ещё недавно полные толп народа, на следующий день стояли в мертвой тишине. Сыновья бежали от непогребённых тел своих родителей; родители бессердечно забывали свои обязанности и оставляли детей лежать в смертельном бреду. Хоронящие сами умирали во время похорон. Посевы оставались стоять после жатвы и, непотревоженные, ожидали жнецов, но никто не приходил. Можно было подумать, что мир снова погрузился в первозданную тишину: не было ни шума на полях, ни свистков пастухов, ни диких зверей, поджидающих скот, не причинялось вреда домашней птице»[347].

Ослабленная недавней остготской войной, Италия не имела сил сопротивляться, и вскоре лангобарды отторгли от Римской империи значительные территории, включая Венецию и Медиолан. Как всегда, начались спешные поиски виновника бед, по обыкновению, приведшие к фигуре, не имевшей никакого отношения к этим поражениям. На этот раз гнев судьбы пал на спасителя Италии полководца Нарзеса, которого отстранили от дел и срочно отозвали в Константинополь. Полководца банально оболгали римские сановники, а его реакция на незаслуженные обвинения лишь убыстрила дело. Римский папа горячо просил военачальника не покидать Италии и организовать её оборону от лангобардов. Тот согласился, но в самый разгар военных приготовлений скончался. Останки Нарзеса поместили в свинцовый гроб, который встречал в столице сам император. Прах полководца поместили в построенном им неподалеку от Константинополя монастыре, где он намеревался закончить земную жизнь[348].

Собираясь в поход на Италию, Лангобардский король Альбион привлёк на свою сторону более 20 тыс. саксов вместе с их семьями — на их места тут же переселились швабы, и в апреле 568 г. двинулся в путь. Лангобарды вступили в область Венеции, которую король решил предоставить в качестве герцогства своему племяннику Гизульфу. Они захватили города Верону, Винченцию и остальные населённые пункты побережья, за исключением городов Монселике, Падуи и Манути. 1 сентября 569 г. Альбион въехал в Милан, а затем продолжил экспансию, овладел полностью Лигурией; только Рим и Равенна не достались победителю[349].

Не имея достаточных воинских подразделений для борьбы с варварами, преемник Нарзеса полководец Лонгин решил действовать методами тайной дипломатии. Он удачно использовал ненависть Розамунды, не простившей своему супругу смерть отца, и организовал удачный заговор, вследствие которого погиб Альбион, а потом вскоре и сама Розамунда со своим новым мужем Гельмихесом. Эта история также не лишена интереса. Узнав, что лангобарды, скорбевшие о смерти своего короля, задумали умертвить её и мужа, Розамунда обратилась с тайным посланием к Лонгину, дабы тот прислал ей корабль, на котором она может бежать. Тот с радостью согласился, но поставил условием смерть Гельмисеха, после чего пообещал женщине свою руку и сердце. Мало озадачиваясь вопросами совести, Розамунда поднесла своему супругу чашу с ядом, но тот, почувствовав неладное, потребовал от супруги допить остатки отравленного вина. Как следствие, умерли оба[350].

Новым царём лангобардов стал Клеф, которого его же соплеменники через полтора года свергли с престола и убили. Полагая, что в этих условиях есть шанс победить варваров, император в 573 г. направил в Италию своего зятя Бадуария, но, моментально забыв внутренние розни и объединившись, лангобарды разгромили его армию. В этой битве погиб сам римский полководец.

После этого почти 10 лет лангобарды жили без царя, и это событие многократно приумножило бедствия итальянцев, которых систематически и беззастенчиво грабили многочисленные суверенные герцоги, устроившие свои владения на завоёванных землях. Поскольку лангобарды были арианами, от их произвола тяжело страдала и Церковь: как утверждают современники, многих знатных римлян и священников лангобарды предавали смерти.

Открывшиеся вскоре военные действия на Востоке не позволили Константинополю воспрепятствовать открытому разграблению своих западных провинций, включая Африку. Император Юстин II прилагал деятельные усилия для исправления прежних ошибок, но сохранить римское влияние в Африке не сумел. В 569 г. в борьбе с маврами погиб префект Африки Феодор, в 570 г. был разбит маврами и погиб в бою магистр армии Феоктист, а в 571 г. та же участь постигла магистра армии Амабилиса. Территориальные потери ожидали Империю и в Испании. В 570 г. Вестготский король Леовегильд опустошил области городов Малаки и Бастеты, в 571 г. он захватил город Асидону, а в 572 г. отвоевал Кордобу. Римское влияние на Западе резко сокращалось[351].

Не лучше обстояли дела и на Востоке. Юстин II уже давно откровенно тяготился миром с Персией, заключённым при св. Юстиниане I на 50 лет. Не вполне отдавая себе отчёт в силе персов, он решил заявить Хосрову территориальные претензии, отказ в удовлетворении которых даст ему желанный повод расторгнуть мирный договор. Вот, что из этого получилось.

Соблюдая дипломатический протокол, император по восшествию на престол отправил посольство к Персидскому царю Хосрову. Римские дипломаты должны были известить Хосрова о смене императора и попытаться договориться о судьбе Свании, находившейся под властью персов. Но последнее задание не было исполнено: персы наотрез отказались от римских предложений. Юстин II был очень недоволен этим результатом, и когда пришло известие о скором прибытии ответного посольства от персов, сделал всё, чтобы затянуть его путешествие в Константинополь. Тем не менее, пусть и не без проблем, персидское посольство прибыло в столицу, но император в категоричной форме не допустил до аудиенции арабов, которые входили в его состав, чем сильно их обидел. Те отказались оставаться в Константинополе и в ответ на недоброжелательство римлян вскоре организовали набег на византийские земли. Это несколько охладило царя, и после некоторых перипетий в 569 г. мирный договор был всё же продлён сроком на 10 лет[352].

Но этот мир был крайне ненадёжен: византийцы завязали сношения с турками, враждебными персам, и Хосров был очень недоволен инициативами Константинополя. Когда же турки в очередном набеге разгромили персидские области в направлении Гурджана (область на юго-востоке Каспийского моря), персы в отместку захватили и подчинили своей власти христианское царство химьяритов в южной Аравии. Нечего и говорить, что этот инцидент глубоко обидел Римского царя, и он решил показать свою силу. Юстин II излишне оптимистично полагал, будто, имея турок в качестве союзников, можно сокрушить мощь персов и, таким образом, прекратить уплату столь неприятной для него ежегодной дани. Войне способствовали события, неожиданно произошедшие в персидской Армении.

По внушению магов Хосров решил соорудить в городе Двине, что в Армении, храм огня. Будучи христианами, армяне возмутились, подняли восстание, разбили персидское войско, а голову персидского военачальника Сурены отправили в качестве дара магистру римской армии Юстиниану, находившемуся в Феодосиополе. Патриарх и представители армянской знати обратились к Юстину II с просьбой принять их в своё подданство, и в 571 г. Римский царь публично объявил о присоединении этой провинции к своему государству и обещал защищать Армению от персов[353].

Прибывшего посла Хосрова царь принял очень высокомерно и гордо отказался платить персам дань. Желая отсрочить войну, казавшуюся уже неизбежной, персидский посол благоразумно не касался вопроса о состоянии дел в персидской Армении, но Юстин II сам затронул эту тему и объявил, что не уступит христианскую страну Хосрову[354]. Это было фактически открытое объявление войны Персии. Ближайшие советники предлагали царю несколько умерить свой пыл, но, увы, они не были услышаны.

Между тем восстание в Армении разгоралось. На помощь армянам выступили иверы, и вместе с подошедшими римскими войсками в первом сражении объединённые силы союзников нанесли персидской армии поражение. Но затем Хосров прислал второе, более многочисленное войско, и восстание было жестоко подавлено. Вождь восставших Вардан бежал в Константинополь, византийцы не имели свободных воинских подразделений, чтобы помочь армянам, и персы буквально утопили страну в крови[355].

В 572 г., собравшись силами, римляне возобновили военные действия. Родственник императора полководец Маркиан, правда с незначительными силами, вторгся в персидскую провинцию Арзанену. На его счастье, население было захвачено врасплох, и трёхтысячный римский отряд, захватив богатую добычу, благополучно вернулся обратно. Ранней весной 573 г. Маркиан выступил из крепости Дары и у города Саргафа разбил персидское войско. Персы потеряли более 1200 воинов и множество пленных, потери римлян составили всего 7 человек. Но дальнейшие действия Маркиана, несмотря на резкие и категоричные приказы императора, были не очень активны — его войска явно не хватало для широкомасштабных мероприятий. Тем не менее Маркиан осадил крепость Нисибину и стал вокруг неё лагерем, не решаясь штурмовать её. В это время Хосров направил шеститысячный отряд на Сирию, и персы, захватывая один за другим слабо защищенные римские города, дошли до самой Антиохии.

Разгневанный бездействием, как ему казалось, Маркиана, император Юстин II сместил полководца с должности, прислав на смену полководца Акакия, сына Архелая. Это было далеко не самое лучшее решение — менять военачальника во время боевых действий всегда опасно, а Маркиан был далеко не худший полководец в римской армии и пользовался благорасположением солдат. Понимая, что Нисибина вот-вот падёт, Маркиан просил Акакия дать ему небольшой срок, чтобы завершить осаду, но новый начальник повёл себя грубо и бесцеремонно: он публично ударил Маркиана по лицу, сорвал его знамя, по старой традиции должное возвышаться в центре лагеря над палаткой полководца, и отослал прочь. Римские солдаты без восторга приняли нового командующего, многие из них вообще отказывались подчиняться ему — в лагере византийцев возникло замешательство, чем и воспользовались осаждённые персы. Они сделали внезапную вылазку и опрокинули римлян. Те поспешно бежали в ближайшую крепость Мардах, где, осаждённые персами, беспомощно оставались безучастными свидетелями грядущих событий. Антиохийский патриарх Григорий попытался в переписке с царём оправдать Маркиана, но тот высокомерно отверг его доводы[356].

Узнав об удачном снятии осады Нисибины, Хосров перевёз брошенные римлянами осадные орудия и вместе с войском подступил к многострадальной крепости Даре. Зимой с 573 на 574 г. он плотно окружил город и предложил гарнизону сдаться. Но его условия были резко отвергнуты: у римских солдат и горожан сохранялась уверенность в неприступности крепости. И вскоре Хосров понял всю ошибочность своего решения. Штурмовать Дару было бессмысленно, и персам ничего другого не оставалось, как вести пассивную осаду в самое неподходящее для этого время года. Зимняя непогода делала своё дело: варвары во множестве болели, роптали, умирали, и сам Персидский царь испытывал серьёзное недомогание[357].

Он уже почти решился снять осаду, но тут ему неожиданно повезло. Полагая, что победа уже не за горами, римские солдаты начали проявлять беспечность в несении караульной службы: многие из них уходили с крепостных стен греться в дома, оставляя посты. Конечно, Хосров тут же воспользовался этим удачным обстоятельством и как-то ночью отдал приказ штурмовать город. Когда римляне опомнились, персы уже были в городе. Почти семь дней шёл бой внутри города, но опрокинуть врага персы так и не могли. Тогда они решились на хитрость: через парламентёра они предложили римским солдатам сложить оружие, пообещав им жизнь, свободу и часть награбленной добычи. Те легкомысленно согласились, но, безоружные, были перебиты варварами. Так пала римская твердыня на персидской границе, основанная ещё во времена императора Анастасия I[358].

Но и силы Хосрова были далеко не беспредельны. Сразу после взятия Дара он отправил к императору посла с письмом, в котором обвинял Римского самодержца в развязывании этой войны, но в заключение предлагал мир. Персидского посла сопровождал личный врач Хосрова, которого тот, зная о недугах царя, любезно предоставил больному Римскому императору. Хотя Юстин II и был против инициатив Персидского царя, императрица София всё же уговорила его согласиться на мирный договор, и за 45 тыс. золотых монет мир был заключён сроком на 1 год. Причём за Хосровом было признано право на персидскую Армению[359]. Надо прямо сказать — смена внешнеполитического курса и ошибки царя дорого обошлись Римскому государству. Византийцы не только потеряли сильную крепость Дара на границе, но и вынуждены были довольствоваться далеко не самыми выгодными условиями мира с Персией, что сильно ослабило внешний авторитет Римской империи. Состояние дел на Западе также едва ли может быть занесено в актив политики императора Юстина II.

Если в чём и нельзя упрекнуть Юстина II, так это в верности Православию, за что его очень любили на Западе. Император состоял в переписке с Франкским королём и бывшей королевой, а затем инокиней монастыря в Пуатье, святой Радегундой, которой переслал в подарок частицу Креста Господня. Понтифику он подарил великолепный крест со своим портретом и портретом императрицы Софии. Римские поэты Корипп и Венанций Фортунат воспевали его благочестие[360]. И, действительно, их оценка совершенно объективна.

Едва вступив на престол, император решительно пресёк споры о тленности и нетленности Тела Христа, инициированные, если верить отдельным свидетельствам, св. Юстинианом Великим. Продолжая реализацию церковной политики своего дяди, он пригласил к себе во дворец монофизитского экспатриарха Александрии Феодосия, снятого в годы предыдущего царствования с кафедры, и даже намеревался вернуть его на престол, но смерть архиерея помешала осуществлению этого плана. Как обычно, смена императора всегда содержала в себе определённую интригу — почти никогда нельзя было заранее предугадать, какую церковную партию будет поддерживать следующий избранник Божий.

В надежде на то, что новый царь анафематствует, наконец, ненавистный им Халкидонский Собор, соблазнённые обращением царя к патриарху Феодосию, в столицу во множестве съехались монофизитские епископы. Их поведение и численность ясно демонстрировали, что до мира в Церкви ещё далеко. Поэтому император Юстин II в очередной раз попытался примирить православных и антихалкидонитов, задавшись целью издать новый эдикт о правой вере. Эдикт должен был содержать точное и общеобязательное изложение православного вероисповедания. С другой стороны, императору хотелось уйти от некоторых категоричных формул, неприемлемых для монофизитов.

Этот документ, получивший наименование «Энотикона» (как и акт императора Зенона), был издан в 571 г. Начав эдикт с перечисления своих титулов и традиционного призыва ко всем христианам соединиться в одной и той же Церкви, император затем переходит непосредственно к догматической части вероучения. Как и св. Юстиниан, он категорично утверждает единосущность Иисуса Христа Богу Отцу по Божеству и единосущность Его нам по человечеству. «Исповедуя Его Богом, мы не отвергаем, что Он также является человеком, а, исповедуя Его человеком, не отрицаем, что Он также является Богом. Следовательно, исповедуя, что один и тот же Господь наш Иисус Христос состоит из обеих природ — божественной и человеческой, мы не вводим соединения посредством слияния. Ибо Он не утратил божественности из-за того, что стал человеком, подобным нам, и, в то же время, не отверг человеческое из-за того, что Он есть Бог по природе и не может иметь сходства с нами». В тексте «Энотикона» Юстин II отмечает, что единственно правильно исповедовать «одного и того же Христа, одного сына, одно Лицо, одну Ипостась, одновременно и Бога, и человека». Наконец, анафематствуя всех, кто мыслил и мыслит вопреки утверждённой императором формуле, Юстин II даже умоляет («ибо мы не боимся, хотя и обладаем преимуществом царской власти, использовать такие слова ради согласия и соединения всех христиан») воссылать единое всеобщее славословие Богу и Спасителю Иисусу Христу. В самых последних строках царь категорично запрещает споры по поводу «лиц или слогов»[361].

По распоряжению императора в Константинополь съехались епископы из двух партий, и под председательством столичного патриарха св. Иоанна III Схоластика (565–577) начались рабочие заседания, пока царь месяц лечился на тёплых водах. Поскольку монофизиты требовали непременного осуждения Халкидона, чего не случилось, они, разочаровавшись, не приняли «Энотикон» Юстина II и разъехались по епархиям.

Однако вскоре в рядах монофизитов возник раскол, связанный с толкованием их догматического учения. Вообще, следует отметить, что состояние их партии копирует судьбу любой вселенской ереси. Как некогда ариане, по предсказанию св. Афанасия Великого, раскололись на враждебные течения, так и монофизиты не удержались в качестве монолитного оппонента Православию.

Ещё при жизни Александрийского патриарха Феодосия (535–537) некто епископ Иоанн Аскоснаг написал сочинение о Святой Троице, сформулировав учение, получившее впоследствии название «тритеизма». Феодосий, как признанный вождь и идеолог монофизитства, изучил его и усмотрел в нём ересь. Но другие епископы — Конон Тарсианский и Евгений Селевкийский активно поддержали Аскоснага. В результате монофизиты раскололись на два лагеря. Как бы они ни желали решить дело без императора-схизматика, но именно ему они отнесли сочинение Асконага на окончательный суд. Император Юстин II, в свою очередь, поручил Константинопольскому патриарху св. Иоанну высказать мнение по предмету спора. Тот вызвал к себе представителей обеих партий и устроил собеседование, по результатам которого и патриарх, и император признали тритеизм ересью. Конон и Евгений были сосланы, но спустя 3 года Конон вернулся в столицу, где продолжал распространять своё учение. На его несчастье, другой богослов написал своё сочинение на эту же тему и, отрицая грядущее воскресение людей, расколол ещё недавно единый лагерь сторонников тритеизма на различные, враждебные друг другу течения. Вожди обеих партий, по обыкновению, анафематствовали друг друга[362].

Возникла очередная смута в Церкви, которую тщетно патриарх св. Иоанн Схоластик пытался преодолеть мягкими увещаниями. Видимо, императору надоело играть роль стороннего наблюдателя, и в 571 г. его распоряжением все монофизитские храмы в Константинополе были закрыты. Правда, по отдельным источникам, инициатива принятия жёстких мер к монофизитам принадлежала всё же патриарху. Монофизитские монастыри, мужские и женские, храмы были оцеплены солдатами. После принудительного причащения из рук православных иереев и замены монофизитских икон православными было объявлено царским указом, где желаемое выдали за действительное, о состоявшемся общении этих обителей с Православной Церковью. Обращённые в Православие монастыри посетили император и царица и награждали покорных монахов подарками, непокорных посадили под арест.

Монофизитских епископов убеждали, что вскоре Халкидон будет отвергнут, и принятые таким способом в общение монофизитские архиереи отслужили с православными епископами 36 литургий. Возможно, эта акция и имела бы успех — что, впрочем, маловероятно, но и эту надежду перечеркнул Константинопольский патриарх, посчитавший необходимым заново хиротонисать монофизитских епископов. Один из них — митрополит Карии Павел пошёл на этот шаг, но другие категорически отказались. Иоанн Схоластик попытался объяснить свой шаг тем, что он просто пожелал украсить Павла епископским омофором, но на эту уловку никто не повёлся. Опять всё закончилось ничем, и дальнейшего распространения административные меры власти в отношении монофизитов не получили[363].

Несмотря на войну, едва поправив финансы, император широко продолжал украшать столицу, обращая внимание и выделяя значительные средства не только на городские объекты, но и на строительство церковных храмов. В 569 г. он возвёл дворец для императрицы Софии, и рядом с ним возник целый квартал, получивший название «Софианы»[364]. Как говорят, в церкви, расположенной в этом месте, был похоронен их первенец Юст, и в память о нём царственные родители решили украсить эту часть города. В 570 г. по приказу императора было начато строительство двух новых дворцов и рядом с ними храма в честь святых Косьмы и Домиана. В этом же году были заново отстроены бани Тавра, которые получили название «Софиевых», опять же в честь любимой жены. В следующем году началось строительство храма в честь апостолов Петра и Павла в приюте для сирот, был перестроен храм Пресвятой Богородицы во Влахернах, а также возведена церковь во имя Святых Апостолов в Трихоне. В 572 г. был значительно расширен городской водопровод, возведённый ещё императором Валентом. Наконец, уже под конец жизни, Юстин II приказал снести иудейскую синагогу в квартале Халкопратиев и возвести на этом месте громадный храм во имя Богородицы[365].

Хотя император был ещё относительно молодым человеком, его силы таяли. Военные неудачи, помноженные на болезни, терзавшие царя, порой приводили его в неистовство. Рассказывают, что в 572 г., рассердившись по какому-то поводу на своего зятя Бадуария (тот был женат на его дочери Арабии), он в беспамятстве едва не убил его. С большим трудом императрица София сумела успокоить супруга, который прятался от гнева императора в конюшне. Пришедший в себя Юстин II окончательно успокоился и стал просить прощения у родственника. В конце концов, дело закончилось мирным ужином. Тем не менее эта история хорошо демонстрирует ту обстановку, которая нередко царила во дворце.

Император не имел наследника по мужской линии (родившийся ещё до воцарения Юстина II мальчик Юст умер ещё в младенчестве), а единственный возможный преемник — зять Бадуарий погиб в Италии. Учитывая нестабильность в государстве, императрица София настойчиво рекомендовала супругу назначить преемником комита экскувитов Тиверия, который в действительности своей деятельностью и характером не мог не импонировать царю. Тиверий уже не раз демонстрировал свою верность и преданность императору и даже едва не погиб в войне с персами, спасённый Богом, как считали современники, для высших задач[366].

Скажем откровенно, далеко не все монархи, пусть даже стоя на краю могилы, имели душевную смелость прямо смотреть в глаза смерти и силу воли. Как показывает история, очень немногие цари были способны при жизни добровольно отказаться от власти.

Правда, царицей двигали собственные мотивы. Она надеялась, что после кончины императора и воцарения Тиверия, тот женится на ней и сохранит за Софией титул царицы. Не невероятно и то, что Тиверий действительно нравился ей как мужчина. Очевидно, Юстину II было уже не до этих значимых в нормальной обстановке нюансов. Он часто забывался от жуткой боли и даже как-то попросил прикончить его мечом, лишь бы только избегнуть страданий[367]. Едва ли можно поверить, будто хитрый замысел Софии был известен Тиверию — женатому мужчине, любящему свою жену Анастасию и имевшему от неё двух дочерей — Хариту и Константину. Но некоторые косвенные обстоятельства, возникшие в скором времени, не позволяли усомниться в том, что императрица недолюбливает, мягко говоря, его законной супруги.

После того как Юстин II согласился с кандидатурой Тиверия, встал вопрос о способе закрепления его прав на трон. И здесь существовали свои нюансы: закона о престолонаследии, как известно, в Римской империи не существовало, Тиверий не являлся родственником императора, и легитимность его власти могла быть со временем оспорена или сенатом, или другим дерзким кандидатом на престол. И тогда совершенно больной император дал согласие усыновить Тиверия и назначить его кесарем. Церемония провозглашения Тиверия кесарем очень трогательна и многое раскрывает в характере императора Юстина II. В присутствии патриарха, высших сановников и представителей войска царь держал речь, наполненную благородства и смирения.

Собрав в кулак всю свою волю, больной император, глядя на икону, обратился к Тиверию со словами: «Вот Бог, возлюбивший тебя. Бог дал тебе это достоинство, а не я. Почти оное, да получишь честь от Него. Почти мать твою (то есть императрицу Софию. — А.В.), которая доселе была твоей государыней. Знай, что ты раньше был раб её, а теперь сын. Не радуйся кровопролитию. Не будь участником в убийствах; не воздавай злом на зло, не враждуй, подобно мне. Я, как человек, погрешал, и наказан за свои грехи. Но я буду судиться перед судилищем Христовым с теми, которые извели меня на зло. Заботься обо всех, как о самом себе. Знай, что ты был и что ты теперь. Не превозносись — и не погрешишь. Ты знаешь, чем я был, и чем стал, что я теперь. Все окружающие тебя — твои дети и твои рабы. Ты знаешь, что я полюбил тебя более своей плоти и крови. В лице предстоящих, которых ты видишь, ты видишь всех граждан. Заботься о своем войске, но не будь слишком пристрастным к воинам, да не скажут о тебе, что ты таков же, как и твой предшественник. Я говорю тебе на основании собственного горького опыта: богатые пусть спокойно наслаждаются своим имуществом, а неимущие — щедродательством».

Затем Тиверий был облачен в царские одежды, патриарх прочитал над ним молитву и возложил на главу венец. Когда после всеобщего «аминь» кесарь упал в ноги царю, тот сказал ему: «Если тебе угодно — я существую; если не угодно — не существую. Бог, сотворивший небо и землю, да вложит в сердце твоё и всё то, что я позабыл сказать тебе»[368].

Данное предложение было недвусмысленным — Юстин II прямо предложил Тиверию править единолично, если на то будет его воля. Хотя, как коронованный и законный государь, он имел все права на то, чтобы оставаться на троне хотя бы номинальным императором. К чести Тиверия, тот не принял этого дара и на протяжении 4 лет формально имел пограничный статус «царя-кесаря».

Конечно, в действительности состояние Юстина II было таковым, что эти годы он доживал, совершенно отойдя от государственных дел, считая дни до смерти и радуясь редким минутам покоя, когда болезнь несколько отступала. И хотя двойственность положения несколько мешала Тиверию (в первую очередь, «благодаря» амбициям Софии), он из благородства не решался отставить Юстина II от царства.

Между тем император доживал последние дни. Мучения его были жестокими, и в них царь, приходя в себя в редкие минуты, видел гнев Божий за те излишества, которым он предавался в молодости. Иные мысли бушевали в голове Софии. После коронации Тиверия она попыталась решительно склонить молодого кесаря к женитьбе на себе, открыв ему полностью свой план, но встретила решительный отказ. Тогда в качестве альтернативы она предложила ему в жёны свою вдовствующую дочь Арабию, но и это предложение было отвергнуто. Неизвестно, насколько достоверна эта информация, но, как говорят, сам патриарх по просьбе императрицы Софии пытался уговорить Тиверия оставить свою законную жену. На это предложение Тиверий ответил, что скорее откажется от власти, чем будет попирать христианский закон[369].

Народное мнение и симпатии были не на стороне Софии. Вскоре после воцарения ипподромные партии громко провозгласили: «Хотим видеть августу римлян!», явно намекая на то, что для них София уже не являлась императрицей. Когда царский глашатай заметил, что царицей является София, они закричали: «Анастасия августа, побеждай!»[370]. Понуждаемый общественным мнением, Тиверий приказал привести свою жену и венчал её на царство как августу. В виде мести царица София запретила императрице Анастасии проживать в царском дворце, как этого желал Юстин II, и Тиверию пришлось поместить жену и дочерей во дворце Ормизды. Разгневанная крахом своих надежд, императрица запретила также придворным дамам являться на приём к супруге кесаря, чем даже вызвала недовольство своего мужа. В летописях описывается сцена, когда больной император стал пенять супруге за её домогательства молодого кесаря. «Ты совершаешь грех, — сказал император Софии, — ибо Тиверий молодой, тело его сильно и не выносит воздержаний, а ты удаляешь его жену от него». На это его реалистичная супруга резонно для себя ответила, что ещё не утратила разума, чтобы добровольно оставить титул чужому человеку, и лично она не намерена отказываться от царства[371]. Всё же под давлением обстоятельств она вынуждена была дать разрешение императрице Анастасии жить в царском дворце. И та, сопровождаемая большой толпой народа, вошла в царские чертоги[372].

Но всему на свете приходят сроки, и 4 октября 578 г. император Юстин II скончался, буквально за 9 дней до этого венчав Тиверия на царство. На трон пришёл молодой, энергичный, мужественный и умный государь. Казалось, что началась новая эпоха в истории Византийского государства. Но эти надежды, которые подавал блестящий во всех отношениях Тиверий, оправдались, к сожалению, только частично.

Итак, в 574 г. случилось невиданное ранее событие: царь Юстин II остался на троне, но вся власть перешла в руки кесаря Тиверия, усыновлённого им. Кем же был новый избранник судьбы? По происхождению кесарь-император Тиверий, родившийся в 520 г., был фракиец, высок ростом и чрезвычайно красив — это обстоятельство отмечают едва ли не все историки, его современники. Он был добр душой, человеколюбив, дружелюбен и совершенно не сребролюбив. Кесарь был любим населением за чистоту нрава, личную скромность и терпение. «Он совершенно не заботился о личной наживе и деньгах, видел высшее своё счастье в том, что его подданные будут процветать и наслаждаться великим богатством; общее благоденствие он считал величайшим и непохищаемым сокровищем. Возненавидев тяжесть деспотической власти, считая своим прибежищем чистую любовь своих одноплеменников, он вместо того, чтобы деспотическими мерами держать управляемых им на положении рабов, предпочитал, чтобы его подданные царствовали совместно с ним; он желал скорее называться у своих подданных отцом, чем тираном», — писал о нём историк, современник его царствования[373].

Тиверий явил собой образ настоящего благочестивого государя, которому Господь явно и чудотворно благоволит за верность вере. Как-то «сама собой» вдруг исчезла потребность в деньгах, поскольку государственная казна вдруг внезапно наполнилась несколькими чудесными способами. Как рассказывают, однажды император шёл по дворцу и увидел на полу плиту с изображением креста. Василевс воскорбел по тому поводу, что крест, которому следует поклоняться, попирается ногами, и приказал немедленно вырезать эту плиту. Но когда приказание исполнили, обнаружили под ней точно такую же. Пришлось вынимать и её, но ещё ниже нашли клад, составлявший не менее 100 тыс. фунтов золота. А вскоре к царю прибыл старец из Италии, поведавший ему о сокровищах полководца Нарзес, спрятанных в одном из замков. Действительно, направленные царём слуги нашли столько золота и серебра, что в течение нескольких дней они выгружали клад наружу[374].

Любовь византийцев к новому государю была настолько сильна и непосредственна, что в летописях даже содержится свидетельство того, что в первый же день после воцарения Тиверия чума, терзавшая Константинополь и унесшая множество жизней, внезапно прекратилась[375]. В юности он состоял секретарём при Юстине II, а незадолго до его коронации стал комитом экскувитов. В память о своём воцарении Тиверий, чьё имя ассоциировалось у христиан с гонителем Церкви, принял новое имя, и теперь в официальных документах именовался «император цезарь Тиверий Константин»[376].

Первым делом в качестве кесаря Тиверий-Константин решительно покончил со многими злоупотреблениями, которые стали уже обычными для Римской империи. В частности, в день Пасхи 575 г. он отсрочил уплату на 1 год всех налогов и вообще уменьшил общую сумму налогов с населения на 25 %. Всякий раз, когда сановники предлагали царю новые источники дохода для государственной казны, Тиверий неизменно отвергал их советы, так что, как заявляет историк, «мудрые и справедливые законы Тиверия сделались предметом похвал и сожалений для следующих веков». В Константинополе даже придумали легенду о том, будто император нашёл сокровище, но на самом деле «его настоящее сокровище заключалось в благородной бережливости и в презрении ко всем тщеславным и излишним тратам»[377].

Кроме этого царь из собственных средств щедро возместил жителям провинций, подвергшихся персидскому нашествию, их убытки, а 161-й новеллой категорично запретил продажу должностей и право чиновников на получение «благодарностей» от местных жителей. В честь своего консульства он раздал много денег в виде подарков, и когда императрица София стала его попрекать расточительством государственной казны, кесарь возразил ей, что эти деньги были собраны неправдами, и он не намерен оставлять ничего из такого имущества.

Супруга кесаря Анастасия отличалась такой же скромностью и благочестием, как и он сам. Их встреча, закончившаяся женитьбой, не лишена романтизма. Ещё молодым солдатом Тиверий был отправлен с войском в Азию, где ему сосватали некую молодую девушку. Свадьба была уже объявлена, когда внезапно невеста умерла. Расстроенный Тиверий продолжал поиски женщины, с которой желал связать свою судьбу, и как-то познакомился с богатой молодой вдовой, ставшей его женой. И хотя говорят, что Тиверия привлекли богатства его супруги, но, очевидно, это был далеко не самый важный критерий для молодого воина, которого, как все замечают, отличало полное равнодушие к деньгам. Кроме того, последующие события наглядно продемонстрируют, что его чувства к жене были искренними и глубокими.

Августа не спешила занять место в царском дворце и с большой неохотой приняла знаки внимания византийского общества к своей персоне. Хотя наличие ещё живого Юстина II и Софии никак не могло стеснить св. Константина Нового, новый император по благородству души терпел все интриги старой царицы. Более того, найдя дворцовые помещения тесными для его наречённой матери, он расширил Софианский дворец и переселил её в него. Впрочем, нечистоплотные домогательства Софии не останавливали его резкие отказы, и дошло до того, что она попыталась сместить Тиверия-Константина, предложив место самодержца полководцу Юстиниану, но тот решительно отверг предложение[378].

Помимо финансовых дел, императора очень волновали вопросы организации армии, почти неминуемая война с Персией и положение дел на Западе. В это время произошёл один интересный эпизод, вполне характерный для патриотов Италии, всё ещё чувствующих себя единым телом с Восточной Империей. Когда в Риме стало известно о воцарении Тиверия, римский сенат добровольно обложил себя специальным налогом и, собрав 3 тыс. фунтов золота, в 578 г. направил их Тиверию для организации войны с лангобардами. Но Кесарь не принял этого дара, прекрасно понимая невозможность вести войну в Италии при непрекращённой войне с Персией. Он вернул деньги обратно и посоветовал сенату нанять на них лангобардов или франков для войны в Персии, что и было сделано. Значительная часть германцев влилась в римскую армию на Востоке, что, впрочем, ненамного облегчило положение дел в западных провинциях, где по-прежнему хозяйничали лангобардские герцоги. Но зато неплохо пошли дела в Африке, где римский полководец Геннадий в 578 г. разбил войска варвара Гармула, и в Испании, в горах которой римский военачальник Роман захватил в плен царя свевов вместе со всем его семейством и сокровищами[379].

По сложившейся традиции, сразу после утверждения в чине кесаря, Тиверий направил посольство в Персию, и мирный договор был подтверждён. Тем не менее, понимая, что Хосров не будет долго удовлетворяться миром, он принялся энергично комплектовать новую армию, щедро расходуя собственные средства. В короткие сроки он набрал почти 150 тыс. войска из различных народов и даже включил в число своих союзников арабов во главе с их вождём Мундаром. В состав новой армии вошли также 5 тыс. рабов, купленных императором на свои деньги, вооружённых им и обученных войне[380]. Когда весной 576 г. персы вторглись в Армению, на их пути внезапно выросла римская армия во главе с полководцем Юстинианом — младшим братом казнённого Юстина, сына Германа.

Первоначально, когда римляне узнали, что во главе вражеского войска находится сам Хосров, они пали духом, поскольку считалось, будто само его присутствие приносит персам победу. Желая поддержать их боевой дух, перед битвой возле города Мелетины римский полководец обратился к солдатам с пламенной речью.

Воодушевлённое речью полководца, римское войско выстроилось глубоким строем, как будто ряды его были сколочены из одного куска и сбиты железом — «настоящий медный строй, стоящий против врагов, наподобие неподвижно воздвигнутых статуй». Персы были поражены этим видом, но, приготовившись к бою, стали осыпать римлян стрелами. Однако византийцы быстро проскочили опасную дистанцию и вклинились в персидское построение. Строй персов рассыпался, а их резервы стояли в бездействии — очевидный признак того, что управление войсками было утрачено Хосровом. Наконец, персы побежали, потерпев сокрушительное поражение, а римляне захватили громадную добычу, включая боевых слонов[382]. Говорят, после этой неудачи Хосров даже издал закон, согласно которому никто из Персидских царей в будущем не должен был лично участвовать в военных походах и руководить войсками в сражениях. Очевидно, чтобы в случае поражения их честь не умалилась.

Прямым следствием этой победы было то, что в 577 г. по инициативе Хосрова начались переговоры о мире, завершившиеся неожиданным финалом. По обыкновению, римские и персидские послы съехались вместе, но долго не могли решить, какое место для совещаний следует выбрать. Затем стороны поочередно начали излагать свои условия. Персы требовали возобновления ежегодных выплат дани, отказ Константинополя от Армении и Иверии, а также выдачу армян, участвовавших в восстании против персов и нашедших убежище в Римской империи. Послы Тиверия категорически отказывались платить дань, требовали возврата крепости Дара, отвергли условие о выдаче армян, но соглашались вернуть под власть Персии Армению и Иверию. В принципе, император был готов согласиться и на более скромные условия — ему требовалось 3 года для того, чтобы привести страну в порядок и организовать армию, но и персы прекрасно понимали его мотивы и дипломатию[383].

Для вида Хосров нехотя дал предварительное согласие на эти условия, но тут в дело внезапно (по крайней мере, для византийцев) вмешался персидский военачальник Тамхосров, который с 30 тыс. войска вторгся в Армению. Хотя стоявшие там римские войска превосходили врага численностью, но нападение было слишком внезапным, а воинская дисциплина византийцев находилась в совершенном упадке. Неудивительно, что персы разгромили византийцев[384]. Стоит ли говорить, что Хосров немедленно изменил свои условия и категорически отказался возвращать крепость Дара?

Поражение от персов окончило военную карьеру полководца Юстиниана, на смену которому царь направил молодого военачальника св. Маврикия, с именем которого мы столкнёмся ещё много раз. В то время св. Маврикий состоял в должности комита экскувитов, но не имел боевого прошлого. Вместе с тем, как человек, привыкший всё делать обстоятельно, он быстро поднял в римской армии упавший дух и дисциплину и даже возобновил старое правило — ежедневно разбивать и окапывать военный лагерь. Зная состояние воинской дисциплины римской армии того времени, можно смело отнести эту маленькую победу над собственными солдатами к блестящим организаторским талантам молодого полководца.

Вынужденно остановившись в Кесарии Капподакийской, чтобы пополнить войска, св. Маврикий не смог воспрепятствовать набегу Тамхосрова на римские земли, который в течение 15 дней разорял всё вокруг и предавал огню монастыри и храмы. Собрав силы, св. Маврикий прошёл в персидскую область Арзанену, где проживало в основном христианское население. Не желая причинять вреда жителям, он предложил им в течение 3-х дней собраться и переехать в пределы Римской империи. Желающих набралось почти 10 тыс. человек — всех их св. Маврикий переселил вместе с имуществом и скотом на остров Кипр, после чего предал страну огню и мечу. Хотя сам полководец во время похода заболел и пребывал в горячке, его действия были успешны: св. Маврикий захватил сильную крепость Афум и с богатой добычей перебрался в область Нисибины. Оттуда его легкоконные отряды продолжали беспокоить персов[385]. Так завершилась военная кампания 578 г.

Но персидский фронт был далеко не единственным, требовавшим внимания императора. В 577 г., пользуясь отсутствием римских войск на северной границе, около 100 тыс. славян переправились через Дунай и напали на области Македонии и Фессалоники. Кесарю ничего не оставалось, как попытаться купить аваров, предложив им за вознаграждение напасть на земли славян, дабы те вернулись обратно. Переговоры вёл магистр армии Иллирика Иоанн, и соглашение вскоре было достигнуто, тем более, что вождь аваров Баян имел личные мотивы начать войну со славянами. Вторгшись в области нынешней Румынии, где в ту пору проживали славяне, Баян убил многих из них и освободил множество римских пленников, томившихся в неволе. Но в целом этот демарш не изменил соотношения сил: славяне чуть ли не ежегодно тревожили римлян своими нападениями. Более того, с этих пор они начали систематически и плотно заселять собой области Македонии и Фессалии[386].

После успехов св. Маврикия в войне с персами император Тиверий вполне резонно полагал возможным возобновить переговоры о мире с Хосровом. Возможно, он хотел освободить силы для войны на Западе, но, скорее всего, его беспокоили придунайские владения Империи, всё ещё почти беззащитные. Он отправил в Персию консула Захария и магистра армии Феодора, а также вернул в виде дара Хосрову многих захваченных в плен знатных персов[387]. Посольство было ещё в пути, когда в Константинополь прибыло встречное посольство из Персии во главе с Ферогдатом. В переданном им Римскому царю письме Хосров требовал непременно выдать ему в руки участников мятежа в Армении, а также предлагал назначить комиссию для выработки условий мирного договора. Но коварному и жестокому персу не довелось насладиться миром — в феврале 579 г. он умер от старости.

Смена лица на персидском троне не сказалась на настроении Римского императора. Он велел своим послам продолжить путь и договориться с преемником Хосрова царём Ормуздом IV о перемирии, в течение которого сторонам надлежало определить условия мирного договора. Однако новый Персидский самодержец не спешил с мирной инициативой: гордый и заносчивый, он использовал любые поводы для того, чтобы задержать послов и отказать им в аудиенции, тем временем усиленно снаряжая армию и укрепляя крепость Дару и укрепления в областях, где недавно победоносно воевал св. Маврикий. В беседах с послами, которых, наконец-то, допустили к нему во дворец, Ормузд категорически отказывался отдать римлянам Дару, напоминая, что эту крепость захватил его отец. «Я мог бы, — сказал Персидский царь, — отдать бы её обратно, но это было нарушением памяти отца. Кроме того, — высокомерно заявлял он, мне ли бояться римлян, которые могут единственно похвастаться победой над Тамхосровом. Нет, они обязаны платить дань, как и ранее, и радоваться, что персы дают им возможность существовать»[388]. Кроме того, в нарушение всех дипломатических традиций римских послов держали в плохом помещении и вообще едва ли признавали их послами, скорее — пленниками. Но в этом году, несмотря на срыв мирных переговоров, военных действий так и не произошло — стороны всё ещё готовились к войне.

Но у Тиверия не было времени для передышки. Беспокойные авары, получившие вознаграждение за свои труды на благо Империи, внезапно начали демонстрировать желание укрепиться на римских землях. Их новый хан Таргитай начал строить мост через реку Дунай, мотивируя это желанием вскоре вновь напасть на славян и необходимостью обеспечить альтернативные пути переправы. На это император Тиверий дипломатично заметил ему, что, объединившись, славяне и турки смогут нанести ему поражение. Здесь-то хитрый авар и открылся римскому послу. Он заявил, что его интересует крепость Сирмия, которая по прежнему договору принадлежала гепидам и, стало быть, теперь должна отойти к аварам. Хан довольно цинично объяснял, что римляне всё равно не в состоянии удержать её под своей властью, и в случае отказа грозился занять Сирмию без разрешения императора.

Но крепость была очень важна для византийцев — не случайно, Тиверий-Константин Новый передал хану, что скорее отдаст за него в жены одну из своих дочерей, чем эту крепость. Не добившись успеха в переговорах, авары начали военные действия, осадив Сирмию. Осада города тянулась 2 года и проходила очень тяжело для обеих сторон. Не имея под рукой свободных воинских частей, Тиверий тем не менее снарядил военную помощь и направил в Сирмий полководца Нарзеса, к сожалению, умершего в дороге от простуды. По-видимому, это был единственный резерв, которым император мог пожертвовать для своего мужественного гарнизона. Делать нечего — хотя легионеры и сражались до последнего человека, но император был вынужден заключить с аварами мир и уступить им Сирмий[389].

Тем временем возобновились военные действия на границе с Персией. Весной 580 г. св. Маврикий начал кампанию, направив через реку Тигр лёгкую конницу под командованием полководцев Романа, Теодориха и Мартина, а сам осадил крепость Хломар. Здесь случился небезынтересный эпизод, раскрывающий состояние умов тогдашнего общества. Хломар защищал персидский военачальник Биган, христианин по вероисповеданию. Он направил к св. Маврикию местного епископа с предложением откупиться, но римлянин предложил ему встречные условия: сдать крепость и перейти на службу Римскому императору. Перс не согласился, и осада закончилась ничем — Хломар осталась в руках персов[390]. Если Хосров и Ормузд всерьёз опасались христиан в своём государстве, видя в них потенциальных изменников, то эта история должна была остудить их подозрительность.

В 581 г. св. Маврикий возобновил военные действия, вновь привлекши на свою сторону арабов Мундара и собираясь через пустыню проникнуть вглубь Персии. Но хитрый араб выдал римские планы врагу, вследствие чего план не удался. Св. Маврикий вернулся в Месопотамию, по дороге получив известие о том, что, пользуясь его отсутствием, персы вторглись в римские пределы. Бросив обозы, он спешным маршем двинулся наперерез персам, но, к сожалению, не успел. Тем не менее действия персов утратили былую легкость, поскольку в лице св. Маврикия им встретился достойный противник, способный наказать их за малейший промах в военной стратегии.

В 582 г. император Тиверий предпринял ещё одну попытку заключить мирный договор. Пока шли переговоры, обе враждебные армии стояли друг напротив друга у крепости Дара. Полагая, что переговоры не принесут результата, персидский вождь Тамхосров начал наступление. Но на беду персов, он же и пал в первые минуты боя, поражённый римским воином Константином, прорвавшимся к нему и поразившим его копьем. Герой заплатил своей жизнью — телохранители Тамхосрова изрубили его в куски, но враги были деморализованы. Вскоре персидское войско перестало сопротивляться и побежало. Это сражение ещё более подняло авторитет св. Маврикия, которого император срочно вызвал в Константинополь и наградил триумфом[391].

Будучи спокойным и мягким человеком, новый царь не одобрял тех административных мер, которые предпринимались в последние годы против монофизитов со стороны Константинопольского патриархата и властей. Однажды он даже посоветовал патриарху св. Иоанну Схоластику не уподобляться Диоклетиану и не начинать гонения на православных, к которым и он, и патриарх относили монофизитов.

31 августа 577 г. скончался Константинопольский патриарх св. Иоанн Схоластик, и на его место Тиверий решил вернуть св. Евтихия (552–565 и 577–582), ранее занимавшего престол 12 лет и смещённого решением императора св. Юстиниана Великого. Но тут неожиданно встал вопрос, инициированный Римским папой в лице своего апокрисиария в восточной столице: может ли св. Евтихий вновь занять кафедру без соборного осуждения своего предшественника? В этом заявлении была своя формальная правда — если архиерейское служение св. Евтихия было прервано неканоническим способом, и св. Иоанн Схоластик это знал, то, очевидно, его предшественник должен был быть осуждён, как неправомерно занявший патриаршую кафедру. Но император справедливо усмотрел в этом заявлении очередную попытку Рима стать высшим судьей и над Восточной церковью, и над императорской волей и отверг претензии апокрисиария. Новый патриарх хотя и имел основания не любить своего предшественника, но ограничился тем, что освободил с церковных должностей всех его родственников и приказал убрать изображения св. Иоанна Схоластика, поскольку ранее тот уничтожил все портреты монофизитских епископов. Самого св. Евтихия, заслужившего славу аскета и постника, население столицы торжественно и радостно встретило в октябре 577 г., восторженными криками препроводив в патриаршие покои.

Но смена патриарха не повлияла на церковную политику императора. Когда св. Евтихий потребовал от него продолжить гонения на антихалкидонитов, Тиверий здраво ответил ему, что с него хватит и тех войн, которые он ведёт с врагами, — к чему начинать войну в собственном государстве? Более того, Тиверий фактически признал наличие самостоятельных монофизитских церквей в своей Империи. По крайней мере, Яков Барадей беспрепятственно посещал столицу, и его принимали в сущем сане. Правда, другой вождь монофизитов — Иоанн Эфесский, ранее освобождённый из-под стражи, был арестован по приказу императора в 578 г. А в 580 г. повелением императора, соблаговолившего удовлетворить просьбу гассанидского филарха Аль-Мундхира, были освобождены от наказания ещё несколько видных монофизитских клирика[392].

Однако церковная масса мало считалась с мнением царя и патриарха. В один из воскресных дней 578 г., когда монофизиты собрались для богослужения в своём храме, туда ворвались сторонники Халкидона, разграбили утварь и издевались над портретами бывших патриархов Севера и Феодосия. Виновных арестовали и представили патриарху, но тому так и не удалось убедить зачинщиков беспорядков в недопустимости таких методов борьбы за истину. Как будто в ответ, летом того же года из Александрии прибыли монофизиты из числа монахов. На предложения патриарха соединиться с синодальной Церковью они ответили категоричным отказом, за что были помещены в тюрьму, из которой их выпустили только в 580 г. В том же 578 г. под влиянием требований столичных жителей был подвергнут аресту вождь монофизитов Иоанн Эфесский.

Придя для себя к неприятному выводу о том, что деятельность правительства уже не носит самостоятельный характер, император Тиверий попытался перехватить инициативу. В противном случае переменчивая толпа с легкостью могла объявить еретиком самого царя. Как ни неприятны ему были административные меры, но он издал эдикт против еретиков, главным образом — ариан. Дело заключалось в том, что в это время как раз шло активное комплектование новой армии для войны с Персией, и в столицу во множестве съезжались готы, попросившие царя выделить им место для богослужения по своему обряду. Царь удовлетворил их просьбу, что буквально привело некоторых фанатиков в ярость. Когда в один из дней император отправился в храм Святой Софии, ему вслед раздались крики: «Да будут низвергнуты кости ариан! Да будет прославлена христианская вера!». Конечно, нарушители были задержаны, и император даже освободил их от наказания, но в глубине души очень огорчился таким настроениям[393].

Весной 580 г. самосуду со стороны простых граждан подверглись последние язычники, проживавшие в Гелиополе, о бесчинствах которых шла широкая молва. К язычникам примкнули иудеи и самаряне, и беспорядки умножились. Для усмирения бунтовщиков царь направил в этот город сановника Феофила, уже имевшего опыт подавления бунтов при св. Юстиниане Великом, и тот жестоко подавил восстание, предав многих зачинщиков смертной казни. Но в ходе расследования инцидента под подозрение в язычестве попал заместитель префекта города Анатолий и несколько архиереев, среди которых находился и Антиохийский патриарх Григорий (570–593).

Когда сведения об этом дошли до Константинополя, поднялось страшное волнение. Чтобы избежать открытого неповиновения власти и бунта, император распорядился срочно созвать специальную комиссию и назначить следствие. Однако разбор дела, по мнению толпы, затянулся, и 13 апреля 580 г. возбуждённые горожане высыпали на улицу, окружили дом, где пребывали судьи, грозили им смертью, а затем направились к покоям патриарха св. Евтихия. Дальнейшие события характерны для подобных ситуаций. Решив судить виновных лиц «судом улицы», константинопольцы прошли в тюрьму, где захватили находившихся там мужчину и женщину, по ошибке приняв их за язычников. Несчастных силой отвели к берегу, посадили на лодку, подожгли её и оттолкнули в море. Суета была такой, что в лодку к несчастным пострадавшим бросили палача, которому, правда, удалось выбраться на свободу. Затем, под крики: «Язычников власть отпускает, так зачем держать в тюрьме христиан?», восставшие разгромили темницу и освободили всех заключённых. Императора не было в этот момент в столице, но, едва узнав о происшедшем, он немедленно отправил к бунтовщикам глашатая с приказом прекратить разбой. Он обещал во всём тщательно и быстро разобраться и восстановить правду. По счастью, его авторитет был так высок, что толпа успокоилась и начала расходиться[394].

После этого в срочном порядке начали подготовку к судебному заседанию. Вина чиновника Анатолия была доказана, и его предали страшной казни: вначале бросили к диким зверям, а затем растерзанное тело любителя языческих обрядов распяли. Разобрали и вины православных, принявших участие в беспорядках. Из-за боязни новых народных волнений их оправдали или помиловали. Признали невиновным и Антиохийского патриарха Григория, хотя по городу ходили упорные слухи, будто тот подкупил судей.

Между тем раскол в лагере монофизитов расширялся. Трактат Иоанна Филопона разъединил Конона, Евгения и Афанасия на два враждебных лагеря, причём Конон остался верен старой формулировке «тритеизма», хотя многие бывшие приверженцы откололись от него. Вскоре возникла третья секта — «агноитов»(«незнающих»), главой которой стал некто Стефан. Но плевелы монофизисткой ереси уже успели пустить свои корни, в первую очередь в Сирии. Сирийские арабы-христиане, слабо разбирающиеся в догматике, но не желавшие рвать старые связи с Антиохией, целиком и полностью встали на сторону Якова Барадея, создавшего там свою монофизитскую «церковь». Но мира в среде монофизитов не было, и тогда арабский царь Мундар отправился в Константинополь, где был торжественно принят императором Тиверием 8 февраля 579 г.

Царь очень благосклонно отнёсся к своему визитеру и предоставил ему равные с собой почести, надеясь при посредничестве араба умиротворить монофизитские общины и соединить их с Церковью. Под влиянием просьб Мундара император издал указ, в котором повелевал прекратить всякие преследования инакомыслящих. К сожалению, долготерпение Константина Нового не было вознаграждено: монофизиты не только не воссоединились с Церковью, но и не желали примириться друг с другом[395]. Деятельность патриарха св. Евтихия также не принесла существенных успехов.

Он усиленно боролся с монофизитской добавкой к «Трисвятому» «Распныйся за ны…», но едва ли успешнее, чем его предшественники. На свою беду, патриарх написал трактат о грядущем Воскресении, в котором отстаивал точку зрения, согласно которой тела воскресших людей будут качественно отличаться по своей природе от нашего естества. Это учение вызвало большой соблазн в церковных кругах, его отверг папский апокрисиарий, будущий понтифик св. Григорий Великий (590–604), и предал сожжению сам император Тиверий. Но вскоре, 5 апреля 582 г., патриарх скончался, и спор затих сам собой. На его место был выбран св. Иоанн Постник (582–595).

Новый патриарх был величественной и грандиозной натурой. Будучи в молодости мастером золотых дел, он вскоре оставил мирские заботы и поселился с монахом Евсевием в одном доме. Несколько раз ему были явлены предзнаменования его грядущего сана и духовного подвига. Он прослыл замечательным аскетом и постником, зачастую по шесть дней подряд вообще не принимая никакой пищи. Спал он мало и всегда сидя и уже при жизни был известен тем, что изгонял бесов, а по его молитвам Бог неизменно даровал просимое. Когда он отдал Богу душу, в память об удивительных подвигах Святого, его похоронили в храме Святых Апостолов, прямо в алтаре[396].

К несчастью для Римской империи, клонилось к закату и царствование Тиверия. Государственные дела подорвали его силы, и он всё чаще пребывал нездоровым. Понимая, что дни его сочтены, император весной 582 г. вызвал к себе полководца Маврикия и обвенчал его со своей дочерью Константиной, а 5 августа объявил Маврикия кесарем. Вскоре наступила развязка драмы — однажды царь съел каких-то ягод, от которых у него случилась дизентерия. Чтобы обеспечить преемство власти, император объявил св. Маврикия царём и венчал того на царство.

Рассказывают, что незадолго до своей болезни Тиверий видел чудесный сон. В сновидении перед ним предстал прекраснейший по виду муж, вероятно, Ангел, наделённый божественной красотой. На нём было белоснежное одеяние, осиявшее лучами света всё помещение. Простерши руку к императору, он торжественно произнёс: «Вот что, Тиверий, возвещает тебе Пресвятая Троица: времена тирании и безбожия не вернутся в твоё царство»[397]. Царь пришёл к тому выводу, что этим знамением Господь показал Своё одобрение его предварительного выбора нового императора и окончательно утвердился в своём решении передать власть св. Маврикию. Коронация, ввиду плохого самочувствия Тиберия, была скоротечной, но оттого не менее трогательной по содержанию.

Император Тиверий приказал вынести себя под открытое небо в свою ложу в царском дворце. Призвав патриарха, высших духовных лиц, всех преторианцев, сановников и виднейших граждан, он поручил глашатаю прочитать свою речь, которую по слабости здоровья сам произнести не мог.

Когда речь императора закончилась, слёзы полились у присутствовавших византийцев. А царь, взяв венец, возложил его на голову св. Маврикия. На следующий день, 14 августа 582 г., император Тиверий скончался. Прах его, по обыкновению, был похоронен в храме Святых Апостолов. Когда его тело вынесли из дворца, по Константинополю, словно волны моря, прошли плач и стенания. Взрослые люди плакали навзрыд, рвали на себе светлые одежды и надевали траур. Толпа потекла к царскому дворцу, и охрана едва удерживала её, с трудом обеспечив доступ туда только знатнейшим гражданам. Весь народ сопровождал тело императора к месту захоронения, печально звучали псалмы, лились славословия. Когда тело царя было предано земле, все устремились к св. Маврикию, желая стать живым щитом нового императора и защитив его от любой опасности, исполнить последнюю волю Тиверия[399].

Для Римской империи всегда актуальной оставалась задача формирования и поддержания в боеготовности своей армии. «Армия, — говорил один император, — для государства то же, что голова для тела. Если не заботиться о ней, само существование Империи может быть поставлено под угрозу». И действительно, состояние армии очень многое определяло во внешней политике Римского государства, хотя присутствовала и обратная связь: состояние армии, особенности её организации и формирования являлись производными величинами от правовой системы Империи и стабильности её политических институтов.

Сам по себе переход от республиканской формы правления к единоличной монархии мало затронул римскую армию. Каждый из легионов, число которых ко времени императора Августа Октавиана (27–14 гг. до н. э.) возросло до 25, имел своё постоянное место стоянки, castra stativa, и служить в них имели право исключительно римские граждане. Продолжительность службы была установлена в 20 лет, а по окончании службы солдаты получали земельный надел, нередко заменяемый единовременной денежной выплатой. Но продолжающаяся римская экспансия во все стороны света требовала всё большей и большей численности армии. Как справедливо заметил один специалист, низкие мобилизационные возможности — беда любой крупной империи, способной надолго объединить разнородные территории. Особенно, если титульная нация представляет собой явное меньшинство. Это замечание в полной мере относится к Римской империи и римской армии. Перед римским правительством из года в год перманентно вставали один за другим весьма актуальные вопросы. Например, как обеспечить восполнение естественной во время войны убыли солдат, каким образом защищать пограничные территории, где довлело иноземное население, за счёт каких людских ресурсов увеличить армию, и, наконец, что делать с варварами, захваченными в плен, но не ставшими рабами?

В течение некоторого времени эти вопросы решались безболезненно и традиционно. В первую очередь, были задействованы возможности союзников, не являющихся римскими гражданами. Римский сенат здраво рассудил, что сила железных римских легионов заключается не только в твёрдой дисциплине, профессиональном корпусе младших офицеров, лучшей тактике и т. п., но и в глубокой мотивации римских солдат. Да, они получали по окончании службы земельный надел, который позднее сменился разовой денежной выплатой, но, главное, они были патриотами и высоко ценили статус римского гражданина. Союзники такого статуса не имели, хотя использование их в войнах (не только оборонительных, но и наступательных) становилось обычным явлением. Поэтому уже в эпоху республики союзники начали поставлять в римскую армию вспомогательные отряды — «ауксилии» (auxilia). Входившие в них солдаты служили 25 лет и по окончании службы получали римское гражданство. По мере развития римского права и сближения civis Romanus и jus latinum ауксилии всё больше романизировались и приблизились по своей структуре к легионам.

Эти вспомогательные войска придавали римской армии новые качества: гибкость, манёвренность и т. п. Помимо этого, на ауксилиев возлагались полицейские функции. И хотя эти войска отличались высокой боеспособностью, римлянам приходилось быть настороже, поскольку известно много случаев, когда ауксилии поднимали масштабные бунты[400].

Вскоре внешние обстоятельства уже сложились так, что охрана пограничных районов требовала нахождения там постоянных воинских частей, в связи с чем римская армия начинает делиться на пограничные войска и регулярную армию. При императоре Александре Севере (222–235) стало нормой превращать пограничные войска в военных поселенцев (акритов), которым выделялся земельный надел на границе с возложением наследственной обязанности по несению военной службы. Это были специальные войска limitanei для защиты областей, примыкающих к границе. Они сохранились и в последующее время. Акриты также пользовались преимуществами системы военных наделов, в частности, земли, которые жаловались этим войскам, были полностью освобождены от обложения земельным налогом. Акриты, как правило, превосходно выполняли свои задачи[401]. Помимо них формировались части comitatus, основанные на свободном наборе крестьян, главным образом, из фракийцев, иллирийцев, исавров, хотя и возглавлялись римскими командирами[402].

Третьим источником пополнения армии стали отряды союзных варваров, издавна, хотя и эпизодически, привлекавшиеся римлянами на время войны. Под давлением объективных причин император Марк Аврелий (161–180) был вынужден прибегнуть к найму варваров на воинскую службу. Они держались обособленно и сохраняли свою структуру. Постепенно из них возник новый род войск — нумеры, набиравшихся по этническому признаку[403].

Римский мир постепенно становится варварским — перерождение совершалось постепенно, но постоянно. Варвары охватывали её границы, переступали их и, наконец, внедрились внутрь Империи или по праву завоевания, или по обязанности вынужденного гостеприимства. В последние столетия существования Западной Римской империи в её легионах, особенно пограничных, варваров было больше, чем римлян. Соотношение роковое, особенно, если учесть, что под «римлянами» к этому времени понимали не только этнических итальянцев, но и всех подданных императора[404].

Вообще, следует заметить, что с течением времени стратегия Римской империи по отношению к варварам существенно менялась. Если ранее варвары, бросая жадные взгляды на богатые римские земли, знали, что в случае нападения их ждёт неминуемая расплата, граничащая с жестокими карательными мерами, то теперь византийцы стремились не столько разгромить врага, сколько сдержать его. Мотив прост и ясен: сберечь варварскую военную силу, поскольку завтра вчерашний враг мог стать союзником[405].

В дальнейшем роль варварского элемента в армии ещё более возрастает. Как правило, после сдачи в плен при благоприятных обстоятельствах варвары заключали с императором особый союзнический договор (foedus Iniquus), согласно которому варвары принимали на себя обязательства участвовать в войнах и поставлять Риму своих сыновей. Хотя стороны в таком договоре обладали неравными правами, разумеется, большие обязательства брали на себя перед Империей варвары, с течением времени римское государство начало предоставлять им право селиться на свободных землях. Эти земельные участки по-прежнему считались собственностью Рима, а варвары обязывались содержать их и защищать. Как указывалось ранее, по своему правовому статусу такие варвары относились к перегринам, peregrine, и подлежали охране со стороны jus gentium, «права народов», jus civitas было для них недоступно. Однако, как некогда произошло сближение правового статуса римлян и латинян, так постепенно различие между cives latini и peregrine фактически сглаживается. После 212 г. все подданные Римской империи получили права римского гражданства, и даже jus gentium для варваров перестало существенно отличаться от jus civitas для этнических римлян.

В этом нет ничего удивительного. Естественный ход вещей привёл к тому, что римский народ во многом утратил свои национальные черты, смешавшись с представителями различных народностей и наций. Кроме того, многие народы, столкнувшиеся с римской цивилизацией, прониклись её началами, окультурились. Наконец, для самих императоров не имело более никакого значения выделять из общей массы своих подданных какую-то группу населения. Теперь всё народонаселение Римской империи разделилось на две группы населения: граждан и рабов. Peregrini ещё оставались какое-то время, но их было очень немного[406].

В последующие века эти три источника формирования римской армии продолжают существовать, хотя роль их существенно меняется. Национальный рекрутский набор сохранился и имел большое значение. Пусть и в интерпретированном виде, но римский закон сохранил всеобщую воинскую обязанность для римских граждан, от которых требовалось до 40 лет иметь на вооружении лук со стрелами[407]. В этих солдатах Империя желала видеть наследников древних римских легионов[408]. Как и в старое время, их предпочитают в первую очередь. Так, в военном руководстве Вегеция (конец IV — начало V в.) рекомендуются солдаты, набранные из римских подданных. Призывники должны были иметь рост около 180 см, быть молодого возраста, физически крепкими и подтянутыми. Рекомендовалось обучать новобранцев строевому шагу, дисциплине, проводить упражнения с деревянным оружием[409]. Солдатам выплачивалось жалованье, которое могло увеличиваться за счёт доплат. Жалованье выдавалось в зимнее время. В целом государство принимало на себя обязанности обеспечения армии вооружением, продовольствием, медикаментами. А легионеры обязаны были обеспечить себя вьючным животным или лошадью, а также лёгким вооружением. В IV в. наследственная обязанность служить распространилась на всю армию без изъятия.

Серьёзную военную реформу провёл император Диоклетиан. Императорский двор получает значение военной ставки верховного главнокомандующего, а высшие военные чины ставки получают наименование comit. Вся Империя была поделена на военные округа — дукаты, которые возглавлялись дуксами. Вместо громоздких легионов численностью до 6 тыс. легионеров штатная численность легионов свелась к 1000 или даже 500 солдатам. Зато увеличилось их количество — до 72, что позволило придать военным действиям более манёвренный характер. Пополнение за счёт добровольцев окончательно перестало удовлетворять потребности армии, и поэтому военная служба становится наследственной и обязательной. Правда, представители состоятельных сословий, могущих участвовать в гражданском управлении, не имели права служить в армии, хотя им и разрешалось выполнять офицерские полномочия. Но колоны хотя и получили доступ в армию, не могли рассчитывать подняться до уровня младших командиров[410].

Однако соотношение римлян и варваров в римской армии к этому времени ещё более изменилось в сторону её германизации. Помимо указанной выше необходимости найти такой источник пополнения войск, который бы позволял держать её численность на должном уровне и, с другой стороны, не отрывал бы свободных земледельцев от своих ординарных обязанностей, возник иной мотив. По мере того, как волны варваров начали тревожить границы Империи, римское правительство активно использует германцев в борьбе со своими иноплеменниками. Так сказать, было решено бить врага его же оружием. В этом отношении варваров разделили на две категории. К первой относились варвары-федераты, сражавшиеся по договору Империи с варварским вождём (отсюда — позднейшее европейское «феод»). Это были своего рода солдаты-контрактники. Низшие командиры набирались из числа самих варваров, старшие — из числа римлян[411]. Затем по организации армии все федераты поступили под командование комита федератов — должности, возникшей с 503 г. Запись в федераты с этого времени производилась не списком по договору с племенем, а отдельно по желанию каждого воина[412].

Другая часть римской армии состояла из наёмников. Рим охотно вербовал солдат из варваров. Император был правителем, который хорошо платил. Командиры имперской армии получали чрезвычайно высокое жалованье, и это было соблазном для армянской и кавказской знати и разжигало аппетиты германских, скандинавских или русских искателей приключений. Довольно высокое жалованье получали и рядовые воины[413]. Поэтому для варваров военная служба являлась едва ли не единственным способом увидеть цивилизованную жизнь и обеспечить своё существование. А, если повезёт, то и сделать головокружительную карьеру в римской армии, таких примеров было множество.

Помимо прочих достоинств, куда можно отнести и высокую скорость мобилизации в случае войны, этот «варварский» способ комплектования имел то преимущество, что он был экономически выгоднее классического римского: вырастить и содержать хорошего солдата — дорогое удовольствие.

Существовал и иной мотив. В периоды внутренней политической нестабильности императоры имели к этим иноземным воинам, не заинтересованным во внутренних делах империи, больше доверия, чем к своим собственным подданным. Поэтому они охотно предоставляли им командные должности и высокие военные звания, предпочитая их в интересах личной безопасности[414].

Нельзя также забывать, что для императоров типа св. Юстиниана Великого варвары были такими же его подданными (реальными или гипотетическими), как и природные латиняне. И неслучайно в его армии мы видим сражающихся в одном строю вандалов и готов, лангобардов и славян, герулов, гепидов и африканских мавров, гуннов, россов, арабов, армян, венгров, хазар, германцев, итальянцев, каталонцев, англов и саксов, французов. Это были отважные воины, смотревшие на свою короткую солдатскую жизнь, как на полное радостей, хотя бы и короткое, бытие. Но их верность находилась в прямой зависимости от регулярности выплаты жалованья. И, к сожалению, были нередки случаи, когда наёмники переходили на сторону врага, найдя своё положение там более привлекательным — яркие примеры дала война с вандалами в Африке и готами в Италии[415].

Опасность варваризации римской армии остро ощущали многие современники тех событий. В своём послании императору Аркадию епископ Птолемаиды Синесий убеждённо отмечал: «Война для защиты государства не может с успехом вестись иностранными войсками. Берите защитников отечества с собственных полей и из подвластных городов, ибо в них вы найдёте настоящую охрану того государственного порядка и тех законов, в которых они сами родились и воспитались. Разве не усматривается крайней опасности в том, что те чуждые нам военные люди, которым вверена защита нашей страны, могут захотеть наложить свою власть на безоружное население? Постарайтесь же умножить собственные полки, вместе с этим поднимется и народный дух, который с успехом выдержит борьбу с варварским вторжением»[416].

Смена противника и изменения в формировании армии качественно изменили соотношение родов войск. Римская пехота всё более и более начала играть второстепенную роль. На первое место вышла кавалерия, особенно легковооружённая. Состав офицерского корпуса, как и ранее, включал в себя только представителей аристократических семей, простой гражданин мог вырасти не далее чем до центуриона. Правда, со временем не редкими стали случаи, когда военная должность утратила своё целевое назначение и стала восприниматься римлянами как обычный путь по властной лестнице. В летописях обычным делом стало упоминать имена военачальников, прослуживших в армии много лет на самых высоких должностях, но не участвовавших в битвах. Неудивительно, что в условиях не прекращавшихся войн (гражданских и внешних), когда требовались не люди со званиями, а военные профессионалы, германцы и другие варвары всё чаще и легче стали проникать на командные должности и постепенно начали довлеть в составе высшего армейского руководства. Сами цари были вынуждены подстраиваться под своих военачальников, сплошь варваров.

Как бы ни были напористы и опасны варвары и персы, как ни ослаблялась римская армия — особенно после разделения Империи на Восточную и Западную части, — но на фоне окружавших врагов византийская армия всё равно выглядела превосходно. Дело заключалось в том, что всё же за плечами Византии стояла древняя римская традиция и военная выучка: византийские солдаты обучались владеть всеми видами оружия, двигаться строем, а офицеров — стратегии и тактике. При наличии довольно многочисленных источников пополнения армии никакое поражение не являлось смертельным для Империи, и она, нередко сжимаясь до границ Константинополя, неоднократно повергаемая врагами, каждый раз вставала с колен[417].

Классифицируя солдат по различным отрядам, государство выделяло «отборных», которые были вооружены тяжёлой броней или кольчугой. Эти отряды, в свою очередь, делились на букеллариев, федератов и оптиматов, формировались из иноземцев и воспринимались, скорее, как ассимилированные римской армией подразделения, чем неотъемлемая часть национальной армии[418]. Как правило, союзнические ненадёжные части ставились во второй линии. Иногда их использовали для засад, но никогда не ставили в центр позиции, где было наиболее опасно[419].

Как следствие, в какой-то момент времени, как, например, при императоре св. Феодосии I, римская армия почти совершенно утратила национальные черты и стала германской. При довольно высокой численности это были не те железные легионы, патриотичные, мотивированные, дисциплинированные и прекрасно обученные военному делу, какие привыкли видеть раньше. Во времена св. Феодосия Великого численность римской армии составляла в Восточной империи 140 тыс. человек пехоты и 15 тыс. всадников, в Западной — 75 тыс. пехотинцев и 9 тыс. кавалеристов. Ещё почти 50 тыс. легионеров составляли пограничные войска. И почти все они являлись варварами — германцами[420].

После падения Западной Римской империи способы комплектации армии мало изменились. По-прежнему большую часть солдат составляли варвары. Но теперь все солдатские должности разделяли на 3 класса, и по мере выслуги лет воины переходили из более низкого класса в более высокий. Пограничные войска перешли в полное подчинение дуксам, действовавшим от имени императора. Дуксы самостоятельно набирали своих воинов, содержали их и пользовались почти неограниченной властью над солдатами[421].

Хотя некоторые традиции старой римской армии ещё сохранились, но в целом, в немалой степени благодаря инородной военной верхушке, армейская дисциплина стала давать серьёзные трещины. Римские полководцы были вынуждены принимать очень суровые меры к нарушителям воинской дисциплины, но это далеко не всегда помогало[422].

Но, как ни странно, и эти тяжёлые проблемы мало-помалу разрешались. Во-первых, путём естественной ассимиляции варваров и, во-вторых, путём создания личных дружин военачальников, содержащихся за их счёт. Именно эти подразделения составляли ядро любой римской армии, и благодаря им происходит определённый ренессанс старого армейского духа и традиций. Правда, при этом численность римской армии постоянно снижается, редко превышая 20–25 тыс. воинов[423]. Меняется и привычный с незапамятных времён облик римского воина. Вместо тяжеловооружённого легионера — основы основ римской армии, преобладающую роль начинает играть кавалерия, набираемая из варварских народов, и лёгкая пехота. Тяжёлое вооружение практически не встречается — во-первых, по причине его дороговизны, во-вторых, по необходимости постоянно тренировать такого воина и держать войско в строгой дисциплине, что было практически невыполнимо. Вследствие ослабления пограничных войск появляется настоятельная потребность заменить отсутствующие там легионы пограничными крепостями, начинающими играть важную роль в деле обороны Римской империи[424].

Впрочем, в трансформации военной стратегии сказался новый характер отношений между варварами и Империей. В отличие от времён классической республики, византийцы уже не стремились уничтожить врага, прекрасно понимая, что на место уже известному противнику придёт новый — возможно, сильнейший. А потому их стратеги видели своей главной задачей не тотальное уничтожение неприятеля, а вытеснение его со своих территорий. При каждой возможности византийцы уходили от лобовых атак, несущих множество жертв, и полагались на манёвры, к которым вследствие естественных причин более подходящей оказывалась конница. Нельзя не отметить и определённую моду на гуннов — императоры пытались скопировать гуннский конный строй, блестяще продемонстрировавший себя на полях сражений[425].

По-прежнему наиболее боеспособными и дисциплинированными подразделениями считались личные дружины или телохранители полководцев, если те, конечно, имели средства для её содержания. Наконец, самую большую часть армии составляли федераты, получавшие жалованье и часть добычи. Дисциплина римского войска была порой настолько слаба, что собственное население боялось его больше, чем врагов. Например, во время войны с Персией в 577 г. германские наёмники оставили чёрный след в памяти византийцев, насилуя монахинь, грабя всё вокруг, подвергая пыткам отшельников — очевидно, в поисках скрытых сокровищ[426].

Неслучайно в военных рекомендациях того времени обращают на себя внимание следующие рекомендации военачальникам, касающиеся воинской дисциплины.

В «Воинском законе» как о чём-то само собой разумеющемся говорится о наказании, которому должен быть подвергнут стратиот, если вздумает перебежать к варварам[431].

Но — поразительно: так промыслительно сложилось, что система комплектования армии стала своего рода способом цивилизации диких варваров и их христианизации. В первую очередь, христианские начала вошли в основу военной стратегии, и это обстоятельство нашло своё отражение в наставления по идеологической, как сейчас бы сказали, подготовке солдат. «Мы советуем стратегу прежде всего, — говорится в «Стратегиконе» императора св. Маврикия, — иметь заботу о благочестии и справедливости и стремиться посредством этого снискать благоволение Бога, без чего невозможно успешно завершить ни одно начинание, даже если замысел кажется разумным, и невозможно одолеть врагов, даже если они кажутся слабыми, потому что всё находится в Провидении Божьем, и это Провидение управляет всем». «Кроме того, — гласит дальше военное руководство, — стратег должен являть всем, кто с ним общается, спокойствие и невозмутимость, скромность и простоту в быту и в одежде, не допускать лести и чрезмерного угодничества в почитании самого себя, но прежде всего выполнять свои прямые обязанности неутомимо и усердно, а не беспечно и небрежно, ибо благодаря заботе и настойчивости можно легко довести до благополучного результата самые трудные из дел»[432].

По одному меткому замечанию, религия определяла всю военную жизнь. Уже св. Константин Великий регулярно проводил личные занятия с солдатами по основам христианского вероучения. За ним эту практику продолжили и другие императоры. Воинские знамёна обязательно освящались, утром и вечером солдаты возносили молитвы, перед боем пели «Трисвятое», а в виде боевого клича использовался возглас: «С нами Бог!». В глазах солдат командир играл роль священника, хотя существовал и институт войсковых иереев[433].

Изменения, произошедшие в способах комплектования армии, и внешние условия существования Византийской империи потребовали изменения государственной системы власти. Военное управление было отделено при св. Константине Великом от гражданского, и во главе него поставлены три magistri millitum. Один из них располагался в Константинополе (magistri millitum Inpraesenti), второй командовал пехотой (magistri peditum), третий — кавалерией (magistriequitum) [434]. Начиная со времён св. Феодосия Старшего, магистров армии стало 5, из которых 3 заведовали восточными провинциями. Они имели высшую власть над военным населением подчинённых им провинций и являлись для них высшими судьями. Военные округа делились на участки, во главе которых стояли дуки и комиты, duces и comites, имевшие высшую юрисдикцию над подчинёнными им лицами. На решения дуки апелляция подавалась непосредственно императору, и только позднее в восточных провинциях была создана специальная апелляционная комиссия. Вся армия, состоявшая из сыновей и потомков ветеранов, обязанных государству военной службой, а также рекрутов, поставляемых сенаторами и поземельными собственниками, и из варваров, добровольно или принудительно поступивших на военную службу, распределялась по провинциям Империи. Воины там составляли особое народонаселение, судившееся по особым законам, jus millitum, и подчинённое во всех отношениях своим властям[435].

При св. Юстиниане Великом были созданы следующие полевые армии во главе с магистрами милитиум: во Фракии, Иллирии, на Востоке, в Армении, в Италии (экзарх Италии), в Африке (экзарх Африки). Помимо них были созданы и расположены в следующих провинциях и в городах в виде гарнизонов: в Скифии, Мезии Второй, Дакии, Мезии Первой, Армении, Месопотамии, Осроне, Исаврии, Сирии, Финикии, Аравии, Палестине, Августамнике, Египте, Аркадии, Фивах, Ливии, Трополитании, Бизацене, Нумидии, Равенне, Лигурии, Риме, Неаполе[436].

Организация обороны римской границы претерпела с VI в. ещё большие изменения. Некогда Рим удовлетворялся строительством вдоль limes единой линии крепостей, занятых сильными гарнизонами. Но в скором времени вместо единой линии крепостей вдоль границы строились две или даже три параллельные линии укреплений. И, по словам историка Прокопия Кесарийского, покрыв берега многочисленными крепостями, вследствие чего варвары утратили возможность легко переправиться через реки и другие естественные преграды, св. Юстиниан Великий спас Римскую империю. С другой стороны, такой способ укрепления границ свидетельствовал о слабости римских вооружённых сил и жесточайшем недокомплекте в частях.

Правда, система охраны границы была организована блестяще. Вся граница охранялась сетью небольших наблюдательных постов, соединённых системой специальной сигнализации. Как только становилось известно о продвижении неприятеля, по всем направлениям высылалась кавалерийская разведка, и под таким прикрытием проводилась мобилизация. «Пехота занимала проходы, население равнинных областей стекалось к крепостям, к определённым пунктам стягивалась армия. В инструкциях, выработанных на этот случай, не было упущено ни одной мелочи. Меры, касавшиеся концентрирования войск, осведомительной службы и службы снабжения, засад и шпионажа, тактика ночных атак — всё было предусмотрено и тщательно регламентировано. Предпринимались отважные рейды на вражескую территорию с целью диверсий. В это время византийский стратег, вступая в соприкосновение с неприятелем, завязывал сражение и в большинстве случаев обрушивал на него внезапный удар, сочетая храбрость с хитростью»[437].

Постепенно, по мере ассимиляции варваров естественным образом встала задача вернуться к старым способам формирования армии. Однако попытки римского правительства перейти к национальной армии встречали на своём пути две преграды: недостаток населения в пограничных провинциях и обилие незанятых, пустующих земель, которые необходимо было заселить хотя бы варварами. Для начала при императоре св. Юстиниане Великом правительство пошло на сосредоточение власти в провинции в одних руках и привлечение местного населения к отбыванию воинской повинности в обязательном порядке. Как следствие, при императоре св. Маврикии возникают два экзархата, где руководитель по военной части сосредоточил в своих руках всё управление, получив абсолютную власть над провинциями, как представитель императора. Это был мудрый шаг со стороны практичного и опытного римского правительства[438].

Экзархат представлял собой самостоятельную и самодовлеющую административную единицу, и этот опыт вскоре был приумножен при императоре Ираклии Великом. Возникают фемы, как особое административное устройство, на территории которого располагается определённое воинское подразделение, формируемое из местных кадров, набираемых, как правило, по воинской повинности. В зависимости от величины земельного надела определяется, в каком роде войск должен служить новобранец. Таким образом, верховная власть поставила военную службу в зависимость от землевладения, и это обстоятельство обеспечило устойчивость фемного строя и его крепость. Фемы заменяют собой старое провинциальное устройство, и постепенно образуются фемы Анатолика, Армениак, Фракия и т. д., всего 26 военных округов[439]. Именно фемное устройство обеспечило в конечном итоге победу римского оружия над персами при императоре Ираклии Великом.

С некой эфемерно-идеальной точки зрения, византийская армия времён первых христианских императоров может вызвать скепсис. Её боеспособность действительно уступала римской армии времён Римской республики. Очень многое зависело от таких относительно случайных факторов, как личность полководца, наличие в составе армии его личных дружин, мотивация армии и т. п. Тем не менее в контексте тех условий, в которых вследствие постепенно изменяющейся политической карты мира и массового «переселения народов», длившегося веками, это была далеко не худшая армия своего времени. По крайней мере, она зачастую побеждала варваров в многочисленных войнах, и даже победоносная армия Персии времен Сасанидов не могла справиться с ней.

Даже в тех случаях, когда само существование Римской империи оказывалось под угрозой, словно чудо, Византия пока еще могла продемонстрировать всю крепость своих боевых традиций и высокую силу воинского духа, наглядно доказывая старый римский принцип: «Рим может терпеть поражения, но никогда не проигрывает войн».

Новый царь, на котором закончит своё существование великолепная, блистательная династия Юстиниана, происходил из знатного капподакийского рода, был этническим армянином и родился в 539 г. в городе Арасвиссе. Среди императоров Византии уже встречались исавры, фракийцы, испанцы. Но желание подчеркнуть преемственность власти византийских самодержцев среди современников св. Маврикия была такова, что его родословную произвели из старинного римского рода[440].

Ещё в юности начав придворную карьеру, будучи обеспеченным молодым человеком, св. Маврикий отличался спокойствием, исполнительностью, полным отсутствием высокомерия и гордыни, умением сочетать авторитет начальника с ласковым словом «отца солдат»[441]. Это был, замечает летописец, муж благоразумный, проницательный, во всём добросовестный и твёрдый. Святой Маврикий отличался постоянством и строгостью нрава, не злоупотреблял пищей, употребляя только необходимое количество самой простой еды. Он мало обращал внимание на сплетни и вообще, как человек довольно замкнутый, редко допускал к себе людей на аудиенцию. Прирождённый военный и лично очень храбрый человек, царь сделал риск нормой жизни, не терял при этом чувства осторожности[442].

Задолго до воцарения св. Маврикия случались видения, свидетельствующие, что этому человеку выпал высший жребий. Так, однажды ночью, когда будущий царь воскурял фимиам в святилище церкви Пресвятой Богородицы в Антиохии, завеса, отделявшая алтарь от остального храма, предстала перед ним как бы охваченная пламенем. Находившийся рядом Антиохийский патриарх Григорий сказал, что это — божественное знамение и что оно свидетельствует о чём-то величественном и выдающемся. В другой раз ему наяву явился Спаситель, потребовавший от него защиты Церкви. Отец св. Маврикия вспоминал, что в пору зачатия сына он видел во сне огромную виноградную лозу, выросшую из его ложа, с которой свешивалось множество гроздьев. А мать утверждала, что при рождении св. Маврикия земля источала невиданное благоухание. Благовествовал св. Маврикию и св. Симеон Столпник Младший Дивногорец (521–592, память 24 мая)[443].

И жизнь святого царя свидетельствует о том, что он в действительности любимец Бога. Вот, как описывает императора один из древних летописцев: «Только ради одного Маврикия богочестие и счастье вступили в такой тесный союз друг с другом, что богочестие тормозило колесо Фортуны и не позволяло ему опуститься вниз. Впрочем, он уже был готов облечь пурпуром и венцом не только своё тело, но и душу. Ведь он единственный из недавних царей стал царствовать над самим собой и, будучи подлинным самодержцем, изгнал из души своей охлократию страстей, утвердив в своих мыслях аристократию; он являл собой живую картину добродетели, уча подданных подражать ему. Я рассказал это не ради лести, — продолжает повествователь, — разве с таким намерением это было сказано? Ведь он не знает о том, что я написал. Однако в истинности этого убеждают и то, что было даровано ему от Бога, и самые происшедшие с ним события, которые мы также единодушно должны приписать Богу»[444].

Царь был благочестивым и строгим постником, строго придерживался православного обряда и являлся безусловным приверженцем Халкидона. За время своего 20-летнего правления он достроил храм в честь 40 мучеников, начатый ещё при императоре Тиверии. А в городе Тарсе император соорудил храм Святого апостола Павла. Другие родственники царя также активно выделяли средства для строительства церквей и монастырей[445]. Царя вообще отличала строгая бережливость в средствах, не всегда, впрочем, распространявшаяся на его ближних родственников. После воцарения св. Маврикия на них щедро полил золотой дождь из запасов, собранных ещё бережливым императором Юстином II.

Первым делом император вызвал в столицу своего отца Павла, мать, родного брата Петра и обеих сестёр — Гордию и Феоктисту. Отец и брат получили сан патрициев, причём отец стал первым членом сената. Не оказался обделённым и брат: ему было даровано всё имущество Марцелла, брата императора Юстина II, равное состоянию целого царства. Зять императора Филиппик занял пост комита экскувитов и получил в собственность великолепный дворец. Вдовая сестра царя Феоктиста также получила дворец, принадлежавший некогда префекту претория, служившему при императоре св. Юстиниане Великом. Двоюродный брат императора св. Маврикия Домициан, бывший епископом города Мелитены в Армении, также стал влиятельным лицом при дворе, и его советы по делам вероисповедания царь считал самыми дельными[446]. Степень влияния епископа характеризует его смерть. Когда Домициан умер, его погребли в храме Святых Апостолов, где покоились царственные персоны, отпевал его сам патриарх в присутствии всех членов сената[447].

Родной город императора также получил щедрое вспомоществование из государственной казны. Император направил на родину художников и архитекторов, богато украсил главный храм города, заказал множество золотых и серебряных сосудов и устроил киворий с драгоценными шелковыми покрывалами, аналогичные тем, какие находились в храме Св. Софии в Константинополе. Были заново отстроены и стены города. И хотя на следующий же год землетрясение буквально стёрло Арасвисс с лица земли, царь удвоил субсидии и всё восстановил вновь[448].

Конечно, такое расточительство, помноженное на трудности казны, вызвало некоторое неудовольствие в народе. Император экономил буквально на всём, включая армию, а также отменил многие традиционные торжества и увеселительные мероприятия.

Взойдя на трон, он не установил, как его предшественники, льгот по налогам и не простил недоимок в бюджет. И единственное крупное мероприятие, ознаменовавшее начало нового царства, заключалось в строительстве нового водопровода в столице. Нет ничего удивительного, что уже вскоре св. Маврикия стали называть «скрягой» и «скупцом».

В 582 г. случилось два больших бедствия в Константинополе: в апреле случился пожар, а в мае произошло ужасное землетрясение. Но затем судьба вроде бы начала проявлять благосклонность к царю. После положенного траура по покойному императору Тиверию св. Маврикий пышно отпраздновал своё бракосочетание с его дочерью Константиной. Венчал новобрачных патриарх Константинопольский св. Иоанн Постник, здесь же присутствовали отец и мать императора. Церемония прошла в замечательном дворце, носящем название «Августея». Все высшие сановники Римской империи собрались здесь в парадных одеждах и пели гимны молодым. Молодая царица под рукоплескания вышла навстречу супругу в замечательных одеждах, украшенных драгоценными камнями. Под восторженные крики толпы царь и царица выпили вино из одного кубка. Во всех домах по приказу царя происходили пиры, оплаченные за его счёт. Вся столица в течение 7 дней справляла царский праздник и украшалась. «Везде была роскошь золотых украшений — вещей, которые прежде были спрятаны по домам. Для каждого желающего услаждать свои взоры были зрелища». Это событие имело чрезвычайный для константинопольцев характер, поскольку со времён императора св. Феодосия II Младшего, то есть больше 160 лет, столица не видела царских свадеб. Император на этот раз явил неслыханную щедрость, поэтому склонный к перемене настроений народ благословлял его и прославлял[449].

А уже через год, 26 сентября 585 г., у царственной четы родился наследник. Это яркое событие, неизменно придающее стабильность политике любой царственной фамилии, тем более было приятно византийцам, что со времён императора Аркадия Империя не знала полноценных наследников престола. Вспомнив на радостях об этом историческом факте, счастливый отец назвал своего сына Феодосием в честь императора св. Феодосия II Младшего. Его радость разделял и простой народ, среди которого упорно ходили слухи о том, что вокруг императора зреет заговор недовольных его правлением лиц. Когда весть о рождении наследника разнеслась по городу, народ собрался на ипподроме и оттуда радостно приветствовал императора криками: «На счастье Бог дал тебе сына! Ты нас освободил от рабства многих!»[450]

Желая продолжить династию и упрочить своё царство, 26 марта 590 г., в день Пасхи, император венчал как соимператора своего трёхлетнего сына, имя которого как царя тем не менее в официальных актах не упоминалось.

Вслед за рождением первенца царственная чета имела скорое счастье получить второго ребенка. Вообще, брак св. Маврикия и Константины был чрезвычайно плодовит, причём император проявил себя добрым, нежным и заботливым отцом. У них родилось 6 сыновей: Феодосий, Тиберий, Пётр, Павел, Юстин и Юстиниан, и 4 дочери. Царевны Анастасия, Феоктиста, Клеопатра жили с родителями, а ещё одна дочь императора — святая преподобная Сосипатра с детства отличалась желанием оставить мир и уединиться для монашеского подвига. Перед глазами юной девушки стоял пример её тетки Дамианы, игуменьи Иерусалимской обители, и святая Сосипатра многократно останавливалась у неё, однажды прожив в Святом городе целый год. Вернувшись после этого путешествия в Константинополь, она познакомилась во Влахернском храме со святой подвижницей Евстолией и основала совместно с ней женский монастырь, куда и ушла по согласию своего отца. Постепенно круг сестёр расширялся, и со временем это стал большой монастырь, которым после смерти св. Евстолии управляла св. Сосипатра. Святая надолго пережила своих родных и только в 625 г. отдала Богу душу[451].

Когда царевичу Феодосию исполнилось 16 лет (602 г.), император женил его на знатной девушке, дочери патриция Германа, и это событие также было радостно отмечено народом. Венчал молодых патриарх Кириак (595–606)[452].

Династия Юстиниана всегда отличалась строгой приверженностью Православию, не стал исключением, как указывалось выше, и св. Маврикий. Как и многие римские самодержцы, он обращал сугубое внимание на чистоту православного богослужения и ревностно воссылал благодарственные молитвы Богу и Его святым. С именем св. Маврикия связано возникновение знаменитого Крестного хода в честь Пресвятой Богородицы с пением похвалы в Её честь, впервые проведённого по приказу царя во Влахернах[453].

Вечная проблема противостояния монофизитов Кафолической Церкви, доставшаяся ему по наследству, не могла не волновать св. Маврикия. В это время Александрийская и Антиохийская патриархии лишь номинально могли считаться православными, поскольку параллельно ординарной церковной иерархии там разрастался и укреплялся монофизитский клир. Хотя раздор среди самих монофизитов продолжался, и это даже привело к тому, что некоторые их общины вступали в евхаристическое единство с Вселенской Церковью, деятельность православных епископов на этих территориях не имела большого успеха.

Оставаясь верным внутренней политике своих предшественников, св. Маврикий не стремился к административному давлению на монофизитов, чем обеспечил хотя бы на время мирное существование Египетской церкви. При нём в Александрии, где государственным законом монофизитам было запрещено проживать в столице Египта и служить в её главных храмах, отличался своим благочестием и верой твёрдый халкидонит св. Евлогий (581–608). Действуя фактически одновременно в качестве верховного гражданского правителя и духовного вождя народа, он стоял на примирительной к монофизитам позиции и даже разослал остальным патриархам послание, в котором предлагал отказаться от давления на них. Никогда он не осудил ни одного монофизита, никогда не ссылался прямо на Халкидонский Собор, действуя в контексте «Энотикона» императора Юстина II, чем даже вызвал вначале негативную оценку со стороны Римского папы св. Григория Великого (590–604). По счастью, опасения понтифика, будто св. Евлогий тайный монофизит, были потом развеяны, и оба архиерея долгое время состояли в дружеской переписке[454].

Помимо вечной проблемы — монофизитства, в царствование св. Маврикия неожиданно (впрочем, так ли уж неожиданно?) возникли серьёзные разногласия с Римским престолом, который в 590 г. занял папа св. Григорий Великий.

Конечно, свою лепту в тот холодок, которым покрылись отношения между Константинополем и Римом, внесли и внешнеполитические обстоятельства, о которых будет сказано ниже. Но главное заключалось в двух событиях, по-разному воспринятых на Востоке и Западе. Вечно озабоченный поиском денег для ведения войны с внешними врагами, крайне недовольный тем, что многие римские воины, ещё не выслужившие полный срок службы, покидали армию и уходили в монастыри, император издал в 593 г. соответствующий эдикт. Согласно этому документу, всем государственным служащим, включая солдат, запрещалось совмещать службу с духовным званием. Конечно, ничего необычного в этом правиле нет, но св. Григорий Великий, искренне испытывающий особую любовь к монашеству, горячо воспротивился царскому указу. Понтифик обратился ко многим влиятельным сановникам с просьбой воздействовать на императора, чтобы тот отменил свой закон, усиливал давление и на самого царя. Политика папы была далеко не безуспешной: нуждаясь в авторитете св. Григория Великого для упрочения своего положения в Италии в период войны с лангобардами, св. Маврикий пошёл ему навстречу и отменил столь ненавистный апостолику закон. Кроме того, монашество в Константинополе стало уже той силой, с которой нельзя было не считаться. Мир был восстановлен, но некоторое недовольство друг другом у папы и императора осталось.

В этом споре трудно принять сторону апостолика. Чрезвычайно благочестивый, император тем не менее не мог не заметить, сколько сил и средств у государства забирает монашество, куда рекой текли многие боеспособные люди молодого возраста. На реплику папы императору: «Я, ваш недостойный слуга, знаю многих воинов, которые, обратившись на служение Богу, совершили много чудес», один историк не без остроумия и оснований отметил: «Папа не подумал, что самым приличным чудом для этих набожных воинов было бы, если бы они отразили варваров и тем самым спасли своих сограждан от разграбления и плена»[455].

Примирение длилось недолго. В 587 г. в столице состоялся очередной Поместный Собор, на котором Константинопольский патриарх св. Иоанн Постник принял добавление к своему титулу, назвав себя «Вселенским патриархом». Уже тогда Рим в лице папы Пелагия II (579–590) выразил явное неудовольствие, и понтифик в пику восточному нововведению стал именовать себя «раб рабов Божьих» (servus servorum), но дальше этого не пошёл, опасаясь ссоры с императором. Однако св. Григорий чувствовал в себе гораздо больше сил и в 595 г. обрушился на новый титул Восточного патриарха со всей высоты положения Римской кафедры. В обширной переписке с императором он приводил многочисленные доводы, доказывающие всю ущербность именования своего собрата «Вселенским патриархом», и требовал немедленного исключения ненавистного словосочетания из титулатуры Константинопольского архиерея.

Надо сказать, что, как это нередко бывает даже у выдающихся и святых людей, объективные мотивы переплелись у св. Григория Великого с субъективными. Не находя достаточных определений, чтобы дать максимально строгую оценку дерзостному поведению, как считал апостолик, Константинопольского патриарха, он тем не менее оставался верным сыном Римской кафедры, никогда не забывавшей о своём высоком предназначении. Эта двусмысленность позиции св. Григория явно проступает в его посланиях св. Маврикию.

Дальше, в пылу спора, понтифик недвусмысленно намекает, что, впрочем, такие новации вполне в духе Константинопольской церкви, издавна известной своими епископами-ересиархами. «Разве у вас нашёлся только один, кто решился назвать себя «вселенским»? На самом деле в Константинопольской церкви, я знаю, было много таких пастырей, которые пали в бездну ереси и сделались не только еретиками, но и ересиархами». По его мнению, попытка доказать первенство любого из епископов в Кафолической Церкви является неправомерной: «Кто оскорбляет Святую Вселенскую Церковь, в чьём сердце бушует гордость, кто хочет пользоваться особенными титулами и, наконец, хочет этим титулом поставить себя выше прерогативы Вашей власти — того нужно наказать».

Едва ли св. Маврикий, да и многие епископы стали бы возражать против умозаключений Римского папы. Но тут же св. Григорий Великий выделяет из всей массы православных архиереев Римских епископов, которые, как считал апостолик, вполне законно являются настоящими Вселенскими папами. Он настойчиво напоминает, что «этот титул был предложен высокочтимым Халкидонским Собором Римскому первосвященнику, в честь блаженного Петра, князя апостолов», но «историческая справка» в его исполнении звучит не очень убедительно[456].

Помимо того, что приведённые святителем аргументы вступали в противоречие друг с другом, они довольно существенно искажали историю Церкви. Конечно, не Халкидонский Собор впервые упомянул папу в качестве «вселенского епископа», да и халкидонское славословие различно воспринималось греческим и римским сознанием. Для представителей Восточной церкви «икуменикос» означало: «восточно-имперский», «всегреческий», «всеримский». Или даже просто: «христианский», «кафолический», «столичный», «имперский»[457].

Для Римской же кафедры этот титул, как и любой иной, имел политико-правовое значение, должен был обладать собственным правовым содержанием, поскольку из него вытекают полномочия конкретного лица. Византийцы хотели подчеркнуть роль Римского престола в преодолении ересей, а Рим понимал так, что Восток признал его высшую духовную власть в Кафолической Церкви. Из этого факта признания само собой для Рима вытекало, что весь мир констатирует его высшие властные прерогативы над другими патриархатами, епархиями и архиереями.

Кроме того, внешне склоняясь перед властью Римского единодержавного императора, за которым св. Григорий признаёт право приводить к ответу виновных в нарушении церковного порядка архиереев, папа забывает, что сам первым презрел эту власть и помимо воли царя заключил мир с лангобардами. Даже привыкший к хитросплетениям дипломатических формул, Константинополь удивился тем «двойным стандартам», которые тут и там выпирали из письма Римского епископа. Неудивительно, что доводы св. Григория Великого не имели успеха в императорском дворце.

Когда 2 сентября 595 г. патриарх св. Иоанн умер, в его келье не нашли ничего, кроме деревянной кровати, грубого шерстяного одеяла и рваного плаща, которые из уважения к святости архиерея перенесли в императорский дворец. А на его кафедру император назначил уже упоминавшегося Кириака, с которым некогда св. Григорий состоял в дружеских отношениях, когда в качестве апокрисиария папского престола проживал в Константинополе; отношения начали улучшаться. Но вскоре мечты папы упразднить «излишества» в титуле Константинопольского архиерея рассеялись как дым. Понтифик ещё имел власть сделать выговор Элладским епископам, состоящим под его юрисдикцией, что те приветствовали нового патриарха в излишне восторженных выражениях со ссылками на Псалтирь: «Сей день, его же сотвори Господь, возрадуемся и возвеселимся в он»; но не более того. Папа даже запретил своим уполномоченным в Константинополе вступать в общение с новым патриархом до тех пор, пока он не откажется от титула «вселенский», чем вызвал праведный гнев императора — грозил настоящий раскол церквей, и царь обязан был предпринимать адекватные меры[458].

Впрочем, быстро выяснилось, что св. Григорий одинок в своих мыслях. Антиохийский патриарх Анастасий (599–610) откровенно отказал св. Григорию в удовлетворении его просьбы не признавать Константинопольского собрата «вселенским» епископом, дерзко заявив, что тот протестует просто из зависти. А Александрийский архиепископ св. Евлогий (580–607/08) «из послушания» к Римскому папе занял нейтральную позицию.

Правда, чтобы несколько остудить пыл апостолика, он и к нему обратился с аналогичным приветствием — «Вселенский епископ». Реакция святого была чрезвычайно резкой, а ответ его заслуживает серьёзного внимания: «Я прошу тебя, — отвечал св. Григорий св. Евлогию, — чтобы никогда больше я не слышал этого слова. Ибо я знаю, кто ты и кто я. По положению — ты мой брат, по характеру — отец. Я не считаю для себя честью ничего, что лишает моих братьев подобающей им чести. Честь моя есть честь Вселенской Церкви, честь моя есть объединённая сила моих братьев. Да будут далеки от нас титулы, которые надмевают человеческую гордыню и ранят любовь»[459].

Конечно, эти слова дышат искренней христианской любовью, простотой и благородством. Но, как указывалось выше, далёкий от формального признания главенства Римской кафедры, Святой принял как должное её якобы признанный во всём мире высший вероучительный авторитет. И император, по-видимому, это почувствовал, поскольку не удовлетворился аргументацией св. Григория Великого. Так или иначе, но св. Маврикий категорично отказался удовлетворять его требования и поддержал «своего» патриарха. После этого инцидента вражда между Римом и Константинополем приняла открытые формы[460].

Наибольшей внешней опасностью, практически всегда серьёзно угрожавшей Римской империи, была Персия. Как известно, зачастую арабы-христиане являлись исконными союзниками византийцев во время Римо-персидских войн. Но на беду, ещё будучи полководцем на восточном фронте, св. Маврикий испортил отношения с Арабским царём Мундаром, которого после воцарения отправил в ссылку на остров Сицилия, где вскоре араб и скончался[461]. Эта временная перепалка между римлянами и их союзниками не позволила Константинополю упрочить дела на Кавказе и внесла элемент неуверенности во внешней политике императора.

После смерти Мундара власть над арабами ненадолго захватил его брат, но вскоре и он умер. Другой вождь Нааман сам явился в Константинополь для заключения мира, но, видимо, вследствие его категорического отказа воссоединиться с Кафолической Церковью (Нааман был монофизит), араба арестовали по дороге и отослали на Сицилию. Это событие всколыхнуло арабов, и большая часть их отказалась от союза с Византией, сблизившись с Персией[462]. Так, по одному справедливому замечанию, не вполне дальновидная политика преемников св. Юстиниана Великого разрушила его замысел объединить арабов под властью национального христианского вождя и сблизить их с Римской империей. В скором времени эта ошибка приведёт к широкому распространению среди арабов другой мировой религии — ислама и создаст почву для неисчислимых бед для Византии.

Но беспокоила не только персидская граница. Уже в самом начале царствования император должен был столкнуться с серьёзной угрозой с Севера — аварами. В 583 г. Аварский хан, посчитавший уплачиваемую ему дань в 80 тыс. золотых монет слишком малой, прислал в Константинополь посольство. Едва ли можно сомневаться, судя по характеру переговоров, в том, что замыслы авара были куда более обширными, и он лишь искал повода для войны. На приёме у царя послы потребовали от имени своего вождя увеличение дани до 100 тыс. золотых номизм. Понимая, что война на три фронта (Запад, Персия, Север) разорительна для государства и очень опасна, св. Маврикий согласился на это требование. Тогда хан попросил подарить ему индийского слона — царь удовлетворил и эту прихоть варвара. Затем в качестве подарка была испрошена кровать из золота, но когда византийцы прислали её аварам, хан вернул дар обратно. Наконец, Аварский хан потребовал добавить к 100 тыс. монет ещё 20 тыс. — и св. Маврикий ответил категоричным отказом[463].

Тогда авары летом этого же года вторглись на римские земли и захватили города Сингидон, Виминакий и Августы, перешли Балканы и там организовали свою стоянку. Римские послы — сенатор Ельпидий и оруженосец царя Коменциол выехали к аварам, чтобы уладить дело миром, но хан, желая запугать римлян, грозился взять со дня на день столицу Империи и разметать Длинные стены. Храброго Коменциола, имевшего неаккуратность дерзко возразить хану, тотчас бросили в темницу и хотели казнить; только благодаря заступничеству советников хана его жизнь была спасена. Всё же в этом году авары больше военных действий не вели и удалились в свои родные степи[464].

Опасаясь нового нашествия, в 584 г. император опять направил Ельпидия послом к аварам, и дело закончилось миром, хотя и скоротечным. Уже вскоре славяне, подстрекаемые Аварским ханом, огромными отрядами вторглись во Фракию, но на реке Ергинии были разбиты римским войском под командованием Коменциола, за что тот был возвышен царём до должности магистра армии. Но пока римляне очищали окрестности от славянских разбойников, авары сами вторглись за Дунай, разграбили Мезию и Скифию; пострадал целый ряд приграничных крепостей.

Надеясь на Коменциола, император направил его отражать аваров, придав ему армию в количестве 10 тыс. легионеров. Но операция византийцев была не удачной. В начале кампании один из римских отрядов попал в засаду и был разгромлен. Когда же Коменциол собрал оставшиеся силы в один кулак и решил ночью внезапно напасть на стоянку аваров, случился эпизод, после которого победа окончательно выскользнула из его рук. Во время ночного перехода с одной лошади упал вьюк, и товарищи погонщика стали звать его обратно: «Вернись, вернись!». Крик этот волной пошёл по войску, и все вдруг решили, что армия подверглась нападению аваров и нужно отступать. Началась паника и всеобщее бегство, с которым Коменциол справиться уже не смог. Но и авары, подумав спросонья, будто на них напали, также сочли за благо немедленно сняться со стоянки и отойти подальше[465].

Однако, в отличие от деморализованных римлян, варвары быстро пришли в себя и продолжили поход. Хотя города Диоклетианополь, Филиппополь, Адрианополь и Берое храброй защитой отстояли себя, авары подошли к самому Константинополю, что вызвало панику в столице и гневное недовольство населения императором. Используя едва ли не последний шанс, св. Маврикий передал командование войсками полководцу Иоанну Местакону («Усатый») и Лангобардскому герцогу Дроктульфу (или Дроктону), которые в блестящем стиле разгромили аваров. Те ушли и несколько лет не осмеливались вторгаться на территорию Римской империи[466].

Когда св. Маврикий был отозван императором Тиверием с восточного фронта, ему на смену откомандировали полководца Иоанна Местакона, ранее командовавшего римскими войсками в Армении. Но замена была явно неадекватной — в этом же году персидская армия нанесла византийцам два совсем не обязательных поражения подряд, главной причиной которых являлась слабая дисциплина и низкий воинский дух римлян[467].

Как следствие, Константинополь в 584 г. отозвал Иоанна из армии и заменил его зятем императора Филиппиком, слывшим умелым и опытным военачальником. Прибыв на театр военных действий, Филиппик в первую очередь занялся усилением оборонительного сооружения Монокарта, начатого ещё при императоре Тиверии, и расположенного очень удачно со стратегической точки зрения в предгорьях хребта Айсума. После окончания строительных работ полководец переименовал сооружение в честь умершего царя, дав ему имя Тивериополь. Уже осенью этого же года Филиппик совершил удачный набег на персидские земли двумя отрядами. В 585 г. он повторил набег, и вновь не без успеха, но, к сожалению, тяжело заболел и, оставив армию на ипостратега гунна Апсиха, срочно уехал лечиться[468]. За время его отсутствия персы попытались взять штурмом Тивериополь, но безуспешно. Всё же они сумели захватить и разграбили знаменитый монастырь св. Иоанна, расположенный неподалеку.

Ранней весной следующего 586 г. Филиппик прибыл в город Амиду, где был объявлен общий сбор воинских сил, выступающих в Персию. Сюда же приехал Мебод, командир персидской крепости Нисибины, надеявшийся договориться миром. Но его предложения, конкретные условия которых до нас не сохранились, были отвергнуты императором св. Маврикием, когда их ему передал Филиппик. Последовавший затем поход сложился счастливо для римлян. Неподалёку от крепости Дара, на равнинах Солах, войска встретились для битвы. Перед началом сражения Филиппик приказал пронести перед рядами своей армии образ Нерукотворного Спаса, и в результате упорной битвы византийцы наголову разбили персов. После этого победоносные отряды Филиппика вступили в город Арзанену, население которой было беспощадно уведено в плен, а город — разграблен.

На этом везение римлян закончилось. Они ещё попытались захватить крепость Хломар, находящуюся неподалёку от Афума, но один из отрядов, находившихся под командованием стратега Ираклия, попал в трудное положение. Филиппик пошёл на выручку старому другу, срочно подняв войско по тревоге. Этот марш вызвал ропот среди армии римского военачальника, который вынужден был на виду наступавших персов бросить весь обоз и с большим трудом отступать к Анфуму[469]. Разочаровавшись и потеряв интерес к персидской войне, Филиппик в следующем году фактически лишь номинально возглавлял византийскую армию, предоставив своим подчинённым возможность самостоятельно проявить себя. Хотя не невероятно и то объяснение, что, зная о грядущем уменьшении расходов на армию, не желая подвергать себя опасности и неудовольствию со стороны императора, Филиппик сознательно делал всё, чтобы тот сам отозвал его в Константинополь. В пользу этого предположения свидетельствует тот факт, что, симпатизируя Ираклию, он тайно написал ему послание, в котором советовал немедленно под благовидным предлогом сдать армию дуксу Константины Нарзесу, а самому уезжать на родину в Армению. Ираклий воспользовался добрым советом, но, конечно, быстрая смена двух командующих негативно повлияла на римскую армию, где начались брожения[470].

Вместо не лишённого хитрости Филиппика император направил главнокомандующим восточной армии полководца Приска, который прибыл весной следующего года в Антиохию и назначил местом сбора войск город Монокарт. В Эдессе он соединился с дуксом Дамаска Германом, который поспешил выехать навстречу войску, дабы организовать достойную встречу новому военачальнику. Надеясь на перемены к лучшему, солдаты вышли встречать полководца за 3 км от лагеря, но Приск, совершенно не прочувствовав обстановку, вопреки старой традиции не сошёл с коня и проигнорировал легионеров. Этот инцидент усилил раздражение солдат, и, как в таких случаях нередко бывает, скорые надежды быстро сменились тяжёлыми слухами, будто Приск привёз приказ о сокращении солдатского жалованья. Наступивший день Святой Пасхи несколько отсрочил бунт в армии. Но уже через несколько дней ни Эдесский епископ, срочно вызванный Приском в лагерь, ни обносимый между палаток образ Нерукотворного Спаса не смогли умиротворить легионеров. Дошло до того, что солдаты стали бросать камни в саму икону. Приск вскочил на первого попавшегося коня и постыдным бегством спас свою жизнь, за ним последовали многие полевые командиры среднего звена.

Оставшись одни, солдаты разграбили палатку бежавшего полководца и, собравшись на спонтанно сформировавшийся совет, провозгласили своим полководцем Германа, которому обстоятельства просто не оставили никаких возможностей отклонить это своевольное предложение. Предчувствуя реакцию императора, Приск из Эдессы пытался как-то найти общий язык с бунтовщиками, но все его старания не дали положительного результата. Когда же он узнал, что римские солдаты направились в Эдессу, чтобы посчитаться с ним, Приск немедленно ускакал в Константинополь. Организовавшаяся вокруг Германа римская армия мало напоминала мирное войско в собственной стране: солдаты грабили окрестности, добирая то, что им недодал император[471].

Но всё же это была армия, и смелый командир умел подчинить своей воле даже такую вечно колеблющуюся среду. Последующие события показывают, насколько внешние обстоятельства могли влиять на боеспособность римской армии. Пока византийские солдаты выбирали новых командиров и решали, что им делать дальше, персы, легкомысленно надеясь на отсутствие достойного противника, сделали набег на город Константину. Но Герман уже овладел ситуацией и с отрядом всего в 1 тыс. воинов отразил это нападение. Почувствовав удачу, он тут же сам сделал набег на персидские земли, который увенчался успехом. Прибывший — и очень своевременно — посланец императора св. Маврикия с солдатским жалованьем в прежнем размере ещё более смягчил войско. Персидский полководец Маруз, не почувствовавший изменения в обстановке, вновь попытался овладеть римским лагерем, но получил достойный отпор, потерял много воинов убитыми и 3 тыс. пленными и сам пал в бою. В довершение всех для персов бед римские пленники, взятые варварами в плен в 573 г. при осаде крепости Дары, находившиеся в заключении в Гилигерде, что в области Бизаке, внезапно каким-то чудесным способом освободились, перебили стражников и, дойдя до римского лагеря, воссоединились с соотечественниками. Ликование было полным: войско окончательно примирилось с императором, прислав ему в качестве дара захваченные персидские знамёна, голову несчастного Маруза и часть добычи[472].

Но стоило св. Маврикию попытаться вновь вернуть в армию Филиппика (видимо, по недоверию или в силу некоторой неосмотрительности он не считал возможным закрепить за Германом судьбой дарованный ему статус главнокомандующего), как волнения вспыхнули с новой силой. Более того, солдаты поклялись друг перед другом ни при каких обстоятельствах не признавать Филиппика своим командиром, и тогда тот вернулся в Тарс. Ситуацию спас Антиохийский патриарх Григорий (610–620), просивший представителей армии прибыть для переговоров в город Литабры, находившийся в 50 км пути от Антиохии.

Там он обратился к легионерам с горячей речью, в которой, между прочим, сказал следующее: «Царь вас призывает, обещая простить всё случившееся, рассматривая вашу преданность государству и мужество на войне как символ мольбы и как масличную ветвь и давая вам в качестве самого верного залога прощения такие слова. Он говорит, что если Бог даровал победу преданности, и ваше мужество явилось, изгладив прегрешения и став явным свидетелем вашей уступчивости, как же я не подчинюсь Божественному суду, если сердце царя в руке Бога и Он склоняет его туда, куда захочет. Дав друг другу руки, подумаем о будущей пользе и для себя, и для государства, когда и дни спасительного страдания и Всесвятого Воскресения Христа-Бога нам в этом содействуют». На их возражения, что они-де дали клятву не признавать Филиппика командующим, патриарх ответил: «Я, как епископ, снимаю с вас эту клятву!». Раскаявшиеся солдаты причастились из рук патриарха и приняли Филиппика в качестве главнокомандующего, принеся ему извинения[473].

Небезынтересна судьба Германа. Как только Филиппик вступил в командование армией, того немедленно вызвали в столицу, где состоялись следствие и суд. Германа, как ослушника воли императора, приговорили к смертной казни, но сам св. Маврикий отменил этот приговор и щедро наградил храброго полководца[474]. Так закончился полный волнений, тревог и побед 588 г. Однако следующий год начался совсем неудачно для византийцев. Зимой с 588 на 589 г. они потеряли крепость Мартирополь, сданную персам предателем-офицером Ситтой. Ободрённый прежними успехами римлян, Филиппик попытался сходу вернуть крепость, но в упорной битве, завязавшейся под стенами осаждённого города, потерпел поражение от варваров[475].

Окончательно разочаровавшись в своём зяте, св. Маврикий заменил в 589 г. его военачальником Коменциолом, в помощь которому прибыл полководец Ираклий, покинувший армию при Филиппике. Этот дуэт был гораздо успешнее своего предшественника — вскоре они имели битву с персами при Нисибине и одержали блестящую победу. Первоначально части, находившиеся под командованием Коменциола, начали отступать, но Ираклий, показав мужество и воинский талант, опрокинул наступавших персов, многих из них перебив. Затем, используя фактор времени, они захватили крепость Афраат и в ней богатейшую добычу. Разбитые отряды персов срочно закрылись в Нисибине, но Коменциол, полностью используя свой шанс, быстро овладел укреплениями Окбу, одновременно осадив крепость Мартирополь. Весть об очередном успехе вызвала бурные ликования в Константинополе, и император св. Маврикий дал в честь победы римского оружия роскошные ристания[476].

Победа византийцев была тем более полной, что в это же время в Персии произошёл государственный переворот, в результате которого Ормузда свергли с трона (его ослепили), а царём персов стал его брат Хосров[477]. Но власть нового монарха была очень шаткой, и весной 590 г. он срочно отправил посольство в Константинополь, прося у императора дружбы, мира и военной помощи против своих врагов. «Дай мне престол и страну царства отцов и моих; отпусти мне войско на помощь, чтобы я мог поразить врага моего; восстанови царство моё и буду тебе сыном», — писал Хосров императору. За помощь он обещал отдать византийцам богатые области Персидского царства. Император собрал синклит, и многие сенаторы советовали ему отклонить предложение персов, ссылаясь на коварность варваров и недолговечность их клятв. «Они народ беззаконный и совершенно ложный. В стеснённом положении обещают исполнить многое, а, успокоившись, отрекаются. Много зол мы понесли от них; пусть истребляют друг друга, а мы отдохнём», — говорили они[478]. Но под влиянием Филиппика св. Маврикий принял предложение Хосрова и повелел полководцу Коменциолу оказать тому военную помощь[479].

В принципе, решение императора нельзя назвать неправильным. Персия столько веков входила в число исконных и наиболее сильных врагов Римской империи, что трудно было отказаться от шанса, если не на веки вечные, то, по крайней мере, на несколько лет, отодвинуть от себя эту опасность и сделать врага послушным орудием своей воли. Кроме того, нельзя забывать, что над Римской империей нависла война в Италии, где царствовали лангобарды, и на Дунае, давно ставшем местом разбоя аваров и славян. Замирившись с одним из самых опасных врагов, тем более, получив за эти мир и военную помощь многие спорные территории, св. Маврикий развязывал руки для более деятельных операций на Западе и Севере. Надо сказать, что римляне почти ничем не рисковали, приняв предложение Хосрова, — в крайнем случае, они могли потерпеть поражение, которым персы, в силу внутренних беспорядков, физически не могли бы воспользоваться. А в случае удачи плана св. Маврикия полученные дивиденды многократно окупали средства, вложенные в восстановление прав Хосрова на царство.

В Константине, где скрывался Хосров, перса окружили епископы во главе с Антиохийским патриархом Григорием, которые предприняли усилия обратить варвара в православную веру, но безуспешно. Помимо войска, по просьбе Хосрова император передал ему деньги на ведение кампании. Взамен перс, как и обещал, сдал Мартирополь, где скрывался изменник Ситта, виновный в передаче крепости врагам во время последней войны. По приговору суда предатель был казнён жестоким способом: его сожгли на костре. Но ещё до начала похода Хосров рассорился с Коменциолом и просил императора заменить полководца. Царь удовлетворил и это ходатайство. Вместо отъехавшего в столицу блестящего победителя персов св. Маврикий назначил начальником римского войска Нарзеса, одного из оруженосцев Коменциола, фракийца по происхождению. В ответ, выполняя условия соглашения, Хосров сдал византийцам крепость Дару, что являлось большим успехом, если мы вспомним её стратегическое положение и то, сколько византийской и персидской крови пролилось за обладание ею[480].

В наступившей войне против внутренних врагов Хосрова византийцы одержали блестящую победу, в очередной раз прославив римское оружие. Но основания власти Хосрова были всё ещё шатки, и он даже не смог полностью расплатиться по долгам с командирами римских отрядов, помогавших ему. Напротив, ощущая своё одиночество среди враждебных соотечественников, он упросил св. Маврикия передать ему отряд гвардии в 1 тыс. человек, которые отныне стали его телохранителями. Наконец, увенчанный царским венцом, Хосров организовал для римлян пышный пир и раздал подарки командирам. А Нарзес, возвращаясь в Константинополь, перед отъездом сказал Персидскому царю: «Помни, Хосров, настоящий день. Римляне дарят тебе царство (выделено мной. — А.В.)». Так закончился очередной победный 591 г.[481]

Хотя Хосров не был лишён лукавства и с некоторой неохотой исполнял старые обязательства перед св. Маврикием, но в целом ситуация складывалась довольно перспективно для Константинополя, где были рады и тому, что бесконечные войны с персами хоть на время прервались. Очень важно то, что, исполняя свою клятву, Хосров передал Римской империи власть над армянскими областями Арзаненой, Тароном и Айраратом, а также вернул Константинополю всю Иверию с городом Тифлисом.

Кроме этого, резко улучшилось положение христиан в Персии, чему в немалой степени способствовало то, что жена Хосрова Ширин, женщина дивной красоты, была христианкой. Она построила монастырь в окрестностях персидской столицы, где сам царь давал подарки клирикам в Лазарево воскресенье. Оставаясь язычником, но вместе с тем глубоко почитая мученика св. Сергия, Хосров сделал в его честь золотой крест, который отослал на гроб Святого в Антиохию. А однажды во время аудиенции, данной Халкидонскому епископу Пробу, Персидский царь заявил, что предсказание о счастливом завершении похода ему во сне пророчествовала Пресвятая Богородица[482]. Пусть даже и вынужденно, но Хосров проявил редкую для Персидских царей толерантность и по воцарении объявил свой указ: «Чтобы никто из язычников не посмел обратиться в христианство и чтобы никто из христиан — в язычество, а чтобы каждый оставался твёрдым в своём отечественном законе. Кто же не захочет держаться своей веры и, возмутившись, отречётся от закона, тот да умрет»[483].

Кстати сказать, в это время произошёл один интересный случай. Будучи благочестивым, св. Маврикий обратился с просьбой к Хосрову передать в Константинополь находившееся в одном персидском городе тело святого пророка Даниила — тот не посмел отказать названному отцу. Но царица Ширина искренне опечалилась и вместе с другими христианами Персии молилась, чтобы мощи Святого не были увезены из страны. Произошло чудо — когда мощи были вынесены из города, источники вод высохли. Множество людей, обезумевших от горя и страха, шло вслед за носилками с мощами, но когда процессия отдалилась всего на 3 стадии от города, где они ранее почивали, лошаки внезапно повернули обратно и, никого не слушая, вернулись к городским воротам. Когда об этом донесли императору, тот приказал оставить мощи в покое[484].

Однако хитрый перс вовсе не собирался довольствоваться теми территориями, которые остались за Персией на Кавказе. Он несколько раз демонстрировал свой крутой нрав и ждал подходящего случая, чтобы отказаться от некоторых неприятных ему условий мира. Помимо честолюбия Персидским царём двигали и вполне материальные соображения: понимая всю шаткость своей власти, он просто обязан был компенсировать своему государству те территориальные потери, которые оно понесло вследствие договора с римлянами. Если бы он не попытался продемонстрировать свои агрессивные планы, его царствование, надо полагать, продлилось бы недолго.

Такой момент вскоре едва не наступил. Перемена власти в захваченных римлянами областях Армении вызвала восстание армян, во главе которого стоял Сумбат Багратуни — далёкий предок известного русского полководца Петра Багратиона. И хотя римляне подавили восстание, попытка императора привести Армянскую церковь, не принявшую Халкидона, в единение с Кафолической Церковью, вызвала новые волнения. Кроме того, армянам очень не понравилось то, что император, нуждающийся в войсках для войны с аварами, потребовал от них выставить в римскую армию известное число солдат. Правда, значительная часть армянской знати перешла на службу к римскому императору, и тот принял их и, щедро одарив, отправил на службу во Фракию[485].

Но остальные восставшие довольно долго и успешно сопротивлялись византийцам. По-видимому, реализации воинственных планов Персидского царя помешала его же собственная жестокость по отношению к армянам-христианам на территориях, ещё при Юстине II перешедших под власть Константинополя. Там начались ужасные гонения на христиан, которые всё же надеялись и верили, что Римский император защитит их от варваров[486].

Поскольку в целом отношения с персами оставались пока ещё мирными, св. Маврикий решил разделаться с аварами и перевести часть войск на дунайскую границу. Скажем, несколько опережая события, что это была верная стратегия. Император правильно рассудил, что война на собственной территории гораздо разорительней для Империи, чем пусть и опасная, но операция на землях врага. И хотя предстоящая многолетняя война принесла римлянам не только победы, но и разочарования, однако в целом для византийцев это был успех.

Весной 592 г. царь лично возглавил армию, хотя против этого открыто выступала императрица и многие сенаторы, увидевшие в принятии императором на себя единоличного командования нарушение уже устоявшихся традиций. Действительно, как мы помним, ни Юстин I, ни св. Юстиниан Великий, ни Юстин II, ни Тиверий не управляли непосредственно войсками, став императорами. Для всех уже давно царь был больше, чем полководец, как некогда в эпоху первых императоров. К ним присоединился и патриарх св. Иоанн Постник, но тщетно: св. Маврикий принял решение и начал поход с выезда в Евдом.

Но в этот день случилось солнечное затмение, что всеми окружающими было воспринято как дурное предзнаменование. Вернувшись в столицу, чтобы принять персидского посла, царь всю ночь молился в храме Святой Софии, затем двинулся в путь, щедро одаряя нищих, встречавшихся ему по дороге. На рассвете следующего дня он уже стоял во главе армии, но тут случилось ещё одно событие, сильно повлиявшее к худшему на воинский дух солдат. Огромный кабан внезапно бросился под ноги царского коня и тот сделал «свечку», хотя император усидел в седле.

Прибыв в Гераклею, св. Маврикий решил продолжать поход морем, но случилась буря, и его корабль едва не утонул. Дальнейший путь тем более не внушал оптимизма — странные события и дурные предзнаменования едва ли не на каждом шагу преследовали войско. В один из дней пал лучший и любимый конь царя. Затем движение войска задержало большое стадо оленей, но когда царь и его свита бросились в погоню, один из оруженосцев св. Маврикия пропал без вести. Правда, по иному свидетельству, его по ошибке убил другой оруженосец царя, преследовавший вместе с несчастным зверя[487]. В одном селении родился страшный урод, которого царь велел умертвить. Наконец, в Анхиале войско стало лагерем и пробыло там 15 дней. Оценив все обстоятельства, св. Маврикий вернулся в Константинополь под предлогом прибытия туда персидских и франкских послов, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что дальнейшее его нахождение в армии не принесёт ей успеха[488].

Оставшийся вместо него командующим армией Приск занял своими отрядами перевал через Балканы и отразил несколько атак аваров, но после подхода хана с основной ордой римляне отступили вглубь страны. Дойдя до города Дризиперы, Аварский хан устроил там восьмидневную стоянку, а затем подступил к городу Цурулу и осадил его. Относительно немногочисленное римское войско не смело принять сражения, но тут Приска спасла хитрость, выдуманная императором. По его совету в руки аваров «случайно» попал посыльный с письмом из Константинополя, в котором царь предлагал Приску задерживать хана на месте до тех пор, пока из столицы по морю подойдут основные силы византийцев. Хан поверил этой дезинформации, предложил римлянам мир, удовольствовавшись скромной суммой дани, и увёл своё войско на родину. Затем и Приск распустил армию на зимние квартиры, а сам уехал в Константинополь[489].

Весной следующего года Приск вновь собрал армию, определив на этот раз сборным пунктом город Гераклею. Встревоженные авары прислали протест, но Приск объяснил им, что цель похода его войска — славяне, с которыми у Империи нет мирного договора. Переправившись через Дунай, Приск с армией направился по направлению к Доростолу. Его действия были успешны: римляне не встречали организованного сопротивления и почти беспрепятственно разоряли славянские земли, взяв в качестве добычи множество пленных. Получив известие об удачном походе, император организовал всенародные моления и молебны, возблагодарив Бога за победы. Желая закрепить успех, он приказал Приску перезимовать с армией за Дунаем, что тут же вызвало раздражение и недовольство солдат. Лишь с большим трудом Приск сумел восстановить порядок и, ослушавшись царя, двинулся в обратный путь. Но тут наперерез ему выступили авары, заявившие, будто римляне разграбили их земли, и потребовавшие за это часть добычи. Хотя солдаты и не желали делиться с варварами, но опасность быть отрезанными от переправы казалась очень серьёзной. В конце концов, Приск убедил армию отдать аварам просимое и беспрепятственно переправился через Дунай обратно[490].

Но св. Маврикий остался недовольным действиями Приска и заменил его, возложив командование на своего брата Петра, который весной 594 г. явился в город Одисс (нынешняя Варна). Помимо общего командования придунайской армией Петру поручалось практически реализовать некоторые законодательные начинания императора, касающиеся регулирования правового статуса военнослужащих, а также формы и содержания довольствия солдат. В частности, по новому закону царя предполагалось выдавать деньгами только третью часть солдатского содержания, вторая треть должна была выдаваться оружием, а третья — одеждой. Но когда Пётр попытался сделать первые шаги, возникло всеобщее недовольство, грозившее обернуться серьёзным военным бунтом. В этой связи Пётр явился в лагерь солдат и объявил им, что император устанавливает новые привилегии для солдат, срок службы которых окончен, но ни слова не сказал о непопулярных мерах, задуманных царём. Хотя Петру не удалось выполнить инструкции царя, но зато он смог успокоить войско и продолжить военную кампанию против славян.

Он двинулся на Марцианополь, и его передовой кавалерийский отряд наткнулся на славян, возвращавшихся с большой добычей из очередного грабительского похода. В ожесточенной схватке византийцы одолели врага, но, собственно говоря, на этом кампания и завершилась. Оставшееся время Пётр и его офицеры проводили на охоте, а армия бездействовала. Узнав об этом, император выразил своё неудовольствие, но однажды на прогулке Пётр сильно ушиб одну ногу и заболел, поэтому в характере военных действий ничего не изменилось.

Так проходило время, и только в следующем году Пётр с армией переправился через Дунай, но начал войну с аварами (!), которые, удивлённые таким бесцеремонным нарушением условий мирного договора, разгромили римлян в одном из рядовых сражений. Поход против славян также не принёс славы брату императора. Поскольку ему не удались превентивные удары по славянам, они большой массой подошли к Фессалоникам и осадили город. Лишь заступничество св. Дмитрия Солунского — небесного покровителя этого города спасло Фессалоники от разорения, и славяне, бросив обозы, скороспешно откатились обратно[491].

Неудачные действия брата заставили царя вернуть Приска в армию, и весной 596 г. новый командующий, назначив местом сбора для армии город Астику, убедился в огромной убыли солдат и полной небоеспособности войска. Кое-как пополнив армию новыми свежими соединениями, Приск переправился через Дунай, но тут вновь столкнулся с протестом аваров, посчитавших его действия нарушением мирного договора. Возле старой крепости Констанциолы состоялось его свидание с ханом, не внёсшее ясности в отношения между римлянами и аварами. По приказу Приска его командир Гудуин отправился на помощь осаждённой аварами крепости Сингидон и победил врагов в сражении у его стен. Аварский хан решил реабилитировать своё имя и приказал орде захватить Далмацию, но тот же Гудуин напал на вражеский лагерь и нанёс аварам поражение. Неудача заставила хана отойти обратно, и, возможно, именно эти поражения охладили пыл аваров[492].

Хан объяснился с Константинополем, и стороны пришли к выводу, что такие инциденты не должны рассматриваться как полномасштабные военные действия. В результате мир был продлён и держался ещё почти полтора года. Лишь зимой 599 г. Аварский хан с войсками вторгся в Скифию, но почти сразу наткнулся на римское войско под руководством Приска. Поскольку силы были примерно равны, стороны не спешили вступать в сражение и простояли друг против друга до самой Пасхи, случившейся 10 апреля 600 г. К этому времени враги уже почти забыли обиды, мирно общались и даже делились продовольствием. После этого хан с войском двинулся по направлению к городу Никополю, желая помешать движению другой римской армии под предводительством Коменциола. Но на этот раз действия боевого полководца были малоэффективными, да и дисциплина в римской армии была не самой высокой. Он так и не смог дать отпор аварам и свободно пропустил их до города Дризиперы, который варвары захватили и предали огню. В этом городе они разграбили церковь в честь мученика Александра и выбросили его мощи — возмездие не заставило себя ждать: в лагере аваров началась чума, унёсшая много жизней, включая семерых сыновей хана[493].

Тем временем известие о том, что авары находятся в прямой близости от столицы, повергло всех в панику. Император приказал отправить на охрану Длинных стен гвардию и народное ополчение, а сам собрал сенат, чтобы обсудить ситуацию. После долгих дискуссий сенаторы убедили царя отправить посла к аварам для заключения нового мирного договора. Хан, отмечавший поминки по умершим сыновьям, 12 дней не принимал посла, но затем предоставил ему свидание и, долго гневаясь на вероломных римлян, нарушивших соглашение, согласился за дополнительную дань отвести войска. «Пусть Бог будет судьей между Маврикием и ханом, между римлянами и аварами!», — сказал он. Впрочем, по новому договору римлянам предоставлялось право переходить Дунай для войны со славянами[494].

Столь позорный исход войны вызвал бурное негодование среди солдат придунайской армии. Коменциола открыто обвиняли в предательстве, и в столицу даже явилась делегация, требовавшая предания главнокомандующего суду. На созванном заседании сената один из делегатов, сотник Фока, вёл себя настолько дерзко и вызывающе, что сенатор выбранил его за неуважение к особе императора и даже оттянул за бороду. Это событие будет дорого стоить обидчику строптивого сотника. По делу Коменциола создали специальную следственную комиссию, которая тем не менее признала его невиновным, и царь сохранил за полководцем командование армией[495].

Неясно, какие мотивы двигали св. Маврикием и его ближайшим окружением, но в следующем году, 601 г., он первым нарушил мирный договор, приказал Коменциолу и Приску, соединив армии, выступить на аваров. Преодолев лёгкое сопротивление варваров, римские командиры переправились через Дунай, заняли на берегу сильные позиции и разбили лагерь. Пока византийцы ожидали врага, Коменциол внезапно заболел, но Приск, принявший единоличное командование, отбил нападение аваров с большими для варваров потерями, а через три дня в состоявшейся битве ещё раз разгромил аваров, к которым подошли большие подкрепления. Как рассказывают, общие потери аваров достигали 15 тыс. воинов, включая сыновей хана.

Не снижая темпа наступления, победоносный Приск преследовал хана, бежавшего за Тису, и через месяц одержал очередную громкую победу над аварами, а затем его 4-тысячный отряд по дороге разгромил три поселения гепидов. Через 20 дней состоялась ещё одна битва, и вновь победа в ней досталась римлянам. В плен было взято более 17 тыс. варваров, из которых 3 тыс. были аварами, а 8 тыс. — славянами. Приск хотел препроводить пленных в свой лагерь, чтобы затем подарить царю от имени войска, но аварский хан прежде него сумел отправить посла в Константинополь с требованием вернуть ему своих пленных соотечественников. По не вполне понятным причинам (видимо, напуганный воспоминаниями о прежнем набеге аваров) св. Маврикий велел полководцу исполнить просьбу хана[496]. Обратная дорога домой была очень трудной для византийцев, и, потеряв часть вьючных лошадей из обоза, Приск с армией добрался наконец-то до Филиппополя, где провёл с войском зиму. Весной 602 г. он вернулся в Константинополь, поскольку император решил заменить его своим братом Петром. К сожалению, это было далеко не лучшее решение, трагично сказавшееся уже в самое ближайшее время на судьбе св. Маврикия[497].

Впрочем, первоначально ничего не предвещало трагедии. Пётр, хотя и не очень любимый войсками, прибыл в армию в момент наивысшего подъёма римского духа, когда солдаты, опьянённые последними громкими победами, бегством врага и богатой добычей, были готовы забыть старые обиды. Под руководством Петра армия вторглась на территорию проживания славян, и вновь эта операция на другом берегу Дуная принесла успех римскому оружию. Византийцы практически беспрепятственно разоряли селения славян, вследствие чего многие из них решили отделиться от Аварского хана и признали над собой власть Римского императора. Перед наступлением зимы победоносные византийские войска собирались вернуться домой, когда последовал приказ императора остаться за Дунаем на зимовку. Что последовало за этим, мы вскоре узнаем[498].

После успешной, пусть и чрезвычайно трудной войны св. Юстиниана Великого в Италии несколько десятилетий византийцы не имели возможности восстановить политические и культурные связи со своей праматерью — Римом. Вследствие захвата севера Италии лангобардами жизнь этой страны окончательно пришла в упадок. Рим потерял своё высокое значение крупнейшего административного центра, и византийские войска обосновались в Равенне, где и пребывал имперский правитель Западных провинций, контролируемых Константинополем.

Систематически разрозненные шайки лангобардов прерывали сообщения между Равенной и Римом и угрожали самому Вечному городу. В 583 г. лангобарды избрали, наконец, себе царя, которым стал некто Автарих, совершивший несколько удачных походов вглубь страны, дошедший до города Регии и объявивший, что отныне весь полуостров принадлежит ему. Лангобард принял имя Флавий, которое издревле считалось обязательным атрибутом имени императора. Его принимали все без исключения Римские цари и даже Теодорих Великий, тем самым наглядно показав, что его власть является суверенной и ни от кого не зависит. Отныне действия лангобардов приобрели системность и отличались большой агрессивностью.

Видимо, это событие переполнило чашу терпения Римского папы Пелагия II, который обратился к св. Маврикию с просьбой направить в Италию войска для защиты Рима. К сожалению, император в то время не располагал достаточным количеством солдат, чтобы удовлетворить прошения понтифика, однако он отправил посольство к франкам и за 50 тыс. золотых монет уговорил их короля Хильдеберта предпринять поход на Италию против лангобардов. Франки перешли Альпы и уже готовы были к первым столкновениям с лангобардами, но те перекупили их вождя и заключили с ним мирный договор. Узнав об этом, св. Маврикий потребовал от франков вернуть ему деньги, но те, конечно, отказались. Пользуясь полной безнаказанностью, лангобарды сами начали военные действия, осадив город Брикселл. Но гарнизон во главе с герцогом Дрокдульфом — алеманом, выросшим среди лангобардов, а затем перешедшим на римскую службу, храбро отбил все атаки. После длительной осады варвары разрешили гарнизону оставить город при условии свободного выхода с оружием и знамёнами.

К этому времени римо-франкские переговоры увенчались, наконец, соглашением, выполняя условия которого Франкский король Хильдеберт предпринял три похода на Италию. Первый из них ничем не закончился, поскольку алеманы и франки, составлявшие армию Хильдеберта, перессорились друг с другом и войско практически самораспустилось. Второй поход в 588 г. также закончился для франков неудачно, а в третьем походе в 590 г. их сразила какая-то повальная заразная болезнь. Потеряв многих воинов, франки бесславно вернулись на родину[499]. Их пребывание на итальянской земле принесло новые бедствия населению, которое грабили и лангобарды, и франки. В довершение всех бед осенью 589 г. случилось наводнение. Тибр вышел из берегов и затопил Рим, погибло множество людей, значительная часть зданий оказалась разрушенной. Но всё же акции франков несколько снизили активность лангобардов.

В 590 г. Италия вновь испытала на себе страшную болезнь, опустошившую её. На этот раз это была некая кишечная болезнь, которая несла с собой невообразимую смертность. Города и сёла вновь опустели и обезлюдели[500].

В этом же году случилось ещё одно событие, деятельно отразившееся как на отношениях между Империей и лангобардами, так и на статусе Римского епископа. Во время чумы умер папа Пелагий, и новым понтификом был избран уже знакомый нам по предыдущему изложению св. Григорий Великий. Это был, безусловно, выдающийся человек, хотя и не очень любимый жителями Вечного города: говорят, что после его смерти горожане даже пытались сжечь его знаменитую библиотеку[501].

Являясь представителем к знатного римского рода, он принадлежал к ученикам знаменитого западного подвижника св. Бенедикта, сыгравшего значительную роль в распространении монашества на Западе. В 573 г. св. Григорий стал префектом Рима, но затем оставил мирскую жизнь и предался монашескому подвигу. Продав своё имущество и используя вырученные деньги для строительства шести монастырей на Сицилии, он превратил свой дом в итальянской столице в монашескую келью, молился, изучал Святое Писание и творения Отцов Церкви. Много проповедуя среди населения, он вскоре снискал большую славу, был включён папой Бенедиктом в состав коллегии кардиналов, а затем отправлен папой Пелагием в качестве его апокрисиария в Константинополь[502]. Там св. Григорий завёл широкие связи при дворе императора св. Маврикия, был дружен с его сестрой Феоктистой, епископом Доминицианом, полководцем Нарзесом.

Надо сказать, что сам св. Григорий воспринял известие о своём избрании без восторга. Он тут же отправил письмо императору, в котором просил того не утверждать выбора клира и населения Рима, но св. Маврикий горячо настоял, и св. Григорий стал очередным апостоликом[503].

Говорят, начало своего понтификата он ознаменовал 7-часовым молитвенным бдением, в ходе которого более 80 молитвенников свалились замертво. Жалкое наследство досталось ему: Рим был разорён, по дорогам Италии бродили нищие и сироты, а Церковь не была в состоянии помочь им. В буквальном смысле этого слова, папа стал нищелюбцем, посчитав для себя достойным лишь один титул — dispensator In rebus pauperum («распорядитель вспомоществования нищим»). «Земля, — не уставал вещать он, — это общее достояние всех людей — когда мы подаём нищим необходимое для жизни, мы возвращаем им то, что уже и так им принадлежит, — мы должны думать о том больше как об акте справедливости, чем сострадания»[504].

В том же 590 г. неожиданно умер Лангобардский король Автарих, не так давно женившийся на Баварской принцессе Теоделинде. Она сумела устроить отношения с лангобардской знатью и, как православная по вероисповеданию, имела добрые отношения с новым Римским епископом. Понимая, что единолично править ей никто не позволит, она выбрала себе нового мужа — Тавринского герцога Агилюльфа, коронованного новым королём лангобардов. Вслед за этим, возможно, не без тайного участия папы, лангобарды направили посольство к франкам с предложением мира и дружбы. А св. Григорий при помощи королевы развернул широкую деятельность по перекрещиванию лангобардов в Православие, направив соответствующее послание всем епископам Италии. Удивительно, но уже вскоре его церковная власть над лангобардами приняла серьёзные черты.

Поскольку Рим был предоставлен сам себе, папа благоразумно, как ему казалось, пытался устроить с лангобардами собственные отношения, заключив с ними весной 592 г. сепаратный договор, вызвавший большое неудовольствие в Константинополе. Имперское управление на Западе в целом и в Италии, в частности, к тому времени претерпело серьёзное изменение. Старая провинциальная вертикаль власти уже не справлялась в условиях, когда необходимо было принимать одновременно решения во всех областях народной жизни. Поэтому св. Маврикий вначале в Италии, а затем в Африке ввёл специальную должность экзарха.

В его руках сосредоточивалась высшая власть на данной территории, экзархате, причём гражданские чиновники находились в подчинении военных властей, а затем вообще постепенно исчезли, после чего военные чиновники полностью управляли экзархатом. Экзарх имел сан патриция, и его власть простиралась на все проявления общественной жизни. В его ведении находились вопросы войны и мира, и экзарх самостоятельно мог заключать договоры или прекращать их, в том числе с лангобардами в Италии. Судебное и финансовое ведомства также подчинялись ему, как высшей апелляционной инстанции[505].

Являясь представителем императора в экзархате, обладая почти царскими полномочиями, пусть даже и на ограниченной территории, экзарх имел неограниченное влияние, в том числе и на церковные дела. Достаточно сказать, что правовые акты помечались годами царствования императора и именем экзарха. Дворец экзарха в Равенне назывался «священным», как до этого называли лишь места царского пребывания. Когда экзарх пребывал в Рим, его встречал сенат в полном составе, духовенство во главе с понтификом и народ. Иногда экзарха встречали даже за стенами города, что являлось признаком высшего почёта. Надо сказать, это нововведение св. Маврикия пришлось очень вовремя, и, по мысли исследователей, много способствовало поддержанию стабильности в Африке и в Италии[506].

Экзарх Италии Роман, квартировавшийся в Равенне, попытался вмешаться в ситуацию, но его сил было явно недостаточно, чтобы подкрепить желания действием. Тем временем папа, завязав прочные отношения с Лангобардским королём, посылал в Константинополь одно послание за другим, убеждая св. Маврикия, что лангобарды готовы заключить мирный договор с Империей и стать её союзниками. Неизвестно, насколько это известие соответствовало реальному положению дел, тем более неясно, отдавал ли себе отчёт папа в том, на каких условиях лангобарды готовы стать союзниками Константинополя. Варвары были сильны, а примеры из времени правления остготов едва ли не были известны лангобардам. Скорее всего, в лучшем случае они могли признать себя федератами Римского императора, сохраняя власть на завоёванных территориях. Но разве это разрешало накопившиеся проблемы? Неужели папа считал, что св. Маврикий удовлетворится тем, что отныне грабёж имперских земель лангобардами примет законные черты? И уж, конечно, ни экзарха, ни императора не мог не остудить в отношениях к папе св. Григорию тот факт, что тот попросту игнорировал экзарха, высшего представителя императора в Италии.

Положение сложилось двойственное: император не признавал никаких прав лангобардов на Италию, и его войска под руководством экзарха (вначале Романа, затем Каллиника) более или менее успешно противостояли варварам. А тем временем папа, являясь подданным Империи, считался союзником лангобардов, признавших его духовную власть над собой, и все его участие в войне заключалось в посредничестве при выкупе пленных римских воинов. По большому счёту, вопрос стоял о том, признавать ли лангобардов законными владетелями Италии, и здесь авторитет понтифика, его влияние на умы населения играли чрезвычайно важную роль. В принципе, поступок св. Григория Великого, неприемлемый для Константинополя с его имперскими традициями, являлся вполне естественным для сознания Римских епископов, уже давно признававших себя лицами с самостоятельной правоспособностью. Так, в очередной раз проявилось различие менталитетов Востока и Запада, постепенно вбивавшее клин в некогда единое имперское и кафолическое тело Православной Церкви[507].

Видимо, желая выиграть время, надеясь, что проблема разрешится «сама собой», св. Маврикий согласился на предложения папы и дал разрешение своему экзарху Каллинику в 599 г. заключить с лангобардами мирный договор на 2 года. Авторитет папы был так велик, что лангобарды потребовали включить его в договор в качестве самостоятельного лица, признавая понтифика не только главой Кафолической Церкви, но и светским правителем Рима. К чести св. Григория, он категорически отказался от этого предложения, которое с охотой, не задумываясь, приняли бы многие другие папы из числа его преемников[508].

Вообще, следует отметить, что при всех политических демаршах папы, не все из которых можно принять в качестве оправданных, св. Григорий с глубоким почтением относился к императорскому статусу. Именно с его именем связано предание о спасении по его молитвам императора Траяна (98—117). Она так красива, что позволим вкратце привести её. Однажды св. Григорий шёл через форум Траяна и обратил внимание на изображение на колонне, где мать погибшего римского солдата просит императора о милосердии и правосудии. Согласно легенде, император пообещал женщине разобрать её дело по возвращении из похода. «Но если тебя убьют, кто защитит меня?» — возразила римлянка. Тогда император сошёл с лошади и исполнил её просьбу. Эта внезапно вспомнившаяся история настолько растрогала св. Григория, что он искренне расстроился о небесной участи императора-язычника, не имеющего шансов на спасение. С плачем святой упал на землю, прося св. апостола Петра помолиться о прощении Траяна. Тогда он услышал голос с Небес, который возвещал, что Траян будет спасён, хотя и запрещал в дальнейшем св. Григорию молиться за язычника. Как повествует легенда, св. Григорий крестил прах Траяна, и видел, как душа его была принята в Рай[509].

По истечении условленного срока, весной 601 г., экзарх возобновил военные действия и даже захватил в плен дочь и зятя Лангобардского короля Агилюльфа, отправив их в Равенну. В ответ враги осадили город Падуя, хотя и без успеха. После долгих попыток овладеть городом, варвары несколько умерили свой пыл, а гарнизон принял предложение лангобардов и оставил крепость, выйдя с оружием и знамёнами и отправившись в Равенну. Не надеясь самостоятельно справиться с византийским войском, лангобарды заключили соглашение с аварским ханом, который прислал им на помощь славян, совместно с которыми варвары вторглись в Истрию и совершенно опустошили её. Но на пути славян встал Каллиник, имевший против них некоторый успех. Папа горячо поздравил его с победой, но втайне затаил обиду на императора, по вине которого, как полагал св. Григорий, Италия оказалась залита кровью. Краткий успех византийцев сменился разочарованием: в 602 г. Каллиник был разбит лангобардами в одном из сражений[510]. После этого мирное соглашение было возобновлено.

Притягивала к себе внимание императора и Африка, где также было далеко не спокойно. Надо попутно сказать, что, хотя бесконечные войны доставляли много забот населению и царю, но зато позволили проявиться новым боевым командирам и военачальникам, которые, применив «Стратегию» св. Маврикия (написанный им свод правил по военному делу), блестяще проявили себя на полях сражений. Одним из таких легендарных полководцев, начинавшем свой боевой путь ещё при императоре Тиверии, был Геннадий. Уже обладая титулом магистра армии, он защищал африканские провинции от мавров и с 583 г. принял титул экзарха — начальника и военного, и гражданского управления этими землями.

Очевидно, что его действия были успешны, поскольку почти 15 лет он оставался в этом высоком и тогда ещё несколько необычном ранге, а в 596 г., уже под закат карьеры, разгромил мавров, полчища которых внезапно надвинулись на Карфаген. Историк оставил нам описание этого события. Не обладая достаточными силами, чтобы отбить врага, Геннадий пошёл на хитрость. В лагерь мавров он отправил посланца, который от имени экзарха обещал удовлетворить все требования варваров, но когда те стали праздновать свой успех, римляне неожиданно напали на них и очень многих перебили. Конечно, этот поступок нельзя признать эталоном благородства, но для военных времён это было обычный обманный манёвр, который, если выпадал шанс, не брезговали применить самые выдающиеся полководцы[511].

Геннадий оставался на своём посту вплоть до 598 г., и только старость не позволила ему продолжать службу. Ему на смену прибыл земляк св. Маврикия Ираклий, отличившийся в персидской войне, и его брат Григорий, принявший должность помощника командующего армией.

В целом, оценивая военные действия св. Маврикия на Востоке, в Африке и Италии, нельзя не отметить значительный прогресс по сравнению со временем его предшественников. Прекрасный полководец, в тонкостях и не по книжкам изучивший жизнь солдата, эрудированный военный теоретик, император предпринял серьёзные усилия для модернизации своей армии. При нём воскресли старые римские военные традиции, армия значительно обновилась, появились замечательные стратеги, способные автономно, без оглядки наверх, решать сложные стратегические и тактические задачи. Насколько это вообще было возможно, царь укрепил воинскую дисциплину, хотя периодически старые анархичные начала давали себя знать. Правильно определив приоритеты и ведя довольно успешно внешнюю политику государства, он сумел на некоторое время нейтрализовать Персию, при нём Константинополь сохранил своё влияние в Африке и Италии, попутно нанеся ряд тяжелейших поражений грозным аварам и славянам.

Святой Маврикий был таким же сыном имперской идеи, как и все остальные представители династии Юстиниана, и не его личная вина в том, что в силу обстоятельств времени и места Римская империя несла потери от многолетних войн. Тем не менее при всех разорениях, которым подвергалось население римского государства, сила, мощь и авторитет Империи был подняты на должную высоту. Подняты, чтобы затем в одночасье обрушиться со всей стремительностью политической катастрофы.

При всех достоинствах император св. Маврикий обладал одним крупным недостатком — он не умел располагать к себе людей. Его экономность в делах государственного управления на фоне дорогих подарков собственным родственникам не могли не вызвать обоснованного раздражения у населения столицы. Нашествие аваров на Константинополь в 588 г. не прибавило симпатий к нему со стороны горожан, и лишь с большим трудом при помощи патриарха удалось умиротворить византийцев.

Желая уменьшить военные расходы, св. Маврикий дважды пытался осуществить свой замысел — сменить виды солдатского довольствия, и оба раза неудачно. К величайшему сожалению, среди современников совершенно неоправданно за ним укрепилась репутация жадного к деньгам и весьма скаредного правителя. Конечно, как и любой другой человек, св. Маврикий имел недостатки, производные от любви к семейству. Не обладая в отличие от, скажем, св. Юстиниана Великого, широким кругозором, он рассматривал государство как свою вотчину. Когда в 597 г. император находился при смерти в приступе тяжелой болезни, было составлено царское завещание, согласно которому его сын Феодосий получал в наследство… Константинополь, а другой сын, Тиберий, — Рим. И хотя затем царь выздоровел, эта история запомнилась[512].

Говорят, некоторые события дурно предзнаменовали. Когда на Пасху 601 г. супруга поднесла в качестве подарка св. Маврикию золотую корону, тот не надел её на голову, а положил на престол в храме Св. Софии. Императрица очень обиделась на мужа, а окружающие усмотрели в этом верное свидетельство скорого падения его царства[513]. В другой день некий монах, известный строгим, аскетическим образом жизни, прошёл по Константинополю от центральной площади до Медного крыльца с обнажённым мечом и всем объявлял, что самодержец вскоре умрёт от меча[514].

Это суеверное мнение родилось не на пустом месте. Как повествует летописец, при заключении последнего мирного договора между Константинополем и аварским ханом, вождь варваров предложил императору выкупить византийских солдат, томившихся у него в плену, по одной золотой монете за человека. Император отказал, тогда хан уменьшил сумму выкупа вдвое, но и теперь царь не принял этого предложения, желая ещё более уменьшить цену за пленных. Он полагал, будто, желая получить средства, авар согласится освободить солдат на приемлемых условиях. Разъярённый хан отдал приказ умертвить всех пленников, которых было по различным подсчётам до 12 тыс., что и было сделано его людьми[515].

Только тогда император понял, какую ошибку он совершил, и какой страшный грех взял на свою душу. Находясь в глубоком раскаянии, царь часто молился, и однажды ему было видение, будто он стоит в храме, а Божий глас спрашивает его, где он хотел бы получить возмездие за грех: здесь или в будущей жизни. Святой Маврикий ответил, что здесь, на земле, и услышал ответ, что он отдаст власть простому солдату. Немедленно по всем провинциям Римской империи, монастырям и скитам были посланы царские гонцы, прося молитв перед Господом за себя, чтобы Спаситель наказал императора при этой жизни (!). И вся Кафолическая Церковь ежедневно взывала к Господу с этой просьбой. Наконец, в один из дней императору передали послание от пустынного старца, который сказал ему: «Господь, приняв твоё раскаяние, спасёт твою душу и упокоевает тебя со святыми, но ты потеряешь царство с позором и опасностью!». Услышав это, св. Маврикий возблагодарил со слезами на глазах Христа за великую милость и послушно ждал развития событий, конец которых был ему уже известен. Кара Господня не заставила себя долго ждать[516].

Поздней осенью 602 г. император, как уже указывалось выше, отдал приказ своему брату Петру, командующему придунайской армии, перезимовать в землях славян. Это известие вызвало ропот среди солдат, и так уже пресыщенных воинскими походами, битвами и лишениями. В этих обстоятельствах Пётр действовал далеко не лучшим образом. Опасаясь враждебного отношения солдат, он разбил свою палатку вдалеке от основного лагеря, совершенно упустив из рук инициативу и даже не пытаясь успокоить солдат. Что же удивительного в том, что через несколько дней к нему явилась делегация от армии с требованием прекратить зимовку и вернуться на родину? Сам Пётр совсем не считал приказ своего царственного брата правильным и в разговорах с ближайшими офицерами свиты горячо осуждал образ действий св. Маврикия, который, как считал сам Пётр, ошибочно хотел уменьшить расходы казны на содержание армии, предоставив ей кормиться грабежом на захваченных землях славян[517].

Трудно сейчас проникнуть в существо подлинных замыслов императора, вполне возможно, зная его бережливость, что он действительно желал ослабить расходы казны. Но трудно отделаться от предположения, что им двигали и иные, гораздо более практичные помыслы. Не очень веря в миролюбие славян и аваров, опасаясь, что с уходом римского войска они вновь попытаются весной сделать нападение на Балканы, он решил оставить свою армию на их землях для превентивного предупреждения возможной агрессии.

Как бы там ни было, но Пётр поступил двояко: с одной стороны, он «за глаза» ругал приказ императора (но так, что об этом «тайном» непослушании скоро узнали многие), но публично лично приехал в солдатский лагерь и объявил свой приказ по армии остаться на зимовку. Среди легионеров поднялось ужасное волнение, а Пётр вместо того, чтобы попытаться смягчить гнев войска, со своими ближними офицерами спешно убежал в Константинополь. По существу, он оставил армию без командования на чужой, враждебной земле; рядом с солдатами не осталось никакого авторитетного командира из числа победоносных военачальников, приписанных к войску. И тогда войско подняло на щит смутьяна и узурпатора сотника Фоку и объявило его своим вождём. С ним мы уже встречались во время недавнего прибытия в столицу солдатской делегации по делу Коменциола[518].

Надо сказать, в такой ситуации это было самое естественное и легко угадываемое решение придунайской армии, за которым последовали и не менее естественные действия людей, поднявших бунт и хорошо понимавших, чем для них закончится его подавление со стороны законной власти. А так ничего и не предпринявший для успокоения войска Пётр прибыл в Константинополь и объявил царю о восстании солдат.

Получив известие о том, император не предпринял никаких ответных шагов, будто опасности не было вовсе. Вместо организации обороны от мятежников царь давал ристания народу — видимо, он уже ощутил себя в Руке Божьей и терпеливо ждал часа расплаты за свой отмоленный грех. Когда стало известно, что Фока находится уже неподалеку от столицы, св. Маврикий направил к нему послов, но мятежники не приняли их[519]. В это же время его сыну Феодосию, отдыхавшему в имении в 20 км от Константинополя, пришло послание Фоки, в котором глава мятежной армии предлагал царевичу принять на себя верховную власть или передать её Герману, поскольку армия отказывается подчиняться императору. Взволнованный Феодосий немедленно отправился к отцу, который велел расставить караулы на крепостных стенах столицы. Но никаких новых мер он опять не предпринял.

Словно общая слепота овладела всеми, включая самого царя. Целое войско шло к столице, но никто не противостоял мятежникам. Напротив, Фоку приветствовали восторженными криками, будто ждали от него избавления от бед, нахлынувших на Римскую империю. В этих условиях св. Маврикий перестал доверять самым близким людям, включая Германа, поспешно обвинённого в измене и бежавшего от явной смерти, а константинопольцы с нетерпением ожидали подхода армии Фоки, всячески понося императора бранными словами. Потеряв самообладание, император решил покинуть столицу и спастись бегством. Сняв царские одежды, он и его семья погрузились на корабль, но на море была буря (стоял ноябрь месяц), и им с большим трудом удалось пристать к пристани около города Пренета, близ храма мученика Автонома. Истрёпанный бурей, св. Маврикий окончательно занемог — его мучила подагра, и попытался использовать последний шанс, чтобы спасти хотя бы сына. Феодосия он направил к персидскому царю Хосрову, своему названному сыну, но по дороге царевича, который был уже в Никее, неожиданно настиг приказ отца вернуться обратно.

Тем временем в столице разыгрались настоящие страсти по опустевшему трону. Герман, чудесным образом спасший свою жизнь, решил попытать счастья и занять царский престол, но прасины не поддержали его и выдвинули кандидатуру Фоки, которого все ждали, как лучшего преемника недостойного, как казалось тогда всем, царя. К этому моменту мятежное войско остановилось в Евдоме, куда Фока пригласил патриарха, ипподромные партии и сенат. На состоявшемся вскоре заседании радостными криками было названо имя нового царя — узурпатора Фоки. Избрание было завершено торжественным шествием в храм Св. Иоанна Предтечи. Новый самодержец пышно въехал в столицу, разбрасывая по сторонам золотые монеты из царской казны, а затем выдал солдатам обычное в таких случаях вознаграждение. Через 5 дней его жена Леонтия была провозглашена императрицей[520].

После этого судьба несчастного императора св. Маврикия была решена. Мстительный и злопамятный Фока не желал сохранять ему жизнь и отдал приказ умертвить святое семейство, который привёл в исполнение его близкий поверенный Лилий. Святого Маврикия, его жену и детей привезли в Халкидон, где им публично отсекли головы. Как гласит предание, одна благочестивая женщина решила подменить маленького царского сына своим ребёнком, но св. Маврикий не позволил этого сделать. Для прибавления мучений отцу, сначала отрубили головы его сыновьям — св. Маврикий стоял на коленях и молился Богу со словами: «Праведен еси, Господи, и прав суд Твой!». Потом настал и его смертный час[521].

Эта картина столь красноречива, что не нуждается в комментариях. Тела казнённых бросили в море, а головы выставили на Военном поле в Константинополе на всеобщее обозрение. После св. Маврикия казнили его брата Петра, Коменциола, доместика Петра Презентина, стратега Филиппика Георгия и сенатора, который некогда таскал Фоку за бороду на заседании синклита. Возвращённый с полпути отцом, царевич Феодосий искал спасения в церкви Св. Автонома, но и его убили слуги Фоки.

Бывшая императрица с тремя дочерьми была препровождена в дом префекта, а затем, по-видимому, в темницу, но и их постигла страшная участь. Некоторое время дочь императора Тиберия, ставшая царицей, томилась с детьми, гадая о своей судьбе и молясь за упокоение души казнённого мужа и сыновей. Но уже скоро стало ясно, что Фока не намерен дарить им жизнь. Для проформы их ложно обвинили в подготовке государственного заговора, хотя для всех была очевидна нелепость и беспочвенность таких обвинений, а затем предали пыткам и казни на том самом месте, где погибли их муж, сыновья и братья. Они были погребены в храме св. Маманта.

Спустя века, на надгробном камне царицы сохранялась трогательная элегия от лица несчастной императрицы Константины: «Я, несчастнейшая сродница двух царей, дочь Тиберия и жена Маврикия, я, многочадная царица, мать доблестных и державных детей, я лежу здесь вместе с детьми и отцом семьи, падши под ударами бешеного и буйного войска. Я потерпела больше Гекубы, Иокасты и Ниобеи — и тяжело лежать костям моим! Пусть бы они убили мать, но за что они убили малых детей, не знающих людской злобы? Рим уже не будет осеняем нашими отраслями, ибо корень исторгнут фракийскими ветрами»[522]. Если семейство св. Маврикия, давшее Церкви двух святых, и было в чём-то виновато перед Богом, то кровь невинных детей и императрицы смыли все их грехи.

Можно без труда предположить, что смерть витала и над головой св. Сосипатры — единственной оставшейся в живых дочери св. Маврикия и Константины. Но, видимо, Фока понял, что казнь благочестивой игуменьи, пользовавшейся большим уважением в народе, оставившей земную жизнь ради спасения души, вызовет гневную реакцию в народе. Как бы там ни было, но св. Сосипатра осталась живой.

Вслед за этим меч палача стал работать со скоростью гильотины. Все, кто хоть как-то был связан с царской семьей, попали в «чёрный» список. Им выкалывали глаза, вырывали языки, отрезали руки и ноги, некоторых сжигали живьём, и простая смерть казалась величайшей милостью Небес — им завидовали остальные обречённые на страдания[523].

Страшными и таинственными явлениями ответило Небо на смерть царя и его семейства. Летописи сообщают, что в день их казни мощи св. Евфимии, хранящиеся в Халкидоне, стали обильно источать кровь, которую местный епископ собирал губкой[524]. А в Александрии один человек, возвращавшийся домой ночью, видел, как статуи, стоявшие на улицах города, начали двигаться и провозгласили весть о гибели св. Маврикия. Долго ещё ходили упорные слухи о том, будто царевич Феодосий спасся, и многие с надеждой ожидали его чудесного прибытия, но, конечно, эти мечты не сбылись. «С тех пор, — как написал летописец, — не прекращались различные и чрезвычайные несчастия в Римском царстве»[525].

Наше повествование не претендует на то, чтобы называться «Историей Византийской империи». Поэтому мы не обязаны предаваться детальному описанию времени царствования человека, который, пожалуй, единственный из числа всех византийских императоров, бывших до него и царствовавших впоследствии, снискал такую страшную славу. И ранее случались императоры, известные своей жестокостью и ограниченные знаниями. Нередко в истории Римской империи на царском троне сидели узурпаторы, порой государство страдало от лиц, к которым нельзя отнести слова о личном благочестии и добронравии. Но, наверное, единственный раз за всю историю римского государства в лице Фоки сошлись все самые неприязненные черты характера, усугублённые тем, что этот человек не имел никаких прав на царский престол и омрачил начало своего царствования казнью законного царя и его семейства. Такого христианская Империя ещё не знала, но 14 ноября 602 г. жители столицы искренне радовались новому монарху, даже не догадываясь, что их ждёт впереди.

Нельзя сказать, что внешний вид нового самодержца вызывал к нему симпатию. Это был уже далеко не молодой человек, всю жизнь прослуживший в армии в гарнизонных частях и достигший звания среднего командира — центуриона. Фока имел невысокий рост, широкую грудь и безобразное лицо, которое ещё более уродовал старый шрам от раны, нанесённой мечом. Когда он раздражался, рана открывалась и чернела, чем ещё более ужасала окружающих. Рыжеволосый, свирепый по характеру, грубый и резкий в обращении, лишённый всякого образования, своевольный наглец и прирожденный убийца, он мало походил на облик Римского императора, каким его привык видеть самый просвещённый и цивилизованный народ современности[526]. Помимо прочих недостатков, этот тиран был чрезвычайно женолюбив. Получив власть, он предался домогательствам жён высших сановников и некоторых из них обесчестил[527].

Рассказывают, что спустя некоторое время один святой подвижник Православия, имеющий дерзновение обращаться к Нему с мольбами, возопил: «Господи Боже! Чего ради Ты прогневался на народ Свой и послал такого царя — тирана? За что такое наказание? Чем провинился народ Твой, что Ты предал его во власть кровожадного волка?». И было откровение этому святому от Бога: «Я старался найти царя похуже, чтобы наказать народ за его своеволие и грех, но не смог найти никого хуже Фоки. Ты же впредь не искушай судеб Божьих!»[528].

Тем не менее, когда факт появления нового царя стал реальностью, римская знать покорно приняла поворот судьбы и продемонстрировала явно незаслуженную им лояльность к Фоке. Один из самых известных вельмож времён св. Маврикия — Приск не побрезговал принять из его рук титул комита экскувитов. Другой высший титул — магистра оффиций Фока предоставил свому брату Доменциолу. Неразборчивость и легкость морали части византийской элиты хорошо иллюстрирует случай с Филиппиком. Когда началась раздача должностей и титулов при узурпаторе, Филиппик пришёл к Фоке и заявил, что падение св. Маврикия было делом его рук (!).

За этот «подвиг» он просил Фоку дать ему почётную должность. Надо сказать, что узурпатор высказал гораздо больше нравственных сил, чем зять покойного императора. Между ними состоялся следующий диалог: «Итак, ты приготовился стать нам другом, о, Филиппик?», — спросил Фока. Филиппик ответил: «Конечно, господин». На что узурпатор сказал: «Как же, если ты не был хорошим зятем, можешь ты быть другом без лукавства? Иди себе. Тот, кто не соблюл доверия зятя, не соблюдет и дружбы друга». Делать нечего — Филиппик постригся в монахи и ушёл в обитель[529].

Став царём, Фока продемонстрировал желание во всём походить на прежних царей. На следующий 603 г. он принял на себя консульство и разослал по всем провинциям изображения себя и императрицы Леонтии, которые с почётом встречало население, щедро задаренное сокровищами, хранящимися в императорской казне. Правда, нельзя сказать, что праздничный ажиотаж царил повсюду. Если в Константинополе свержение св. Маврикия отмечали как праздник, памятуя о том, что его родственник епископ Домициан довольно строго относился к монофизитам, то в других восточных провинциях память о нём была жива. Как только до полководца Нарзеса дошла весть о казни императора, он без размышлений отказался признать Фоку царём и поднял восстание.

Это событие тем более интересно, что в 590 г. Нарзес по просьбе Хосрова был отозван из Персии и имел все основания считать себя несправедливо обиженным св. Маврикием. Но, очевидно, понятие о чести и долге не умерло в душе старого воина. С немногими находившимися в его распоряжении войсками он занял Эдессу, где приказал казнить местного епископа Севера, присягнувшего узурпатору. К сожалению, в летописях сохранилось очень мало сведений о ходе этого восстания. Достоверно известно лишь то, что Нарзес обратился к Хосрову и, играя на его чувстве долга, предложил названному сыну покойного императора покарать Фоку и восстановить справедливость в Римской империи. Это нельзя считать предательством со стороны римского воина, поскольку в это время в столице и на окраинных землях Империи ходили упорные слухи о спасении царевича Феодосия, которого Нарзес, очевидно, намеревался вернуть на царство.

Удивительно, но эта весть, не имевшая, как мы знаем, никакого основания под собой, использовалась едва ли не всеми заинтересованными сторонами. В Александрии были убеждены в том, будто Герман подкупил убийцу Феодосия и тот скрылся в монастыре, архимандрит которого Мина даже подвёргся допросу по ложному обвинению в государственной измене. Слухи о спасении Феодосия упорно распространял Хосров и даже Фока, хотя каждый имел в виду собственные цели. Фока использовал этот ложный слух, чтобы расправиться с неугодными ему сановниками, каждого из которых при желании узурпатора можно было бы обвинить в помощи Феодосию. А Хосров приобрёл законное по тем понятиям основание начать войну против Римского государства, что при живом св. Маврикии сделать было для него затруднительно, если, конечно, он дорожил своим честным именем[530].

Весной 603 г. в Персию прибыло посольство от Фоки, которое, как это повелось издавна, уведомило Хосрова о переменах на Римском троне. Однако Персидский царь отказался признавать Фоку законным императором, ссылаясь на то, что наследник св. Маврикия жив. На самом деле очевидно, что для Персидского царя это был удачный момент для того, чтобы вернуть все земли, ранее отданные по договору Византии. Но, как прирождённый артист, перс сыграл настоящий спектакль. Он приказал своему войску одеться в траурные одежды, а затем задал риторический вопрос: «Я готовлюсь подняться против ромеев. Кто из вас, о, военачальники и славные знатные персидские, готов послужить моему желанию?». Естественно, отказчиков не нашлось[531].

Затем Хосров вывел самозванца, выдававшего себя за несчастного царевича, и обеспечил его войском и деньгами. Говорят, монофизитский епископ венчал самозванца на царство, и тот отправился к крепости Дары, где ему навстречу уже шёл военачальник Герман (не путать его с сановником Германом, имевшим виды на престол во время восстания Фоки) с римскими войсками. В первом же сражении римляне разбили персов, и Хосров, решивший возглавить войско, едва не погиб: его заарканил кто-то из римских кавалеристов, но верный телохранитель вовремя успел перерубить веревку. Впрочем, видимо, это сражение носило локальный характер, поскольку на следующий день состоялась основная битва, в которой успех сопутствовал уже персам и самозванцу. Герман был ранен, бежал в город Константину, где на 10-й день после сражения умер от раны.

Но и в Константинополе становилось уже неспокойно. Организовался заговор, главой которого стал евнух Схоластик, опиравшийся на партию венетов. Заговорщики желали свергнуть Фоку и поставить на царство сановника Германа. Схоластик попытался войти в переговоры с главой партии прасинов, но те сохранили верность Фоке и выдали заговорщиков. Схоластик умер под пыткой, Герман принял духовный сан, а зять св. Маврикия Филиппик принял постриг и уединился в монастыре, который сам же и воздвиг в Хрисополе[532].

Разгромив византийцев под Дару, Хосров с самозванцем осадил эту крепость и тем самым вынудил Фоку срочно искать союзников в лице аваров. По совету кого-то из своих сановников он отрядил посольство к хану и согласился добровольно увеличить размер ежегодной дани, выплачиваемой варварам, лишь бы только авары не тревожили северных границ Империи. Возможно, он желал большего — за деньги привлечь аваров к боевым действиям, но в силу неизвестных причин это согласие не было достигнуто. Получив от хана согласие на заключение мирного договора, Фока созвал все гарнизонные отряды, расположенные во Фракии, и, собрав из них армию, передал её своему доверенному лицу Леонтию. Это были не самые боевые части, и в первом же столкновении с персами Леонтий потерпел сокрушительное поражение, за что по приказу Фоки он был доставлен в цепях в столицу. Тем временем Нарзес укрепился в Иераполе, а Хосров безуспешно осаждал Дару.

Надо сказать, гарнизон Дары сражался отчаянно, и осада крепости персами затянулась на полтора года. Персидский царь попытался через местного епископа повлиять на защитников, но безуспешно. Собрав все силы, сделав бреши в стенах, персы пошли на последний штурм. Ярость Хосрова прекрасно иллюстрирует такой факт. Когда враги всё же ворвались внутрь крепости, архиерей города, страшась последствий своего отказа Хосрову, лишил себя жизни. В 604 или 605 г. мощные стены и укрепления Дары были срыты, и она закончила своё существование как пограничная твердыня римского государства[533].

Вместо не угодившего ему Леонтия Фока прислал на Восток своего брата Доменциола, который также не имел успеха в войне с персами. Зато он сумел уговорить Нарзеса прекратить сопротивление Фоке, предоставив тому даже некоторые гарантии безопасности. Как можно догадаться, хитрец сыграл на патриотизме Нарзеса, предложив возглавить войско в войне против персов. Но когда Нарзес прибыл в столицу, воина, именем которого персиянки пугали детей, сожгли на костре[534].

Беспомощность Фоки в войне с персами вызвала новый заговор, в который оказались вовлечёнными многие знаменитые аристократы.

Но по доносу некой женщины Петронии заговор был раскрыт и все заговорщики сложили головы на плахе. Погиб Герман, дочь которого являлась женой царевича Феодосия, и сама царевна. По преданию, именно в это время погибла императрица Константина с дочерьми. Наиболее жестокой казни подвергся иллюстрий Ельпидий: ему вырезали язык, отрубили конечности, выкололи глаза, а затем положили в лодку и подожгли её. Это страшное событие состоялось 7 июня 605 г.

А персы тем временем наступали — Хосров рассчитывал, как минимум, вернуть все те территории, которые он некогда добровольно уступил св. Маврикию. В течение двух лет шла напряжённая война в Армении, и, наконец, при содействии самозванца персы в очередной раз разбили римлян в сражении под городом Саталы, овладели им и осадили город Феодосиополь[535]. Из набранных и имевшихся в его распоряжении войск Хосров организовал две армии. Одна из них продолжала осаду Феодосиополя, а затем, после завершения осады, в 607 г. отправилась в Армению и Капподакию. Многочисленное иудейское население стало на сторону персов и деятельно помогало им, вследствие чего целые области были опустошены и обезлюдели: христиане бросали своё имущество и срочно уходили вглубь страны. Вторая армия вторглась в Малую Азию и в 610 г. дошла до Халкидона.

После этого у современников возникло ощущение, что Господь навсегда отвернулся от римлян: куда бы ни ступили персы, победа всюду сопутствовала им. Не оказав почти никакого сопротивления, все города сирийской Месопотамии приняли персидское подданство. Приняла власть Хосрова даже Антиохия с пригородами, что было невосполнимой потерей для Империи. А в Армении римское войско потерпело страшное поражение от персов в области Басьян. Когда же отдельные города не желали открывать ворот, вперёд персов выходил самозванец и, объявляя себя сыном св. Маврикия Феодосием, уговаривал горожан сдаться варварам[536]. В целом к 608 г. римо-персидская граница стала уже проходить по Евфрату.

В ответ на измены иудеев Фока прислал войско, которое устроило настоящие репрессии против них, попутно жестоко наказывая монофизитов, которые, как считал Фока, предали его, пойдя на сотрудничество с Хосровом. Кровавые события совершенно истощили плодородные земли Сирии и ещё более отторгли сирийцев-монофизитов от Константинополя. Вдобавок ко всему иудеи устроили ответные погромы христиан, вследствие которых в 610 г. погиб патриарх Антиохии Анастасий (599–610), труп которого иудеи сожгли на главной площади города.

Потерявший почти всё, что было завоёвано, приобретено и собрано его предшественниками, чувствуя шаткость своего положения, Фока решил упрочить собственное царство и сойтись в родстве с каким-нибудь знатным римским родом. Вероятно, он чувствовал тот вакуум, который образовался вокруг него, поскольку единственной заслуживающей внимания кандидатурой стал Приск, не постеснявшийся занять при узурпаторе пост комита экскувитов. За него Фока, не имевший сына-наследника, отдал свою единственную дочь Доменцию[537].

Эта женитьба всеми была воспринята как выбор Фокой своего преемника, но почёт, оказанный столичными жителями Приску, лишь усилил подозрения не очень далёкого с точки зрения ума узурпатора. Он даже велел арестовать и казнить наиболее почётных представителей ипподромных партий, заподозрив их в измене, и лишь горячая защита со стороны народа спасла несчастных от верной гибели. Но это событие стало роковым для Фоки — Приск видел, как легко от почестей можно прийти на эшафот, и стал тайно искать встречи с теми аристократами, которые решили сместить узурпатора с трона.

Авторитет Фоки падал всё ниже и ниже. Даже прасины, некогда возвёдшие его на царский престол, при выходах Фоки на ипподром не упускали случая выкрикнуть в его адрес оскорбления. Узурпатор жестоко расправлялся с ними: префект Константинополя Козьма вешал мнимых преступников, другим отрубал конечности, третьих зашивал в мешки и выбрасывал в море. Как кратко выразился летописец, «персы причиняли это зло в ромейских пределах, Фока же больше них причинял зло внутри. Он многое делал, чтобы не было крепости в государстве, ибо он убивал ромейских знатных, пока не опустело его царство от могущественных людей»[538].

Это ещё более распаляло население города и ожесточало сердце Фоки, по приказу которого однажды некто Скрибон Макробий был привязан на Военном поле к столбу и расстрелян из луков, как мишень для солдат.

Зима с 609 на 610 г. выдалась на редкость суровая и морозная — замёрзло даже море, в котором погибло множество рыбы[539]. Фока в это время жестоко страдал подагрой, и св. Феодор Сикейский, известный как целитель, был срочно вызван к нему. При встрече с Фокой целитель предлагал ему деятельно покаяться и загладить те беды, которые тот принёс окружающим. Престарелый патриарх Фома (606–610), занявший Константинопольскую кафедру после смерти патриарха Кириака, доживал последние дни в тяжелых думах о будущих днях. Его, равно как и будущего патриарха Сергия, духовно поддерживал всё тот же св. Феодор Сикейский, но, конечно, его сил было недостаточно для того, чтобы выправить положение дел римского государства[540].

Римская империя была разорена войной с персами, отобравшими обратно многие плодородные и богатые области. Но и авары презрели мирный договор и устроили настоящую охоту на римские провинции. Из всех земель Балкан только Фессалоника оставалась недоступной варварам, но и этот город держался из последних сил, раздираемый, к тому же, внутренней анархией партий.

Единственная страна, испытавшая подъём при Фоке, оказалась Италия. Помнивший обиды (явные и мнимые) св. Маврикия, папа св. Григорий Великий с огромной радостью приветствовал известие о воцарении Фоки. Он обратился к нему с письмом, в котором присутствовали слова, мало подходящие, по одному остроумному замечанию, к этому «бессмысленному тирану на византийском троне». «Слава в вышних Богу. Да возвеселятся небеса и да торжествует земля (Пс. 95, 11). Весь народ, доселе сильно удручённый, да возрадуется о ваших благорасположенных деяниях!.. Пусть каждый наслаждается свободой под ярмом благочестивой Империи. Ибо в том и состоит различие между властителями других народов и императорами, что первые господствуют над рабами, императоры же римского государства повелевают свободными!»

Нельзя не согласиться с предположением, что в глубине души св. Григорий Великий не мог не чувствовать отвращения к узурпатору Фоке, но политические соображения — греховная человеческая природа — взяли верх над благочестием и простой порядочностью. «Невозможно читать эти письма без возмущения; они являются единственным тёмным пятном в жизни великого человека и также позорят его, как позорит Рим воздвигнутая Фоке на форуме колонна»[541].

Конечно, св. Григорий мог в чём угодно упрекнуть св. Маврикия, но представить дело таким образом, что при нём римляне жили рабами, а при Фоке свободными было чрезмерной натяжкой. Однако такое отношение к себе великого подвижника Православия растрогало Фоку, по приказу которого Константинопольский патриарх был вынужден исключить из титулатуры именование «вселенский». Попутно Фока повсеместно объявил к вящей радости Рима, чтобы «Апостольский престол блаженного Апостола Петра признавался главой всех церквей»[542].

На пост экзарха Равеннского экзархата велением Фоки был назначен лояльный св. Григорию Великому Смарагда, после чего восторжествовала политика апостолика в отношении лангобардов. В 605 г. перемирие между Константинополем и лангобардами было возобновлено на 3 года при условии выплаты римлянами 12 тыс. золотых номизм ежегодно, и на тех же условиях возобновлено в 607 г. В 610 г. завязались непосредственные отношения Фоки с лангобардским королём Агилюльфом. Стороны обменялись посольствами, и тон между двумя монархами стал весьма дружественный. Преемники св. Григория папы Савиниан (604–606), Бонифаций III (607) и Бонифаций IV (608–615) продолжали его политику и даже получили от Фоки право переделать старый языческий Пантеон Агриппы на Марсовом поле в храм Пресвятой Богородицы и всех мучеников. Туда на 28 (!) телегах были свезены мощи погибших во времена древних гонений сподвижников Православия. Добрые отношения Рима и узурпатора были увековечены в Риме великолепным памятником, возведённом в честь Фоки в 608 г.[543]

Отсутствие у узурпатора малейших способностей к управлению государством за сравнительно небольшое время царствования Фоки привело к тому, что вся система государственного управления была приведена в состояние анархии и разложения. Буквально нельзя назвать ни одну сферу народной жизни времён узурпатора, которая не была бы поражена его грубым умом и не претерпела бы разорения. Вследствие неудачной войны с Персией, которую не смогла предупредить дипломатическая служба Фоки, римская армия практически перестала существовать, а оставшиеся части потеряли боеспособность. Плодородные земли Сирии, Месопотамии и Малой Азии были захвачены персами, а казна — пуста. Постоянные репрессии против аристократии резко сократили круг лиц, способных восполнить естественную убыль полководцев в армии. Монофизиты, против которых так неосмотрительно ополчился новый монарх, мечтали об отделении от Империи. Константинопольский патриарх и Восточная церковь, глубоко оскорблённая поступком Фоки в адрес своего первоиерарха, с тревогой смотрела на потепление отношений между узурпатором и Римом.

Для всех непредубеждённых лиц было ясно, что режим крови и террора, созданный Фокой, не мог удержаться при помощи одного Рима. Вся остальная Империя ненавидела узурпатора и лишь ждала своего избавителя, который вскоре нашёлся. Им стал экзарх Африки Ираклий — давний сподвижник св. Маврикия по войнам с Персией, назначенный императором на этот пост в 598 г. после смерти прежнего экзарха Геннадия. Гибель императорского семейства не помешала Ираклию признать Фоку царём, и тот оставил его на прежней должности. Буквально с первых дней нового царствования к Ираклию посыпалась обращения из столицы о бесчинствах Фоки, а в 607 г. Приск тайно предложил ему свергнуть тирана[544]. Каким-то образом Фока узнал об этом заговоре, но Приск сумел снять с себя обвинения и остался жив. Но остальные участники, а также лица, состоявшие в родстве с Ираклием, и его друзья заплатили своими жизнями.

Итак, Ираклий остался один на один с законной пока ещё властью, и само его существование обусловливалось тем, сумеет ли он довершить начатое. По счастью, магистром армии в Африке был его брат Григорий, и восставшие располагали некоторыми военными силами для реализации своих планов. Ираклий и Григорий договорились направить против узурпатора Фоки своих сыновей — Ираклия и Никиту, решив, что тот из них, кто свергнет тирана, получит императорский венец[545].

Понимая, что их сил недостаточно, чтобы завоевать столицу, осторожный Ираклий решил привлечь египетскую аристократию, и августал Египта Феодор, сын Мины, обещал ему содействие. Помимо этого, выделив значительные суммы из личных средств, восставшие обеспечили участие в военном походе на Константинополь мавров, и в Трополитане вскоре сформировался военный отряд численностью в 3 тыс. воинов, где значительную часть составляли нанятые варвары. К восставшим постепенно подходили новые силы — Никита, племянник Ираклия и префект Мареотиды Леонтий.

Как выяснилось, осторожность Ираклия была не лишней — новый августал Египта Иоанн и Александрийский патриарх Феодор узнали о планах восставших и донесли о них Фоке. Узурпатор немедленно направил в Египет военные подкрепления и приказал магистру армии Востока Коттоне выдвинуться с войсками в Египет, чтобы покарать восставших. Но Ираклия и его сподвижников уже было не остановить. Поддерживаемый Леонтием, Никита шёл вперед и захватил крепость Кабсен, где томилось множество узников. Пополнив ими свою армию, он нанёс войскам Фоки тяжёлое поражение возле канала Дракон, после чего население Александрии стало на сторону восставших. Патриарх Феодор и августал Иоанн пали жертвой народного гнева — их нашли в храме, где они прятались, и растерзали.

После того как Никита занял Александрию, сдался остров Фарос, где располагалась сильная крепость, и начали присягать на верность Ираклию соседние города. Но в это время в Египте высадился префект Константинополя Воноз с войском, которому удалось разбить отряды Никиты. Пленные были подвергнуты казни, вместе с ними погиб и епископ города Никиус Феодор, давший присягу на верность Ираклию. После этого Воноз направился к Александрии, где Никита организовал оборону, пополнив свою армию местными жителями[546].

Два штурма Воноза не увенчались успехом, и тут произошло событие, которое изменило настроение обеих сторон. В Александрию пришёл известный отшельник, проведший на столпе более 40 лет, и предсказал Никите успех их предприятия. Вдохновлённые этим предсказанием, восставшие сделали вылазку и буквально разгромили армию Воноза, потерявшую осадную технику и многих командиров. Следствием этого поражения стало то, что командующий флотом Павел занял нейтральную позицию, отказав Вонозу в поддержке его операциям. Делать нечего — Воноз отошёл к городу Никиуссе и, сделав ещё несколько попыток вернуть инициативу, возвратился в 609 г. в Константинополь.

После этого позорного отступления весь Египет оказался в руках восставших. Несмотря на молодость, Никита в дальнейшем продемонстрировал зрелость ума и умение проникать в существо проблем. Желая привлечь к себе местное население, он освободил на 3 года всех граждан Египта от налогов, а также коренным образом изменил вероисповедальную политику. Заинтересованный в добрых отношениях с Римским престолом, Фока проводил жёсткую линию против монофизитов. Никита, напротив, занял примирительную позицию, чем снискал доброе имя среди антихалкидонитов. После этой крупной стратегической победы на сцену выступил уже сын экзарха Африки, его тёзка Ираклий[547].

При помощи отца и друзей он организовал морскую экспедицию из Карфагена, причём на флагмане флота находился киот Богородицы, а на реях красовались Её изображения. Тем самым Ираклий показал всем, что Пресвятая Богородица является охранительницей их похода. Флот продвигался к столице медленно — Ираклий делал частые остановки на островах, где вступал в переговоры с представителями партий, чтобы заручиться их поддержкой. Но и это время Фока не сумел использовать для организации обороны — скорее всего, от него зримо отвернулись все те, кто вчера радостно рукоплескал узурпатору. Единственное, на что оказался способен Фока, так это заключить мать и невесту Ираклия в монастырь «Нового раскаяния», возведённого некогда императрицей св. Феодорой. Он хотел иметь у себя заложников, но Ираклия это не остановило. В конце сентября 610 г. Ираклий вступил в Дарданеллы и сделал остановку в городе Абидосе. Там к нему присоединились представители столичной знати, кто успел укрыться от террора Фоки.

Бездействие томило Фоку, и он послал своего брата Доменциола на Длинные стены, но когда тот узнал о прибытии Ираклия в Абидос, то вернулся в столицу. Приск, на которого так надеялся узурпатор, лежал, сказавшись больным, во Влахернском храме, где его охраняла личная дружина. А вскоре прасины, пользуясь отсутствием войск в столице, изменив Фоке, освободили из заточения мать и невесту молодого полководца и доставили их к нему[548].

Теперь восставших уже ничего не сдерживало. Из Абидоса Ираклий направился в Силимврию, где помолился в храме св. Гликерии. На острове Калонима к нему явился митрополит Кизический и поднёс царский венец, находившийся в храме Богородицы в Артаке.

3 октября флот Ираклия достиг Евдома, а Фока с берега наблюдал за противником, не имея сил воспрепятствовать высадке восставших войск. Видимо, он надеялся на неприступность гавани Константинополя, но Приск и прасины внезапно ударили в спину его войскам, и вход в столицу для Ираклия оказался открытым.

Когда об этом стало известно Фоке, он бросился в храм Архангела Михаила, надеясь найти в нём защиту. Но ночью его нашёл один сановник, чью жену некогда изнасиловал узурпатор, и выдал Ираклию. В жалком виде предстал 5 октября 610 г. узурпатор перед Ираклием: на нём не было царских одежд, одни лишь лохмотья. «Так-то ты правил государством?» — гневно спросил Ираклий, на что Фока не без жуткой иронии ответил: «Посмотрим, как управишь им ты!» Не тратя понапрасну слов, Ираклий ударил ногой Фоку и велел его казнить. Немедленно узурпатору отрубили голову и правую кисть, и его труп вместе с телами его сподвижников были сожжены на площади Тавра. Позднее такая же участь постигла брата узурпатора Доменциола и некоторых близких слуг[549].

Но свержение Фоки не оканчивало дела. Встал вопрос о преемнике на троне, и старый экзарх Ираклий с сыном посоветовали избрать царём Приска, категорично отказавшись примерить на себя царский венец. Ираклий сразу же заявил, что он с отцом лишь освободил Империю от тирана, но его позиция не нашла сочувствия в Константинополе. Приск, скомпрометировавший себя службой узурпатору и женитьбой на его дочери, а затем изменой тестю, не имел авторитета у столичных жителей и Церкви. Поэтому вечером 5 октября 610 г. Константинопольский патриарх Сергий (610–638), сириец по национальности, единственный законный представитель власти в анархичной столице, известил всех о том, что Ираклий избран на царство, а затем венчал его. Наступила эпоха знаменитой Ираклийской династии[550].

Итак, 5 октября 610 г. Римским императором был избран молодой сын экзарха Африки Ираклий. Скажем несколько предварительных слов о нём. Семейство Ираклия принадлежало к знатному армянскому роду, давно состоящему на византийской службе и пустившему корни в азиатских провинциях. Возможно, это обстоятельство сыграло решающую роль при избрании царя. Уже при императоре Тиверии в царском окружении было много выходцев из Азии, при св. Маврикии их число не могло не увеличиться, а они сами, конечно, сделали выбор в пользу лица, с которым их связывали общие интересы и круг знакомых.

Для Ираклия это был, безусловно, знаменательный день — помимо венчания на царство, Константинопольский патриарх Сергий совершил таинство бракосочетания нового царя с невестой Фабией, принявшей более благозвучное для цариц имя «Евдокия». После венчания Евдокия также была увенчана царским венцом, как августа. В честь своего воцарения император дал игры на ипподроме, а затем по старой традиции принял консульство. К смущению Ираклия, состояние казны было настолько плачевным, что он не смог отпраздновать своё консульство подобающим образом — раздачей подарков и пышными торжествами.

Хотя понятия о наследственной власти в Византии ещё не закрепились в сознании греков, Ираклий с первых шагов своего царствования решил создать династию, благо их брак с Евдокией был плодовит на потомство: 7 июня 611 г. императрица родила дочь Евдокию (по другим данным, Епифанию), а 3 мая 612 г. — сына св. Константина. Поразительно, но в первую очередь император облёк в царский порфир не сына, а дочь, которая 4 октября 612 г. была венчана на царство как соцарица. И только 25 декабря 612 г. чин венчания на царство был провозглашён и над маленьким св. Константином, на головку которого сам отец возложил царский венец. В отличие от св. Маврикия, Ираклий сразу же начал вписывать имя Константина в государственные документы, наглядно демонстрируя, что имеет равноправного себе соправителя. Одновременно с этим, желая укрепить отношения с двоюродным братом Никитой, столь много сделавшим в войне против узурпатора Фоки, Ираклий помолвил сына св. Константина с его малолетней дочерью. Спустя 17 лет было торжественно отпраздновано и их бракосочетание.

К сожалению, брачный союз Ираклия и Евдокии длился недолго: царица была подвержена эпилепсии и умерла вскоре после рождения сына — 15 августа 612 г. Дальнейшие семейные дела императора не могут не вызвать известных нареканий. Едва прошёл год после смерти супруги, как он вновь женился, причем выбор невесты и обстоятельства брака были далеко не традиционными для христианского царя. Избранницей Ираклия стала его племянница, дочь сестры Марии Мартина. Правда, для первых римских царей такие браки были не в новинку, но постепенно, по мере проникновения христианских начал в общественные устои и законодательство, от них старались отказываться. Очевидно, Ираклием двигали в данном случае исключительно личные соображения, не имеющие никакого отношения к политике, — он очень любил Мартину, разделившую впоследствии с ним много тяжелых минут и ставшую неизменной участницей почти всех его военных походов.

Однако, поскольку брак с точки зрения церковных канонов являлся сомнительным, патриарх Сергий выразил протест, но, не желая поднимать смуту в только что успокоившемся государстве, уступил воле царя. Рассказывают, что царь попросил патриарха, как друга, провести обряд его венчания с Мартиной, и архиерей не смог отказать Ираклию. Выразили недовольство выбором царя и столичные жители, однако прасины сумели найти приличное объяснение поступку своего избранника, и на время все притихли. Нельзя не отметить, что, по всей вероятности, Мартина отвечала царю нежной взаимностью и самоотверженно переносила все невзгоды, которыми их обильно наделила судьба. Тем не менее, хотя Ираклия и боготворили в народе, Мартину никто не любил, и это горькое обстоятельство даст о себе знать через 30 лет, когда царь уйдёт в иной мир, оставив жену и детей на произвол сановников и толпы.

Но то, что не благословил Бог, не исправит человеческая рука. От царицы Мартины Ираклий имел 9 детей, большая часть из которых страдала физическими недостатками. Первый мальчик не держал головки, второй родился глухонемым, и оба вскоре умерли. Затем ещё два сына и две дочери умерли в младенчестве, и только два мальчика достигли взрослого возраста. Один из них, названный Константином при крещении, но оставшийся в истории с именем Ираклон (уменьшительно-ласкательное от имени отца), родился в 626 г. Ираклий очень любил этого сына, и в 638 г. тот был венчан на царство как соправитель отца вместе со старшим единокровным братом Константином, сыном Евдокии[551].

Положение государства, которое принял под свою власть император Ираклий Великий, было невероятно тяжёлым. Вообще, как заметил один исследователь, в истории Византии VII в. — один из самых мрачных периодов. «Это эпоха серьёзного кризиса, тот решительный момент, когда самое существование Империи ставится под вопрос. Извне на истощённую Империю обрушивается грозная опасность, и в тот момент, когда Ираклий вступил на трон, положение Империи могло казаться почти безнадёжным»[552]. Это не преувеличение: персы почти полностью захватили все восточные провинции, по крайней мере самые богатые из них, вследствие чего государственная казна лишилась источников пополнения. Авары и славяне открыто хозяйничали на Севере, и немногие оставшиеся нетронутыми города на Балканах могли сноситься с Константинополем только морем. Хотя мир с лангобардами и был заключён, но он, скорее, легитимизировал тот факт, что Италия для Римской империи уже утрачена. Армия была почти вся истреблена в персидских походах и едва ли могла защитить границы государства.

Не лучше обстояли дела и в ближайшем царском окружении, развращённом Фокой. Сосчитав войско и уточнив, кто спасся в годы тирании Фоки, император нашёл только двух (!) военачальников, служивших ещё при императоре св. Маврикии[553]. Все более или менее порядочные и опытные сановники сгинули в годы кровавого лихолетья, и им пришли на смену нувориши, почитавшие собственную волю выше любого закона и государственной идеи. Неудивительно, что Ираклий решил окружить себя родственниками, не оставив забытым ни Никиту, ни Приска, которого отправил в сохранённом ему звании комита экскувитов на восточную границу отражать набеги Хосрова.

По великому счастью, в этот момент во главе Римской империи встали два замечательных деятеля истории — император Ираклий Великий и Константинопольский патриарх Сергий. Ираклий — впечатлительный и импульсивный, полный пламенной религиозной веры и горящий желанием отомстить персам за оскорбления, нанесённые ими христианству, к тому же — храбрый солдат, хороший администратор и крупный полководец, умевший владеть собой и войском. И патриарх — человек неукротимой энергии, чьё могущественное влияние отражалось на всей политике царствования, патриот и прекрасный духовный отец, способный приободрить своего сына в самые тяжелые минуты его царствования[554]. Это было удивительное по эффективности сочетание имперской мощи и нравственной силы Церкви, давшее образец настоящей «симфонии властей». Два человека, спасшие Византию для будущих свершений.

Но в тот момент всё выглядело иначе. Если у Ираклия и оставалась слабая надежда на то, что свержение Фоки остудит воинственный пыл Хосрова, то он ошибался. По сложившейся традиции, римское посольство с известием о смене царя направлялось только после предварительных переговоров, в ходе которых вторая сторона давала согласие или возражала принять послов. Но участь предварительного посольства византийцев была ужасной — Хосров надменно отклонил их подарки и велел казнить[555]. «Это моё царство, — заявил он, — и я возвёл на престол Феодосия, сына Маврикия. Ираклий же воцарился без нашего повеления и приносит нам в дар наши же сокровища. Но я не успокоюсь, пока не захвачу его».

Предположения, что такой опытный и старый воин, как Приск, сможет удачно противостоять персам, также не оправдались. Когда персидский полководец, захвативший Кесарию Капподакийскую ещё при узурпаторе Фоке, был осаждён Приском, он легко выбрался из города весной 611 г., а Приск, ссылаясь на малочисленность армии, его не преследовал. Другая персидская армия весной того же года организовала поход на Сирию, разгромила римлян в одном из сражений и без труда захватила Антиохию. После этого персы овладели важными с военной точки зрения городами Апамеей и Эмессой. В следующем году персы продолжали методично овладевать всем Востоком, не встречая никакого сопротивления со стороны Приска.

Такая пассивность полководца вызвала недовольство и подозрения у Ираклия. Под благовидным предлогом он прибыл в его ставку в Кесарию Капподакийскую. Однако, сказавшись больным, Приск даже не вышел встречать царя. Когда Ираклий сделал ему выговор за отсутствие должного приёма, тот не менее резко возразил, что императору нечего делать на войне, а нужно сидеть в столице. Слабость власти Ираклия наглядно проявилась в том, каким способом он справился со строптивым военачальником. Не имея сил немедленно отстранить его от командования, он пригласил Приска стать восприемником своего сына от святой купели, одновременно вызвав Никиту из Александрии. Когда Приск с пышной свитой прибыл в столицу, его неожиданно позвали на заседание синклита, где император обличил сановника в бездействии и злых умыслах, — видимо, Приск и сам не был чужд мыслям о царском достоинстве, и Ираклию стало об этом известно. В присутствии Никиты, фактически обеспечивавшего безопасность этого мероприятия, 5 декабря 612 г. Приск был пострижен в монахи и заключён в монастырь Хора. Личной дружине Приска император объявил, что отныне она переходит в его подчинение, а имущество бывшего военачальника конфисковал и разделил между своими братьями[556]. Пост комита экскувитов занял Никита, но это было только номинальное назначение, так как вскоре тот покинул Константинополь и вернулся в Александрию.

Но устранить Приска от армии было половиной дела. Войско настолько оскудело военачальниками, что царь долго не мог подобрать подходящей кандидатуры. В конце концов, он обратился к зятю св. Маврикия Филиппику, спасавшему свою душу в монастыре, и тот, сложив с себя духовный сан, принял предложение императора возглавить восточную армию. По приказу царя Филиппик начал поход в персидскую Армению, а сам Ираклий Великий вместе с братом Феодором выступил в 613 г. на освобождение Сирии. Но успехи римлян были очень и очень сомнительны. Хотя Филиппик и вторгся в персидские владения, но ввиду приближающейся персидской армии Шахина вернулся обратно в Кесарию Капподакийскую. В следующем году Филиппик умер от старости и был похоронен в храме в Хрисополе. Как следствие, римская армия была обречена на пассивное наблюдение за тем, как персы разоряют их провинции.

Ещё хуже обстояли дела у самого Ираклия. Вначале он без помех достиг Антиохии, под стенами которой встретился с персидским командующим Рахзадом. Но данное персам сражение закончилось неудачно для греков, и Ираклий был вынужден отступить к Киликийским воротам. Здесь произошла вторая битва, выигранная римлянами. Затем к персам подошло большое подкрепление, и византийские войска просто бежали с поля боя. Киликия была открыта для варваров, и они захватили города Тарс и Дамаск[557]. Неудача заставила Ираклия искать мира, но Хосров категорично отказался принять его послов; война продолжалась.

После завоевания Дамаска персидский полководец Шахрбараз продолжил наступление и в конце 613 г. захватил ключевую крепость Палестины Кесарию, а затем порт Арсуф. Он не только не встречал никакого сопротивления вследствие отсутствия здесь каких-либо крупных соединений римлян, но и нашёл союзника в лице иудеев, радостно приветствовавших его. Видимо, весть о погромах христианских городов становилась известной задолго до подхода варваров к тому или иному селению, поскольку монахи, узнав о приближении персов, бросали всё и спешно бежали в Аравию. В 614 г. Шахрбараз достиг Иерусалима — конечной цели своего похода. Несмотря на мощные стены, укреплённые ещё при императрице св. Евдокии, город был беззащитен, и патриарх Захария (609–632) вступил в переговоры с персами об условиях его сдачи.

Правда, его настроения не разделялись горожанами, обвинившими своего архипастыря в измене. Когда персидский отряд по договорённости с патриархом вошёл в город, его тут же перебили вооружённые жители, после чего в Иерусалиме произошло жестокое избиение иудеев. 15 апреля 614 г. началась осада, длившаяся всего 20 дней. У защитников не было никаких шансов отстоять город, и когда осадные башни пробили бреши в стенах, персы ворвались в Иерусалим, и началось страшное побоище мирных граждан, причём в истреблении христиан живое участие приняли иудеи. По разным оценкам, всего погибло от 17 до 60 тыс. человек, в плен попало до 35 тыс. христиан[558]. Главные святыни Святого города были разрушены и разграблены, включая храм Воскресения, возведённый ещё матерью св. Константина Великого св. Еленой. Остальных горожан, церковные сокровища, патриарха Захария и Крест Господень Шахрбараз отправил в Персию в подарок Хосрову. Немногие оставшиеся в живых иерусалимцы бежали в Египет, где им дал приют Александрийский патриарх Иоанн и брат царя Никита[559]. Жестокость иудеев потрясла даже персов, и министр финансов Персии, некто Йездин, пользовавшийся уважением у Хосрова, убедил того ввести запрет на проживание евреев в Иерусалиме.

В 615 г. персидская армия достигла Босфора, взяла Халкидон и встала лагерем у Хрисополя. В отчаянии император вступил в переговоры с персидским военачальником Шахином и упросил того за большие деньги выступить ходатаем перед Хосровом для заключения мира. Примечательно, что свидание царя с персом происходило на море, и стороны обращались друг к другу, стоя на судах. Одарив Шахина и его командиров богатыми подарками, царь обратился к ним со следующей речью: «Что вы хотите делать, почему вы пришли в эти места? Неужели вы почитаете море сушей и хотите воевать с ним? Бог может высушить его пред вами; но будьте осторожны, может быть, это не угодно будет Богу, и бездны морские потребуют от вас мести. Ибо Он даровал вам победу не за благочестие ваше, а за наше беззаконие; грехи наши сотворили это, а не храбрость ваша. Чего же желает от меня царь ваш, что не заключает мира? Не хочет ли он уничтожить царство моё? Пусть не старается, ибо Бог его утвердил, и никто не может уничтожить его; разве только если Богу будет угодно, да исполнится воля Его. Ваш царь говорит: «Я посажу вам царя». Пусть возведёт кого хочет — мы примем. Если он требует мести за смерть Маврикия, то Бог потребовал мести от Фоки через отца моего, Иракла; но он жаждет кровопролития. Доколе он не насытится кровью? Неужели греки не могли убить его и прекратить существование Персидской монархии в то время, когда Бог дал его в наши руки; но ему была оказана милость. Я прошу у него того же мира и любви»[560].

В очередной раз император продемонстрировал лучшие черты своего характера: способность пожертвовать для родины всем, включая царский титул, миролюбие, терпение и разум. Наверное, многое из сказанного Ираклием дошло до сердец персидских военачальников. Шахин не обманул Ираклия, и вскоре из ставки Хосрова пришло согласие на приём посольства. Послание императора к Персидскому царю заслуживает внимания, чтобы привести максимально полно.

Видимо, положение Ираклия и Империи было совершенно отчаянным, если Римский самодержец обратился к Персидскому царю с таким письмом. Но и эта жертва не была принята Хосровом. Опьянённый своими успехами, он, по одним источникам, приказал бросить послов в тюрьму и сделал жестокий выговор Шахину за приостановку наступательной операции. По другим данным, он даже якобы снял с него с живого кожу. Якобы Хосров ставил своему полководцу в вину то, что тот должен был привести к его трону не послов, а самого Ираклия, закованного в цепи. И хотя последняя информация не подтверждается сравнительным анализом сообщений современников, она ярко иллюстрирует состояние духа Персидского царя и его замыслы полностью подчинить себе Римскую империю и низвергнуть Ираклия, которого он так и не признал императором, с трона. В своём ответном письме императору Хосров, между прочим, сказал следующее: «Да не обманывает Вас тщетная надежда. Если Христос не мог спасти Себя от евреев, убивших Его на кресте, то как же Он поможет Вам? Если ты сойдёшь в бездны моря, я протяну руку и схвачу тебя!»[562].

Получив послание, Ираклий пришёл в совершенное отчаяние. Он вошёл в храм, положил ответное письмо Хосрова рядом с алтарём, пал вместе с сановниками ниц на землю, и они горько плакали, «чтобы Господь увидел презрение, которым поражали Его ненавистники Его»[563].

Если что и помешало Хосрову немедленно завершить свой победоносный поход, так это отсутствие сухопутной базы на Босфоре, чтобы поддержать морскую экспедицию на Константинополь. А также необходимость привести завоёванные римские территории под управление Персидского царя. Довлел и церковный вопрос, которым теперь был вынужден заниматься Персидский царь. По его инициативе или, как минимум, с его согласия, в Ктесифоне состоялся церковный Собор, где присутствовал пленённый Иерусалимский патриарх Захария. Следствием этого Собора стало усиление позиции монофизитов на Востоке и упрочение их влияния. На фоне недавних гонений монофизитов в царствование узурпатора Фоки мягкое отношение к ним Хосрова создавало дополнительные трудности для Ираклия во внутренней политике.

Всё же, по некоторым источникам, Хосров согласился на время отказаться от захвата Константинополя при условии выплаты следующей унизительной дани: тысяча талантов золота, тысяча талантов серебра, тысяча шелковых одежд, тысяча коней и тысяча девушек. Говорят, что Ираклий был вынужден согласиться с этим предложением — никакой альтернативы у него просто не оставалось[564].

Не имея, по-видимому, достаточных сил для немедленного овладения Константинополем, Хосров решил предпринять наступление на житницу Римской империи Египет, систематически снабжавший многие территории хлебом и являющийся едва ли не основным источником дохода государственной казны. В это время Египет, где пребывал экзархом Никита, под мудрым управлением брата царя испытывал внутренний покой и подъём. В 615 или 617 г. (по разным данным) персидский полководец Шахрбараз начал свой поход, направленный на покорение Египта. После длительной осады пала крепость Пелузий, защищавшая вход в дельту Нила, а затем персы овладели Мемфисом. Затем, не без труда захватив остальные крепости на их пути, персы, наконец, подошли к Александрии.

Видимо, у Никиты не оставалось сил защитить город, практически неприступный с суши, и он вместе с патриархом св. Иоанном Милостивым покинул город, отправившись на корабле в Константинополь. Конечно, такой поступок нельзя назвать оправданным и, тем более, благородным — сановник практически оставил город без командования и власти на волю судьбы. По дороге в столицу их корабль попал в страшную бурю. Не вынеся плавания, патриарх решил вернуться на свою родину на остров Кипр, где и скончался 12 ноября 618 г. Никита, мнение о котором царя не изменил даже этот неблаговидный поступок, также не усидел в столице и был возвращён в Африку в качестве её экзарха, где и умер в 629 г.

К чести жителей Александрии, их не смутило бегство Никиты, и они с воодушевлением взялись за оборону родного города. Как это нередко бывает, всё решил случай. Один молодой человек, родом из Аравии, долго проживавший в Александрии, обратился к Шахрбаразу с предложением использовать морской путь для взятия города. По его совету персы захватили множество рыбацких судёнышек и, посадив на них воинов, внезапно проникли в город через западные ворота, перебив караульных. Взобравшись на стены, они провозгласили победу Хосрова и открыли ворота остальной армии. Пока александрийцы приходили в себя, персы были уже в городе[565]. Началось бегство, осложняемое неблагоприятным ветром с моря, препятствующим византийцам покинуть Александрию. Поэтому потери римлян были чрезвычайно велики. Помимо обычной добычи персам достались громадные церковные сокровища, отправленные армией в дар Хосрову. Это печальное событие по разным данным случилось в 618 или 619 г. Победа персов была настолько яркой и значимой, что министр финансов Персии Йездин, желая угодить своему царю, изготовил золотые ключи от города — точную копию железных, настоящих, и преподнёс их ему в дар. После этого победоносный Шахрбараз совершил поход в области среднего Египта, дошёл до Эфиопии и овладел Пентаполем и Ливией. Для укрепления власти Хосрова персы благоразумно предоставили главенство представителю монофизитской церкви, на которого одновременно возложили обязанности по взысканию налогов и податей[566].

Катастрофически обстояли также дела на Западе и на Севере. Захват Испании вестготами, начавшийся ещё при императоре Юстине II, продолжился при Ираклии. Более того, переход вестготов из арианства в Православие только способствовал умиротворению их отношений с местным православным населением. Начиная с 610 г. и по 624 г. Римская империя последовательно теряла последние оставшиеся территории в Северной Африке и Испании. Власть Римского императора отныне распространялась только на острова Майорка и Минорка.

В Италии дела обстояли ещё хуже. При новом Равеннском экзархе Иоанне случилось солдатское восстание, жертвой которого стал сам представитель императора. Новый экзарх евнух Елевферий начал довольно успешно: он подавил солдатский бунт, отвоевал у лангобардов Равенну и разгромил очередного узурпатора Иоанна из Комиссы, овладевшего Неаполем и провозгласившего себя императором. Но затем удача изменила экзарху — он потерпел тяжёлое поражение от лангобардов и купил мир очередным увеличением суммы ежегодной дани, выплачиваемой варварам Империей. Чувствуя слабость центральной власти, Елевферий вознамерился отделить Италию от Империи и создать собственное государство. Вероятно, это условие тайно оговаривалось им с вождями лангобардов и Римским престолом. Горделиво он облёкся в царский пурпур и направился в Рим, чтобы там венчаться на царство. Но по дороге в Вечный город в 619 г. он был убит собственными солдатами, отославшими его голову в Константинополь[567].

Оставшиеся беззащитными северные провинции также подверглись жесточайшему набегу славян, с 611 г. беспрерывно переходившими Дунай и разорявшими римские земли. Особенно пострадала Истрия, и славяне, остававшиеся всё ещё данниками Аварского хана, отправляли ему пленных византийцев, которых тот расселял в Паннонии. Понемногу овладев морским делом, славяне затем распространили свою экспансию на острова Эгейского моря. Страх от нападения славян был настолько велик, что слухи об их вторжениях достигли берегов Испании и Сирии.

Жалкое состояние Римской империи довольно красочно иллюстрирует ещё один эпизод, случившийся в 619 г. Умер Аварский хан, и его преемник принял власть над варварами. Желая использовать этот случай для того, чтобы закрепить мирные отношения с аварами, император Ираклий отправил к ним посольство. Инициатива царя была благосклонно принята новым владыкой аваров, который предложил для упрочения мира встретиться с императором в городе Гераклее. Не подозревая о подвохе, Ираклий дал своё согласие и прибыл в сопровождении большой свиты, захватив попутно богатое снаряжение для проведения ристаний и зрелищных мероприятий, которые желал организовать в честь заключения мирного договора. Предвкушая праздник, в Гераклею стянулось множество простого народа. Но у Аварского хана были иные замыслы: по его приказу орда бросилась на византийцев, желая захватить Ираклия в плен. Только чудом император, вынужденный сбросить царские одежды, ускакал от погони, но множество рядовых граждан попало в плен.

Не чувствуя сопротивления, авары совершенно презрели уже заключённый новый мирный договор. Орда продолжила наступление на Константинополь и уже вскоре оказалась перед Золотыми воротами, грабя окрестности столицы. Несколько дней варвары хозяйничали в округе и, утомившись разбоем, вернулись обратно, уводя с собой множество пленных и награбленное имущество. Опасность захвата Константинополя была так велика, что в честь чудесного избавления от аваров 5 июня был установлен специальный Крёстный ход. Нечего и говорить, что и этот удар судьбы Ираклий встретил в полной беспомощности — никаких сил противостоять аварам у него не было. Единственное, что ему удалось — по новой перезаключить с ними мирный договор, проглотив оскорбление и покушение на свою жизнь и честь[568].

Пожалуй, это был самый критический момент в царствовании Ираклия. Потеря самых лучших провинций Римской империи привела к полному обнищанию государственной казны, девальвации национальной валюты и прекращению бесплатной выдачи хлеба населению столицы. Было организовано экстренное самообложение всех лиц, способных за счёт личных средств пополнить казну, но и эта мера не решила всех проблем. Дошло до того, что в целях экономии казённых средств, император лично определял количество клириков в столичных храмах и объём средств, выделяемых на их содержание из казны. В довершение всех неприятностей Константинополь захватила эпидемия чумы, унёсшая множество жизней.

Ввиду опасностей, подстерегавших царя в столице, император принял решение оставить Константинополь и перебраться в Карфаген. По некоторым данным, в случае падения Константинополя он намеревался назвать Карфаген новой столицей. Остатки царских сокровищ уже были погружены на корабль, и Ираклий отдал распоряжения относительно переезда царского двора, но тут в дело деятельно вмешался патриарх Сергий. Он и несколько видных сановников, которым доверял царь, горячо убеждали его не покидать столицу, а затем патриарх взял с императора публичную клятву в храме Св. Софии о том, что тот ни при каких обстоятельствах не покинет Константинополь. Его слова о том, что Господь не благословляет такое решение, были подкреплены ещё одним неприятным событием — суда, переправлявшие царскую казну в Африку, попали в бурю и затонули[569].

Ситуация к 620 г. сложилась такая, что зримо для всех казалось — дни Римской империи уже сочтены. Не было ни армии, ни денег, персы отвоевали самые развитые с экономической и торговой точки зрения провинции, земли на Западе были почти все потеряны. Стоило лёгким на забывчивость аварам выступить на Константинополь, и от Римского государства уже ничего бы не осталось.

В эти тяжёлые дни великий подвиг совершил Константинопольский патриарх Сергий. Он не только морально подбадривал императора, чья воля была надломлена, но и нашёл источник средств для найма и обучения новой армии. По приказу архиерея все церкви Константинополя и окрестных земель сдали свои сокровища и золотые украшения в казну. Золотые церковные изделия переплавлялись в металл, из которого чеканились монеты. Внешне это выглядело займом, который Церковь добровольно предоставила царю для спасения государства. И хотя Ираклий торжественно обещал по окончании войны вернуть все заимствованные средства, но, конечно, это обещание в те дни, когда Империя, казалось, уже погибла, звучало голословно. На самом деле, это было пожертвование на благо Родины, которое сделала Константинопольская церковь.

Наличие свободных средств позволило Ираклию предпринять новые, кардинальные шаги для освобождения Отечества. В 621 г. он с большим трудом пролонгировал мирный договор с аварами, обещав им выплату ежегодной дани в размере 200 тыс. золотых монет, но это того стоило — император получил шанс сконцентрировать все усилия на войне с персами. Кроме этого, Ираклий Великий начал реализовывать стратегический план по разделению славян и аваров, принёсший ему удачу. Император точно подметил глубокое различие, существующее в строе славянских племён, склонных к осёдлому образу жизни, и кочевых аваров. Он вступил в самостоятельные договорные отношения с целым рядом славянских родов, предоставляя им для расселения свободные земли на Балканском полуострове, и тем самым в значительной степени обезопасил Империю[570].

Другая часть плана Ираклия заключалась в коренном преобразовании вооружённых сил, он решил возродить военное сословие, как это некогда было раньше, и на этом принципе создать новую армию. Конечно, этот процесс начался не сразу и закончился не в один день. И ещё долгое время наряду с национальными формированиями в римской армии фигурируют варварские отряды и наёмники. Но начало, заложенное Ираклием, привело к постепенному созданию в Империи фемного устройства, по свидетельству многих исследователей, спасительного для Римского государства.

Существенный признак фемного устройства заключается в том, что оно преследовало главнейшие военные цели: организацию на местах специальных воинских формирований и объединение гражданского и военного управления в одних руках. Для единства и усиления власти в провинции во главе фемы стоял стратиг, которому подчинялись все учреждения этой земли. По мнению практически всех исследователей, именно фемный строй спас Империю от гибели, хотя формировался он постепенно, естественным путём, по потребностям времени. В течение VII в. возникли следующие фемы: Армениак, Анатолика, Опсикий, Кивиррэоты, Фракисийская, Фракия, Эллада, Сицилия. Но ещё в 80-х гг. VII в. были известны только фемы Анатолики, Опсикий, Армениаки, остальные возникли и оформились позже[571].

Управление фемами, как оно сформировалось в итоге, было построено следующим образом. Стратигу, имевшему под рукой 10 тыс. воинов, подчинялись два турмарха, стоявших во главе 5 тыс. воинов каждый. У каждого турмарха в подчинении было 5 друнгариев, командовавших каждый 1 тыс. воинов соответственно. Каждый друнгарий имел в подчинении 5 комитов, и каждый комит — 5 кентархов. Помимо этого, при стратиге состоял комит штаба и хартулларий, заведовавший списками военных чинов в феме[572].

Реализуя свою стратегию, император переправил на малоазиатский берег Босфора остатки старых «европейских» полков, составивших костяк новой армии. Ветераны образовали офицерский и унтер-офицерский корпус, перед которым была поставлена задача обучения новобранцев военному делу. По всей Малой Азии, на островках римского населения, шла усиленная подготовка гарнизонных частей, поднималась их боеспособность, вербовались новые солдаты.

Вопреки устоявшейся традиции, император Ираклий принял личное командование над армией, хотя этому противились и двор, и императрица. Дело заключалось в том, что к этому времени сформировалось устойчивое мнение, что царь по своему положению не должен непосредственно заниматься военными делами — для этого существуют полководцы. Для него главное — управлять государством. Но, конечно, здесь был особый случай, и никто другой, кроме Ираклия, не мог исправить положения.

Зимой с 621 на 622 г. царь покинул столицу и, проигнорировав великосветский этикет, уединился во дворце Иерии на азиатской стороне Босфора. Всю зиму император изучал военное дело и составлял план новой кампании. Выяснилось, что у царя нет не только надёжных помощников в военном деле, но и людей, которым он мог бы перепоручить своё семейство. По счастью, неожиданная помощь пришла со стороны Аварского хана. Неведомо почему, но отношения между ним и императором настолько упрочились, что Ираклий называл в переписке хана «своим сыном», а тот царя — «отцом и благодетелем». Ему-то и перепоручил Ираклий заботу о своей жене и детях. Официальная опека над сыном была предоставлена патриарху Сергию и магистру армии Вону[573].

Справив все свои личные дела, 5 апреля 622 г. император Ираклий отъехал в армию. Его проводы носили трогательный характер. Для всех было очевидным, что грядущая война совершается во имя Христа и носит религиозный характер, чему способствовали горячие проповеди патриарха Сергия. Впервые в истории Империи войска двинулись на войну с иконами Христа и Богородицы, как символами небесного покровительства христолюбивого воинства[574]. Вначале состоялось торжественное богослужение в храме Св. Софии, а затем прощание с двором и народом. Царь вышел к константинопольцам со знаменем в руках, на котором был изображен образ Нерукотворного Спаса, и в обстановке волнительного молчания дал торжественную клятву бороться с врагами до самой смерти, обещая положить свою жизнь за подданных, как за своих детей.

«Вы видите, — обратился царь к легионерам, — братья и дети, как враги Божии попирают нашу страну, опустошили города, пожгли храмы, обагрили убийственной кровью трапезы бескровных жертв и церкви, неприступные для страстей, осквернили преступными удовольствиями»[575]. Хотя солдаты и волновались перед предстоящими битвами, но настрой войска был такой, что все дружно воскликнули: «Всюду, куда бы ты ни пошёл, мы будем с тобой — на жизнь и на смерть; да превратятся все враги твои в прах перед ногами твоими, да сотрёт их Господь Бог наш с лица земли и прекратит порицание своё людьми»[576].

Плавание царя продолжалось всего один день, хотя и не было лишено волнений — в какой-то момент корабль императора сел на риф и Ираклий принимал деятельное участие совместно с матросами в высвобождении его из плена природы, разбив при этом руку. К слову сказать, после этого происшествия Ираклий стал страшно бояться морских путешествий и всегда предпочитал сухопутные маршруты, даже если они и были длинны.

В гавани Пилы он оставил корабль и отправился верхом к армии, которую ещё нужно было доукомплектовать. Постепенно продвигаясь по направлению к Востоку, Ираклий собирал из старых полков новые боевые отряды и постоянно обучал их воинскому строю и военному искусству. В отличие от прежних армий, армия Ираклия почти сплошь состояла из этнических византийцев, и лишь некоторая её часть формировалась из наёмников. Следует отметить способ, которым император поднимал дух своих солдат. Он часто обращался к воинам с горячими речами, в которых напоминал им о бедствиях соотечественников, оказавшихся под властью персов, грабёж церквей и утрату Креста Господня. Очевидно, он был хорошим организатором и оратором (мы можем убедиться в этом и сами, ознакомившись с его речами), поскольку солдаты искренне сдружились со своим полководцем и горели желанием идти в бой за веру, царя и отечество. Весна и лето прошли в подготовке к войне, и лишь осенью Ираклий с армией подошёл к Капподакии, где располагался с войсками Шахрбараз[577].

Император действовал очень грамотно и осторожно: конные разъезды византийцев выдвинулись далеко вперёд на разведку и обеспечивали безопасность продвижения римских войск. Осторожность оказалась не напрасной — в один момент разведчики встретились с конным разъездом арабов, служивших персам, и разбили его. Пленных арабов Ираклий помиловал и даже принял на свою службу — с тех пор они верно служили ему в течение всех последующих кампаний на Востоке.

В дальнейшем персы вынуждены были столкнуться с тем неприятным для них фактом, что в лице Ираклия им неожиданно встретился очень искусный полководец. Император настолько умело маневрировал, что вынудил Шахрбараза оставить свои крепкие позиции и догонять римское войско, которое уже угрожало вторжением в Персию. Вся осень и начало зимы прошли в бесцельных для персов манёврах, и в начале февраля 623 г. враги, наконец, выстроились для битвы. Но Ираклий обошёл Шахрбараза ещё и в умении вести разведку: ему удалось добыть план наступления персов, и в результате в завязавшемся сражении Шахрбараз был наголову разбит. Успех был полным и поднял боевой дух римской армии. Византийцы уже настолько свыклись к тому времени с мыслью, что персы их побеждают, что не смели верить своей победе, благодаря Бога и царя за счастливый исход сражения. «Те самые, — пишет летописец, — которые не смели смотреть на пыль от ног персов, те самые теперь грабили их шатры»[578]. После победы Ираклий написал письмо Хосрову, в котором настоятельно рекомендовал тому заключить мирный договор, и тональность обращения была уже совсем иной. Отпустив войско на зимние квартиры в Понт, сам царь поспешил в Константинополь, поскольку поступили известия о возможном наступлении аваров на столицу[579].

«Кого Бог хочет наказать, того лишает разума», — гласит старая пословица. Хосров ещё не почувствовал той перемены, которая произошла на театре военных действий. Он по-прежнему считал успех Ираклия локальной победой, достигнутой вследствие нерасторопности его полководца, не более того. Когда Ираклий, уладив дела в столице, вернулся в марте 623 г. в Никомедию, его ждало ответное послание Хосрова, написанное в неподобающем и уничижительном стиле.

«Любимый богами господин и царь всей земли — Ираклу, несмышлёному и негодному рабу нашему. Не желая отправлять мне рабскую службу, ты называешь себя господином и царём; ты расточаешь мои сокровища, находящиеся у тебя, и подкупаешь моих рабов. Собрав разбойничьи шайки, ты не даёшь мне покоя. Но я отпускаю тебе твои преступления. Возьми свою жену и детей и приди сюда». Далее в письме последовали богохульства в адрес Спасителя, которые мы по вполне объяснимым причинам приводить не будем[580].

Пожалуй, тон письма был бы несколько иным, если бы Хосров своевременно узнал о том, что Ираклий, задумав в летней кампании 623 г. вторжение в Персию, договорился с армянской аристократией и сделал Великую Армению, при Фоке отторгнутую от Империи, своей стратегической базой. Собрав в апреле римскую армию в Кесарии Капподакийской, император вместе с супругой беспрепятственно вступил в армянские провинции, радостно встречаемый местным населением. Из Феодосиополя, где главнокомандующий сделал остановку, римляне вторглись в пределы персидской Армении.

Перед началом наступления император вновь собрал армию, чтобы подбодрить своих воинов. «Мужи, братья мои, — сказал он им, — возьмём себе в разум страх Божий и будем подвизаться на отмщение за поруганного Бога. Станем мужественно против врагов, причинивших много зла христианам; уважим величие римлян, чуждое порабощения, и станем против врагов, нечестиво вооружившихся. Примем веру, убивающую убийства, представим себе, что мы теперь в земле персидской и бегство нанесёт нам великие бедствия. Отмстим за растленных дев, за поругание над воинами, которых мы видели с отрезанными членами, и поболим о них сердечно. Опасность наша не без награды, но ведёт нас к вечной славе. Станем мужественно, и Господь Бог споборет нам и погубит наших врагов». Когда царь закончил свою речь, из рядов войска вышел солдат, который сказал ему: «Ты расширил наши сердца, государь, расширив уста свои на назидание. Слова твои изострили мечи наши и сделали их вдохновенными; мы окрылены твоими словами»[581].

Напротив, Хосров был настолько самоуверен, что совершенно не подготовился к войне, даже не допуская мысли о возможном наступлении стёртых с лица земли, как ему казалось, римлян на его земли. Но Ираклий действовал очень решительно и умело: вскоре пал административный центр персидской Армении город Двин, затем город Нахчван. А в июне 623 г. император перешёл реку Аракс и вторгся в Персию. Месть, переполнявшая душу римских солдат, здесь выплеснулась наружу: византийцы беспощадно разоряли персидские селения, истребляя всё живое[582].

Хосров в это время отдыхал в Мидии, не чувствуя опасности. Но когда передовые римские части разбили персидский отряд, охранявший город, Хосров запаниковал и, срочно собравшись, бежал в Дастагерд, оставив свой дворец и древнее святилище персов на произвол судьбы. Взяв штурмом город, Ираклий предал его страшному опустошению и даже разрушил святилище, потушив в нём священный для персов огонь. Это была месть римлян за разрушение персами Иерусалима. Разгневанный Хосров запоздало отдал приказ полководцам Шахрбаразу и Шахину соединить силы и напасть на Ираклия. Однако, поскольку расстояние между врагами было слишком большим, а для сбора армии персам необходимо было некоторое время, до поздней осени войска Ираклия беспрепятственно разоряли персидские земли. Получив известия о том, что Шахрбараз находится уже в Нисибии, Ираклий провёл совещание с командирами, на котором было принято решение не оставаться в Персии, а вернуться на родину.

С большим числом пленных — до 60 тыс. человек — и богатой добычей римляне начали отступление через Албанию, где им пришлось выдержать многочисленные стычки с местным населением и разрозненными персидскими отрядами. Не сумев в зимнее время выполнить до конца свой план, Ираклий остановился на зимних квартирах в Албании[583]. Кстати сказать, здесь Ираклий Великий в очередной раз проявил благородство и разумность. Желая продемонстрировать, что в его планы не входит истребление Персидской державы, он отпустил пленных на свободу, взяв с них клятву не воевать с греками. Император правильно рассчитал, что на зимних квартирах обеспечивать пленных едой ему будет очень затруднительно, но не стал лишать их жизни — обычная практика и тех древних веков, и нового времени.

Последующие действия императора вновь отличались мудрым расчётом и масштабом действий. Немного пополнив свою армию волонтёрами из лазов, абазов и иверцев, Ираклий направился на юг, разбил в нескольких стычках армию Шахрбараза и, оставив две другие персидские армии у себя в тылу, продолжил поход. Здесь впервые с начала персидской войны ему пришлось столкнуться с недовольством войск, опасавшихся излишне смелой стратегии своего царя. Но последующие события сами собой разрешили споры: пришло известие о том, что навстречу византийцам быстро приближается третья армия под командованием Шахина. По счастью для римлян, командующий второй персидской армией Шахраплакан, чьё сознание сжигало неумеренное честолюбие, решил получить лавры будущей победы в свои руки. Не дожидаясь Шахина, он, введённый в заблуждение перебежчиками, дал Ираклию сражение, неудачное для персов, в котором погиб и сам Шахраплакан. Не дав соединиться остаткам армии Шахраплакана и Шахина, Ираклий напал на Шахина и разбил его армию[584].

Впрочем, даже после поражения персы были ещё сильны. Император двинулся в сторону Кавказских гор, а за ним вслед шли соединённые силы врага под командованием Шахина. Зимой римляне маневрировали, порой едва ли не спасаясь от превосходившего их врага. Снявшись, наконец, с зимних стоянок, император в марте 625 г. подошёл к Мартирополю, а оттуда двинулся к городу Амиду. Его преследовал Шахрбараз, многократно битый императором. После длительных и многотрудных манёвров, враги встретились возле города Адана. Их разделяла река Сар, на берегу которой Ираклий поставил башни, но персы, пойдя в наступление, смяли передовые части византийцев. Спас положение сам император, смело бросившийся на персов. Его осыпали стрелами, враги нанесли ему множество ран, но царь храбро разил врагов, подавая пример своим солдатам. Битва не выявила победителя, но сам Шахрбараз был в восторге от храбрости Ираклия[585].

Хотя римляне и избежали серьёзных опасностей, но всё же персидские полководцы, оправившиеся от первых неудач и сумевшие организовать свои силы, постепенно оттесняли Ираклия из областей, не так давно завоёванных ими у Империи. Посчитав, что гибель Ираклия — дело скорого времени, Хосров оставил Шахина воевать с Ираклием, а Шахрбараза переправил на Запад, дав ему поручение соединиться с аварами и захватить Константинополь. Но этот замысел стал известен Ираклию — вновь отдадим дань уважения его дипломатии и разведке, и царь предпринял встречные меры. Остро нуждаясь в свежих пополнениях, он всю вторую половину 625 г. посвятил этому вопросу, послав одновременно с этим сильный отряд армян на усиление столичного гарнизона. Оставив командование армией своему брату Феодору, он с испытанными полками летом 626 г. перебрался морем в Лазику, где начал собирать новую армию[586]. В это время Феодор дал сражение персам. Войска уже выстроились в линии, когда вдруг на персов пошёл с неба крупный град, расстроивший их ряды и даже многих убив. Когда началось сражение, деморализованные персы не смогли устоять против натиска византийцев[587].

Опасения Ираклия об опасности, грозящей столице, оказались не напрасными — весной 626 г. Шахрбараз взял Халкидон и расположил свою армию на побережье, дожидаясь подхода аваров к Константинополю. Столичный гарнизон и жители тем временем, выполняя указания царя, приводили в порядок оборонительные сооружения: чистили рвы, насыпали валы, восстанавливали стены. Тревога, сжимавшая сердца людей, иногда прорывалась в случайных волнениях по ничтожным поводам. Но патриарх Сергий вновь продемонстрировал силу своего характера и способность контролировать ситуацию. Он совершал многочисленные моления о спасении государства и Константинополя, и на всех воротах города по его приказу был написан образ Пресвятой Богородицы с предвечным Младенцем на руках[588].

В середине июня 626 г. с азиатской стороны Босфора появились персы, разграбившие всё в округе Халкидона. А 29 июня 626 г. с Севера подошёл передовой отряд аваров численностью 30 тыс. воинов. В течение двух недель авары разоряли окрестности, а затем хан отправил посла узнать, за какую сумму константинопольцы согласны выкупить своё право на жизнь. К удивлению посла, римляне горели желание сразиться за родной город и отказались вести переговоры о выкупе. Через месяц, 29 июля 626 г., подошло всё войско аваров, в которое во множестве были включены данники хана — славяне, гепиды, болгары. Варваров было так много, что они заполнили собой весь горизонт, и жители пришли в ужас от силы и мощи врага. В течение нескольких дней происходили мелкие стычки, в перерывах между которыми авары возводили осадные орудия. Оценив крепость городских стен, аварский хан решил штурмовать Константинополь не только со стороны суши, но и с моря.

Вечером 2 августа 626 г. хан приказал прислать посольство для переговоров с римлянами. Он настолько уверовал в своей грядущей победе, что заявил, будто уже не удовлетворится обычным выкупом, но требует безоговорочной капитуляции и сдачи Константинополя — конечно, римляне ответили отказом[589]. После этого хан отдал своим войскам приказ наступать на город.

С 3 по 7 августа 626 г. продолжался ожесточённый штурм, причём потери осаждавших были очень велики, а римлян — ничтожны. Наконец, на 7 августа хан назначил генеральный штурм, но его план стал известен магистру Вону, командующему римскими войсками в Константинополе. Когда варварская флотилия двинулась к городу, навстречу им вышли римские суда, беспощадно громившие врага и сжигавшие их. Навстречу спасшимся в воде варварам вышел сильный армянский отряд, отправленный императором в столицу, без всякой пощады уничтожавший аваров. Узнав об успехе морской операции, защитники Константинополя открыли ворота и бесстрашно ринулись на врага, причём в их рядах было множество женщин и детей. Не имея возможности восстановить порядок в своём войске, хан отдал приказ сжечь осадные орудия, а сам приступил к переговорам с магистром Воном, надеясь выторговать условия мира. Конечно, его инициатива не встретила сочувствия у византийцев, командующий которых заявил, что ждёт подхода брата царя Феодора с основными войсками. Это решило дело — хан отдал приказ срочно сворачивать лагерь и отступать.

Забавно, но персы, расположившиеся на другом берегу Босфора и видевшие огонь у Константинополя, посчитали, что авары взяли город. Когда до них дошла весть о масштабах поражения аваров, Шахрбараз немедленно увёл свои войска в Сирию. В отличие от персов, аварам пришлось испить горькую чашу поражения до дна. Отступление причинило им не меньшие страдания, чем неудачный штурм римской столицы. Среди них было множество раненых воинов, умиравших в дороге, свирепствовала какая-то эпидемия, и они несли громадные потери в людях[590].

А население Константинополя торжественно праздновало свою победу, искренне веря, что Пресвятая Богородица спасла их от неминуемой смерти. Конечно, это предание родилось не на пустом месте: многие рассказывали, ссылаясь на аварских пленных, что сам хан видел, как какая-то женщина в белоснежных одеяниях ходила по крепостным стенам. Радость константинопольцев была тем более полной, что вскоре пришло известие о замечательной — и уже очередной — победе римлян под командованием царского брата Феодора над персами. От горя персидский военачальник Шахин умер, но разъярённый Хосров приказал вырыть его труп из могилы и подвёрг тело бесчестью. Правда, как обычно, радость не ходит далеко от горя: 11 мая 627 г. умер магистр армии Вон, которого похоронили с почестями в храме Иоанна Предтечи в Студийском монастыре.

Поражение аваров имело ещё и то серьёзное последствие, что постепенно Аварская держава перестала существовать, распавшись на самостоятельные государства — план Ираклия Великого начал осуществляться в полной мере[591]. Среди самих аваров развернулась ожесточённая война за наследство вскоре умершего хана. Теперь на некоторое время северные границы Римской империи получили мир и покой.

Обстоятельства освобождения Константинополя от аварской осады и небывалый подъём духа римлян требовали от императора Ираклия новых активных действий, и царь не замедлил воспользоваться тем шансом, который ему был дарован судьбой. Хотя его надежды пополнить армию новобранцами из христианских народов Кавказа не оправдались, всё же он сумел привлечь в ряды римского войска множество армян. Кроме этого, царь задумал привлечь на свою сторону в качестве союзников турок, западные роды которых получили у армян название «хазары» и под этим именем стали известны византийцам. Для обеспечения успеха в мирных переговорах Ираклий встретился с Хазарским ханом, устроил пышный пир, подарив дорогую посуду, и под конец предложил заключить брачный союз между ним и царской дочерью Евдокией. Увидев портрет царевны, хан тотчас дал согласие, поражённый её красотой, и вопрос о союзнике римлян был решён[592]. Правда, свадьба так и не состоялась: Евдокия уже тронулась в путь, когда пришло известие о смерти хана, и отец приказал ей возвращаться домой. Но дипломатия Ираклия оказалась на высоте, и в 626 г. хазары прошли через Дербент, опустошили земли персидских данников иверов и агван и осадили Тифлис. Под стенами осаждённого города осенью 627 г. и произошла встреча Ираклия с союзниками[593].

Правда, стояние под Тифлисом ничего не дало — шло время, а гарнизон наотрез отказывался сложить оружие. Однако неудачная осада Тифлиса, который защищал персидский данник царь Иверии Стефан Багратид, не охладила воинственного пыла римлян и хазар. Ираклий оставил Тифлис в покое, а сам с войском и 40 тыс. конных хазар направился на юг по землям, населённым враждебными кавказскими народами. Поход Римского царя и выпавшие на плечи его солдат тяготы были столь тяжелы, что хазары начали постепенно оставлять Ираклия; наконец, римляне остались одни. Это не смутило Ираклия, в очередной раз продемонстрировавшего способность найти нужную тональность в общении с армией. В летописях сохранилось его полное благородства обращение к легионерам, полное веры в Бога, силу римского оружия и доблесть воинов.

В это время произошло одно из тех событий, которое невольно резко меняет ход исторических событий. Шахрбараз вступил в сношения с византийским двором (версий о том, как и почему он это сделал, сохранилось множество, и ни одна из них не является абсолютно достоверной), и об этом стало известно Хосрову. Не имея возможности немедленно покарать изменника, он тем не менее не привлекал его армию к походу против Ираклия, чем византийцы умело воспользовались[594].

Несмотря на многочисленные трудности, римляне перешли через горные хребты и 9 октября спустились в область Хнайту, где главнокомандующий дал своей армии 7 дней отдыха. В это время навстречу византийцам подошло персидское войско под командованием полководца Рахзу. Вследствие умелых маневров Ираклия персы были вынуждены догонять неприятеля по местностям, разорённым им, что создавало большие затруднения персам по обеспечению себя фуражом и продовольствием. Упав духом, Рахзу изложил в послании Хосрову трудности своего положения и просил подкреплений. На это Хосров гордо ответил, что если его полководец не может победить ничтожного римлянина, то он должен умереть. Понятно, что такая альтернатива не могла устроить Рахзу, и он продолжил преследование римского войска.

1 декабря Ираклий Великий организовал свой лагерь на равнине возле развалин города Ниневии, вслед за ним и Рахзу переправился через реку Большой Заб и расположился неподалёку от лагеря византийцев. В ходе последующей стычки разведывательных отрядов римляне захватили телохранителя Рахзу, поведавшего им о том, что его начальник ждёт подкрепления в количестве 3 тыс. воинов и вообще намеревается дать римлянам сражение. Ираклий понял, что отступать ему некуда и ускорил приготовления к решающей битве, Рахзу, естественно, не стал уклоняться от неё.

12 декабря на рассвете, воспользовавшись густым туманом, римляне начали наступление, причём император сражался в первых рядах своего войска, трижды поднимал солдат в атаку, был ранен в лицо, но сумел поразить в личном единоборстве нескольких вождей персидской армии. В сражении пал Рахзу, на деле показав свою преданность Хосрову, и многие персидские военачальники. Скажем к чести персов — когда их поражение стало очевидным, они организованно отошли в свой лагерь, а затем перебрались на берег реки, где быстро построили укреплённые позиции[595].

Полагая, что остатки армии Рахзу ему не опасны, Ираклий Великий двинулся дальше по течению реки Заба. Однако 23 декабря царь получил известие о том, что, соединившись с подкреплением, персы идут за ним. В очередной раз император продемонстрировал своё воинское искусство. Он выслал вперёд большой отряд конницы, который захватил мосты через реку Малая Заба и земли недавно умершего министра финансов Персии Йездина. Позиция, которую получили персы, была невыгодна им для сражения, и им пришлось опять топтаться на месте. Здесь же, находясь в непосредственной близости от персидской столицы, Ираклий Великий отпраздновал Рождество Христово. Персидское войско, понукаемое приказами Хосрова, продолжало играть неблагодарную роль догоняющего, чем в очередной раз искусно воспользовался Ираклий.

Перед ним лежала беззащитная земля, настолько прекрасная и цветущая, что персидские цари издавна облюбовали её как место своих резиденций. Теперь все они и хранящиеся в них сокровища стали добычей римского войска. Между тем паника среди ближнего окружения Хосрова достигла своего апогея и, подчиняясь общим настроениям, Персидский царь срочно погрузил на слонов государственную казну и в январе бежал из любимой своей резиденции в Дастагерде. Примечательно, что из своего многочисленного гарема Хосров захватил с собой только любимую жену христианку Ширин с её дочерьми, остальных же отправил в один из укреплённых городов. Едва персы оставили Дастагерд, в него вошли войска Ираклия Великого. Хотя Хосров и вывез основные сокровища, всё же римлянам досталась сказочная добыча, включая экзотических зверей, восточные пряности, оружие, одежды, ткани. Помимо прочего, Ираклий освободил из темниц множество пленных римлян, взятых ранее в плен после неудачных сражений с персами. Они много лет томились в темнице и теперь горели жаждой отмщения, пополнив собой ряды римского войска.

Но, достигнув вершины воинских успехов, Ираклий оставался твёрдым реалистом и жаждал больше мира, чем войны. Поэтому из Дастагерда он направил письмо Хосрову, в котором опять предложил положить конец этой затянувшейся войне, но неожиданно получил резкий отказ от гордого перса. Делать нечего — 7 января 628 г. Ираклий выступил с войском из Дастагерда и, долго маневрируя, занял город Шахразур, где пребывал до 24 февраля. Затем он продолжил движение через горные перевалы и достиг города Барзы, где дал войскам отдых[596]. Здесь его настигли известия о переменах, случившихся на персидском троне.

Неудачи, преследующие Хосрова, и его жёсткий режим, сформировали устойчивый круг персидских сановников, решивших поменять своего властителя. Они объединились вокруг одного из сыновей Хосрова Широе (второе имя — Кавад), небезосновательно опасавшегося, что своим преемником отец назначит не его, а другого отпрыска царского рода. Широе мудро рассудил, что ему нужно срочно искать поддержки у Ираклия и направил к нему тайное посольство, которое в марте 628 г. прибыло к императору. Сын-заговорщик просил помощи или, как минимум, нейтралитета Ираклия в предстоящей войне с отцом, и обещал за это отказаться от всех приобретений Хосрова, сделанных им в последние годы. Конечно, император согласился и, более того, дал Широе несколько дельных советов, в том числе предложил использовать римских пленников, всё ещё находящихся в персидских тюрьмах, в качестве источника пополнения армии заговорщиков.

После этого Ираклий двинулся дальше и захватил город Ганзаку, где ввиду непогоды пробыл больше двух недель, сообщив в Константинополь о своих победах и грядущем перевороте на персидском троне. Пока гонцы добирались в столицу, переворот действительно произошёл: погиб не только сам Хосров, но и всё его многочисленное потомство — Широе не желал оставлять за своей спиной потенциальных наследников престола отца[597].

3 апреля 628 г. в ставку императора Ираклия Великого прибыло долгожданное посольство от Широе с его посланием, в котором новый Персидский царь в очень почтительном тоне выражал желание заключить поскорее мир с Римской империей. Это была кульминация успеха Ираклия, зримое торжество его стратегии. Естественно, император ответил согласием, назвал Широе «своим сыном», но потребовал помимо иных условий мирного договора немедленного возвращения из персидского плена Креста Господня. В Константинополь император отослал письмо, в котором извещал всех своих подданных о великой победе, дарованной им Богом.

Пока шла подготовка к заключению мирного договора, стороны обменялись пленными. Помимо этого Широе приказал полководцу Шахрбаразу немедленно вывести свои войска с территорий, отходящих к византийцам. Но по непонятным причинам он замедлил выполнить главное условие Ираклия — вернуть Крест, ссылаясь для проформы на трудности Его поисков. Тем временем Византийский царь освобождал армянские земли, не занятые персами, и зиму с 628 на 629 гг. провёл в городе Амиде, где заложил строительство большого христианского храма.

Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Не процарствовав и 8 месяцев, Широе внезапно скончался от болезни, оставив своего маленького сына Ардашира на Ираклия, написав ему в предсмертном письме: «Так же, как говорят, ваш Бог был отдан некогда старцу Симеону в объятия, так и я передаю тебе твоего слугу, сына моего. Пусть ведает Бог, которому ты поклоняешься, как ты будешь обращаться с ним». Ираклий благосклонно выслушал просьбу и затем исполнил всё, о чём его просил перс, хотя вскоре мальчик, возведённый Римским императором на престол, был убит своими соотечественниками.

Но тут внезапно проявился на свет забытый всеми Шахрбараз, также посчитавший возможным для себя претендовать на персидский трон. Поскольку этот полководец занимал многие византийские земли, император Ираклий во избежание войны был вынужден вступить и с ним в союзнический договор. Скорее всего, власть аристократов, сплотившихся вокруг малолетнего Ардашира, была чрезвычайно слаба, и Ираклий выбрал того, кто реально мог взять управление в свои руки и обеспечить выполнение условий мирного договора, то есть Шахрбараза.

В соответствии с условиями договора, Шахрбараз подтвердил все обязательства по возврату ранее захваченных римских земель и Креста Господня. Для укрепления отношений стороны договорились женить сына Ираклия от брака с Мартиной — Феодосия с дочерью Шахрбараза Никой[599]. Завершив все дела на Востоке, император оставил армию на своего брата Феодосия, а сам вернулся в Константинополь.

Встреча императора-победителя персов, сокрушившего великую державу, 6 лет подряд испытывавшего тяготы воинских походов и подвергавшего свою жизнь опасности в боях, произошла очень торжественно. Патриарх Сергий, старший сын императора св. Константин, члены сената, клирики, народ встречали своего царя-победителя масличными ветвями, криками радости и пением псалмов. Подойдя к отцу, Константин упал на колени и поклонился ему, не в силах сдержать слёзы радости и благодарности. Вступая в город через Золотые вороты, царь-триумфатор ехал на колеснице, которую везли четыре слона, а сам он бросал щедрые подарки народу[600]. Авторитет Ираклия был настолько велик, что его труды сравнивали с Божественными деяниями: «Царь вернулся в Константинополь, выполнив некую мистическую феерию. Совершив в 6 дней создание мира, Бог нарёк седьмой — днём покоя. Так и он, совершив многие труды в 6 лет, предался покою в седьмой, вернувшись в город с миром и радостью»[601].

После возвращения Ираклия из персидского похода, зимой 629 г., была сыграна свадьба его старшего сына св. Константина с Григорией, и от этого брака 7 ноября 630 г. родился сын Ираклий. Кстати сказать, в этот же день у самого Ираклия родился сын, которого назвали Давидом. Восприемником внука императора стал его сын от брака с Мартиной Ираклий, прозванный в семье уменьшительно-ласкательным именем «Ираклон», родившийся в 626 г. Желая оставить после себя преемниками и Константина, и Ираклона, император 1 января 632 г. возвёл Ираклона в звание кесаря[602].

Вскоре византийцев ждала друга радость — возвращение Креста Господня. Выполняя своё обещание, Шахрбараз разыскал Крест в городе Ктесифоне, и его привезли в Иераполь возвращавшиеся из Персии римские войска. Тем временем император в конце февраля 630 г. вместе с царицей поехал в отобранные от персов земли, чтобы навести порядок и разобрать споры. Вступив в Иерусалим, Римский царь вместе со всеми пролил слёзы радости по возвращению Креста, стоя с пальмовыми ветвями в руке. Император непосредственно участвовал в водружении Креста на том месте, где Он стоял ранее, а затем раздал жителям города подарки и назначил нового патриарха — монаха Модеста, замещавшего должность умершего патриарха Захария. Выслушав жалобы христиан на иудеев, преследовавших их во время персидской оккупации, Ираклий запретил тем проживать в Иерусалиме в округе 3 км. Отправившись оттуда в Месопотамию, император по дороге получил известие о смерти вначале Ардашира, убитого Шахрбаразом, а затем и самого Шахрбараза, умерщвлённого соотечественниками[603]. Но, вне зависимости от этого обстоятельства, император закрепил римские границы по рубежам, оговорённым ещё условиями мирного договора св. Маврикия и Хосрова[604].

Военные победы и сама память о многолетней войне с персами сохранились в двух праздниках, до сих пор соблюдающихся в практике Православной Церкви: акафист Богородице «Взбранной воеводе» и Воздвижение Креста Господня. Как справедливо отмечают, уже из этого можно сделать вывод о глубине религиозного чувства Ираклия Великого и византийского общества и о мотивах этой кровавой и многотрудной войны[605].

После церковной политики Фоки, нетерпимого в угоду Риму к монофизитам, в начале царствования Ираклия и экзархата Никиты раскол несколько утих и принял относительно мирные формы. Никита не только смягчил отношение Кафолической Церкви к антихалкидонитам, но и активно содействовал в деле восстановления общения между монофизитами Египта и Сирии с государственной Церковью. Поставленный велением императора на Александрийскую кафедру, патриарх св. Иоанн Милостивый (609/610—619/620) совместно с Никитой вёл примирительную политику в отношении монофизитов, что создавало основу для последующего их воссоединения с Православием[606].

Отвоевание римских земель, где преобладали монофизиты и несториане, от Персии требовало от императора Ираклия Великого очень чуткой политики. В противном случае христиане этих провинций могли легко отойти под власть другого правителя, либо, как минимум, высказать открытое неподчинение императору-схизматику. Достаточно привести два многозначительных факта: последним православным патриархом Антиохии был Анастасий (599–610), погибший ещё в 610 г., и то, что жена Хосрова Ширин являлась монофизиткой, и потому её царственный муж многое сделал для укрепления монофизитской церкви. Кроме этого, нельзя не вспомнить, что во время остановки в Эдессе император желал причаститься, но Эдесский митрополит Исаия отказал ему в принятии Святых Даров до тех пор, пока Ираклий не осудит Халкидонский Собор и «Томос» папы св. Льва Великого[607].

Эти обстоятельства требовали найти некий богословский выход из уже почти двухсотлетнего спора между сторонниками Халкидона и монофизитами — проблема, которую на этот раз попытался решить Константинопольский патриарх Сергий. Твёрдый государственник по призванию, способный ради мира и единства Церкви и Империи отступиться в известной степени от догматов, он не считал невозможным поступиться какими-то «частностями», чтобы получить искомое. Ещё задолго до победы Ираклия он начал осторожно выяснять вопрос, незадолго до того поднятый некоторыми египетскими монахами, о единстве энергии в Иисусе Христе (монофелитство) и увлёк своей идеей императора.

Ещё находясь в Закавказье, император ознакомился с письмом, ложно приписываемым Константинопольскому патриарху Мине (подлог был вскрыт на Шестом Вселенском Соборе), и поделился своими соображениями с патриархом Сергием, который на самом деле и был инициатором нового религиозного учения. Как говорят, увлечение Константинопольским патриархом этой идеей сложилось ещё и потому, что, воспитанный в монофизитской семье сирийцев, он не мог не знать о трудностях обеспечения единоверия в Римской империи на основе Халкидона. Как легко предположить, Ираклий Великий очень надеялся, что коммуникабельный Сергий, сохранивший устойчивые связи в Сирии, способен за счёт монофелитства решить те задачи, которые оказались не по плечу другим императорам и патриархам. Сергий тут же вступил в переписку с епископом Фаранским Феодором, проживавшим в Аравии, который пользовался большим авторитетом и слыл признанным богословом. Получив одобрение со стороны аравийского архиерея, патриарх начал активно проводить в жизнь новую церковную политику, в которой, пожалуй, он за отсутствием и занятостью царя играл первую роль[608].

Сущность нового учения — монофелитства — легко объяснить словами уже упоминавшегося епископа Феодора: «В воплощении нашего Спасителя есть только одно действование, образователь и виновник которого есть Бог Слово, а человечество есть Его орудие, так что, чтобы мы ни говорили о Нём, как о Боге ли, или как о человеке, всё это есть действование Божества Слова»[609].

Рассуждая обще, нельзя не признать, что новая ересь, подкупающая собой на первый взгляд, являлась естественным следствием того противостояния, которое сложилось в Церкви. Не желая отвергать единство двух природ Спасителя, установленных Халкидонским оросом, патриарх Сергий решил примирить халкидонитов и монофизитов догматом об одной воле во Христе. Тем самым, он не выступал против Халкидона и не отрицал две неслиянные природы, но смягчал этот непонятный монофизитам дуализм указанием на единство воли или энергии[610].

Нечего и говорить, что монофелитство не могло не увлечь Римского царя. В течение многих лет пребывая на Востоке, он имел возможность воочию убедиться в непродуктивности политики установления единоверия силой административной власти и очень жалел, видя, как несториане помогают персам, а не византийцам. Получив первые известия от патриарха Сергия, он аккуратно вступил в сношения с монофизитами Армении и Антиохии и, заметив, что монофизиты всё менее и менее категорично настроены против Халкидона, убедил себя в том, что монофелитство окончательно изгладит все негативные нюансы. Будучи в Лазике, он в 626 г. справлялся у патриарха Сергия и епископа Фазийского Кира, насколько учение об одной воле согласуется со Святоотеческим учением. На это оба архиерея написали ему, что Церковь ещё не вынесла приговора на этот счёт (истинная правда), и что известные им послания Отцов позволяют согласиться с тем, что в Спасителе было два естества и одна воля — а это уже ложь, искренне выдаваемая за правду[611].

Но первое время, находясь на войне, император не решил предать публичной огласке новое учение. Только в 631 г., когда победоносная война завершилась, он назначил на Александрийскую кафедру Колхидского митрополита Кира (630–640), который являлся главным учителем монофелитства. Участь православного патриарха в столице Египта в те годы была такова, что ему подчинялось не более 5 % паствы, поэтому назначение Кира с идеей церковной унии нельзя не признать политически верным.

Удивительно, но унию принял и Римский папа Гонорий (625–638), вполне разделявший вместе с патриархом Сергием догматические основы монофелитства. Как справедливо отмечают, в силу своих способностей папа оказался явно неготовым отвечать на вопросы, сформулированные Сергием. В ответном письме Константинопольскому архипастырю он приветствует всех тех, кто осуществляет политику объединения христиан, основанную на моноэнергетизме, и критикует тех, кто поднимает сложные проблемы терминологии — намёк на св. Софрония, который вскоре станет главным защитником Православия. Между прочим, тональность обращения Гонория к св. Софронию не может не поразить: «Мы узнали, — писал он, — что каким-то Софронием, бывшим монахом, а ныне, как слышим, поставленным в епископы города Иерусалима, подняты какие-то любопрения и новые изыскания относительно выражений против брата, предстоятеля города Александрии Кира, проповедовавшего обратившимся из ересей одно действие Господа нашего Иисуса Христа»[612]. Удивительное пренебрежение патриаршим саном Иерусалимского архиерея!

В последующем тексте папа решается ещё далее развить идеи патриарха Сергия, резко подчёркивая наличие во Христе одного лишь божественного Действующего, что исключает две воли. «Божество не может быть ни распято, ни испытывать человеческие страдания, — писал Гонорий. — Но (по ипостасному соединению) говорят, что Божество страдало и что человечество низошло с неба с Божеством. Поэтому мы исповедуем одну волю Господа нашего Иисуса Христа»[613].

На первых порах казалось, что униональная формула патриарха Сергия и папы Гонория имеет все шансы на успех. В 630–632 гг. произошло воссоединение Армянской церкви с Кафолической Церковью. Первоначально Армянский католикос Эзра отказывался вступать в общение с греческими епископами, но на прямой вопрос императора: «Почему он отвергает Халкидон?», католикос не смог найти ответа, сославшись на безнравственность греков. Конечно, этот довод не был принят царём, и когда византийский полководец, этнический армянин Мжеж сказал ему, что у католикоса два пути: либо принять унию императора, либо уйти в Персидскую Армению, Эзра сдался. В это же время приняли монофелитство и сирийские яковиты, не посмевшие противиться императору-освободителю[614].

Значительной победой церковной политики Ираклия стало воссоединение монофизитов Александрии с «мелкитами» — так называли православных христиан (буквальный перевод — «царские»). Здесь ведущая роль принадлежала патриарху Киру, которому даже была дарована награда — с этого дня и в последующем являющаяся отличительной деталью туалета Александрийских патриархов. Им предоставили право украшать одну ногу патриарха красным царским сапогом — красная обувь издавна являлась прерогативой царя, и носить пурпурную обувь считалось узурпаторством и преступлением. Воссоединение совершилось в 632 г., и 3 июня 633 г. патриарх Кир издал акт, в который внёс 9 анафематизмов. «Феодосияне» — сторонники монофизитского патриарха Феодосия вступили в соединение с Церковью, стали причащаться вместе с православными и служить единые службы.

Патриарх Сергий ликовал, император откровенно радовался, но, как говорили православные, это соединение было «вилами на воде писано». Власть публично заявляла, что «ликует и Александрия, и весь Египет», но в действительности кроме Александрии соединение в массе верующих Египта шло очень трудно. Многие упорные монофизиты требовали открытого и категоричного отвержения Халкидона. Особенно трудно прививалось монофелитство в Сирии, где проживали многие богословы, сумевшие найти слабые пункты в новом учении. Несториане и яковиты отвергли монофелитство как новую ересь, и их отношение к Ираклию, как к новому ересиарху, резко изменилось в отрицательную сторону. Сохранились свидетельства того, что монофизиты Сирии называли императора «маронитом», то есть «монофелитом» и «врагом веры». Обращаясь к арабам, они говорили: «Ваша власть и правосудие приятнее нам, чем та тирания и те оскорбления, которым мы подвергались»[615].

Православные, возможно, больше интуитивно, чем сознательно, чувствовали в монофелитстве фальшь и также были недовольны церковной политикой императора[616].

Со стороны православных против унии горячо выступил Иерусалимский патриарх старец св. Софроний (634–641), нашедший в нём умаление Божества[617]. Сергий попытался смирить св. Софрония ещё в его бытность монахом, указывая на важность примирения с монофизитами в Египте, и получил, в конце концов, обещание не выступать открыто против монофелитства. Но, когда св. Софроний стал Иерусалимским патриархом, старое обещание прекратило для него своё действие, и он открыто выступил против Сергия и Кира. Впрочем, для оправдания патриарха заметим, что, очевидно, данное им обещание пришлось на время, когда обсуждение вопроса об одной воле Христа происходило в узком круге заинтересованных лиц. Но после того, как монофелитство стало претендовать на статус государственного вероисповедания, святой старец не смог остаться в стороне. Даже согласительная позиция папы Гонория не остановила св. Софрония, единственно смерть в 641 г. помешала ему с неизменным пылом и умением опровергать учение моноэнергизма[618].

Наблюдая печальную участь своей религиозной политики в Сирии, слабые успехи в Египте и на Западе, император охладел к идее придать монофелитству государственную санкцию общеобязательного учения. Но патриарх Сергий, упорный в своём заблуждении, написал новый императорский эдикт, «Эктесис» («изложение веры»), согласовав его с Римским папой Гонорием. Правда, его надежды: на утверждение «Эктесиса» Ираклием Великим долго не могли сбыться. Лишь в конце 638 г. патриарх Сергий всё же сумел получить подпись Римского царя, утомлённого старостью, болезнями и внешними проблемами, и выставил указ на стене храма Св. Софии[619].

Справедливости ради, нужно сказать, что «Эктесис» был составлен в очень осторожных выражениях. Главная цель заключалась даже не в том, чтобы убедить всех в истинности моноэнергизма, сколько в запрещении оспаривать данное учение, рассуждая о том, сколько в действительности воль в Иисусе Христе. После изложения учения о Пресвятой Троице и тайне Боговоплощения, вполне солидарные с Халкидонским оросом, в тексте «Эктесиса» содержится изложение и моноэнергизма. «Всякое действование, — говорится в нём, — соответствующее или Богу, или человеку, исходит из одного и того же воплощённого Слова. Учение об одном действовании, хотя бы выражение это и употреблялось некоторыми Отцами, причиняло смущение некоторым. Учение о двух действованиях было выражением, не находившем в себе опоры в авторитете признанных Отцов и Учителей Церкви, и причиняло смущение многим, так как внушало мысль о двух противоположных волях. Сам нечестивый Несторий, хотя и разделявший лицо Спасителя, не говорил о двух волях; нужно исповедовать одну волю, согласно с учением Святых Отцов, насколько человечество Спасителя никогда не совершало никакого движения, противного наклонности Его Божества»[620].

«Эктесис» был одобрен на Константинопольском Поместном Соборе 639 г. и Александрийском Поместном Соборе в этом же году. Иерусалим и Антиохия, находясь уже под властью арабов, благоразумно промолчали. Но преемники папы Гонория оказались более сведущими богословами, чем несчастный понтифик. Когда после смерти Гонория в 638 г. папские апокрисиарии отправились в Константинополь, дабы император утвердил вновь избранного апостолика Северина (640), их обязывали подписать «Эктесис». Правда, они сразу же отговорились, сославшись на отсутствие необходимых полномочий, но пообещали представить документ на папский суд. На этом условии Ираклий Великий и подтвердил права Северина на Римскую кафедру. Но умерший 9 августа 640 г. папа Северин отказался подписывать документ, а ставший понтификом после него Иоанн IV (640–642), избранный вопреки мнению Константинополя, высказался за необходимость немедленного соборного осуждения «Эктесиса»[621]. Созванный им Собор латинских епископов, а также Соборы в Африке, Нумидии, Мавритании предали анафеме монофелитов[622].

Но если абстрагироваться от богословских нюансов и попытаться оценить отношения между Константинополем и Римом в целом, то становится очевидным, что принятие «Эктесиса» на Западе было делом, заранее обречённым на неудачу. Запрет узурпатора Фоки использовать Константинопольским архиереем титулатуры «Вселенский патриарх» и забвение столичного архипастыря в угоду Риму, горячо приветствовавшему его воцарение, не забылось, конечно, на Востоке. Лишив Фоку царства, Ираклий Великий тут же восстановил Константинопольского патриарха в его «старых» правах, всячески подчёркивая его статус и роль первого на Востоке архиерея. Тем более, что все трудные годы войны с Персией, когда царь лишь урывками позволял себе бывать в столице, патриарх Сергий фактически управлял и Церковью, и государством. Конечно, это ещё более возвысило столичного патриарха и способствовало увеличению его авторитета среди собратьев по служению.

Напротив, Рим, всегда ревниво относившийся к растущему влиянию Константинополя, старался пресекать попытки расширения сферы его влияния. Тем более, если это каким-то образом, хотя бы косвенно затрагивало статус самого Апостолика. «Эктесис», вольно или невольно бросавший тень на определения Вселенских Соборов и те вероисповедальные формулы, которые отстаивались Западом, стал удачной мишенью для очередного выпада. Достаточно было доказать, что Константинополь в очередной раз замыслил ересь и смущает Церковь, было очень выгодно для пап, и они воспользовались этим шансом, чтобы наглядно всем доказать своё превосходство. С учётом того, что монофелитство действительно являлось ересью, эта задача не казалась особенно трудной. Как нередко бывает, «политическое» смешалось с «церковным», что привело к большим проблемам.

Осложнение отношений с Римом обязано ещё одному неприятному инциденту, случившемуся вскоре после смерти папы Гонория. Пребывавший в Италии хартулларий Маврикий польстился на папские сокровища и, вступив в тайное соглашение с некоторыми знатными римлянами, подговорил своих солдат напасть на Латеранский дворец и забрать хранящиеся в нём сокровища. Он объяснял это тем, что будто бы папа присвоил себе те деньги, которые император присылает воинам в качестве жалованья, — очевидная ложь. Но легионеры не собирались проводить дознание, где их деньги, а потому окружили Латеран и после некоторой осады взяли его. Часть денег Маврикий отдал войскам (как и обещал), другую часть присвоил себе, а остальное отослал в Константинополь в государственную казну. Он прекрасно понимал, что старый император, страдающий от болезни и обременённый многими заботами, не станет строго наказывать его; так и случилось[623].

Будучи скромным по натуре, Ираклий Великий никогда не претендовал на то, чтобы его признавали богословом. Во всей истории с моноэнергизмом его, как государя, в первую очередь интересовал практический вопрос внутренней политики — обеспечение единства Кафолической Церкви и умиротворение провинций, недавно отвоёванных у персов. Придя к выводу, что это учение способно породить лишь новый раскол, он совершенно охладел к нему. Когда возникла необходимость объясниться на этот счёт с Римским епископом Иоанном, император напрямую ответил: «Эктесис» — не мой: я не диктовал его, не приказывал составлять. Но патриарх Сергий составил его ещё за 5 лет до моего возвращения с Востока, и в Константинополе уже просил обнародовать его от моего имени и с моей подписью — я уступил его просьбам. Но, видя, что от него возникли споры, объявляю всему миру, что я не автор «Эктесиса»[624].

Как представляется, это признание Ираклия Великого позволяет со всей очевидностью отвергнуть нередко приписываемую ему «честь» слыть автором монофелитства и ересиархом новой ереси, начавшей терзать тело Церкви.

Возобновивший войну с Римской империей Хосров и разрушитель Персидского царства Ираклий Великий даже не подозревали, что, истощая друг друга в сражениях, они открывают широкую историческую арену для ещё вчера незначительного народа, разделённого по бесчисленным племенам, арабам. Правда, в данном случае нет-нет, но вспомнятся многочисленные мирные инициативы Римского императора, которые он демонстрировал даже в дни побед. Как выяснилось теперь, Ираклий Великий был гораздо дальновиднее и мудрее своего персидского собрата.

Цивилизованный мир не скоро узнал о существовании Аравийского полуострова. Ещё при императоре Августе полководец Элий Галл получил приказ переправиться через Красное море и, оценив боеспособность и нрав местного населения, определиться: либо завоевать его, либо заключить мирный договор. Его поход закончился бесславно — проблуждав по пустыне, римский военачальник стремительно отступил, едва не потеряв всё своё войско в жарких песках Аравии[625].

Вынужденные мириться с соседством воинственных арабских племён, римляне ещё во времена первых императоров соорудили множество пограничных крепостей. Со второй половины II в. у сирийских арабов стали возникать государства или государствоподобные образования, среди которых наиболее крупным являлось царство Пальмира, возглавляемое эллинистически образованной и мужественной царицей Зиновией. В более позднее время у арабов выделилось две династии: монофизитская династия Гассанидов, входившая в число союзников Римской империи, и вторая — Лахмидов, являвшаяся данником Персидского царства[626].

Объединителем арабов и родоначальником новой мировой религии стал Мухаммед, родившийся в 570 г. в одном из беднейших арабских родов. Ему было уже 40 лет, когда он, вдохновлённый духовными видениями, решил выступить провозвестником нового вероисповедания — ислама. После многочисленных приключений и гонений, ему удалось всё же заложить основу мощного государства, сцементированного единой религией и этнически монолитного. В 630 г. он завоевал Мекку и сделал ислам официальной государственной религией. В 632 г. Мухаммед умер[627].

После образования нового теократического государства мощь арабов вполне естественно обратилась на территории, которые представляли для них очевидный интерес и с торгово-экономической точки зрения, и как земли, должные признать ислам и единого бога. И, конечно, от их взоров не укрылась Персия и восточные провинции Византии.

В известной степени, действия арабов в грядущей войне с Римской империей и Персией были обречены на успех. Оба государства были совершенно истощены многолетней войной. Византию начало терзать монофелитство, ещё более расшатывающее единство государства и способствовавшее резкому падению авторитета центральной власти. А Персию раздирала гражданская война, начавшаяся после гибели последнего наследственного потомка Хосрова. Случись попытка арабов захватить Сирию на полвека раньше, их наверняка без труда отправили бы восвояси. Крепкая оборона и эффективная администрация Византии не оставляла арабам никаких шансов. Но после войны эта область, разорённая эпидемиями и военными походами, являла жалкое подобие былого величия, хотя и оставалась для невзыскательных арабов заманчивым куском[628].

Следует также учесть, что, по мнению многих исследователей, арабская экспансия имела для местного населения не только печальные последствия. И Сирия, и Персидская держава находились ко времени вторжения арабов в состоянии полного упадка. Персидская элита много веков подряд занималась самоистреблением, а внутренний потенциал христианских миссионеров, желавших христианизировать местное население, уже иссяк. Тяготы государственного управления и давление официальной Церкви были порой настолько невыносимы, что появление арабов воспринималось местным населением как избавление. Арабы не только прекратили междоусобные бойни среди персов, но и двубожие среди монофизитов, дав начало новой цивилизации и новым народам[629].

Первое военное столкновение арабов-бедуинов с византийцами состоялось в известной степени по внешне случайному поводу. Убеждённый в том, что все народы должны признать Аллаха и покориться ему, Мухаммед отправил в 627 г. послания к правителям Йемена, Бахрейна, Хосрову, императору Ираклию и шейху сирийских арабов Аль-Харису с соответствующим текстом[630]. Заметим попутно, что Мухаммеду был известен и Константинополь, и Иерусалим, который он почитал священным городом. В войне римлян с персами он сочувствовал христианам, как «людям Писания», и искренне желал им победы. Впрочем, эта кратковременная симпатия вовсе не означала, что Византийская империя имеет дополнительные гарантии от арабов, настрой которых был крайне воинственным.

Один из гонцов отправился в Дамаск по знакомому ему торговому пути и в Сирии вручил послание своего господина кому-то из римских сановников. Он уже отправился было в обратный путь, когда по приказу местного римского наместника, предводителя арабского племени Гассана, был схвачен и казнён. Для Мухаммеда отмщение было прекрасным мотивом для немедленной экспедиции, должной покарать римлян. Он дал полководцу Зейду небольшую армию численностью 3 тыс. конных воинов, и тот в сентябре 629 г. отправился к Медине. Но этот поход был подготовлен очень слабо: местные арабские племена объединили силы и дали сражение Зейду, закончившееся поражением мусульман. Для реабилитации имени пророка и славы Аллаха Мухаммед направил новое войско под командованием Амра, которому удалось привлечь под власть вождя мусульман несколько бедуинских племен, проживавших на этих землях[631]. После этого дела арабов пошли значительно лучше. Впрочем, подготавливая поход против римлян, они не забыли и о Персии, лежащей у них на пути. Её цветущие земли были слишком лакомой добычей, чтобы игнорировать её.

После смерти Мухаммеда его преемник Абу-Бекр и полководец Омар ибн-аль-Хаттаб нацелили свои силы в сторону рек Тигра и Евфрата — другие направления были для них просто физически невозможны. Надо сказать, что это был исторический момент в истории арабов и ислама — на несколько недель их будущее висело на волоске. Мухаммед не оставил наследника, но, по счастью для арабов, Омар ибн-аль-Хаттаб признал власть Абу-Берка и присягнул ему как новому халифу Аллаха[632].

Не теряя времени, Абу-Бекр направил весной 633 г. военачальника Халида, прозванного «Мечом Божьим», на персидские земли, и тот имел очевидный успех[633]. Персы, первоначально принявшие арабов за слабых соперников, были несколько раз побеждены ими. В ключевом сражении, случившемся 21 января 634 г. на восточном берегу Евфрата, мусульмане победили персов, сражавшихся отчаянно, хотя победа и стоила им больших жертв[634].

Поскольку арабы подошли к Сирии, то их конфликт с римлянами стал уже неизбежным. Нельзя сказать, что император Ираклий недооценивал врагов, но и, очевидно, он ошибочно считал, что в сравнении с персами они выглядели гораздо слабее. Поражение персов он относил к недостаткам персидской армии, которую подрубили дворцовые перевороты и вообще шаткость персидской короны. Кроме того, над ним довлели и некоторые объективные обстоятельства. Разгром Персии невероятно дорого стоил римской казне, и даже захваченная добыча не в полной мере смогла компенсировать её расходы на войну. Тем более, что большую часть добычи император вернул Церкви согласно данному им слову. В силу необходимости он постарался схитрить и под различными предлогами оттянуть сроки выплаты им обычного вознаграждения за пограничную службу.

Кочевники-арабы, принявшие христианство и охранявшие восточные границы, совершенно отказались от активных действий, когда поняли, что их содержание византийцы не в состоянии оплачивать. Окончательный разрыв произошёл после того, как к вождям приграничных арабских племён явился царский посланник, должный обеспечить союз с ними. В силу природного высокомерия или каких-то иных причин, но вместо того, чтобы уговорить союзников, этот евнух в оскорбительном тоне отказал им в выплате денег[635]. Недолго думая, они умертвили римского наместника Сергия, которого в феврале 634 г. разгромили арабы, и оставили границы, через которые теперь беспрепятственно прошли мусульмане.

Византийские войска располагались в Сирии тонкой полоской разбросанных гарнизонов, которые ещё нужно было собрать в одном месте. А Ираклий только-только отдал приказ своему брату Феодору срочно собрать новую армию, чтобы противостоять новым захватчикам, угрозы которых уже не казались ему эфемерными[636]. Рассчитывать на помощь от местного населения Ираклию, конечно, не приходилось, особенно после того, как он издал указ о принудительном крещении всех иудеев. Те объединились с арабами и, как минимум, оказывали им содействие в начавшейся войне с римлянами[637].

На самом деле арабы, возглавляемые Халидом, были очень грозным соперником, а их мотивация, вследствие специфики ислама, невероятно сильна. Пока Ираклий добирался до театра военных действий (он вновь решил возглавить армию, ещё не отдохнув от прежних ратных подвигов), арабы захватили города Пальмиру и Бостру. Наконец, 30 июля 634 г. в долине Вакуза соперники встретились, римскую армию возглавлял Феодор, брат царя. В результате кровавого боя, в котором арабы продемонстрировали несгибаемое мужество, византийцы оказались разбиты и бежали. От последующих неприятностей римлян спасла только смерть Абу-Бекра и новые походы арабов против персов[638].

Возмущённый поражением Феодора, император отозвал его в Константинополь, а сам выехал в Сирию, чтобы собрать новое войско и дать арабам сражение[639]. Когда же Феодор публично высказался в том духе, что его поражение — ответ Неба на грех кровосмесительного брака царственного брата, разгневанный Ираклий приказал заточить полководца в темницу. Командование вновь набираемыми войсками император поручил армянину Ваану и своему доверенному лицу евнуху Феодору Трифирию.

Тем временем, в октябре 634 г., арабы вновь столкнулись в сражении с персами у Вавилона и потерпели сокрушительное поражение — пало более 4 тыс. арабов и 2 тыс. дезертировали с поля боя. Под руководством невозмутимого Омара они реваншировались захватом города Гиру, после чего захватили Месопотамию. Решающая битва произошла в ноябре 637 г. при Кадесии. Против арабов выстроился весь цвет персидской аристократии под старинным Сасанидским знаменем из леопардовой шкуры; впереди позиции располагались 30 боевых слонов. Но, что и говорить, Омар умел поддерживать дисциплину: хотя персы первыми начали наступление, ни один араб не сдвинулся с места, пока не прошло время полуденной молитвы. При всей смелости персов, они были обречены. В рядах арабов находились испытанные воины, фанатики ислама, многие из которых присутствовали при взятии Мекки. Они сражались с убеждением, что погибших ждёт рай, а ангелы обеспечат им победу. Эти люди, лично знавшие Мухаммеда, принадлежали к той распространённой среди мусульман категории солдат, готовых всё отдать за победу своей веры. Конечно, при всех своих достоинствах персы заметно уступали им в мотивации, и это обстоятельство рано или поздно должно было сказаться.

Три дня (!) продолжалась битва, поскольку к противникам ежедневно подходили свежие соединения, наконец, персы были разгромлены. «Отныне белый дом Хосрова предан на разграбление правоверным», — писали арабские хроникёры, современники тех событий[640]. После этой победы арабы захватили город Мадайна и в 638 г. основали две новых столицы: город Басры в дельте Евфрата и Куфы возле Вавилона[641].

Не особенно озадачиваясь вопросом, какой противник стоит перед ними: персы или римляне, арабы шли дальше и в 635 г. решили захватить Дамаск. Попутно арабы захватили город Фихла (Пела), нанеся византийцам поражение 23 января 635 г., после чего вся центральная Сирия и местность в районе реки Иордан оказались под их властью[642]. Единственным утешением стала локальная победа 4 тыс. византийцев над арабами 25 февраля 635 г. около Мерждас, причём в бою погиб легендарный полководец Ибн Саид.

Следующий год тоже не принёс Ираклию радости. Он собрал значительную армию, расквартированную в Эмессе, но войско, состоявшее наполовину из армян, наполовину из арабов-христиан, было плохо организовано. Помимо прочего, армяне проявляли слишком много самостоятельности, едва обращая внимание на приказы главнокомандующего. Почти полгода враги маневрировали, и в многочисленных стычках удача попеременно сопутствовала то арабам, то грекам. Наконец, 23 июня 636 г. они сошлись в сражении у Джабии, что между Дамаском и озером Геннисаретским. Как назло, утром в день сражения поднялся сильный ветер, дувший в лицо римлянам, что негативно сказалось на их боевом духе. Тем не менее византийцы дрались достойно и нанесли мусульманам значительные потери. Но всё же арабам удалось одержать верх: почти вся греческая пехота легла на поле брани, а конница, увидев, что дела принимают неблагоприятный результат, позорно бежала. У византийцев погибло множество офицеров, включая самих командующих Ваана и евнуха Феодора[643].

У Ираклия больше не оставалось резервов на Востоке, и он отъехал в Константинополь, чтобы оттуда молча наблюдать, как падают один за другим римские города[644]. Император уже предчувствовал итог этой стадии многовекового противостояния христианского и мусульманского миров и не тешил себя надеждами. Поэтому, уезжая в столицу, он потребовал перенести Крест Господень из Иерусалима в Константинополь.

Весной римская армия была вновь разбита арабами у Эдессы, после чего пал и сам город, затем один за другим пали другие города этой области. Арабы подошли к Дамаску. Это был очень сильный и хорошо укреплённый город, и византийцы не думали сдаваться. Положение арабов усугублялось тем, что они не имели никакой осадной техники, и даже лестницы им пришлось позаимствовать в соседнем монастыре. Им оставалось лишь окружить город в надежде, что когда-нибудь представится «счастливый случай». Как ни странно и печально, но надежды арабов сбылись[645].

К несчастью, в один из дней командующий римским гарнизоном отмечал день рождения сына, и караульная служба была организована очень слабо. Есть все основания полагать, что местный клир, недовольный Ираклием, сыграл не последнюю роль в падении города. По крайней мере, они деятельно помогали арабам, за что впоследствии Дамаск получил серьёзные преференции — видимо, заранее тайно оговорённые условия сдачи. Так или иначе, но 20 августа 635 г. арабы проникли в город и захватили его. Пала и Алеппо — самая мощная крепость Сирии, настал черёд Антиохии. Возможно, Антиохия могла попытать счастья, но дух её защитников был не очень высок. Едва первая вылазка осаждённых против арабов окончилась неудачей, как в 638 г. Антиохия открыла свои ворота мусульманам, оговорив условия сдачи города. Летом 636 г. другая арабская армия разбила римлян у стен Аджнайде, что находится западнее Иерусалима.

Византийцы закрылись в Иерусалиме, но когда к городу подошли враги, римский военачальник отошёл в Египет, оставив город беззащитным. После двухлетней осады, в 638 г., патриарх св. Софроний запросил мира, и арабы согласились с его условиями капитуляции города. По легенде, архиерей потребовал, чтобы сдачу Иерусалима принял сам Омар — впрочем, по другим данным, тот сам выразил это желание. И вот глава мусульманского мира, уже могущественнейший правитель, Омар въехал в город в простой одежде на буром верблюде[646]. Патриарх просил его принять из своих рук новую льняную рубаху, но Омар отказывался; лишь с большим трудом удалось убедить его на время, пока ветхие одежды не будут вымыты, надеть подменное бельё[647].

Святой Софроний так прокомментировал эту сцену: «Это поистине мерзость запустения, глаголанная пророком Даниилом, стоящая на святом месте»[648]. Стороны заключили соглашение, текст которого дошёл до нашего времени: «Во имя Господа, милостивого и милосердного! Вот заверение в безопасности, которое слуга Аллаха Омар, повелитель правоверных, даёт жителям Иерусалима. Он обещает безопасность им самим, их имуществу, их церквям, их крестам, больным и здоровым в городе, и всем обрядам их веры. Церкви не будут заняты мусульманами и не будут уничтожены. Ни им, ни земле, на которой они стоят, ни их имуществу не будет ущерба. Не будет насильственного обращения в ислам. Ни один иудей не будет жить с ними в Иерусалиме. Народ Иерусалима должен платить подати, подобно жителям других городов, и должен изгнать византийцев и разбойников. Те из жителей Иерусалима, которые пожелают уйти с византийцами, взяв своё имущество и покинув свои церкви и кресты, будут в безопасности, пока не достигнут своего убежища. Сельские жители, укрывшиеся в городе от войны, могут остаться в городе, если согласятся платить подати как горожане. По желанию они могут уйти с византийцами или вернуться к своим семьям. У них ничего не возьмут до первого урожая. Если они будут платить налоги, как обязывались, то условия, изложенные в этом соглашении, под заветом Аллаха, на ответственность Его пророка, халифов и правоверных»[649].

Иногда удивляются: почему патриарх, прославленный Церковью архиерей, верный сторонник Православия, так легко отказал в верности своему императору и Римскому государству? К сожалению, здесь приходится встречаться с той характеристичной чертой многих предстоятелей Церкви, которые ради истины легко жертвовали второстепенными, как им казалось, соображениями. Вот и на этот раз патриарх признал власть халифа над собой и Иерусалимом, полагая, что новый владыка, в отличие от Ираклия Великого, не станет принуждать православных принимать монофелитскую унию. Если мысль о том, что при арабах власть патриарха становится тем более весомой и авторитетной, и не приходила в голову св. Софронию, то многие его преемники не забывали об этом, прекрасно понимая, что им даёт власть над христианским населением при властителях-мусульманах, тогда ещё относительно толерантных[650].

Личность Омара заслуживает того, чтобы сказать о нём несколько слов. Практически не выезжая из Медины, он оттуда направлял волны арабов в разные стороны света, «то сдерживая сильной рукой своих полководцев, то подгоняя их, неуклонно, строго наблюдая над ними, не ослабляя, однако, их деятельности самовольным вмешательством во все мелочи военных операций». Полагая, что побеждённые народы, как неверующие, не заслуживают снисхождения, он тем не менее так старался организовать управление ими, чтобы народонаселение исправно вносило налоги в казну и каждому отдельному мусульманину, и чтобы их можно было держать в повиновении. Примечательно, что, направляя воинов в поход, Омар давал такие рекомендации: никого не обманывать и ничего не красть, не убивать детей, стариков и женщин, не трогать священников и отшельников в пустынях, чтобы они спокойно служили своему Богу. В отличие от персов, арабы никогда не стремились разорить завоёванные земли, и это обстоятельство не ускользнуло от взора монофизитов, радостно приветствовавших новую власть[651].

После этого в Палестине у римлян остались только Цезарея. Осада этой сильной крепости продолжалась довольно долго, но в октябре 640 г. и она пала вследствие измены одного иудея. Император Ираклий ещё пытался сопротивляться, но быстро убедился, что силы слишком неравны. Покинув Антиохию, он двинулся вверх по Евфрату, а оттуда — на Константинополь. Как рассказывают, василевс перед расставанием простился с Сирией, скорбя о том, какая обильная и богатая страна достаётся врагу. Царь ещё пытался создать новую линию обороны, опустошая области в Северо-восточной части Средиземноморья. Но это был максимум того, что он мог сделать. А после его ухода все маленькие города Сирии остались безоружными, предоставленными собственной судьбе. Единственное сопротивление было организовано местным населением сирийского и палестинского прибрежья, где доминировали греки. Особенно упорно держалась Лакатия, которую мусульмане захватили при помощи хитрости. Так закончилось покорение арабами Сирии[652].

Затем в 641 г. арабы вторглись в Месопотамию и овладели значительной частью её территории. Вскоре жертвой воинственных арабов стала и Армения. Освободившись от Персии и Византии, Армения стала жить по своим законам, что означало в действительности не прекращавшуюся междоусобную борьбу аристократов. В течение нескольких лет — с 641 по 650 г. — они почти беспрепятственно грабили эту страну, пока перемирие между ними и Константинополем не предоставило Армении мира на несколько неспокойных лет[653].

Попутно арабы предприняли грандиозную военную операцию, целью которой стал захват Египта. К несчастью для римлян, военные силы 10 египетских провинций насчитывали не более 23 тыс. воинов, разбросанных по гарнизонам, а местное население — копты в массе своей не испытывали к Константинополю никаких тёплых чувств. Политика Александрийского патриарха Кира (630/631—642), желавшего распространить унию на всю территорию Египта, не способствовала сближению римлян и коптов. В конце 639 г. арабский полководец Амр с отрядом в 4 тыс. воинов начал свой поход из Палестины. Последующие военные действия были трагично неблагоприятны для византийцев, которые в июне 640 г. потерпели последнее, решающее поражение от арабов. Местное население и остатки греческих отрядов спешно бежали в Александрию, паника охватила всех. Об обороне не могло быть и речи — все думали только о том, как спастись. Используя последний шанс, патриарх Кир отправился к Амру с посольством, но араб потребовал либо принять ислам, либо выплатить большую дань. Не имея полномочий на ведение таких переговоров, патриарх известил императора о состоянии дел, но Ираклий почему-то заподозрил Кира в измене и вызвал его в Константинополь, где над архиереем состоялся суд. Хотя прямых оснований для обвинений патриарха найдено не было, император всё же приказал префекту столицы сослать Кира в ссылку[654].

Возможно, причиной падения Александрийского архиерея являлась не гипотетическая и весьма сомнительная государственная измена, а воспоминания царя о том, какие обещания давал ему Кир, упросив Ираклия санкционировать унию, и к каким результатам это привело. Если это так, то старый грех не остался неотомщённым, и патриарх пострадал совсем небезосновательно.

Страшное время переживал Ираклий Великий, прекрасно осознавая, как опытный правитель, какое тяжёлое бремя, расставаясь с жизнью, он перекладывает на плечи своих юных сыновей. Все его многолетние труды и подвиги растаяли в одночасье как дым, и потрясённое страшными поражениями римское государство вновь оказалось на грани жесточайшего кризиса. Завоевания последних лет, цветущий Египет и благословенная Сирия оказались в руках захватчиков, с которыми Византия справиться в тот момент была не в состоянии.

Для современников оставался загадкой быстрый успех арабов, которому было дано объяснение одним из старцев: «Успехи сарацин нужно приписать ничему иному, как гневу Божьему за грехи греков», и это объяснение было принято всеми безоговорочно. Но если говорить о материальных причинах, то нельзя не заметить, что в своей антипатии к грекам сирийцы и копты держались своих монофизитских настроений, и для них речь шла не о политической самостоятельности, а только о том, кто будет править ими. Они уже устали от господства греков-халкидонитов и теперь посчитали, что под арабами им будет жить лучше[655].

Нечего и говорить, что такая резкая перемена судьбы подломила императора Ираклия Великого. Имея все основания на то, чтобы прослыть спасителем Отечества, отдавая защите государства всего себя без остатка, многократно рискуя жизнью, он вдруг обнаружил, что «всё тлен». Вероисповедальная политика царя привела лишь к тому, что его имя едва не проклиналось в Риме, а туземцы Сирии, составлявшие значительную часть византийского войска, проявляли неуклонное стремление отсоединиться от Империи. Армяне — некогда наиболее боеспособная часть римской армии, откололись от Константинополя. Они привели на царский трон своего претендента, и тот не чувствовал себя связанным по отношению к Римскому государству какими-либо обязательствами. Его брат Феодор, с которым было связано столько славных побед, находился в опале. А кровосмесительный брак царя всё чаще и открытее осуждался в обществе.

Не желая находиться в такой атмосфере, престарелый император практически не приезжал в столицу, проживая во дворце в Иерии в кругу своей большой семьи. Он настолько отошёл от дел, что даже обязательные, «протокольные» мероприятия перепоручал своим сыновьям. Нет ничего удивительного в том, что в конце 637 г. против императора был организован заговор. В состав заговорщиков вошли первые сановники Римской империи, а также представители армянской знати, осевшей в столице, и даже собственный сын. Заговорщики хотели убить Ираклия и объявить царём его незаконнорожденного сына Иоанна Алариха, долгое время проживавшего в качестве заложника у Аварского хана и недавно выкупленного вместе со своими товарищами. Примечательно, что один из участников заговора не желал гибели великого императора и его детей, полагая, что достаточно просто сместить его с трона. «Вы называете их наместниками Божьими, следовательно, не должно этому свершиться, и в этом умысле я не согласен с вами»[656]. По счастью, какой-то человек донёс Ираклию о готовящемся событии, и заговор рассыпался. На удивление многих, император действовал очень мягко: некоторым заговорщикам отрезали носы, другим правую кисть руки и сослали на острова; а некоторых изменников император вообще помиловал, хотя сановники требовали: «Пусть они умрут!»[657].

Понимая, что его пассивность может спровоцировать ещё не один заговор, император принял решение перебраться в Константинополь — ему казалось, что, находясь в столице, он сможет поднять авторитет своей жены и обеспечить участие Ираклона в верховной власти. Летом 638 г. он вошёл в Константинополь, и 4 июля в церкви св. Стефана свершилась торжественная церемония воцарения Ираклона — патриарх Сергий после обычных молитв венчал мальчика царским венцом. А звание кесаря, которое раньше принадлежало Ираклону, досталось малолетнему Давиду, рождённому Мартиной 7 ноября 630 г. Все три императора — Ираклий, св. Константин и Ираклон приняли приветствия от окружающих и отправились в храм Св. Софии, где состоялась ещё одна церемония венчания[658].

Следует отметить, что, находясь в тяжёлом состоянии духа, император пытался скрыть внешние неприятности пышными церемониями и торжествами, на которые выходил вместе со всем семейством. Но старые друзья умирали, и царь становился всё более и более одиноким. После смерти патриарха Сергия, с которым их связывала многолетняя дружба, он приблизил к себе нового Константинопольского архиерея Пирра (638–641), назначенного на кафедру по его приказу. Ему-то император и доверил свои надежды сохранить у власти и старшего сына св. Константина, и младшего Ираклона.

В последние дни жизни император составил завещание, согласно которому управлять государством в качестве царей должны были св. Константин и Ираклон. При этом за Мартиной, которую Ираклий очень любил, сохранялся титул августы[659]. Понимая, однако, что после его смерти участь Мартины, которую ненавидело всё население, может стать печальной, он дал патриарху Пирру на хранение крупную сумму денег. По его устному завещанию, патриарх должен был передать Мартине деньги, если её выгонят из дворца. Кроме этого, умирая, великий царь заклинал своего старшего сына св. Константина оказать милосердие всем преступникам, которых он отправил в ссылку, и вернуть их на родину[660].

Буквально сразу после этого события Ираклий Великий заболел водянкой и с тяжёлым сознанием своего бессилия и беспомощности 11 февраля 641 г. отдал Богу душу в возрасте 66 лет.

Погребение великого царя совершилось с обычной торжественностью и пышностью, и тело его было захоронено в храме св. Апостолов. Рассказывают, что по случайной оплошности с его головы не была снята царская диадема, поэтому по приказу старшего сына св. Константина через несколько дней саркофаг был вскрыт и венец снят с трупа императора[661].

Потомки не случайно назвали Ираклия Великого самым выдающимся Римским императором после св. Юстиниана Великого[662]. Как некогда Александр Македонский, он сокрушил великую державу, но делал это не для удовлетворения собственного честолюбия, а для спасения государства — согласимся, важное отличие. До самого последнего дня этой страшной войны он не прекращал мирные инициативы, не желая стереть в порошок Персидское царство, но желая лишь мира своей Отчизне. И не его вина в том, что, обессилев в этом многолетнем побоище, римское войско оказалось не способным выстоять против свежих и бурных потоков арабов, сметавших в те десятилетия всё на своём пути.

Ираклия Великого можно упрекнуть во многих ошибках, самой тяжёлой из которых является его кровосмесительный брак с Мартиной. Но судьба итак сурово наказала императора, чтобы этот грех вспоминался его потомками после смерти благочестивого и великого царя.

Желая продолжить политику умиротворения христиан, воссоединить всех в лоне Кафолической Церкви, он чуждался административных мер, искренне веря в успех монофелитства, авторство которого, конечно, принадлежит не ему. Более того, когда он понял, что эта богословская уловка, давшая локальные положительные результаты в отдельных провинциях, не способна принципиально положить конец церковному расколу, он благоразумно отклонил предложение клира придать монофелитству характер общеустановленной вероисповедальной формулы. И не случайно даже такой поборник Православия, как св. Максим Исповедник, был далёк от мысли винить царя в этой ереси.

Лично безупречно православный император, обладающий живым, глубоким и непосредственным чувством веры в Иисуса Христа, он нашёл себе молитвенника если не при жизни, то, по крайней мере, после смерти — его дочь, царевна св. Феврония была прославлена Православной Церковью, как добрый плод от ветви Ираклия Великого. И навсегда он останется в памяти православного мира, как победоносный и мудрый царь, спаситель Отечества, опытный администратор и заботливый отец своим подданным, справедливый судья и защитник Церкви.

Уже в первые дни после смерти императора стало ясно — надежды Ираклия Великого на то, что его последняя воля будет исполнена и Ираклон вместе с матерью и св. Константином III станут управлять государством, не оправдались. Первой жертвой народной нелюбви стала Мартина. Она решилась публично объявить волю своего покойного мужа, пожелавшего, чтобы она непосредственно участвовала в управлении Римской империей. Но, когда цари и августа по традиции совершили праздничный выход, Мартину ждал неприятный сюрприз. Константинопольцы сами выстроили иерархию в царской семье и, приветствуя обоих царей и славословя их, тут же отдали предпочтение старшему сыну Ираклия св. Константину, поскольку тот был облачён в пурпур едва ли не с рождения. Саму же Мартину греки отвергли, причём в очень обидной форме: «Ты только мать царей! — неслись к ней крики из толпы. — Они наши цари и владыки! Когда в наше царство являются варвары и иноплеменники, ты не можешь принимать их и вести с ними переговоры. Не дай Бог, чтобы в такое состояние пришла держава римлян!»[664]. После этого Мартине ничего не оставалось, как молча признать своё поражение и на время затаиться.

Вполне естественно, что при 15-летнем брате св. Константин III полностью взял бразды правления в свои руки. К сожалению, история сокрыла от нас многие детали его царствования и жизни, но несомненно, что человек, прозванный византийцами впоследствии святым Константином Новым, являлся далеко не заурядной фигурой. Впрочем, как легко догадаться, во время многолетних военных походов своего отца он оставался единственным правителем в Константинополе, сумел заслужить доверие горожан и приобрёл необходимый опыт управления государством. А личное благочестие царя, свойственное вообще всем греческим василевсам, не осталось незамеченным современниками.

Уже первые шаги св. Константина Нового как единовластного государя показали всем, что на трон взошёл человек со сложившимися убеждениями и добрым характером, хотя и болезненный. Положение Римского государства в этот момент оставалось всё ещё очень опасным. Арабы практически полностью завоевали Сирию и Египет, остались лишь крохотные римские островки, залитые арабским морем. Необходимо было быстро решать вопрос о заключении с арабами мирного договора, если, конечно, царь не желал, чтобы вскоре они стояли у стен Константинополя. Для этого он сменил гнев отца в отношении сосланного Александрийского патриарха Кира на свою милость и срочно вызвал того в столицу. Встретившись с восстановленным в сане архиереем, он предоставил Киру необходимые полномочия для определения условий мирного договора, включая размер подлежащей выплате арабам дани. Одновременно с этим император стягивал войска и флот для помощи последним осаждённым крепостям Египта, в которых греки отчаянно сопротивлялись мусульманам.

Но пока шли эти приготовления, арабы завершили начатое дело до конца: 9 апреля 641 г. пала крепость Вавилон в Египте, 13 мая город Никиус, а затем Антинуполь. Причём последние поражения ознаменовались полной деморализацией римских командиров и солдат, панически отступавших при виде арабов, и жестокой резнёй мусульманами местного населения. В Сирии арабский полководец Муавия, благодаря предательству одного иудея, захватил Кесарию Палестинскую. После этого арабы проникли в Киликию, прошли в Капподакию и захватили город Евхаиты[665].

Любые семейные склоки, тем более в августейшей семье, едва ли уместны во время войны. Но всё же в скором времени отношения между Мартиной и императором резко испортились. Святой Константин III очень нуждался в средствах для ведения войны, и тут комит царских щедрот Филагрий, знавший о последних распоряжениях покойного Ираклия Великого, открыл царю тайну, что у патриарха Пирра хранятся деньги для Мартины. Император потребовал от патриарха вернуть их в казну, полагая, что Мартина не нуждается в отдельном обеспечении, и Пирр был вынужден подчиниться царскому приказу[666]. После этого патриарх пал в немилость и был отстранён от дворца. Однако царица люто возненавидела своего пасынка, и вскоре двор разделился на две партии, открыто враждовавшие друг с другом.

Исправляя ошибку отца, связанную с изданием «Эктесиса», св. Константин Новый благосклонно принял послание Римского папы Иоанна IV (640–642), в котором тот жаловался на Константинопольских патриархов Сергия и Пирра и горячо защищал папу Гонория. По его мнению, покойный понтифик был православным архиереем, несколько запутавшимся в лексике и неверно понятым на Востоке. Царь не стал вдаваться в эти подробности и просто пообещал апостолику отменить «Эктесис». Однако он не знал, что дни его уже сочтены[667].

Еще с юности император страдал от туберкулёза. Напряжённая атмосфера, довлевшая в царском дворце, ещё более усугубила болезнь св. Константина III. Надеясь найти облегчение от страданий, он оставил столицу и переехал в Халкидон, где имел собственный дворец. Отъезд царя из Константинополя и его болезненное состояние вызвало тревогу в городе, где ходили упорные слухи, будто царь отравлен Мартиной. Верил ли в это сам св. Константин — не известно, но, безусловно, он не доверял мачехе. По совету того же Филагрия император обратился с просьбой к войску (!) обеспечить безопасность своему сыну Ираклию, которому было всего 10 лет. Исполнителем воли императора был назначен знатный армянин Валентин Аршакуни, которому царь передал для выплаты войску в качестве подарка 216 тыс. золотых монет.

Едва святой царь успел отдать последние распоряжения, как 25 мая 641 г. умер, процарствовав всего 103 дня.

Казалось, теперь настал звёздный час Мартины, ставшей при малолетстве Ираклона единоличной правительницей Римской империи, хотя формально императором был её сын Ираклон. Она тут же открыла доступ во дворец патриарху Пирру, а Филагрия повелела постричь в духовный сан и сослать в крепость Септем на Гибралтарском проливе[668]. Будучи мстительной, августа подвергла опале многих лиц, близких своему пасынку и Филагрию, некоторых из них казнив. После этого обычные государственные дела овладели её сознанием.

Патриарх Кир, помилованный скончавшимся монархом, продолжал приготовления к своему отъезду и в августе 641 г. с большой свитой отплыл в Александрию, имея рядом с собой войска августала Феодора, нового начальника Египта. Прибыв в ночь под праздник Воздвижения Честного Креста Господня, Кир и Феодор отправились в монастырь Табеннисиотов, откуда начался большой Крёстный ход. Радость от возвращения патриарха была так велика, что улицы покрыли коврами, а рядом стояли возбуждённые толпы народа. По ошибке диакон запел гимн, применяемый при Пасхальном богослужении, из чего все сделали вывод, что Кир не доживёт до следующей Пасхи. Кстати сказать, это предсказание действительно сбылось. Но в целом возвращение патриарха и особенно Феодора в Александрию принесло некоторое успокоение столице Египта, в которой только что прошли кровавые столкновения между халкидонитами и монофизитами, вызванные жёсткой церковной политикой римских военачальников[669].

Хотя приезд Феодора в Александрию дал положительный результат, Мартине вскоре пришлось пожалеть, что она так опрометчиво оставила Константинополь без надёжной охраны. Выполняя поручения покойного св. Константина, Валентин Аршакуни выехал к войску, где и получил известие о смерти императора. Армия и Валентин всерьёз опасались за судьбу маленького Константа и двух других малолетних детей умершего царя — Ираклия и Феодосия. Поэтому они без особых раздумий начали марш к Константинополю, заняв по дороге Халкидон, чем вызвали переполох в столице. Мартина срочно подтянула немногие воинские соединения, находившиеся поблизости, а император Ираклон вместе с патриархом Пирром вышли к народу с детьми св. Константина III Ираклием и Феодосием и дали публичную клятву, что никто из них не причинит вреда порфирородным наследникам. Эта акция имела несомненный успех — народ заметно поутих, и Ираклон решил повторить её перед восставшей армией. Но Валентин Аршакуни не допустил его к войску, император Ираклон был вынужден вернуться в Константинополь, где его, впрочем, бурно славословили, понося при этом Валентина[670].

Но, как это часто бывает, настроение толпы вскоре быстро переменилось. Спустя короткое время константинопольцы стали довольно скептически относиться к клятве Ираклона и потребовали венчать на царство сына св. Константина III Ираклия. И хотя патриарх Пирр уговаривал Ираклона проигнорировать это требование, царь всё же явился в храм Св. Софии, где и произошло венчание на царство маленького Ираклия. На его головку был возложен венец, не так давно снятый с трупа царственного деда отцом нового царя и подаренный Мартиной храму. Как ни странно, это событие только раззадорило толпу, теперь обратившую свой гнев против патриарха Пирра. Либо весть о его отношении к состоявшемуся венчанию облетела город, либо поведение архиерея в ходе праздничной службы смутило прихожан, но константинопольцы, среди которых было много иудеев, дерзко ворвались в алтарь храма Св. Софии и, овладев ключами храма, буйно прошлись по Константинополю.

При таких обстоятельствах патриарх ночью прошёл в алтарь, снял свой омофор, возложив его на жертвенник, добровольно отказавшись от сана, и укрылся в доме одной благочестивой женщины. «Не отчуждаюсь от священничества, но отступаюсь из-за непослушного народа», — сказал он напоследок[671]. Поговаривали и, возможно, небезосновательно, что его смущал не столько гнев толпы, сколько реакция Мартины на венчание малолетнего Ираклия. Окончательно разойдясь в оценках на свершившиеся события с августой, Пирр и решился на этот шаг. Впрочем, по другой версии, гораздо более правдоподобной, поступок архиерея был обусловлен тем, что он поддерживал Мартину, впавшую в немилость толпы после воцарения Константа II. И потому практически был вынужден сложить с себя сан. Экспатриарх подвергся опале и был сослан в Триполис[672].

Но поступок Ираклона не внёс успокоения — Валентин Аршакуни из Халкидона рассылал воззвания по провинциям в защиту наследников св. Константина III, а в самом Константинополе умело распускал слухи, будто смерть покойного императора — дело рук августы[673]. Положение Мартины становилось очень опасным, и она решила перекупить Валентина, направив к нему посольство. Армянскому вождю, поставившему перед собой цель свергнуть Мартину и её потомство с трона, послы предложили должность комита экскувитов, подарки солдатам, но при условии, что он и войско дадут согласие на венчание царём малолетнего сына Мартины от Ираклия Давида, родившегося в один день с Ираклием, сыном императора св. Константина III. В обосновании этого предложения говорилось, что Давид уже имеет чин кесаря и теперь, как сын императора, должен получить и царский венец. Предполагалось, что сразу же после венчания Давид примет более благозвучное для царя имя Тиберий. Но до этого не дошло, поскольку Валентин Аршакуни отказался на предложенные условия, хотя среди посольства находился и новый Константинопольский патриарх Павел II (641–654).

Вскоре после этого наступила и развязка давно запущенной интриги. Мартина окончательно потеряла уважение при царском дворе, и о ней было составлено подложное письмо, будто августа желает физически устранить детей св. Константина III, выйти замуж за одного из римских полководцев и захватить власть в свои руки. Оглашение этого письма произвело страшное волнение, и ничто уже не могло спасти Мартину. Ей был отрезан язык, императору Ираклону и его младшим братьям — носы, как признание незаконности царствия детей императора от греховного, кровосмесительного брака. После этого их сослали на остров Родос, где они впоследствии и умерли, забытые всеми людьми[674]. Наступило время нового, 27-летнего царствования очередного потомка Ираклия Великого, богатое различными событиями.

Десятилетний император, довольно неожиданно получивший единоличную власть в Римской империи в свои руки, не сохранил своего первого имени. Официально названный при рождении Ираклием, он именовался на Востоке в народе Константом, а на Западе — Константином. В истории Византии он остался под именем Констант II — так будем называть его и мы.

Вступив в ноябре 641 г. во власть, юный Констант обратился с речью к сенаторам: «Родитель мой Константин при жизни отца своего, моего деда Ираклия, царствовал с ним довольно долгое время, а после него очень короткое. Но зависть мачехи Мартины прекратила все добрые надежды и лишила его жизни, и это она сделала для Ираклона, сына своего незаконнорожденного (выделено мной. — А.В.) от Ираклия. И ваш приговор с волей Божией справедливо лишил престола её и сына её, чтобы не видеть беззакония на Римском престоле, о чём особенно печётся ваша отличная знаменитость. И потому прошу вас быть мне советниками и указателями общего благосостояния подданных»[675]. Разумеется, эта речь была составлена не царём, а кем-то из его помощников, но она верно отражает чаяния византийской общественности того времени, желавшей умиротворения государства и крепкой, справедливой, легитимной власти.

Хотя царь был совсем ещё ребенком, вскоре все убедятся в том, что в душе он — сильный и мужественный воин. И надежды не обманули тех, кто стремился обеспечить ему императорский трон. Констант очень быстро освободился от опеки той военной партии, которая привела его к власти, и начал демонстрировать самостоятельность в государственных делах, сопряжённую с твердостью, иногда граничащую с жестокостью. По счастью для Римской империи, ей вновь достался замечательный человек с ясным политическим сознанием, железной волей и недюжинными способностями, который никогда не бегал от опасностей, но смело шёл навстречу им[676].

Уже буквально с первых минут своего царствования, оставшись без матери с одним младшим братом Феодосием, Констант II столкнулся с теми проблемами, которыми был пропитан тот век. Направленный ещё императором Ираклоном в Египет, патриарх Кир сумел заключить с арабами мирный договор, который едва ли можно назвать выгодным для греков. Арабы потребовали уплату дани, прекращения всех военных действий на 1 год, тем более, наступательных военных операций, предоставления иудеям права жительства в столице Египта. И, главное — оставление римлянами Александрии (!) через 11 месяцев. Когда об этих условиях узнали жители города, они едва не убили своего архиерея — того спасло арабское войско, появившееся у стен Александрии. Но и византийская армия, расквартированная в городе, окончательно пала духом: её командиры заявили, что с арабами воевать невозможно, а потому следует подчиниться договору, заключённому патриархом Киром.

В это время в Константинополе было не до таких «мелочей», как Александрия, — решался вопрос о царе, поэтому договор как бы автоматически стал считаться ратифицированным верховной властью. И когда 29 сентября 642 г. арабский военачальник Амр явился к городу с войском, ему никто не оказал сопротивления. С этих пор арабы установили свою власть над центром Египта, лишив Империю замечательной житницы, а Церковь — великой кафедры, многие сыны которой стали принимать ислам и даже выступать на стороне арабов против византийцев[677]. Амр так описал в послании Омару взятие Александрии: «Я захватил город, от описания которого воздержусь. Достаточно сказать, что я захватил там 4000 вилл и 4000 бань, 40 тыс. платящих подушный налог евреев и четыре сотни мест развлечений царского достоинства»[678].

Вскоре арабы, несмотря на свою низкую культуру, активно включились в процесс устроения захваченных римских земель под свои лекала. Так, в 642 г. халиф Омар начал строить мечеть в Иерусалиме, но здание никак не желало стоять и постоянно рушилось. Тогда местные иудеи заявили ему: «Если вы не снимете креста с горы Елеонской, то ваше здание никогда не устоит». По случайности или нет, но их совет дал положительный результат. И после этого мусульмане начали повсеместно снимать кресты с храмов[679]. Эпоха толерантности арабов к христианам заканчивалась.

Через некоторое время Константа II ждал ещё один удар, но уже на Западе. Небезызвестный нам по грабежу Латеранского дворца хартулларий Маврикий решил отделиться от Константинополя и, используя недовольство итальянцами действиями византийского правительства и чиновничества, поднял знамя восстания. Он отказал в повиновении экзарху Равенны Исааку и был поддержан многими местными силами, вследствие чего движение приобрело характер национального восстания. Но всё же прибывший в Италию магистр армии Дон обезвредил хартуллария — тот искал спасения в алтаре в базилике Святой Марии, но был схвачен и обезглавлен, и его голова отправлена в Константинополь[680].

В 643 г. трон под императором Константом II вновь зашатался: некогда его хранитель и благодетель Валентин Аршакуни решил, что мальчик не должен единолично управлять Римским государством, но он сам заслуживает царского пурпура. Сообщения об этом заговоре сохранились скудные. Достоверно известно, что Валентин к тому времени являлся патрицием и склонял армию к измене[681].

По одной версии Валентин, ссылаясь на трудности управления армией, особенно ввиду предстоящего похода против арабов, уговорил царя и сенат венчать его «как бы» царём, исключительно с целью повышения авторитета. Но когда чин венчания был совершён, Валентин сбросил маску и заявил о единоличном царствии. В столице находилось около 3 тыс. войск его личной дружины, и когда он узнал, что население Константинополя возбуждено и направилось в храм Св. Софии, то отправил туда своего помощника Антонина с 1 тыс. солдат. Войдя в храм, воины Валентина стали избивать народ палками — патриарх Павел возмутился, за что сам был бит Антонином, сказавшим ему: «Пойди, займи своё место!». Это так возмутило толпу, что константинопольцы смяли солдат, убили Антонина и бросили его труп в костер в центре города. Затем настал черёд и Валентина, которому отрубили голову. Единоличная власть Константа была восстановлена, а магистром армии в Армении был назначен армянин Теодорос (Федор) Рштуни, состоящий на византийской службе[682].

Очевидно, что военная партия, много сделавшая для укрепления прав Константа на престол, не склонилась духом перед арабами и мечтала о реванше. На их счастье, мальчик-император вполне разделял её боевой дух и санкционировал начало новой войны против мусульман. Уже в 642 г. в Константинополе был составлен план кампании, согласно которому Валентин Аршакуни должен был выступить с частью войск из столицы, а из Армении предполагалось наступление войск под командованием Давида Уртайи. Обе армии должны были встретиться на вражеской территории, и их безопасность обеспечивали отдельные маневренные отряды греков и армян. Но вечная болезнь византийской армии — отсутствие единоначалия и слабая дисциплина привели к тому, что вначале был разбит в сражении Валентин, не дождавшийся Давида. А Давид тем временем не нашёл ничего лучшего, как за отсутствием арабских отрядов терроризировать местное христианское население на захваченных мусульманами римских землях. Нечего и говорить, что такое поведение не вызвало сочувствия к его миссии со стороны монофизитов, и, в конце концов, Давид был разбит в сражении с арабской армией Ийада. В результате летняя кампания с позором провалилась[683].

В это же время покоритель Египта Амр продолжал завоевания в Северной Африке. Сначала он захватил Пентаполь с главным городом провинции Баркой, а в 643 г. завладел городом Триполисом на Сирте. Но в дальнейшем арабы не стремились развить свои успехи и, уверенные в абсолютной беспомощности византийцев, не удосужились обзавестись морским флотом и укрепить захваченную ими Александрию.

Но в армии к главным должностям уже стали приходить «новые» люди, главным образом из армян. Новый магистр армии Феодор Рштуни, пользующийся доверием императора, сделал всё, чтобы часть армянских сановников, замешанных в заговоре 638 г. против Ираклия Великого, была помилована и возвращена из ссылки. Видимо, концентрация силы и власти в руках армянской партии не всем нравилось при дворе, поскольку против такого решения резко возражали другие близкие к императору Константу лица. Они обвинили полководца в преднамеренных преступлениях и потребовали предать Феодора суду. Но Констант II поверил всё же Феодору, не нашёл в его действиях вины и вернул в Армению в прежнем чине. И, надо сказать, на тот момент царь не ошибся[684].

В 645 г. греки организовали флот в количестве 300 судов, и римский полководец Мануил, принадлежащий к знатному армянскому роду Аршакидов, высадился у берегов Египта и направился к Александрии, которая была целью его похода. Нападение византийцев было совершенно неожиданным для арабов, поэтому Мануил почти беспрепятственно овладел городом, который защищали всего 1 тыс. арабских воинов. К сожалению, этот успех носил локальный характер и не был развит римскими командирами.

Вместо того, чтобы наладить отношения с коптами и идти дальше вглубь страны, римляне пассивно сидели в городе, обращаясь с местным населением, как с побеждёнными врагами. Конечно, арабы не преминули воспользоваться стратегической ошибкой Мануила. Мусульмане под командованием испытанного и талантливого полководца Амра подтянули силы и спокойно ждали, когда византийцы выйдут из города. Этого не пришлось долго ожидать, и у стен крепости Никиус враги встретились вновь. На этот раз удача была на стороне арабов, и остатки разбитой византийской армии бежали в Александрию. Но местные жители, для которых бесчинства римлян ещё были свежи, даже не думали о том, чтобы оборонять свой город. И летом 646 г. Александрия навсегда оказалась утраченной для Римской империи[685].

Практически за 2 года арабы захватили весь Египет, хотя ещё на протяжении нескольких столетий эта христианская земля яростно сопротивлялась культурной экспансии мусульман. Арабы вынужденно (хотя и мудро) терпели христиан, спокойно допуская чуждые им обряды и веру: соотношение победителей к побеждённым было не менее 1/30. Лишь много позднее налоговое бремя резко возросло, а религиозная толерантность отступила в прошлое. Только тогда безоружное коптское население решится на мятеж, но к тому времени сила власти арабов в Египте многократно возросла, что и предопределит неудачу христиан[686].

Не достигнув успехов на ратном поприще, Мануил вернулся в Константинополь, где вошёл в число организаторов нового заговора против императора. Но другой сановник из числа знатных армянских сановников раскрыл его и выдал изменников царю. Как следствие, Мануил предстал перед судом и был казнён. Правда, по некоторым данным, полководец был оболган завистниками, а царь, побоявшись волнений, провёл следствие скороспешно и дал осудить невиновного[687].

Однако арабы уже не удовлетворялись завоеванием Египта. Наместник Сирии и будущий халиф Муавия организовал два похода в различных направлениях. Часть арабских сил, подвластных ему, под командованием Хабиба ибн Мусальмы двинулась в направлении Армении. Сам он вторгся с оставшимися силами в Капподакию. Оба похода оказались удачными: пользуясь междоусобицей армянских князей, Хабиб захватил 6 октября 647 г. важный город Двин, хотя магистр римской армии в Армении Феодор Рштуни и победил арабов в одном рядовом сражении. С тех пор арабы ежегодно повторяли свои набеги, столь же удачно, как и при Хабибе. А Муавия опустошил Капподакию, взял без сопротивления город Кесарию, попытался, хотя и безуспешно, захватить штурмом город Аморий во Фригии и вернулся в Дамаск с громадной добычей[688].

К чести этого выдающегося полководца, он не побоялся перенести войну с греками на море, начав в 648 г. строительство флота. Уже в 649 г. арабы под его командованием захватили остров Крит, овладели важным городом Констанцией, где Муавия поселился во дворце местного епископа. В 650 г. арабские успехи под сильной рукой Муавия были ещё более приумножены: они захватили остров Арад, а в 651 г. вторглись в Исаврию, которую опустошили, и пленили около 5 тыс. человек[689].

В результате в 650 г. вся Сирия, большая часть Малой Азии, Верхняя Месопотамия, Палестина, Египет и часть провинций в Северной Африке оказались под властью арабов. К этому моменту Византия утратила значение мировой державы и превратилась в государство с преобладающим значением греческого элемента. По одному авторитетному замечанию, Римская империя начала превращаться в «Греческую империю»[690].

В условиях всё сокращающейся территории, угроз со стороны лангобардов в Италии и славян на Севере, мятежного шатания многих сановников, император Констант II решил просить у Муавия мира. Примечательно, что, по сообщению летописца, император не отважился самостоятельно принять решение о заключении мира с мусульманами, а вначале узнал мнение войска на этот счёт. И лишь по получении положительного ответа отдал соответствующие распоряжения[691]. Он направил послом к Муавия сановника Прокопия, которому удалось заключить мир сроком на 3 года. Пользуясь выдавшимся спокойствием, царь решил, в первую очередь, успокоить мятежную Армению, враждебную Империи по причине своего неприятия Халкидона и излишней самоуверенности местных князей. Но миссия царя по воссоединению Армянской церкви с Кафолической Церковью оказалась не очень успешной. По его приказу некий богослов встретился с Армянским католикосом и представителями армянской знати и передал им письмо императора Константа, в котором тот пытался разъяснить смысл Халкидонского ороса и «Томоса» папы св. Льва Великого.

В ответном послании армяне подробно объясняли, почему они придерживаются «своей» веры и при всем уважении к царству Константа II отказываются признать Халкидон. Из этого письма заслуживает внимания отрывок, посвященный непосредственно царю и его благочестивому деду — Ираклию Великому, позволяющий понять чувства людей того древнего века и их отношение к императорской власти.

Попытка царя политически объединить армян с римлянами также не встретила сочувствия в Армении. Хотя армяне и считали себя членами Римской империи, но понимали это «членство» в форме союза, не более того. Когда им показалось, что требования императора к ним чрезмерны, Феодор Рштуни тут же вступил в союз с Муавией, который обещал более сносные, как казалось Феодору, личные условия для него, чем те, которые предлагал Констант II.

Приезд императора Константа II в Армению оказался совершенно неожиданным для мятежного магистра армии и его сторонников. Царь собрал остатки армянской знати и пригласил к себе католикоса Нарзеса, в присутствии которых Констант лишил Феодора должности.

Это событие только спровоцировало массовый переход армянских князей под власть арабов. Бывший римский командир Феодор Рштуни совершил клятвопреступление — призвав многих армянских князей, он убедил их в том, что власть мусульман гораздо более лояльна по отношению к Армении, чем власть Римского василевса. Их инициатива была положительно встречена арабами, и их вождь пообещал не брать с армян податей в течение 3-х лет, не требовать поставки армянских отрядов для войн, которые вели арабы, и клялся обеспечить защиту Армении от внешних врагов. В результате только западная Армения осталась подвластной Римской империи, а остальные армянские территории признали власть арабов[693].

Сообщение об этом событии всколыхнуло византийское войско. Военачальники справедливо пеняли царю, что для защиты Армении римляне неоднократно подвергались опасности и распыляли свои силы, вследствие чего терпели обидные поражения. «Позволь нам идти в Армению и требовать отмщения за оскорбление», — просили они Константа II. Очевидно, император и сам желал расправиться с изменниками и, собрав большое войско, вступил в Армению. Там он созвал армянскую знать вместе с католикосом, которые поведали ему детали измены Феодора Рштуни. Император лишил изменника княжеского титула и направил войска для грабежа страны. С большим трудом католикос Нарзес и армянские сановники упросили царя сменить гнев на милость, и Констант согласился. Но его попытки отложить от Рштуни иверцев, агванцев и других союзников не увенчались успехом[694]. За это император разрешил своему войску разграбить их земли, и на этом военный поход завершился.

Период мира принёс императору семейные радости. Ещё в 643 г. он сочетался браком с Фаустой, которую некоторые исследователи называют дочерью мятежного Валентина Аршакуни. И хотя сведения эти неточны, но это обстоятельство вполне объясняет, почему желания мятежного военачальника увенчаться царским саном были в своё время удовлетворены. В любом случае, в 652 г. родился первенец царской четы Константин, будущий император Константин IV, которого Констант II в августе 654 г. венчал на царство и удостоил титула августа[695].

Начало 654 г., когда закончился срок мирного договора, выдалось очень тяжёлым для византийцев. Арабы захватили остров Родос, разрушив расположенную на нём статую Гелиоса (одно из семи чудес света), и вторглись в римскую Армению, где их деятельно поддержал Феодор Рштуни со своими сторонниками. Разбив римское войско под командованием Мавриана, арабы захватили город Феодосиополь, а затем вернулись в Дамаск с большой добычей[696].

После того, как выяснилось, что Римское государство ничего серьёзного противопоставить ему не может, Муавия организовал морской поход на Константинополь, решив, как пишет современник тех событий, «прекратить существование этого государства». Возле города Триполи были организованы верфи для строительства новых кораблей и склад древесины. Спасли столицу Римской империи от безусловного поражения два римских юноши, которые совершили великий подвиг, пожертвовав собой для государства. История эта настолько невероятна и удивительна, что не может не заинтересовать собой.

Два брата, сыновья римского сановника, как-то попали в плен к арабам и были приближены к себе Муавией. Узнав о планах арабского полководца, они проникли в тюрьму, где содержалось много местных жителей, вскрыли камеры, освободили заключённых и вместе с ними напали на верфи. Они подожгли уже построенные корабли и хранящийся там корабельный лес, а сами с товарищами захватили одно судно и уплыли на нём в Константинополь.

Хотя Муавия и построил вскоре новый флот, но время было утеряно. Когда в 655 г. арабы подошли к Константинополю, им навстречу вышел римский флот во главе с императорским флагманом. По сообщениям армянских источников, перед своим походом Муавия отправил Константу письмо, в котором требовал у царя отречения от христианской веры и принятие ислама. Прочитав послание, император отправился в храм Св. Софии и, пав ниц, воззвал к Богу с такими словами: «Виждь, Господи, поругание, которым поругали нас агаряне. Да будет милость Твоя над нами, как мы надеемся на Тебя. Покрой лица их презрением, чтобы они искали имя Твоё, Господи. Да устыдятся и смутятся во веки веков и погибнут, покрытые стыдом. Да познают, что имя Твоё — Господь, и Ты только возвышен над всей землёй!». После этого император приказал объявить трёхдневный пост и всеобщее молитвенное бдение.

В завязавшемся сражении арабы опровергли мнение о себе, как пустынниках, боящихся воды. Видимо, соотношение сил было совершенно не в пользу греков, и мусульмане предвидели почти несомненный успех своего начинания. Состоявшееся вскоре морское сражение оказалось неудачным для Византии — римский флот был разгромлен, и сам император избежал гибели только благодаря тому, что один из братьев, выручивших Империю раньше, пожертвовал собой для спасения жизни царя[697]. Впрочем, это поражение оказалось спасительным для Империи: хотя арабы и одержали победу, но ввиду больших потерь они не решились продолжать наступление.

Вскоре ещё одно радостное известие дошло до римской столицы: греческое войско, воевавшее в Капподакии, нанесло арабом тяжёлое поражение. В таких условиях положение Рштуни стало совсем плохим — он скрылся на остров Агтамар и оттуда призывал арабов напасть на своих соотечественников, а заодно покарать иверцев, которые, по его мнению, намеревались отделиться от мусульман[698].

Однако у арабов возникли новые трудности, отвлекшие их от очередных походов против византийцев. В 656 г. в Арабском халифате началась междоусобная война, вследствие которой Омар был убит, а государство раскололось надвое. Кроме того, восстали покорённые арабами персы и нанесли им чувствительное поражение. Следующие события хаотично и спонтанно формировали сложную мозаику военно-политических отношений того времени. Некто Мушег из рода Мамикоев поднял нескольких армянских князей против римлян, и попытки Мавриана справиться с ними окончились неудачей: возле Нахичевана византийские войска потерпели поражение от арабов и их союзников армян. Зато после смерти Феодора Рштуни Арменией стал управлять друг Римской империи Гамазасп, муж благочестивый, мужественный, добрый семьянин и верный солдат. Под его началом, при помощи греков, армяне освободились от ига арабов и признали власть Римского царя, за что император Констант II пожаловал Гамазспа титулом куропалата, а армянские войска, вошедшие в состав римской армии, стали получать царское жалованье[699].

Хотя в ходе междоусобной войны Муавия сумел сохранить за собой статус халифа Сирии, но, опасаясь новых столкновений с Мединским халифом Али, предложил в 659 г. Константу II заключить долгосрочный мир, причём по условиям договора не римляне, а арабы (!) обязались уплачивать дань[700]. И хотя очевидно, что Муавием двигали исключительно личные соображения, но араб никогда не пошёл бы на эти условия, если бы не чувствовал возрастающую мощь Римской империи под рукой императора Константа II. Значение этого договора подчёркивает тот факт, что, заключив мирный договор с императором, Муавия практически признал гегемонию Византийской империи на всём Закавказье[701]. Не менее важно то, что этот договор обеспечил толерантное, как минимум, отношение Муавия к христианству и христианам даже внутри своих земель. По крайней мере, после заключения мира с Римской империей более 15 тыс. арабов приняли христианство (!), и Муавия спокойно пережил это событие[702]. Как справедливо указал один исследователь, уже то, что после страшных успехов при Ираклии Великом в царствование Константа II арабы не продвинулись далеко вперёд, многое значило[703].

Мир на восточной границе позволил императору сосредоточиться на северных территориях, к тому времени уже почти полностью оккупированных славянами. Они настолько широко расселились по Македонии, что эта страна стала, по существу, славянской. Были захвачены Фракия, Эмимонт, Родоны, а знаменитая Фессалоника перенесла две осады, правда, закончившиеся для неё удачно. Едва арабы перестали угрожать Римскому государству, Констант немедленно (в 658 г.) организовал очень удачный поход против славян. Он, конечно, не смог в корне пресечь славянскую угрозу, но обязал их отказаться от военных набегов, взяв с них много дани и пленных[704].

Параллельно военным походам против варваров Констант продолжил политику своего деда в отношении славян, предоставляя им места для расселения на Балканском полуострове. Очевидно, это была вынужденная мера — в противном случае славянские набеги могли полностью поглотить Империю, из последних сил отбивавшую угрозы арабов. Царь даже сделал попытку привлекать славян в римскую армию, и хотя таким способом он увеличил её численность, славяне были ненадёжными солдатами, легко переходившими на сторону врага, и слабыми в дисциплине.

После того, как 11 октября 642 г. скончался папа Иоанн IV, на Римскую кафедру был избран Теодор (642–649), сын епископа, родом из Иерусалима. Хотя он был этническим греком палестинского происхождения, но, как и все остальные понтифики, высоко держал знамя Римского престола, а потому сразу же начал войну с монофелитством и «Эктесисом» императора Ираклия.

В это время возникает фигура замечательного борца за Православие, св. Максима Исповедника, человека, едва ли не в одиночестве противостоящего ереси монофелитства. Родившись в Константинополе в 580 г., в знатной римской семье, имевшей родство с царями, св. Максим некоторое время подвизался на государственной службе — он был секретарём императора Ираклия Великого. Однако в 630 г. он оставил мир и ушёл в монастырь в Хрисополе[705].

В 633 г. св. Максим сблизился со св. Софронием Карфагенским и деятельно помогал ему против «Эктесиса», а затем сошёлся с экзархом Георгием, также сторонником Православия. После того, как Георгий был отозван в Константинополь и занял пост магистра армии, св. Максим остался практически единственной авторитетной и значимой фигурой из числа сторонников Православия. Успеху его проповеди и борьбы с ересью во многом способствовали связи Исповедника в Константинополе, которые он приобрёл ещё на государственной службе, а также личная образованность, твёрдость веры, ригоризм суждений и личные качества.

Для оценки последующих событий следует в нескольких словах охарактеризовать ту эпоху, в которой служил Богу преподобный Максим. При всех перипетиях VII в., идея «симфонии властей» ещё более закрепилась в обыденном сознании и практике. Государство и Церковь начали составлять одно целое, и «Номоканон» патриарха св. Иоанна Схоластика наглядно свидетельствовал об этом. Помимо канонического сборника, получившего его имя, патриарх составил дополнение, разделённое на 87 глав, в виде извлечений из 12 новелл императора св. Юстиниана I Великого. Он назвал дополнение «Различные постановления из божественных новелл благочестивой памяти Юстиниана, изданных им после Кодекса, именно такие постановления, которые в особенности согласны с божественными и священными канонами и доставляют им особую силу и которым мы дали некоторый порядок и счёт для удобнейшего нахождения искомой главы, так как эти главы извлечены из различных новелл». Этот «Номоканон» вошёл на Востоке в общецерковное употребление, затем был перенесён в Болгарию, а оттуда — в Россию, где составил 42-ю главу нашей «Кормчей»[706].

Вся культура Византии неограниченно приближалась к идеалу церковности, и в этом стремлении огромная роль принадлежала монашеству, имевшему очень серьёзное влияние на общество. Ветхое языческое искусство утратило свою привлекательность и популярность — христианская литература почти совершенно вытеснила светскую. Всё светское получило религиозный колорит, и преобладание духа над плотью стало лозунгом не только в аскетике, но и в философии и в искусстве. Более того, аскетика вмещала в себя всю общественную этику, и никто не искал другого идеала, кроме аскетического. С другой стороны, наблюдается упадок образования и религиозной культуры. «Писательство перешло в руки людей среднего уровня и постепенно утратило своё значение», и если где-то ещё и существовало, то только в монастырях[707].

Поскольку экспатриарх Константинополя Пирр в это время пребывал в Африке, св. Максим вынудил его вступить с собой в диспут относительно одной воли в Христе, и в июле 645 г. это интереснейшее состязание состоялось. Как и следовало ожидать, победителем из него вышел св. Максим, и раскаявшийся в собственных заблуждениях Пирр выехал вместе с Исповедником в Рим, где оба они предстали перед Римским папой Теодором (642–649). Тот принял Пирра в общение, предоставил ему епископский трон возле главного алтаря и обеспечил денежным содержанием[708].

После этой победы св. Максим в 646 г. инициировал Соборы по всем епархиям Северной Африки. Как следствие, в Нумидии, Бизацене, Мавритании, Карфагене монофелитство было признано ересью, а «Эктесис» отвергнут. Воодушевлённый этим успехом, св. Максим направил послание Константинопольскому патриарху Павлу (641–653), призывая того отречься от монофелитства и признать вероисповедание, утверждённое пятью Вселенскими Соборами. Одновременно с этим ушло ещё два послания: одно — Римскому папе, другое — императору Константу II. Исповедник просил царя заставить Павла отречься от ереси, а апостолика убеждал своим авторитетом воздействовать на Константинопольского архиерея. Если же тот не согласится вернуться к истинной вере, полагал Святой, то нужно «отсечь его, как больной член от Святого Тела Церкви Христовой»[709].

В это время вместо Георгия император прислал нового экзарха — Григория, сына двоюродного брата Ираклия Великого Никиты. Но, вместо того, чтобы думать о защите рубежей Империи, Григорий решил отделиться от Константинополя и провозгласил себя императором. Однако уже в следующем 647 г., арабы разгромили его в сражении, причём сам Григорий погиб. В принципе, это был рядовой инцидент, имевший, к сожалению, фатальное значение, поскольку злые языки из противоборствующей церковной партии обвинили св. Максима и папу Теодора в сочувствии к Григорию и даже в участии в заговоре. Возможно, понтифик, имевший широкую переписку с карфагенскими кругами, не мог не знать о заговоре, но св. Максим был абсолютно свободен от каких-либо обвинений в свой адрес.

Посягательство на царский трон — тяжкое преступление, в сравнении с которым все остальные выглядят второстепенными и малозначительными. Видимо, по этой причине Константинопольский патриарх Павел не очень испугался папского требования отречься от монофелитства, дав уклончивый ответ. И нет ничего удивительного в том, что и экспатриарх Пирр в 646 г. публично отрёкся от Римской церкви, направив соответствующее письмо папе Теодору[710]. В свою очередь, понтифик публично анафематствовал Пирра и подписал в гробнице св. апостола Петра кровью Христа свою грамоту об отречении Пирра.

Хотя императору в это время исполнилось только 17 лет, но он уже понимал, что столь губительное для Римской империи противостояние Запада и Востока по вопросам вероисповедания сохраняться не должно. Конечно, он не был богословом и никак не мог сформулировать приемлемую для обеих сторон формулу. Поэтому царь сделал то, что представлялось наиболее разумным — в 648 г. приказал снять со стен храма «Эктесис» и опубликовал новый указ «Типос», написанный патриархом Павлом. Он разослал его по всему государству и в Рим папе Теодору.

Как и «Эктесис», «Типос» был составлен в очень осторожных выражениях; в нём констатируется факт наличия разногласий по вопросу об одной или двух волях в Христе, а затем содержится запрет на диспуты по данному предмету.

По существу, «Типос» имел благую цель прекратить бесплодные, по крайней мере, на тот момент времени, искания и словопрения относительно тайны Божественного Существа. И такая позиция никоим образом не противоречила старой церковной традиции икономии, заложенной ещё св. Василием Великим и св. Григорием Богословом. Но по мятежной человеческой природе результат получился обратный: вместо того, чтобы прекратить старые смуты и раскол, «Типос» породил новые[712].

В первую очередь, такой оборот дела совершенно не устроил Рим, всегда настроенный довольно ригорично, когда хоть тень сомнения падала на православие престола св. апостола Петра и его авторитет. Помимо этого, Рим исподволь продолжал свою политику дискредитации Константинополя, очередной виток которой начался после выхода в свет «Эктесиса» императора Ираклия Великого. Новый документ, сохранявший неопределённость вероисповедальной формулы, могущий быть истолкованным по-разному, автором которого являлся вечный оппонент Римского епископа, представлял собой удачный объект для атаки. В Риме уже давно убедились в бесполезности доказывания императорам ошибочности, как казалось на Западе, уравнивания Римской и Константинопольской кафедр — ключевая идея византийских самодержцев, последовательно, из поколения в поколение реализуемая ими в жизни. Куда проще и надёжнее, казалось, доказать неправоверие Константинопольского патриарха, чтобы вновь обеспечить Римскому епископу то положение, какое он занимал ранее и должен был занимать, по мнению пап.

В этом плане уже «Эктесис» являлся настоящим «подарком судьбы». «Типос», который не отрекался от прежних заблуждений — а они, объективно, имели место в действительности, — позволял развить успех. Тем более, что ввиду юности императора Константа II ни для кого не являлось тайной: сам он не имеет к содержанию документа, вышедшего за его подписью, никакого отношения. И, как казалось, достаточно опровергнуть «Типос» патриарха Павла, чтобы достигнуть полного успеха, не затронув при этом никоим образом императорского достоинства молодого царя. Конечно, это был лишь один из мотивов, обусловивших жёсткое неприятие Римом «Типоса», помимо сугубо богословского. Но и он сыграл далеко не последнюю роль в развернувшейся трагедии Церкви и её виднейших представителей.

Папа Теодор не успел ответить ничем царю, так как 13 мая 649 г. скончался. Но знамя борьбы поднял его преемник, замечательный деятель Церкви папа св. Мартин, урождённый итальянец, бывший апокрисиарий при царском дворе. Во избежание необходимости подписывать «Типос», Рим решил обойтись без утверждения кандидатуры нового папы в Константинополе, и 5 июля 649 г. св. Мартин (649–653) стал понтификом. Решив в первую очередь разгромить монофелитов, папа немедленно созвал в Риме Собор, которому придал значение «вселенского». На него прибыло 105 епископов из Италии, Сицилии, Африки и Сардинии, а также 37 греческих архимандритов, пресвитеров и монахов[713]. В принципе, это был не самый представительный Собор, если учесть, что только на Востоке к тому времени находилось около 6 тыс. епископов.

Собор открылся 5 октября 649 г. в храме Спасителя рядом с Латеранским дворцом, отчего и получил наименование «Латеранский», и завершился 31 октября того же года. Важнейшую роль на Соборе играл св. Максим Исповедник, как признанный борец за Православие против монофелитов. Он сделал подборку святоотеческих свидетельств против монофелитства и подготовил основные выводы, вылившиеся в форму 20 анафематизмов Собора. Вместе с ним активное участие в организации работы Собора приняли и некоторые греческие монахи — Иоанн, Феодор, Фалассий, Георгий, которые не только вдохновляли дебаты, но и стали составителями «Деяний» Собора, написанных первоначально по-гречески, а затем переведённых на латынь[714].

Анафематствовав монофелитов, папа сделал распоряжение о немедленном переводе соборных деяний на греческий язык и распространении их на Востоке. «Эктесис» патриарха Сергия и «Типос» патриарха Павла были признаны неправославными, а сами патриархи Кир, Сергий, Павел, Пирр объявлены еретиками. Вместе с этим папа издал энциклику, в которой оповестил всех епископов и мирян о восстановлении истинного Богопочитания, а также наделил исключительными правами своего викария епископа Филадельфии Иоанна. Он разрешил тому низвергать архиереев, незаконно, как он считал, поставленных ещё при жизни патриарха св. Софрония, если те не отрекутся от монофелитства[715]. Язык папы св. Мартина, отличавшийся крайней обличительностью, содержал тем не менее целый ряд славословий в адрес императора Константа II и почтение к его личности. При этом какая-либо причастность царя к анафематствованным персонам и документам напрочь отвергалась апостоликом, как хульная и необоснованная[716]. Но это не спасло его.

Список соборных деяний был направлен императору для сведения, что выглядело как государственное преступление и попрание прав и чести царя. Теперь ситуация повернулась таким образом, что в пику «Типоса» было установлено истинное православное вероисповедание, и потому в документе, под которым стояла подпись императора, содержится обнаруженная и анафематствованная «вселенским» Собором в Латеране ересь. Конечно, в этой ситуации император не мог оставаться нейтральной фигурой. Теперь он был вынужден подтвердить легитимность Латеранских определений и, следовательно, признать свою неправоту. Кроме того, это вынуждало его каким-то образом успокоить церковный Восток, глубоко возмущённый, что такой важный вопрос был рассмотрен без его участия. Очевидно, никаких сил Константа II не хватило бы, чтобы решить эти задачи без резкого падения своего авторитета и царского статуса.

Как только в Константинополе стало известно о делах Римского папы, Равеннский экзарх Олимпий получил приказ немедленно двинуться на Рим и арестовать св. Мартина как самозванца, которого император не утвердил в качестве Римского понтифика, и добиться от всех съезжающихся епископов подписи под «Типосом». Но Олимпий имел собственные виды на власть и, придя в Рим, вступил (или попытался вступить) со св. Мартином в тайные переговоры, намереваясь при помощи Апостолика и арабов заявить о своём императорстве и создать самостоятельное государство на Западе. Скорее всего, его затея не встретила понимания у понтифика, но для Константинополя был важен сам факт тайных встреч изменника со св. Мартином. Перебравшись на Сицилию, Олимпий ждал развития событий, но в 652 г. умер от чумы.

Однако это уже было неважно: для Константинополя папа совершил целый ряд последовательных деяний, каждое из которых могло быть квалифицировано как государственное преступление. Самовольное занятие папской кафедры, отрицание «Типоса», присвоение императорских прерогатив созывать Вселенские Соборы, тайные встречи с мятежниками — этот перечень был вполне достаточен для того, чтобы в июне 653 г. новый экзарх Феодор Каллиона и сановник Иоанн Пелагрий явились в Рим арестовать папу. Тот с осени прошлого года болел подагрой, а потому лежал в постели. Но св. Мартин принял гостей очень любезно и, отказавшись следовать советам своих друзей, подтянувших к Латеранскому дворцу вооружённую охрану, фактически передал себя в руки своих мучителей[717].

По решению двора больного папу начали собирать в Константинополь, и хотя множество клириков готовились последовать за ним, было решено ограничить его свиту шестью лицами. В июле 653 г. св. Мартин был доставлен на остров Накос, где его поместили в тюрьму, в которой он пребывал больше года. Только 17 сентября 654 г. папа был доставлен в Константинополь, где в течение 3-х месяцев над ним проходил суд. Сам император не присутствовал на судилище, которое было организовано синклитом под председательством сакеллария Епифания. С первых же минут папе предъявили обвинения в измене императору, но св. Мартин опроверг их. Тем не менее посчитали, будто вина св. Мартина полностью доказана. Епифаний отправился на доклад к царю, утвердившему приговор суда. После его оглашения палач публично сорвал с папы одежды, и его препроводили в тюрьму, поместив в камеру с преступниками, ожидавшими смертной казни.

Трудно сказать, насколько такое жестокое обращение с апостоликом было обусловлено личной позиций императора — некоторые факты позволяют высказать и такое предположение, другие опровергают этот домысел. В частности, как рассказывают, во время суда Констант посетил больного Константинопольского патриарха Павла, умолявшего царя помиловать св. Мартина, но тот не внял просьбе. Однако существуют свидетельства, в первую очередь, св. Максима Исповедника, которого мы коснёмся ниже, о невиновности царя в смерти понтифика.

Весной 655 г. св. Мартин был отправлен в ссылку в Херсон, куда прибыл 15 мая. Как ни неприятно это было впоследствии осознавать Риму, но факт остаётся фактом — папа св. Мартин был предан своим ближним окружением, вполне безучастным и безразличным к его страданиям и судьбе. «Я удивлялся и удивляюсь, — писал св. Мартин, — безучастию моих друзей и родственников. Они совершенно забыли о моём несчастье; кажется, даже не хотят знать, существую я на свете или нет. На людей напал такой страх, что они чуждаются даже исполнения заповедей Божьих, — страх, где не должно быть никакого страха»[718]. 16 сентября 655 г. он почил в Бозе и был погребён в храме Божией Матери Влахернской[719].

Вскоре после этого патриарх Павел умер (27 декабря 654 г.), и на его место был повторно назначен Пирр, заявивший, будто бы его принудительно заставили отречься от монофелитства в Риме. И хотя объяснения св. Мартина и других лиц свидетельствовали об обратном, Пирр был утверждён Константинопольским патриархом. 4 января 655 г. он занял вновь тот престол, который сам же добровольно уступил[720].

В этот момент времени завязалась настоящая интрига, напрямую коснувшаяся св. Максима Исповедника и предопределившая его последующую судьбу. Богословская борьба Рима с монофелитством лишь внешне касалась римского правительства, гораздо важнее было восстановить царские прерогативы по утверждению Римского папы и управлению Кафолической Церковью в целом. Уже «Типос» императора Константа II свидетельствовал не о желании Константинополя утвердить монофелитство во всей Вселенной, а о стремлении умиротворить (в очередной раз) спорящие стороны. Согласимся, что запрет на обсуждение вопроса о двух или одной воле в Христе ровным счётом не предопределял существа богословского диспута и, тем более, не раскрывал отношения самой политической власти к нему. Но смириться с тем, что «Вселенский Собор», как именовал Латеранское собрание папа св. Мартин, был созван помимо воли императора? На это, конечно, никто пойти не мог.

Стратегия примирения с Римом заключалась в том, что, с одной стороны, Константинополь не настаивал на непременном признании своего богословия, поражённого ересью, на Западе, с другой — активно озадачился поисками нового понтифика, согласие которого занять вдовствующую кафедру св. апостола Петра однозначно расценивалось как смирение перед волей императора. В конце концов, стратегия Константинополя увенчалась успехом — 10 августа 654 г. римский клир и сенат избрал, при живом св. Мартине, на папский престол Евгения (654–657). Его апокрисиарии прибыли в восточную столицу и после некоторых взаимных уступок в формулировании вероисповедальной формулы вступили в общение с патриархом Пирром. Но тут скончался Пирр, и на его место был назначен Пётр (654–666), чья синодальная грамота, направленная в Рим, не встретила сочувствия на Западе. Папское окружение настояло на том, чтобы понтифик не вступал с ним в церковное общение, и раскол опять стал явью.

Лишь смерть папы Евгения и избрание на Апостольскую кафедру папы Виталиана (657–672), склонного к компромиссу, смягчила ситуацию. Его посланники обратились с письмом не только к царю, но и к патриарху Петру. Церковное общение было восстановлено, стороны внесли имена своих архиереев в диптихи, и в благодарность за это Констант II подарил апостолику роскошное Евангелие, украшенное драгоценными камнями.

Это стало крупным политическим успехом Константинополя, но купленным Римом ценой головы св. Максима Исповедника. Получилось, что из всей Церкви лишь один св. Максим оставался вне общения и с Западом, и с Востоком. Исповедник проживал в это время в Риме в уединённой келье с двумя учениками. Его авторитет был настолько силён, что сам факт несогласия Святого с официальным вероисповеданием рушил все надежды заинтересованных сторон в упрочении отношений. Не удивительно, что вскоре к нему явились царские чиновники и, получив отказ признать «Типос», арестовали св. Максима[721].

В начале 655 г. Святой с учениками был доставлен в Константинополь, где его предали суду. Примечательно, что судили его те же лица, что и творили беззаконие над папой св. Мартином. Однако первые обвинения Исповедника в политических преступлениях сразу же были им опровергнуты, а на упрёк в том, что он является последователем Оригена, Святой тут же анафематствовал его. В этот же вечер в тюрьму к св. Максиму явились сановники с предложением императора вступить в общение с Константинопольской церковью и признать «Типос». Ответ св. Максима сохранился, и он заслуживает того, чтобы быть приведённым полностью.

Как видим, св. Максим категорично отказывался признать вину императора Константа II в преступлениях против папы св. Мартина и вообще в появлении «Типоса», и это справедливо, если учесть возраст царя в тот период времени. Другое дело, что последующее осуждение Исповедника лежит и на совести императора.

Надо сказать, что пытались воздействовать на Святого не только царские чиновники, но и духовные лица. Летом 655 г. в его тюремную камеру вошли Антиохийский патриарх Макарий (653–680) и Константинопольский патриарх Пётр (654–666). На их вопрос Исповедник и его ученики подтвердили отказ признать «Типос», и это признание было положено в основу обвинительного заключения. Все трое по приговору суда были сосланы в дальние земли, св. Максим — в город Бизию. Но и там он не был оставлен вниманием императора. 14 августа 656 г. к нему явились послы от царя и Константинопольского патриарха, которые попытались в диспуте убедить Святого в ошибочности его позиции. Примечательно, что когда послы сказали: «Просит царь и патриарх чрез нас узнать от тебя, по какой причине ты не имеешь общения с престолом Константинопольским?», Святой задал встречный вопрос: «Имеете относительно сего письменное приказание от благочестивейшего царя (выделено мной. — А.В.) и от патриарха?»[723]. Будучи на пороге смерти — св. Максиму было уже более 80-ти лет, твёрдый в своей вере, Исповедник по-прежнему не считал царя виновником своих несчастий и демонстрировал уважение к его сану.

Но общение закончилось тем, что сами оппоненты Исповедника просили императора отправить посольство к Римскому епископу, чтобы окончательно решить вопрос о воле в Христе. Констант II радостно приветствовал эту идею, и в Бизию даже прибыл его посланник с приказом царя перевести св. Максима в монастырь св. Феодора, где ему приготовили соответствующее его годам и авторитету помещение и содержание.

Но для начала император попросил Исповедника принять «Типос», обещая в последующем выполнить его условия. «Так как весь Запад и все разномыслящие на Востоке, — писал Констант II св. Максиму, — взирают на тебя и все из-за тебя бунтуют, не желая иметь с нами общения из-за веры, то да побудит тебя Бог приобщиться к нам на основе изданного нами «Типоса». И мы выйдем сами в Халку и облобызаем и возложим на вас нашу руку и со всякой честью и славой введём вас в Великую церковь и станем вместе с тобой на том месте, где обычно становятся цари, и вместе справим обедню, и приобщимся честных и животворящих Тайн животворящего тела и крови Христовой. И мы тебя провозгласим нашим отцом, и будет радость не только нашему царствующему граду, но и всей Вселенной. Ибо мы уверены, что если ты вступишь в общение со святым нашим престолом, то соединятся с нами все отколовшиеся от общения из-за тебя и твоего учительства»[724].

Однако Исповедник строго стоял на своём, не соблазняясь предложениями царя. Вследствие этого он был сослан ещё дальше, в Перберис, где пробыл до конца 661 г. Затем его и учеников привезли в Константинополь, где был произведён новый суд и назначено новое, суровое и страшное наказание. Заметим, что по свидетельству св. Максима, приговор о его анафематствовании был произнесён царём и Константинопольским патриархом по предписанию (!) Римского епископа[725].

Префект города распорядился отсечь св. Максиму правую руку и урезать язык, после чего он был вновь отправлен в ссылку в Лазику. 8 июня 662 г. мученик за веру прибыл к месту изгнания, а 13 августа 662 г. св. Максим скончался. Рассказывают, что перед смертью он удостоился чудесного видения от Бога, после чего назвал братии день и час своего ухода из жизни. А после погребения над могилой св. Максима еженощно горели три светильника неземного происхождения[726].

Комментировать это противостояние царя и св. Максима Исповедника очень непросто. Разумеется, по существу Исповедник был прав, и именно его деятельность в ходе Латеранского собора и после него стала прелюдией будущего Шестого Вселенского Собора и торжества Православия над монофелитством. Но следует учесть и другие обстоятельства дела. Обратившись с посланием к Святому, царь продемонстрировал тому величайшую честь и уважение, пообещав выйти встречать его, простого монаха, в пригороде Константинополя, как очень уважаемого гостя. Таких почестей удостаивались Римские епископы, несколько раз посещавшие столицу Империи, победоносные полководцы и сами цари. В данном случае формальный статус лица явно не соответствовал ожидавшимся торжествам. И отказ Исповедника был воспринят, конечно, как прямое оскорбление василевса.

Хотя св. Максим и писал, что не приказы царей удостоверяют благочестие Соборов, а соответствие их решений истинам Православия, но, собственно говоря, вольно или невольно он передёрнул предмет своего обсуждения с императорскими сановниками. Ни для кого в Византии не было секретом, что далеко не все церковные собрания, созванные велением императоров, были православными. Но для всех было бесспорной истиной, что в любом случае их созыв относится к исключительной компетенции василевса. И созыв Латеранского собора было воспринято негативно не только Константом II, но и Отцами грядущего Шестого Вселенского Собора, в «Деяниях» которого не нашлось места для упоминания имени ни Римского папы св. Мартина, ни св. Максима Исповедника, ни самого Латерана.

Никогда цари не претендовали на священническое достоинство, но никогда не отказывались от своего права (или обязанности, если говорить точнее) блюсти веру и охранять её. А это, в свою очередь, невозможно без изучения существа того или иного богословского спора и выражения царского мнения по нему. В известной степени, св. Максим сам поступал непоследовательно, ранее обращаясь к царю с просьбой пресечь еретичество Константинопольского патриарха Павла. Если царь не вправе вмешиваться в вопросы богопознания, если дела веры — прерогатива священства, разве это обращение уместно? Взгляды св. Максима по вопросу о соотношении царской и священнической власти противоречили и сложившейся уже в течение столетий практике взаимодействия Римской империи и Кафолической Церкви. И если бы его доктрина получила практическую реализацию, не только победа над монофелитством, но и над всеми предыдущими ересями не могла бы состояться.

Впрочем, при рассмотрении деяний Шестого Вселенского Собора легко убедиться, что мнение Святого о том, что цари не вправе вмешиваться в вероисповедальные споры, никак не нашла своего подтверждения у собравшихся на Соборе Святых Отцов.

Всё же, расправа над св. Максимом вызвала большое неудовольствие константинопольской публики, всегда сочувственно относящейся к лицам, готовым принять смерть ради веры. Напротив, авторитет царя резко пал, чем были вызваны его последующие решения и сам отъезд из столицы[727].

Император, с детства вполне привычный к специфической атмосфере царского дворца, очень волновался, что кто-нибудь решит наложить руку на его диадему. И хотя в это время его старший сын уже соправительствовал ему, а в 659 г. у него родились близнецы Ираклий и Тиверий, которых он также позднее венчал на царство, опасения потерять царский титул были очень сильны в душе Константа II.

Вообще, какой-то рок витал над династией Ираклидов. Блестящие в массе своей императоры, храбрые воины и умелые правители, немало сделавшие для блага Кафолической Церкви, они были отмечены одним страшным грехом. Узурпатор Фока, открывший счёт цареубийцам, занявшим вследствие преступления императорский трон, всё же был венчанным василевсом. И хотя авторитет Ираклия Великого был необычайно высок как на Востоке, так и на Западе, и его власть называли «священнейшей» сами архиереи[728], но он пришёл к власти путём умерщвления законного императора. И этот грех по цепочке перешёл к его детям, склонным к жестокости в отношении своих самых близких людей. Примеры на этот счёт мы представим позже. А пока в роли братоубийцы выступил Констант II.

В силу невыясненных обстоятельств он инициировал рукоположение своего младшего брата Феодосия в духовный сан. Но вскоре (в 659 или 660 гг.) Феодосий был убит, и народная молва небезосновательно обвинила в смерти инока-царевича императора Константа II. Не желая становиться объектом насмешек и сплетен, император отправился в Грецию[729].

Рассказывают, что совесть настолько мучила императора, что не единожды видел он призрак покойного брата, который преследовал его ночью и днём. Призрак подносил к его губам чашу с кровью и предлагал: «Пей, брат, пей!» — напоминание о том, что некогда царь причащался из рук брата Кровью и Телом Христовым[730].

По этой ли причине или вследствие наказания св. Максима Исповедника и папы св. Мартина, но император чувствовал себя в Константинополе очень неуютно. Получив известие о возобновлении угрозы со стороны лангобардов, Констант II сел на корабль и выразил своё отношение к неблагодарной столице тем, что плюнул в её сторону[731].

Прожив некоторое время в Фессалониках, царь переехал в Афины, а оттуда в 663 г. — в Тарент. С ним было довольно большое войско, составленное в подавляющей части из армян, и когда у лангобардов началась междоусобная война между двумя сыновьями покойного короля, Констант решительно вступил с варварами в войну. Выступив из Тарента на Север, он начал занимать города один за другим почти без сопротивления. Но твердыня лангобардов — крепость Беневента выдержала осаду греков. Ввиду приближающихся крупных сил германцев Констант II оставил арьергард в количестве 20 тыс. воинов и с полным правом победителя, одержавшего небольшие, но столь важные победы, перебрался в Неаполь. Заключив после этого с лангобардами мирный договор, император последовал в Рим[732].

Это было великое и великолепное событие, тем более яркое, что уже несколько столетий Римские императоры не имели возможности побывать в городе славы своих предков. Римский папа Виталиан с народом вышли за несколько километров от города встречать царя и сопровождали его въезд в древнюю столицу Империи[733].

Наконец, 5 июля 663 г. император Констант II вступил на улицы Рима. В силу личных причин царь обставил своё посещение Рима, как паломничество, часто бывая в храмах и присутствуя при богослужениях. Через 12 дней царь расстался с Вечным городом, чтобы никогда более уже его не увидеть. Он направился к Неаполю и, простившись там с Римским папой, перебрался на Сицилию, которая ему настолько понравилась, что он решил основать в Сиракузах новую столицу государства. Тут же ушёл запрос в Константинополь с требованием переправить царскую семью и двор на остров, но на этот раз царя ждал резкий и категоричный отказ[734].

Находясь на Сицилии, император деятельно воевал с арабами, делавшими набеги на остров. Но когда он сам попытался организовать против них поход из Гидрунта (Отранто), то потерпел сокрушительное поражение. Эта неудача вызвала жестокую гневную реакцию императора, который стал казнить и наказывать многих доверенных лиц из ближнего окружения. И нет ничего удивительного в том, что вскоре, 15 июля 668 г., наступила трагедия. Некто по имени Андрей, служивший при дворе, сын заслуженного сановника Троила, утопил императора в ванне, ударив того по голове и накрыв затем деревянной умывальной чашей[735].

Так закончилось 27-летнее царствование Константа II, «сурового, страстного и неутомимого деятеля, редко выпускавшего меч из руки», сумевшего при всех неудачах и ошибках несколько восстановить положение дел в Империи, катастрофическое в начале его императорства[736].

Так исторически сложилось, что одной из внешних особенностей династии Ираклидов явилось занятие царского престола очередным наследником в очень юном возрасте. За исключением самого Ираклия Великого, его дети, внуки, правнуки умирали молодыми и оставляли свой престол преемникам, также не достигшим к тому времени дееспособного возраста. Аналогичная картина получилось и на этот раз.

После гибели Константа II остались три его сына — все венчанные на царство как его соправители. Но для того, чтобы царский трон стал для них явью, необходимо было в первую очередь решить вопрос с узурпатором престола. Дело в том, что римское войско, расположенное в Сицилии, решило провозгласить императором одного из своих командиров, некоего Мизизия, что и было сделано. Хотя сам Мизизий, отличавшийся красотой, силой и недюжинной храбростью, не стремился к узурпаторству, его фактически принудили к принятию незаконного для него царского сана. Более полугода длился мятеж, на устранение которого выступили византийские войска под руководством экзархов Италии и Африки. Большую помощь имперской армии в подавлении бунта (хотя, очевидно, моральную, а не силовую) оказал Римский папа Виталиан, что не было забыто впоследствии благодарным сыном Константа II. Мизизия схватили, казнили, и голова его по страшному обыкновению того времени была отослана в Константинополь. Вместе с ним пострадали и те сановники, которые поддержали узурпатора. В числе казнённых оказался и патриций Юстиниан, сын которого Герман, оскоплённый за дела отца, впоследствии станет Константинопольским патриархом[737].

В общем, когда новый царь Константин IV прибыл в Сицилию, чтобы восстановить порядок и законность, бунт был уже подавлен. С путешествием Константина IV связана и его кличка, очень распространённая в народе. Уплывая в Италию безусым юнцом, он вернулся с большой бородой, за что был прозван «Погонатом».

Это был, как уже говорилось, совсем молодой человек. Он расстался с отцом перед его отъездом на Запад, тогда ему исполнилось всего 9 лет. По-видимому, в это время его мать ещё была жива, но при дворе правила не она, а два фаворита — евнух Андрей и патриций Феодор, этнический армянин из Капподакии. Именно они за отсутствием царя, которого мало интересовали дела на Востоке, управляли государством, причём, как можно судить, не самым худшим образом.

Когда в столицу пришла весть о смерти императора Константа II, Константин IV не стал мешкать и немедленно принял консульство, подчеркнув тем самым, что отныне он самостоятельно правит Римским государством. Пожалуй, уже в этом возрасте проявилась столь обычная для Ираклидов властность и честолюбие, иногда заводившие их далеко. Тем не менее бывшие фавориты остались при Константине IV в качестве его близких помощников и доверенных людей, которым царь начал поручать самые ответственные дела.

Хотя отец венчал на царство трёх сыновей, Константин Погонат проявил стремление в скором времени избавиться от своих братьев и стать единовластным правителем Римской империи. Это стремление, систематически проявлявшееся в его поступках, не осталось незамеченным для окружающих, в первую очередь, для войска, которое по сложившейся традиции ежегодно приносило клятвы на верность царю. Первоначально в официальных документах значились имена всех трёх царей. Но когда вместо привычного «благочестивейшего Константина, богопоставленного великого государя, постоянного августа и самодержца и богохранимых братьев его Ираклия и Тиверия» в клятвенной грамоте оказалось имя одного Константина, войско заволновалось.

Их поддержали и представители народа, решившие напомнить царю о правах на престол его малолетних братьев. Активно настроенная группа жителей пришла в город Хрисополь и заявила: «Мы верим в Святую Троицу и идём венчать на царство троих!». Как пишет летописец, «Константин смутился, что братья его оставались без всякого достоинства», но выводы для себя сделал довольно быстро. Он направил к делегатам от армии и народа патриция Феодора, своего бывшего опекуна, который рассыпался в похвалах в их адрес. Затем хитрый сановник предложил им выделить переговорщиков, которые могли бы от лица народа обсудить этот вопрос в сенате. Но когда обманутые «парламентёры» вошли в город, царь без затей приказал повесить их. Остальные, увидев конец своих товарищей, немедленно разошлись[738].

Нельзя, конечно, назвать этот поступок красивым, но как не принять во внимание то обстоятельство, что император Константин IV, обладавший всеми достоинствами семейства Ираклидов, недолго думал, когда речь шла об ограничении его власти? Не исключено, что, учитывая малолетство своих братьев, он не стал бы предпринимать никаких жестоких мер по своей инициативе. Но, увидев, что их личностями могут манипулировать ему во вред и покушаться на его царственные прерогативы, император предпринял превентивные меры. Первоначально он для проформы указывал их имена в государственных актах, но потом решил вопрос кардинально. Братья подрастали, император уже имел наследника (будущего царя Юстиниана II), поэтому он приказал в 681 г. отрезать им носы и тем самым навсегда исключил возможность приобщиться к царской власти. Традиция калечить потенциальных и нежелательных претендентов на царский трон, как мы видели, уже вошла в Византии «в моду»[739]. Пожалуй, это — единственное деяние, которое не украшает царствование Константина IV, при котором Империя обрела мир, а Церковь покончила с ересью, расколовшей её на части.

Как и все предыдущие императоры-Ираклиды, Константин Погонат принял Римскую империю в тяжёлом положении. И, как его предшественники, проявил недюжинную волю, мужество и характер, сумев вывести Византию из тяжёлого кризиса. Пока Констант II пребывал на Западе, халиф Муавия, восстановив в своём государстве единодержавие, организовал в 663 г. новое вторжение в Малую Азию. Казалось, что на пути арабов вообще не было никаких римских частей, поскольку их разведывательные отряды доходили до пригородов Константинополя. Чувствуя свою безнаказанность, Муавия даже перезимовал на вражеской территории, словно копируя стратегию Ираклия Великого. В 665 г. его сменил другой талантливый арабский полководец Абдаррахман, сын Халида, «меча Божия». Как и его отец, он был наместником в Эмессе и, собрав значительные силы, занял крепости Амориум и Пессинунт, достигнув Халкидона. Под его командованием находился и арабский флот, что позволило Абдаррахману окружить город Смирна. Редкие римские части, в которых было много славян, не дали никакого отпора мусульманам. Более того, большие группы славян даже ушли с арабами в Сирию, где халиф выделил им места для расселения[740].

Это был какой-то кошмар для византийцев: с 663 по 678 г., ежегодно арабы грабили римские земли Малой Азии, уводя множество пленных и окончательно разоряя земледельцев и города. Только в редких, почти исключительных случаях счастье и военная удача была на стороне греков. Так, желая захватить город Силус, Абдаррахман осадил его и начал строить специальную башню. Но удачным выстрелом из метательного орудия осаждённые опрокинули башню. А затем сделали вылазку, нанеся врагам ощутимый урон. Под угрозой оказались не только сухопутные дороги, но и прибрежные города, поскольку арабы действовали удачно не только на суше, но и на море.

В это время Византия ничего не могла противопоставить мусульманам, и спасло греков чудо: внезапно Абдаррахман умер — говорили, что его отравил Муавия, ревниво относившийся к славе своего соотечественника[741]. Но напор арабов от этого стих не намного, и судьба Римского государства висела на волоске. И чему удивляться, если в 668 г. римский сановник, главнокомандующий фемы Армениака Шапур (или Саборий), этнический перс, задумал занять царский трон при помощи мусульман? Муавия с радостью принял его план и передал изменнику арабские части, которые подчинялись всё же своим командирам. Для арабов имелись все резоны, чтобы поддержать очередного узурпатора. Не первый год воюя с Византией, они прекрасно отдавали себе отчёт в том, что одно дело — совершить налёт и взять добычу, другое — включить громадные (всё ещё) территории в состав своего халифата. На этот неопределённый по времени переходный период им и понадобился человек, послушно выполняющий роль арабского ставленника, но обладающий императорским достоинством. Неизвестно, как бы дальше развивались события, но вскоре Шапур, нечаянно сброшенный лошадью с седла, сломал шею и умер.

В этом же году Константин IV вступил на трон и сумел отразить очередное нападение арабов, чем привёл в ярость Муавия, в уме уже занявшего Константинополь[742]. Не мудрствуя лукаво, мусульмане удвоили свои атаки, поставив перед собой цель непременно захватить столицу Римской империи. Особенно страшным для греков стал 673 г. Муавия организовал громадный флот и отправил его на Константинополь. Как рассказывают очевидцы, арабы собрали гигантскую по тем временам армию. Примечательно, что поход тут же был объявлен «священным», наподобие будущих Крестовых походов Запада. Предстоящему событию было придано значение исполнения воли Аллаха, и сам Муавия несколько пророчески выразился, что рано или поздно, но зелёное знамя ислама будет развеваться над стенами Константинополя. Воинам было обещано, что все погибшие получат прощение грехов и попадут в рай[743].

Арабы захватили полуостров Кизик в Мраморном море, который стал их морской базой. Попутно арабы оккупировали остров Крит. Однако и Константин Погонат не сидел сложа руки. Он сумел организовать флот, довольно успешно отражавший атаки арабских флотилий. Семь лет (!) длились морские сражения, следствием которых стало отступление арабов от стен греческой столицы — несомненный успех византийцев. Несмотря на явный перевес в силах, мусульмане ничего не могли сделать с византийцами, у которых к тому времени образовалось тайное, страшное и очень эффективное оружие — «греческий огонь». Его изобретателем стал некий Калинник — сирийский грек, бежавший от арабов в Константинополь. Тонкость его использования заключалась в том, что «греческий огонь» нельзя было потушить водой, и арабские суда горели, как спичечные коробки. Наиболее удачным для греков стал 678 г., когда все попытки арабов овладеть Константинополем завершились для них тяжёлыми потерями[744].

После этого поражения арабы начали отступление, причём их флот на обратном пути попал в бурю и затонул. А остатки арабских отрядов были почти полностью истреблены византийцами в сухопутных сражениях. Рассказывают, что только при отступлении потери арабов достигали 30 тыс. воинов[745].

Последующими историками даётся очень высокая оценка действий молодого царя, возможно, иногда даже преувеличенная. Например, такая: «Если бы магометане завладели тогда Константинополем, то греческий народ подвергся бы опасности быть стёртым с лица земли, да и для истории всего человечества это было бы роковым событием. Если бы магометане захватили бы тогда этот оплот христианства на Востоке, то ничто более не помешало бы дальнейшему распространению магометанского владычества в Европе. Ни слабые славяне, ни разделённые и враждебные между собой германцы, ни франки. Западные историки приписывают обыкновенно спасение Европы от магометанства победе Карла Мартелла в 732 г., но они забывают, что за 60 лет до этого опасность грозила Европе с другой стороны. И опасность эта отвращена ничем иным, как мужественною, терпеливою и искусной обороной, какую противопоставили византийские христиане полчищам и кораблям арабским»[746]. Здесь можно спорить о деталях, но не о самом событии в целостной его оценке.

Более того, деблокировав столицу своего государства, Константин IV с войсками высадился в Сирии и возмутил против арабов некоторые области Финикии, и уже опасность нависла над Дамаском, где пребывал стареющий Муавия. Победоносные римские войска опять ощутили вкус давно забытых побед, и их угрозы приняли явные очертания. Муавия всерьёз стал опасаться за безопасность своих земель и решил завершить войну с Римской империей. Теперь все силы он приложил для обеспечения прав на престол своего сына[747]. Это было тем более актуально, что, как казалось мусульманам, удача совершенно оставила их. Полководец Окба, воевавший в Африке, дошёл до Атлантического побережья, заявив, что при наличии воли Аллаха завоюет и те земли, что лежат за океаном, но затем был заманен маврами вглубь их пустынь и сложил свою голову в горячих песках вместе со всей своей армией[748].

Халиф отправил послов к императору с предложением заключить мирный договор, и царь благоразумно принял это предложение. Константин IV прекрасно понимал, что в настоящий момент его сил явно недостаточно, чтобы всерьёз думать о полном разгроме арабов — всё ещё очень сильного противника, а рисковать государством он считал легкомысленным. В ответ император направил к Муавия патриция Иоанна, сумевшего заключить мирный договор сроком на 30 лет, причём, в отличие от предыдущих периодов, дань римлянам выплачивали арабы (!). Мусульмане обещали выплачивать ежегодно 3 тыс. золотых монет, выдавать 50 пленников и поставлять 50 коней.

Это был несомненный успех, имевший серьёзные внешнеполитические последствия. Узнав об инициативах арабов, мятежные авары тут же прислали Константину IV подарки, свидетельствующие об их покорности[749]. Аналогичные поздравления прислали правители других государств с нижайшей просьбой «держать их в любви»[750]. Конечно, эта победа состоялась во многом благодаря тому, что после смерти Муавия среди арабов начались междоусобные войны. Но ведь искусство правителя государства и военачальника и заключается в том, чтобы использовать выпавшие ему шансы максимально эффективно. И, несмотря на молодость, 30-летний царь проявил способности опытного государя, заставившего врагов считаться с ним, и обезопасив Римское государство от внешних угроз. Может показаться удивительным, но вчерашняя смертельная опасность сменилась твёрдым миром, и вновь Римская империя возвышалась над остальными народами, полная сил, могущества и внешнего блеска. Очевидно, арабы не заблуждались на свой счёт, поскольку, как следует из сообщений летописцев, в 684 г. они просили императора подтвердить мир. В подтверждение своих добрых намерений, они предложили дополнительную дань в размере 365 тыс. золотых монет, столько же рабов и столько же благородных коней[751]. Конечно, у царя не было оснований отклонять столь выгодное предложение. Помимо арабов над ним нависли и другие заботы — славянские набеги на Севере и раскол Церкви.

Обеспечив мир с арабами, Константин IV предпринял в последующие годы ряд военных походов против славян, едва ли не полностью занявших Балканский полуостров и Грецию. Однако здесь его успехи были не столь явными, хотя в целом главная цель, которую ставил перед собой царь, была достигнута. К началу его царствия ситуация сложилась такая, что за исключением укреплённых приморских городов и недоступных горных областей почти весь полуостров уже находился в руках разрозненных, нередко воюющих друг с другом славянских племён[752]. Правда, римскому правительству удавалось удерживать их в повиновении и обеспечивать относительное спокойствие своих границ, но не более того. Пользуясь тем, что основные силы римлян отвлечены для защиты Константинополя, славяне в 678 г. осадили (в очередной раз!) Фессалоники. До лета 680 г. они грабили окрестности, и только поражение, нанесённое им осаждёнными византийцами, охолодило пыл варваров[753].

Но ещё большую опасность несли активно вступившие на страницы истории болгары, ставшие очередным многовековым противником Византии. Первоначально этот тюркский народ западносибирского происхождения стал известным Византии под именем «оногуры» и проживал на восточном побережье Азовского моря. Один из вождей оногуров (болгар) Коврат долгое время жил в Константинополе, там крестился и был связан крепкой дружбой с императором Ираклием Великим. Между 619 и 635 гг. Коврат установил верховную власть над своим народом, получил от Византии титул патрикия и заключил союз с Константинополем. Созданное им при посредстве византийцев государство «Великая Булгария» занимало территорию от Кавказа до Дона и даже Нижнего Днепра и надёжно защищало Империю от аварских набегов вплоть до смерти Коврата, последовавшей в 642 г. Увы, его преемники были не столь миролюбивы и жаждали создать собственный политический союз на землях Римского государства[754].

В середине VII века Дунайская орда болгар под руководством своего князя Аспаруха (Испериха) начала свои набеги в Мизию и во Фракию. Следствием их успехов стало образование самостоятельного государства Болгарии и… полная ассимиляция со славянскими племенами, уже проживавшими здесь.

Против болгар Константин Погонат организовал в 679 г. большой поход с привлечением флота. К сожалению, кампания оказалась неудачная. Первоначально византийцы дошли до Истры, где обосновались болгары, и те, испугавшись греческой армии, заперлись в своих укреплённых местечках, со дня на день ожидая штурма имперских войск[755]. Римляне медлили, поскольку местность была болотистая и не давала возможности маневрировать. Как на беду, в этот момент внезапно заболел император, страдавший, несмотря на молодой возраст, подагрой. Он отплыл в город Месемврию для лечения, и тут же среди солдат пронёсся слух, будто царь бежал, оставив их на произвол судьбы. И победоносная римская армия, лихорадочно начала отступление, преследуемая осмелевшими болгарами. Потери были, возможно, и не очень большими, но царю ничего не оставалось делать, как заключить с болгарами довольно постыдный мирный договор на условиях выплаты ежегодной дани[756].

Впрочем, пусть и таким непопулярным способом, но император Константин IV сумел обезопасить свои границы. Хорваты и сербы признали над собой власть Византийского императора и обещали выставлять свои отряды в случае войны. Кроме этих успехов, Константин IV сумел продолжить политику разделения славянских племён, что позволяло обеспечить гегемонию Константинополя над ними[757]. Отныне до конца царствования императора Римская империя отдыхала от войн.

Едва внешние условия позволили уделить время для решения внутренних проблем, император обратился к вопросу раскола Церкви. 10 сентября 678 г. он направил письмо Римскому епископу Домну (676–678), позволяющее не только раскрыть некоторые неявные нюансы межцерковных отношений и мотивацию сторон, но и беспристрастно оценить столь часто хулимый «Типос» императора Константа II.

Из этих слов совершенно очевидно, что императором двигал тот же мотив, который ранее был озвучен в «Типосе» Константа II. Как отец, так и сын крайне негативно относились к частным спорам по такому важному предмету, как тайна Боговоплощения. Конечно, рецепт преодоления раскола был известен — Вселенский Собор. Но в условиях тяжелейшей войны его созыв был едва ли возможен. Наконец, как посчитал Константин IV, время для Вселенского собрания пришло: «Мы поручили себя Богу нашему, провидящему лучшее о нас, в полной уверенности, что в то время, когда Его благость повелит быть исправлению самого существенного, Он дарует нам благоприятные обстоятельства для общего собрания обоих престолов, дабы, сообразуясь с определениями пяти Соборов и объяснениями Святых Отцов, они достигли непоколебимого убеждения и соединились в единые уста и единое сердце для прославления пречестного имени Бога нашего»[758]. Благоприятные обстоятельства наступили, и поэтому император повелел собрать его.

Почему же это объяснение, данное в письме Римскому епископу, посчиталось благозвучным, а аналогичная мысль, изложенная ранее в «Типосе», подверглась остракизму со стороны апостолика? По-видимому, главным образом, по той причине, что в этот раз император запросил мнение понтифика по данному вопросу, а не пытался поставить его, как говорится, «перед фактом».

Впрочем, Константин IV многого и не обещает папе. Как следует из послания, он лишь заранее не пытается предугадать, чем завершится обсуждение догматического вопроса и гарантирует, что посланцам папы будет обеспечена возможность высказать мнение апостолика. «Настоящая наша благочестивая грамота будет охраною для тех, кои придут от лица Вашего престола. Свидетель Бог Вседержитель, что мы не относимся пристрастно к какой-либо части Церкви: мы сохраним равенство той и другой, никоим образом и ни в чём не делая принуждения тем, кои присланы будут от Вас, примем их со всякой честью, подобающим почётом».

Как истинный глава Кафолической Церкви, царь беспристрастно и объективно размышляет о причинах раскола, не пытаясь переложить вину на кого-то, но и не скрывая некоторых весьма неприятных для Рима обстоятельств. Так, император недвусмысленно отмечает, что вина в прекращении общения Римской и Константинопольской церквей лежит не только на восточных патриархах, но и на некоторых понтификах, мнение и поведение которых кажутся ему сомнительными.

«Как здешний святейший и блаженнейший патриарх (Константинопольский. — А.В.), так и святейший патриарх Феополя (Антиохии. — А.В.) Макарий, с большой твердостью настаивали на исключении из диптихов блаженнейшего Виталиана, говоря, что Гонорий поминается ради чести Апостольского престола древнего Рима; затем не принимать в поминание бывших после патриархов упомянутой святейшей Римской церкви до тех пор, пока не состоится исследование и соглашение относительно возбуждающих разногласие между обоими престолами выражений. Наконец, и ваше отеческое блаженство подобным же образом поминать только впоследствии». Правда, тут же замечает Константин IV, он сам настоял на том, чтобы Виталиана не исключали из диптихов. «С одной стороны, потому, что мы сохраняем полное равенство и считаем тех и других православными, с другой стороны — ради оказанной упомянутым Виталианом при жизни любви к нам во время восстания наших гонителей»[759].

Пообещав обеспечить личную безопасность всех участников грядущего Вселенского собрания и возможность всем заинтересованным лицам высказать свою позицию по вопросу о волях и энергиях в Христе, император ни на йоту не уклонился от своего слова. И если потребуется охарактеризовать Шестой Вселенский Собор одним словом, то, наверное, наиболее удачно будет указать на отсутствие в его деяниях какой-либо заданности.

Здесь следует обратить внимание на одну важнейшую деталь, органично присущую практически всем императорам Византии, имевшим касательство к церковным спорам и нестроениям. В отличие от церковных партий, для которых их оппоненты, как еретики, казались уже отпавшими от Церкви, императоры считали ересь болезнью внутри Церкви. По этой причине цари, как посредники и арбитры, желали не полного низвержения падших или заблудших, а воссоединения двух расторгнутых спором частей Кафолической Церкви. Это, как справедливо замечают, далеко не всегда со слепой неизбежностью вело к вероучительному компромиссу — способу, довольно часто используемому в предыдущие годы, но почти всегда несколько умаляло победу победившей церковной партии. Как правило, римские императоры требовали от неё принять кающихся еретиков в лоно Церкви и дать им достойное место.

И в данном случае Константин IV проводил ту же политику, что и его предшественники. Для умиротворения Церкви он был готов принять раскаявшихся еретиков. Но для обеспечения истины, для торжества православного вероисповедания император был готов пожертвовать самым близким и дорогим. Далеко не спонтанно, отдавая отчёт своим словам, он пообещал папе Агафону (678–681) анафематствовать собственного отца, императора Константа II, если выяснится, что тот что-то изменил в вере[760]. Но скажем, немного забегая вперёд, что до этого дело, конечно, не дошло.

Нередко говорят, что Константин IV являлся глубоко православным человеком. Однако это утверждение справедливо и в отношении его царственного отца, волей обстоятельств вынужденного отказаться от соборного обсуждения существа вопроса и склонившегося к временному компромиссу. В ситуации, когда никто наперед не мог сказать, на чьей стороне истина, очень многое решали внешне субъективные факторы: личность спорящих, обстоятельства времени, симпатии и антипатии, сила характера самих василевсов, юный возраст Константа II и т. п. И если сегодня мы не умеем замечать эти аспекты и давать им верную оценку, то современники царей были куда более внимательными, отдавая «должное должному». В защиту Константа II достаточно привести тот факт, что к началу Шестого Вселенского Собора монофелитство как ересь почти изжила себя на Востоке и имела некоторых сторонников только в Антиохии. Константинопольский патриарх Георгий (679–686) хотя и сочувствовал монофелитству, но ясно осознавал его прошлость. Таким образом, в целом царь оказался правым: Церковь действительно переборола внутри себя эту ересь, и оставалось лишь публично засвидетельствовать её кончину.

Конечно, невмешательство императора Константина IV в существо прений вовсе не означало полного вероисповедального индифферентизма царя. Сам по себе факт обращения к Римскому епископу с предложением обсудить спорные формулы уже значил очень многое для опытных людей и позволял без труда понять, к какой вероисповедальной формуле император более расположен. Папа Агафон с энтузиазмом принял предложение императора, прекрасно понимая и одобряя его позицию, а также отдавая должное тактичности царя. Надо полагать, что если бы у апостолика возникли сомнения в православности взглядов Константина IV, он мог вообще отказаться от обсуждения данного вопроса. Ссылаясь, например, по образцу некоторых своих предшественников, на то, что вопрос по существу уже решён в Риме, и Константинополю достаточно просто подписаться под той формулой, которая была сформулирована на Западе. Эта ситуация совсем не кажется вымышленной или искусственно надуманной, если мы вспомним обстоятельства, при которых проходили Третий и Четвёртый Вселенские Соборы, и позицию римских легатов.

Но, повторимся, в те дни никто не мог гарантированно сказать, чем закончатся богословские дебаты. Поскольку предыдущие события создали впечатление, будто бы весь Восток заражен монофелитством и пребывает в ереси по сей день, папа решил усилить свою позицию и продемонстрировать восточным архиереям единую, дружную и выверенную позицию всего Запада. В 680 г. он с разрешения императора созвал на Собор в Риме всех западных епископов, включая архиереев из лангобардов, франков, славян, готов, бретонцев — всего 125 архипастырей[761]. Поэтому под его посланием Константину IV значатся подписи Ювеналия, епископа Албанского, Адеодата, епископа Галльского, Кириака, епископа Поленского из Истрии, и других Истрийских архиереев — Андрея Вейентанского, Бенената Опитергийского, Урсиниана, епископа Падуанского и других «варварских» епископов[762].

Вместе с тем папа не собирался зримо сдавать свои позиции, и созванный им Собор анафематствовал всех «сомнительных» Константинопольских патриархов (Сергия, Павла, Петра, Пирра), а заодно и Александрийского патриарха Кира, реципировав определения Латеранского собора папы св. Мартина. После этого определился состав делегации в Константинополь. Непосредственно Апостолика представляли его легаты пресвитеры Феодор и Георгий, а также диакон Иоанн. Помимо них на Собор прибыли и представители западного епископата (небывалый случай!) — итальянские архиереи Абундаций Патернский, Иоанн из Реджио и Иоанн из Порта Римского. Наконец, завершали делегацию, насчитывающую 10 персон, пресвитер Феодор, представитель Равеннской церкви и четыре греческих монаха.

По-видимому, первоначально у императора не было намерения созвать Вселенский Собор — в его послании папе речь шла о некой «конференции» Римского епископа и Константинопольского патриарха. Но, когда 7 ноября 680 г. епископы собрались в зале царского дворца, именуемой «Труллой», выяснилось, что вся Кафолическая Церковь представлена на этом собрании. И собрание торжественно начало именовать себя «Вселенским Собором». Как это нередко случалось ранее, число Отцов Собора не оставалось неизменным и постоянно возрастало: к концу работы Собора их насчитывалось 174 человека. Первые 12 заседаний Собора проходили под председательством самого царя Константина IV, уделившего вопросу церковного раскола много времени. И, очевидно, благодаря позиции царя Собор в буквальном смысле этого слова явил собой замечательный образец «соборной» мысли[763].

Уже на первых заседаниях Собора, на которых началось исследование дела, наглядно обнаружилось монофелитство Антиохийского патриарха Макария. Но и он, обратившись с просьбой к царю, получил возможность представить доказательства истинности своей позиции[764]. Но когда он и его сторонники представили списки свидетельств (всего три свидетельства), римские легаты дружно заявили, что списки — подложны (в частности, письмо Константинопольского патриарха Мина папе Вигилию), и попросили принести из патриаршей библиотеки подлинные документы[765].

Не желая насиловать волю присутствовавших Отцов, император предоставил перерыв на 2 месяца, в течение которых участники изучали представленные свидетельства Учителей и Отцов Церкви. Лишь 7 марта 681 г. Собор вновь собрался на очередное официальное заседание. В последующих затем прениях о том, насколько истинны представленные списки со святоотеческих трудов, авторитет Римской церкви вновь решил дело, и опять не без помощи царя. Император напрямую спросил Георгия, Константинопольского патриарха, и Макария, Антиохийского архиерея, насколько те согласны с определениями Римского собора папы Агафона. Вслед за патриархом Георгием один за другим восточные епископы начали заявлять о своём согласии с посланием Апостолика. Но тут Собор «споткнулся» на епископе Мелитинском Феодосии, который предложил прочесть монофелитскую грамоту, составленную в ближнем окружении патриарха Макария. Однако остальные антиохийцы, не желая разделять обвинения в ереси, выступили и заявили, будто грамота, на которую ссылается Мелитинский епископ, составлена без их участия, а сами они исповедуют веру православно, как папа Агафон и Римский собор.

Фактически, после этого уже стало ясно, что как таковой раскол в Церкви не существует, не считая, конечно, небольшой группы антиохийцев, исповедующих монофелитство. Желая исключить видимые проявления былого недоверия к Риму, Константинопольский патриарх Георгий обратился к императору с просьбой включить Римского папу Виталиана в диптихи: «Потому что твоя богомудрая кротость тотчас находит соединяющихся с Кафолической Церковью и отделяющихся от неё из-за лица».

Когда император Константин IV дал согласие, Собор радостно провозгласил: «Константину, великому императору, многая лета! Православному императору многая лета! Защитнику Православия многая лета! Императору-примирителю многая лета! Новому Константину Великому многая лета! Новому Феодосию Великому многая лета! Новому Маркиану императору многая лета! Новому Юстиниану императору многая лета! Мы — рабы императора!». И лишь затем последовали славословия в адрес папы Агафона, патриарха Георгия и императорского синклита[766].

Последующие заседания вплоть до двенадцатого были полностью посвящены изобличению Антиохийского патриарха Макария и его ученика, пресвитера Стефана, не желавших принять учение о двух волях в Христе. Примечательно также, что среди святоотеческих свидетельств, приведённых на Соборе против монофелитства, было зачитано сочинение императора св. Юстиниана Великого против несториан и акефалов[767]. Тем самым, спустя столетие Церковь публично признала его заслуги, как богослова, безупречного с точки зрения Православия. В конце концов, патриарх Макарий был лишён своего сана, как еретик, а на его место антиохийцы избрали патриархом Феофана.

На 12-м заседании Собора Отцы приступили к изучению послания Константинопольского патриарха Сергия к папе Гонорию, а затем обратное послание Апостолика своему Константинопольскому собрату. Но самое яркое событие случилось на следующем, 13-м заседании Собора, 28 марта 681 г. Царским сановникам, председательствующим на заседании вместо отсутствующего императора, Собор торжественно объявил: «Мы рассматривали догматические послания, написанные Сергием, бывшим патриархом сего богохранимого царствующего города, к Киру, бывшему тогда епископом Фасидским, и Гонорию, бывшему папе древнего Рима, а также ответное послание сего последнего, т. е. Гонория, к тому Сергию, и, нашедши, что они совершенно чужды апостольскому учению и определениям Святых Соборов и всех славных Святых Отцов, а следуют лжеучениям еретиков, совершенно отвергаем их и гнушаемся как душевредных. Нечестивых догматов их мы отвращаемся, а имена их присудили исключить из Святой Церкви Божией, а именно имена: Сергия, Кира, Павла и Петра, потом Феодора, бывшего епископа Фаранского. Кроме того, мы находим нужным вместе с ними извергнуть из Святой Церкви Божией и предать анафеме Гонория, бывшего папу древнего Рима»[768].

Конечно, это было нерядовым событием: Отцы Шестого Собора «одним махом» признали еретиками трёх Константинопольских патриархов, Александрийского и самого Римского епископа — небывалый случай в истории Церкви! Понятно, что, опасаясь ошибки, царские сановники предложили ещё раз произвести следствие над архиереями, над чьей головой надвигались такие страшные обвинения. Не исключено, что император, до сведения которого доводили обо всех событиях на Соборе, попытался смягчить удар и дал шанс Риму найти доводы в защиту папы Гонория.

Следствие открылось немедленно, но лекарство едва не оказалось хуже болезни. После того, как было зачитано письмо Константинопольского патриарха Петра к папе Виталиану, все обратили внимание на следующую фразу: «Письмо вашего единодушного и святого братства доставило нам духовную радость». И тень анафемы скользнула уже над именем папы Виталиана. Римские легаты стали убеждать Отцов Собора в том, что послание Петра содержало лишь отрывочные сведения и папа Виталиан был введен им в заблуждение. Ситуацию спасли царские сановники, предложившие прекратить чтение посланий папы Виталиана и писем к нему, с чем Собор послушно согласился[769]. Трудно отделаться от мысли, что и в этот раз добрая память царя о помощи, которую ему некогда оказал папа Виталиан, спасла умершего понтифика от позора и отлучения от Церкви.

Пасхальная неделя 681 г. ознаменовалась восстановлением отношений между Константинопольским патриархом и Римским епископом. Папский легат, епископ Портоский Иоанн сослужил вместе с Константинопольским патриархом Георгием по-латыни. А император принял решение об отмене платы, ранее официально взимаемой в пользу государственной казны после утверждения императором кандидатуры очередного понтифика. Этот первый прецедент отказа императора от своего права утверждать нового папу, избранного на Римскую кафедру, впоследствии будет широко использоваться Западом, чтобы отстоять независимость Апостолика от Константинополя[770].

Но на следующем заседании вопрос об анафематствовании архиереев не рассматривался — очевидно, в это время шли непубличные переговоры об их посмертной судьбе. Пользуясь случаем, римские легаты произнесли анафемы на «Три главы», чем подтвердили истинность определений Пятого Вселенского Собора и богословскую правоту императора св. Юстиниана Великого.

На 15-м заседании Собора произошёл интересный случай, прецедентов которому не найти во всей истории Вселенских Соборов. Некий монах Полихроний, уже далеко не молодой человек, исповедник монофелитства, пожелал проверить истинность своей веры опытным путём. Он явился на Собор и предложил положить написанное им вероисповедание на мертвеца, уверяя, что при имени Иисуса Христа тот воскреснет. При отрицательном результате он отдавал себя на суд Собора. Конечно, ничего хорошего для Полихрония из этого «опыта» не получилось — мертвец не воскрес, и монофелитство не подтвердило своей истинности таким способом. Полихроний был анафематствован Собором и лишён священнического сана[771].

Развязка интриги произошла на 16-м заседании, когда под конец (видимо, вопрос об анафематствовании патриархов и папы ещё не был решён окончательно) Константинопольский патриарх Георгий обратился с просьбой к Отцам: «Я и некоторые из приближённых к моему престолу блаженнейших епископов просим некоторого снисхождения, чтобы, если можно, не анафематствовать в восклицаниях лиц по именам, т. е. Сергия, Пирра, Павла, и Петра». Согласно «Деяниям», Отцы единодушно воскликнули: «Тех, которые однажды оказались осужденными и по нашему приговору уже исключены из священных диптихов, нужно анафематствовать и в восклицаниях по именам». Но именно эта фраза об «уже осужденных и исключенных из диптихов» позволяет усомниться, будто данный возглас принадлежал всем присутствовавшим Отцам. Ведь никто, кроме Рима, не рассматривал до этого соборно вопрос о монофелитстве и не исключал, естественно, Константинопольских патриархов из диптихов. А сделано это было на Римском соборе 648 г. при папе Теодоре I (642–649), на котором были анафематствованы патриархи Пирр и Павел, и Латеранском соборе 649 г., где провозглашены анафемы против всех указанных выше лиц. Римский собор 680 г. папы Агафона лишь подвёл окончательные итоги борьбы Западной церкви с монофелитами, признав все предыдущие соборы истинными[772].

Очевидно, что категоричный отказ смягчить посмертную участь восточных патриархов прозвучал из уст римских легатов, а Отцы Собора приняли его. Но, отказывая в просьбе собрату своего понтифика, римляне, видимо, до конца надеялись, что папу Гонория эта чаша минует. Если так, то их ждало быстрое разочарование. Как и на предыдущих заседаниях, Собор единогласно воскликнул славословия в адрес императора Константина IV: «Многие лета Стражу Православия! Господи, сохрани Утверждение Церквей! Господи, спаси Стража веры!», а затем анафематствовал поочередно патриархов Сергия, Пирра, Павла, Петра, Кира, Макария, остальных еретиков, выявленных Собором, и… папу Гонория[773].

Последнее, восемнадцатое заседание, прошло опять под председательством царя, заслуженно принявшего славословия в свой адрес и имевшего удовольствие насладиться своей победой над ересью. Засвидетельствовав своими подписями Символ веры, участники Шестого Собора отдали дань чести императору, роль которого в преодолении ереси и умиротворении Церкви для всех была очевидна. «Многая лета императору! Ты сделал ясною всецелость двух естеств Христа, Бога нашего. Господи, сохрани светильник мира! Константину, новому Маркиану, вечная память! Константину, новому Юстиниану, вечная память! Ты изгнал всех еретиков! Господи, сохрани низложившего еретиков! Да сохранит Бог державу вашу! Ваша жизнь — православных жизнь! Царь Небесный, сохрани земного! Тобой умиротворена Вселенская Церковь!». А затем вновь посыпались анафемы в адрес Сергия, Гонория, Павла, Петра, Пирра, Кира, Макария, Похрония, Стефана[774].

И вновь: «Многая лета императору! Христолюбивому императору многая лета! Господи, сохрани благочестивого императора христиан! Ты утвердил Православие! Вечная память императору! Вечно да пребудет царство ваше!»[775]

По окончании заседаний Отцы направили в адрес императора Константина IV приветственное послание, полностью проникнутое благодарностью царю за низвержение ереси и наполненное чествованиями его имени. «Христолюбивый император! Приняв по достоинству от Десницы, всё сотворившей и содержащей, диадему самодержавной власти, ты любишь воздавать воцарившему тебя Богу человеколюбием и кротостью, постоянным усердием к вере и правотою; ибо ты знаешь, что Он умилостивляет такими дарами, которыми любит чествоваться. Какое принесение даров с вашей стороны приличнее Богу, как не пламенное изъявление любви к Нему и веры и умиренное чрез вас состояние святых церквей? Поэтому-то и совершил ты столько много подвигов сверх тех, которые у тебя есть, чтобы привести к единомыслию отступников. И вы царствуете чрез Христа мирно, и Христос любит подавать чрез вас мир Своим церквам»[776].

В другом документе «Деяний» Собора Отцы сравнивают императора с Римским епископом. И хотя никто из Отцов даже не думал ставить под сомнение заслугу Рима в преодолении монофелитства, но в своём послании папе Агафону они уточняют: «Будучи просвещёнными Духом Святым и руководясь вашими наставлениями, мы отвергли негодные догматы нечестия, уравнявши прямой путь Православия, причём во всём богомудро сочувствовал нам и руководил нами благочестивейший и светлейший наш император Константин»[777]. И опять оценка того, какой подвиг веры совершил император: «Мы остановили распространение исполненного многих заблуждений мнения недавно появившейся ереси после того, как нам дал пример в догматах Константин, божественно царствующий и милостиво управляющий скипетрами»[778].

После этого Святые Отцы обратились к императору с просьбой утвердить соборные определения, и царь согласился, уточнив, однако, что архиепископ Сардинии Китонат был ложно обвинён в сопротивлении императорской власти, а потому должен быть восстановлен в церковном общении. Собор воскликнул: «Просим богомудрую державу государя, для большего обеспечения и утверждения православной веры, выдать пяти патриаршим престолам списки с прочитанного в присутствии вашей светлейшей державы определения за подписью членов Собора и с вашим благочестивым подписанием». Константин ответил: «То, о чём просил теперь ваш Святой и Вселенский Собор, благочестиво исполним»[779].

Соборные акты были направлены в Рим для утверждения папой Агафоном, но тот умер, не дождавшись возвращения своих легатов. Утвердить соборные акты со стороны Римской церкви пришлось уже папе Льву II (682–683). Конечно, ему крайне неприятно было признавать еретиком одного из своих предшественников, особенно после известного послания папы Агафона, в котором тот утверждал непогрешимость Римского епископа, как прямого преемника святого апостола Петра. Но вина Гонория была настолько для всех очевидна, что деваться было некуда, и папа Лев анафематствовал и его. И хотя впоследствии и он, и другие понтифики многое сделали, чтобы «дипломатически» интерпретировать соборный приговор 681 г., факт остаётся фактом — вплоть до разделения Церквей каждый апостолик, входя на престол, анафематствовал Гонория наравне с другими еретиками[780]. И великое значение Шестого Собора заключается и в том, что его решения в корне подорвали основания для присвоения Римом себе высших административно-церковных и судебных полномочий.

Ещё одна особенность, на этот раз печальная, отличает Шестой Собор. Хотя его определения — суть плод творчества св. Максима Исповедника и папы св. Мартина, но нигде в соборных актах эти светильники Православия не упоминаются. Очевидно, как пострадавшие не за веру, а за совершение государственных преступлений. Едва ли Отцы Собора сами верили в этот факт, но тем не менее, ради ли величия императорского достоинства, либо не желая напоминать о суровой расправе, случившейся над святыми при царе Константе II, они не посмели упомянуть их.

Так завершил свою работу один из величайших Соборов в истории Кафолической Церкви. Первый из бывших до него Вселенских собраний, где никто из присутствовавших Отцов не мог пожаловаться на насилие или плохую организацию. Где все, желавшие того, были услышаны. Нет никаких сомнений в том, что это было достигнуто исключительно вследствие мудрой и продуманной позиции императора, благодаря его такту, выдержке и терпению. Тем не менее, в отличие от своих царственных предшественников — организаторов Вселенских Соборов, император Константин IV не был прославлен Кафолической Церковью.

Но, как ни странно, этот факт, возможно, несколько обедняющий заслуги царя перед христианством, только подчёркивает достоинство бывших до него василевсов. Дело в том, что до сих пор в литературе бытует упорное мнение, будто бы остальные царственные организаторы Вселенских Соборов (св. Константин Великий, св. Феодосий Старший, св. Феодосий Младший, св. Маркиан и св. Пульхерия, св. Юстиниан Великий, св. Ирина) были прославлены Церковью исключительно за эту заслугу, вне зависимости от своих личных духовных подвигов. И, видимо, Господу так было угодно, чтобы на примере императора Константина IV и его сына императора Юстиниана II (немного забежим вперёд) эта нелепая точка зрения полностью доказала свою несостоятельность. Что же касается причин того, что благочестивый царь не был прославлен, то можно напомнить неприятную историю с его братьями. Возможно, и очень даже вероятно, что этот эпизод имел решающее значение при оценке Церковью его личного благочестия.

Победа на Соборе, хотя и вселенская, грандиозная по последствиям, стала последней для императора. 14 сентября 685 г., будучи совсем молодым человеком 32 лет, император Константин IV скончался.

Период от Халкидона до Шестого Вселенского Собора с церковной точки зрения характеризуется резким изменением статуса вселенских кафедр и всё более очевидным противостоянием Рима и Константинополя. Как и ранее, для Римских епископов было оскорбительно осознавать, что древнюю кафедру святого апостола Петра сравнили и уравняли с греками. Они искренне считали греческих патриархов узурпаторами, волей случая, интриг и обстоятельств получивших те прерогативы, которые могли принадлежать исключительно Римскому папе. Ведь искренне полагали в Риме — вся практика Вселенских Соборов со всей очевидностью демонстрирует, что, как правило, Римский епископ выступал на стороне Православия, а вечно мятущийся в творческих попытках раскрыть тайну Боговоплощения Восток являлся «ответчиком», отцом очередной ереси.

Отсюда формулировалась и укреплялась вера римских понтификов в «непогрешимость» кафедры святого апостола Петра, преемниками которого они себя видели. Конечно, далеко не весь Восток пребывал в ереси — достаточно вспомнить борьбу с арианством, несторианством, монофизитством и монофелитством, в ходе которой восточное богословие выставляло многие знаменитые фигуры. Но римские епископы часто не замечали очевидного. Обобщая отдельные негативные явления в искусственные выводы, они «забывали» о собственных ошибках и преувеличивали недостатки греков.

Скажем откровенно — богословский консерватизм Рима и нежелание задумываться над творческими идеями греков, из которых далеко не все носили еретический характер, зачастую являлись спасительными для Кафолической Церкви. Но этот же отказ от богословского поиска «замораживал» само римское богословие, обеднял его. Не случайно, идейной вотчиной Рима в меньшей степени являлись богословские вопросы, и в большей степени — вопросы организации церковного устройства и церковной дисциплины. И на этом поприще Римская церковь дала блестящие результаты, многие из которых реципировались Вселенской Церковью.

«Между тем, как Восток разрабатывал и устанавливал отвлечённые догматы христианского вероучения о Св. Троице и о Лице Иисуса Христа, в чём, однако, принимал участие и иногда решающее, и Запад (например, в лице Льва Великого на Халкидонском Соборе и папы Агафона на VI Вселенском Соборе), западная мысль направлялась преимущественно на разработку и установление учения о Церкви, на разъяснение принципиальных основ церковного устройства, на регулирование порядка церковной жизни. Имена Виктора, Зефирина, Калликста и Тертуллиана, Стефана, Киприана и Августина. неразрывно связаны с ростом и выяснением основных начал учения о Церкви и церковного порядка», — писал Н.С. Суворов[781]. И в этом отношении заслуги Рима трудно переоценить. Как отмечают канонисты, первые точные определения относительно покаянной дисциплины явились именно на Западе, то есть в Риме, и сам институт тайной исповеди, обязательно обнимающий все грехи всех христиан, был поставлен сначала на Западе и потом уже на Востоке. «Сама формула разрешения кающегося священником от грехов — формула индикаторная, а не просительная, явилась вначале на Западе, усвоена греками Апулии, Калабрии и Сицилии, перешла на Восток»[782].

Разрывы отношений и отказ от церковного общения между двумя великими церковными кафедрами стали уже давно привычным явлением, и лишь императоры, прилагая титанические усилия, добивались того, чтобы обе стороны признавали друг друга православными.

Сразу же оговоримся, что было бы исключительно ошибочно приписывать растущую конфронтацию престолов «древнего» и «нового» исключительно низким, честолюбивым мотивам их предстоятелей. И, кстати говоря, предположение, будто это противостояние обусловлено извечным противоборством римлян и греков, не имеет под собой никакой основы. На самом деле этническая принадлежность апостоликов не имела никакого значения, когда речь заходила об авторитете Римского престола и необходимости обеспечения его прерогатив.

До VIII в. Апостольский престол занимали не только чистокровные римляне, но и многие итальянцы — папа Лин (67–76), Пий I (140–155), Иннокентий I (401–417), Целестин I (422–432), св. Лев Великий (440–461), Симплиций (468–483), Иоанн I (523–526), Сильверий (536–537), Бонифаций IV (608–615). Помимо них на Римской кафедре находились греки — Сикст II (257–258), Евсевий (309–310), Зосима (417–418), Теодор I (642–649), Иоанн VI (701–705) и Иоанн VII (705–707). А также африканец Мильтиад (311–314), испанец Дамасий I (366–384), сардинцы Иларий (461–468) и Симмах (498–514), германец Бонифаций II(530–532), сицилийцы Агафон (678–681) и Лев II (682–683), сирийцы Иоанн V (685–686), Сергий I (687–701), Сизинний (708), Константин (708–715) и Григорий III (731–741), и многие другие.

За прошедшие после Халкидона столетия существенно изменился портрет Рима и особенно Константинополя, а также внешние условия их деятельности. Претензии понтификов на особый статус своей кафедры становились всё более категоричными и содержательными. В известной степени, к этому Рим подталкивала сама Константинопольская кафедра, в некоторой мере — положение дел в Римской империи в целом и в Италии в частности. Константинопольский архиерей постепенно расширял круг своих полномочий на Востоке, естественным образом используя те возможности, которые ему предоставляло положение рядом с императором. Однако возвышение Константинопольского престола предоставляло Римскому епископу прекрасный повод рельефнее выставить свои преимущества и утвердить их уже не на исторических, а на канонических основаниях.

Несколько обстоятельств одновременно налагались друг на друга, формируя знакомый нам по последующей истории образ папы-понтифика. Завоевание Италии остготами, слабость или вовсе отсутствие «коронной» власти часто вынуждали пап брать бразды государственного управления в свои руки. Попытка остготов-ариан по примеру Римских императоров влиять на избрание понтификов приводили к тому, что в 499 г. папа Симмах (498–514) издал декрет о выборах папы, целью которого было максимально ограничить влияние светских лиц на результат голосования. В частности, Симмах установил «революционное» правило, согласно которому только самому папе принадлежало право указывать желательного ему преемника («дезигнация»). В случае, если папа не успевал в силу различных обстоятельств сделать необходимые распоряжения на этот счёт, кандидата выбирали только клирики.

Правда, это правило знало на практике многие исключения. Например, папу Феликса IV (526–530) избрали фактически по приказу Остготского короля Теодориха Великого. Когда папа Бонифаций II (530–532) попытался спорить с королевской властью, его вынудили публично признать себя виновным в оскорблении величества[783]. В условиях политической нестабильности подкуп избирателей и самих пап стали обычным явлением. Вместе с тем нельзя забывать о том, что, обладая громадными земельными угодьями и денежными средствами, папы постепенно аккумулировали в своих руках не только политическую власть — пожалуй, единственно относительно стабильную в условиях лангобардского завоевания многих областей Италии, но и финансовую.

Конечно, положение пап очень часто оставалось двойственным. С одной стороны, они по-прежнему признавали законными императорами только тех, кто располагался в Константинополе, и потому редкие визиты Византийских царей вызывали бурный восторг жителей Рима (приезд Константа II в Вечный город). С другой стороны, остготы, а затем лангобарды находились гораздо ближе, чем Византийские императоры, и папы были вынуждены демонстрировать почтение в их адрес.

Попытки обособиться от варварских королей и герцогов волей-неволей вынуждали их формировать доктрину, согласно которой духовная власть, как минимум, независима от политической. Естественно, эта «теория» не могла действовать избирательно: если она являлась истинной по отношению к германцам, то под её действие неизбежно, хотя бы даже в слабой степени, подпадали и византийские императоры. Но в условиях органичного сознания древнего времени, когда власть духовная и политическая мыслились исходящими из одного источника — Бога, доктрина независимости духовной власти от царей с неизбежностью формулировала главный вопрос: какая из данных властей является высшей, а какая — производной. Собственно говоря, для Рима такого вопроса просто не существовало, и ответ был, по сути, предопределён. Понадобилось время и последовательная деятельность римских епископов, прежде чем эта идея получила окончательное оформление и закрепилась в качестве если не догмата, то, по крайней мере, некоего политического учения Римской церкви, которому она оставалась верной многие столетия.

Со временем в представлении Запада Церковь начала восприниматься в качестве духовной монархии с папой во главе. Как и любое государство, пусть даже и духовное, Церковь есть общество неравное, где клиру отводится особое место, а папа, как государь, приобретает широкие полномочия и исключительные прерогативы во всех сферах. Императоры и короли не вправе рассчитывать на какую-либо правительственную власть в Церкви — всю полноту и духовной и светской власти имеет только папа. «Папство, — не без иронии замечал один исследователь, — давно усвоило себе воззрение, что весь мир находится или, по крайней мере, должен находиться в обладании наместников блаженного Петра в Риме, что все государства мира суть не более, как провинции той всемирной монархии, которая должна находиться во власти пап, и если действительность не соответствовала этому мечтательному идеалу, то папы утешали себя тем, что идеалы вообще всегда расходятся с действительностью»[784].

Однако в описываемый период времени политические выводы из этого соблазнительного в своей сути учения ещё не являлись категоричными и безапелляционными, когда речь шла об отношениях между Римским епископом и Византийским императором. Безопасность Рима и самих понтификов во многом зависела от Византийского императора, единственного законного вселенского владыки. В любом случае, альтернативы императорской власти просто не существовало — ведь даже многие варварские вожди и короли признавали василевсов своими сеньорами, а себя их вассалами.

В большей степени папы были озабочены тем, чтобы авторитет римских царей не становился преградой для них, когда возникал очередной вероисповедальный спор между Римом и Константинополем. Греческая столица должна была лишить особого покровительства византийских царей, чтобы «досадное недоразумение» в виде 28-го канона Халкидонского Собора перестало существовать. А достижение этого результата было возможно за счёт отказа признать некоторые полномочия василевсов в церковном управлении, как они сформировались издревле.

В первую очередь, для апостоликов были неприятны судебные прерогативы царей и перспектива когда-нибудь попасть на их суд в качестве обвиняемых лиц. В свою очередь, для этого следовало убедить римских василевсов в том, что, при всей безбрежности их власти, они не могут претендовать на священнический сан и, следовательно, их церковная политика должна следовать тем указаниям, которые даются ей по-настоящему высшей духовной властью, то есть Римским епископом.

Первую практическую попытку освободиться от этой зависимости и обосновать свою неподсудность царю предпринял папа Геласий (492–496). «До пришествия Христа, — утверждает он в своём послании, — было так, что некоторые люди, всё же, образно говоря, более предназначенные к исполнению внешних обрядов, были одновременно и царями, и священниками. Священная история повествует о том, что таковым был Мелхиседек (Быт. 14). Чему стал подражать и дьявол, всегда стремящийся тиранически присвоить себе все соответствующее божественному почитанию, так что языческие императоры одновременно провозглашались и великими понтификами. Но после рождения истинного Царя и Священника ни один император не присваивал себе имени священника, ни священники не притязали на царский сан. И хотя в Нём Самом, то есть в истинном Царе и Священнике сочетались корни и царского, и священнического рода, однако Христос, помня о человеческих слабостях, так разделил обязанности каждой из этих великих властей между различными действиями и даровал им различное достоинство, чтобы это благоприятствовало их спасению, и удержал от великой власти, желая исцелить их спасительным смирением и не дать им быть вновь захваченными человеческой гордостью, чтобы и императорам-христианам ради вечной жизни необходимы были священники, и священники бы подчинялись императорам в ведении мирских дел: поскольку духовное отстоит от плотского, то никакой воин Иисуса Христа не связывает себя делами жительскими (2 Тим. 2, 4), и наоборот, тому, кто занят делами светскими, не должно заниматься делами божественными, чтобы соблюдалась и скромность обоих сословий и ни одно из них чрезмерно не возносилось и каждое наилучшим образом подходило бы к определённой ему деятельности. И вот, коль скоро всё так устроено, то достаточно очевидно, что мирская власть не может ни обвинять, ни оправдывать священника»[785].

Его преемники шли тем же путём. Когда папу Симмаха обвинили в том, что он совершал Пасху по старому календарю, а не по Александрийскому, принятому во всей Церкви, итальянские епископы, собравшиеся на Собор в Риме, 23 октября 502 г. вынесли следующий приговор: «Симмах — законный папа, а право судить папу лежит не власти людей, но лишь Бога»[786]. Папа Иларий (461–468) довольно жёсткими методами насаждал власть апостолика в Галлии, епископы которой не желали примириться со статусом подчинённых Риму лиц. А папа Феликс II (483–492) отверг Энотикон императора Зенона как пример неоправданного вмешательства мирянина в вопросы веры[787].

Параллельно этому понтифики прилагают многие усилия для того, чтобы подтвердить свои высшие духовные полномочия, незаконно попранные восточными патриархами. И чем больше этому противостоял Константинополь, тем многограннее становились амбиции Рима. Апостолик решился на то, чтобы вообще устранить любой авторитет со своего пути, безосновательно, грубо попирая старые традиции, подчинив своей воле даже Вселенские Соборы. Уже папа Геласий I стал присоединять к каноническим сборникам постановления собственные и постановления своих предшественников, придавая им авторитет, равный соборному[788].

Позднее Бернольд Констанц, верный приверженец папы Григория VII Гильдебрандта (1073–1085), напишет: «Быть судьёй канонов и постановлений является безусловной привилегией апостольского престола»[789]. Но это было лишь кратким изложением мыслей Геласия, который искренне полагал, что «всей Церкви по всему миру известно, что престол Благословенного Петра вправе освободить от приговора, вынесенного каким бы то ни было епископом, ибо престолу Петра дано право отправлять правосудие над всей Церковью, и никто не вправе избежать решения, им вынесенного, поскольку канонами предписано направлять жалобы к нему со всего мира, но никому не позволено обжаловать его решение»[790].

В своём послании императору Анастасию I Римский папа Геласий после обычных тезисов о превосходстве священства над царством отмечает и причину, по которой он вразумляет императора. «И если перед всеми вообще священниками, истинно исповедующими веру, должны склоняться сердца верующих, насколько больший почёт положен предстоятелю Римского престола, кого Божественная власть пожелала возвысить над всеми?»[791]. «Авторитет же Апостольского престола, — продолжает он, — вознесённого во все христианские века над всею Церковью, подтверждается и канонами Святых Отцов, и всей традицией»[792].

Следующий довод является некоторым возвратом к историческому основанию первенства Рима. Поскольку политическое значение Константинополя перевесило статус Рима, как древней столицы Империи, понтифики охотно вспоминают об апостольском происхождении своей кафедры, заявляя, что только этот критерий является существенным, когда речь заходит об иерархии кафедр. Они признают в данном качестве только три престола: Рим, Александрию и Антиохию, пытаясь навести «мосты дружбы» с архипастырями этих городов и объединить усилия против Константинополя.

Папа св. Григорий Великий пишет в одном из посланий патриарху Александрийскому Евлогию: «Если вы охотно принимаете от моего слуха слово повеления, то я знаю, кто вы и кто я; по месту мы братья, по нравственности — мои отцы». Но, конечно, среди трёх апостольских кафедр Рим должен занимать первенствующее место — в этом у пап нет никаких сомнений. Тот же св. Григорий Великий утверждал: «Если епископы окажутся виновными в каком-либо преступлении, то я не знаю, чтобы какой-либо епископ не подлежал суду Апостольского престола»[793].

Для апостоликов основание власти Константинополя — смехотворно и ничтожно. Геласий пишет: «Мы смеёмся над тем, что хотят присвоить Акакию преимущества потому, что он епископ столицы. Разве император не останавливался множество раз в Равенне, Милане, Сирмии и Треве? И разве священники этих городов приобрели что-либо дополнительно, кроме тех почестей, которые передавались им с древних времён? Если вопрос о положении городов и имеет место, то положение второго и третьего престолов (Александрии и Антиохии) выше, чем у этого города (Константинополя), который не только не числится среди (главных) престолов, но даже не входит в число городов с правами митрополии».

В другом послании он ещё дальше развивает эту тему: «Разве следовало Апостольскому престолу предпочесть решение округа Гераклеи, — я имею в виду понтифика Константинопольского, — или решение каких-либо иных епископов, которых необходимо созвать к нему, либо из-за него, когда епископ Константинопольский отказывается предстать перед Апостольским престолом, являющимся первым престолом? Этот епископ, даже если бы обладал прерогативой митрополии или числился среди (главных) престолов, всё равно не имел права игнорировать решение первого престола»[794]. По этой причине Геласий утверждал, что для суда над Константинопольским патриархом Акакием не требует созывать Вселенский Собор, как над епископом любой из Апостольских престолов. Вполне достаточно, что его осудил Римский епископ[795].

Вопреки исторической правде, папа Геласий заявляет, что Халкидонский Собор был созван папой св. Львом Великим (?), и как о само собой разумеющемся утверждает, что 28-й канон Халкидона отвергнут Церковью по требованию Рима, хотя император св. Маркиан и просил обратного[796]. Следующий тезис поражает своим категоризмом и явно опережает время: «Всё во власти Апостольского Престола. Итак, что на Соборе одобрил Апостольский Престол, то сохраняет своё значение, а что отверг, не может иметь силы: и только у Апостольского Престола есть право определять, что Собор постановил принять несоответственно порядку, а Собор призван не выносить повторный приговор, но вместе с Апостольским престолом исполнять прежний»[797].

Надо вообще сказать, что деятельность пап по укреплению и приумножению авторитета своей кафедры была чрезвычайно эффективной. Пусть излишне категорично и резковато, но папы Геласий I (492–496), Симмах (498–514), Гормизд (514–523) так часто напоминали об апостольском характере Римского престола, так умело приводили примеры православности его предстоятеля, что, в конце концов, церковный мир поверил Риму[798]. Этот результат был тем более закономерен, что со временем остальные апостольские кафедры Кафолической Церкви незаметно ушли на второй план, став жертвой арабов.

Однако арабские завоевания, больно ударившие по Антиохийскому, Иерусалимскому и Александрийскому патриархам, невольно сыграли на руку Константинополю, который оставался единственным православным патриархом на римских землях. Первоиерархи остальных великих кафедр на Востоке, начальствующие над уже разорёнными епархиями персов, вандалов и варваров, резко утратили своё влияние в церковных и политических вопросах. Практически все их вопросы, жалобы, споры, направляемые на рассмотрение императора, отныне стали поступать к царю после их изучения Константинопольским патриархом. Нередко сами императоры отписывали патриарху жалобы, не желая вмешиваться в вопросы церковного управления и церковной дисциплины.

И архиерей столицы становился в буквальном смысле слова «вселенским» патриархом, хотя бы только на Востоке. При патриархе св. Иоанне Постнике Константинопольские архипастыри официально приняли этот титул, очень обидный для Рима. Более того, всё резче и смелее раздаются голоса тех, кто ни при каких обстоятельствах не пожелал принять первенство Римской кафедры. Например, один епископ не без иронии замечал: «Зачем нам знание Писаний, изучение литературы, обучение вере у наставников или благороднейшие достижения мудрых греков? Ведь всё это упраздняется властью Римского первосвященника. Пусть же он один будет епископом, учителем и наставником, пусть он сам как единственный добрый пастырь отвечает перед Богом за всё, ему вверенное!»[799].

Даже в критические минуты, когда судьба ереси и мир в Кафолической Церкви зависели целиком и полностью от образа мыслей и разумения двух великих кафедр, ни Рим, ни Константинополь не думали уступать друг другу ни на йоту.

Показательным примером является эпизод из «Деяний» Седьмого Вселенского Собора 787 г. В один момент римские легаты заявили: «Мы сильно удивились, когда нашли, что в ваших императорских указах, изданных о патриархе царствующего города, то есть о Тарасии, он также назван «вселенским». Мы не знаем, по неведению ли, или по внушению нечестивых схизматиков и еретиков это написано; но просим убедительно вашу милостивейшую императорскую власть, чтобы он никогда ни в одном из своих писаний не подписывался «вселенским»; потому что, очевидно, это противно постановлениям святых канонов и преданий Святых Отцов. Состоящему во втором разряде (выделено мной. — А.В.) никак нельзя носить это название, разве только в силу авторитета святой нашей католической и Апостольской церкви. Поэтому, если он называется «вселенским» вопреки воле выше его стоящей святой Римской церкви, которая есть глава всех церквей Божьих, то, очевидно, он показывает себя отступником от Святых Соборов и еретиком. Потому что, если он есть «вселенский», то значит, он признаёт за собой такое же церковное первенство, как и наша кафедра, что покажется странным всем верным христианам. Потому что Самим Искупителем мира дано первенство и власть над всем миром блаженному апостолу Петру, и через этого апостола, преемниками которого стали мы, неопытные, святая католическая и апостольская Римская церковь до сего времени удерживает и всегда будет удерживать первенство и силу власти. Поэтому, если кто-либо станет называть его «вселенским» или даст на то согласие (чему мы не верим), то пусть знает, что он чужд православной веры и отступник от нашей святой Католической и Апостольской церкви»[800].

Но на этом же заседании диакон Епифаний, представлявший епископа Сардинского, как ни в чём не бывало вновь назвал Константинопольского патриарха «вселенским», и не был одёрнут римскими легатами[801].

Папы «древнего Рима» горячо протестовали и негодовали, видя, как их Константинопольский собрат вторгается в дела других патриархий и даже смеет рукополагать патриархов. Это действительно имело место. Так, в 537–538 гг. был поставлен на Александрийскую кафедру патриархом Миной Павел Табеннисиот. В 572 г. патриарх св. Иоанн Схоластик поставил Александрийским патриархом Иоанна IV (569–579). А когда Антиохийский патриарх Анастасий (559–570 и 593–598) стал упрекать его за самовластие, то Схоластик освободил его от должности и поставил на Антиохийскую кафедру Григория (570–593)[802]. Но понтифики не хотели замечать, что Константинопольские архиереи лишь копируют их образ действий, ровным счётом ничего не добавляя ни в основания своей высшей церковно-политической власти на Востоке, как их формулировали в Риме, ни в её существо.

Двоякое, едва ли совместимое с нравственными идеалами поведение Римского папы Вигилия, ставшее объектом осуждения даже на Западе; неопределённость его богословской позиции, вполне раскрывшаяся накануне, в ходе и после Пятого Вселенского Собора и позорный факт исключения этого понтифика из диптихов по приказу императора св. Юстиниана Великого, сильно подорвали авторитет Римского престола. И праздничные славословия со стороны папы св. Григория Великого в адрес ненавистного на Востоке узурпатора Фоки также едва ли могли укрепить доверие императоров к Риму. Но тут «на помощь» понтификам подоспели сомнительные с точки зрения Православия «Эктесис» патриарха Сергия и «Типос» патриарха Павла, а также порождённое целым рядом восточных архиереев монофелитство, наводнившее собой весь Восток и лишь в лице Рима получившее непримиримого оппонента.

Папы немедленно использовали все выгоды создавшегося положения, чтобы наглядно доказать, как рискуют Римские императоры, доверяясь сомнительному богословию Константинопольских патриархов. И Шестой Собор, созванный императором Константином IV, прекрасно подходил для восстановления и упрочения авторитета Римской кафедры. Позиция Константинополя на Востоке к тому времени была уже настолько сильна, что, во-первых, в посланиях, которыми обменивались папа Агафон и император Константин IV, неизменно речь шла о «двух частях» Вселенской Церкви — Константинополе и Риме. А, во-вторых, чтобы подчеркнуть административно-церковное и богословское значение Апостольской кафедры, папе пришлось прибегнуть к «наглядному» способу доказывания, чего никогда не случалось раньше, — направить в столицу Империи не только легатов, но и представителей западных епархий, должных засвидетельствовать своё единомыслие с Римом.

В первую очередь, в своём послании папа Агафон затронул вопрос о непогрешимости Римской кафедры и её епископа. Рассуждая об апостоле Петре, которому Господь поручил, по его словам, пасти духовное стадо, понтифик далее продолжает: «Находясь под его покровительством, сия его Апостольская церковь никогда не уклонялась от пути истины ни в какое заблуждение. Его авторитет, как верховного всех апостолов, всегда признавала вся Кафолическая Церковь Христова и Вселенские Соборы. Его апостольскому учению во всём следовали все достопочтеннейшие Отцы. Через это учение воссияли более уважаемые светила Церкви Христовой. Этому учению следовали святые православные Учители».

Римская церковь в его понимании — духовная матерь царского могущества, и «несомненно, что церковь эта, благодатью Всемогущего Бога, никогда не уклонялась от стези апостольского предания и не подвергалась повреждению от еретической новизны, но как от начала восприяла христианскую веру от своих основателей, верховных апостолов Христовых, так пребудет неповреждённой до конца, по божественному обетованию самого Господа Спасителя»[803].

Конечно, никто на Востоке, включая самого императора, не собирался признавать такие прерогативы непогрешимости Римской кафедры. В письме папе Домну император Константин IV прямо указывает: «Как здешний святейший и блаженнейший патриарх (Константинопольский. — А.В.), так и святейший патриарх Феополя Макарий, с большой твёрдостью настаивали на исключении из диптихов блаженнейшего Виталиана, говоря, что Гонорий поминается ради чести Апостольского престола древнего Рима; затем не принимать в поминание бывших после патриархов упомянутой святейшей Римской церкви до тех пор, пока не состоится исследование и соглашение относительно возбуждающих разногласие между обоими престолами выражений. Наконец, и ваше отеческое блаженство подобным же образом поминать только впоследствии»[804]. И только под давлением царя такое исключение не состоялось.

Нетрудно догадаться, что реакция восточных патриархов на деяния пап Виталиана и Гонория могла быть ещё жёстче — например, предание их анафеме. Очевидно, это не состоялось по одной причине: уже издавна патриархи, борясь за сохранение своих полномочий высших епископов собственных патриархий, высказывали мысль об исключительной их подсудности Вселенскому Собору. Поэтому анафематствовать Римских епископов до Собора, уже объявленного императором, было невыгодно, в первую очередь, им самим. Ведь данный прецедент потом мог быть легко использован и против восточных патриархов, во многом копировавших поведение понтификов и уже всерьёз думавших о сферах своего влияния.

Нет, авторитет Римской кафедры по-прежнему не подлежал никакому сомнению на Востоке, и Отцы Шестого Собора именуют кафедру Римского папы «первым престолом Вселенской Церкви»[805], и здесь нет никакой натяжки. Но для греков также являлось безусловным то, что этот авторитет вовсе не означает наличия у Рима особых властных и судебных прерогатив, поскольку таковыми обладает исключительно император. И уж тем более, ни римский василевс, ни архиереи Востока никогда бы не удовлетворили желание Рима поставить под сомнение авторитет Вселенских Соборов, как того нередко хотели сами папы.

Что и говорить, для Рима анафематствование папы Гонория явилось тяжёлым ударом по репутации — по крайней мере, в виде непогрешимого судии Вселенной, как считали папа Агафон и многие другие понтифики. Если говорить не о богословском аспекте развернувшегося на Шестом Соборе диспута, а о его межкафедральной составляющей, то налицо был очевидный и очередной успех Рима. Римским легатам удалось совершить невозможное — добиться соборного признания еретиками четырёх (!) Константинопольских патриархов одного за другим. Правда, эта победа была куплена дорогой ценой — анафематствованием папы Гонория. Но в первые минуты казалось, что это — невысокая цена за такой беспрецедентный успех. Возможно, очень возможно, что сами легаты и папа Агафон до конца не верили, будто кто-то осмелится анафематствовать папу Гонория. Но события на Соборе развернулись таким образом, что его неправославие стало очевидным для всех, и легатам ничего не оставалось делать, как молча признать своё поражение.

Папа Лев II (682–683) был куда более осторожен. С одной стороны, получив определения Шестого Вселенского Собора, он не просто подписывает их, а «утверждает (выделено мной. — А.В.) властью блаженного Петра, как бы на твёрдом камне, который есть Христос, так, будто утверждено самим Господом». Но, с другой стороны, явное уже не может стать тайным, и он вынужден признать осуждение Гонория. Правда, чтобы как-то обелить Римскую кафедру, он пытается смягчить оценку: «Гонория, который не просветил сей Апостольской церкви учением Апостольского предания, но старался гнусным предательством опорочить непорочную веру»[806]. Тем не менее факт оставался фактом, при осужденном Гонории заявлять вновь о непогрешимости Римской кафедры было физически невозможно.

С этим неприятным для Рима прецедентом надо было что-то делать. Поэтому папа Адриан II (867–872) пошёл ещё дальше папы Льва II и в чём-то даже «смелее». Он обыграл эту историю так, будто соборный суд над Гонорием состоялся с согласия самого Римского понтифика (папы Агафона), который и утвердил его своим актом (папа Лев II). В результате получается, что не Вселенский Собор осудил папу Гонория, а его преемники, давшие на то предварительное разрешение и утвердившие соборную формулу как свидетельство согласия Кафолической Церкви со своим актом[807].

В целом получается та явная ложь, будто Гонорий не ересиарх, а лишь не вполне радетельный в делах веры и, быть может, легкомысленный папа. Выходит, понтифик осужден вроде бы не за сделанное им (поддержка монофелитства), а за «ненадлежащее исполнение своих обязанностей» — очевидная и грубая натяжка, не имеющая ничего общего с принципами вселенского церковного судопроизводства.

Любопытно, но современные авторы склонны оправдывать Гонория ещё и тем, что само признание соборного приговора обуславливалось не еретичеством анафематствованного понтифика, а нежеланием последующих Римских епископов сопротивляться политической воле царей (!). Как говорят, «папы не осмелились противодействовать воле императора, охраняющего политическое и религиозное единство Империи, и в вопросе о догматах веры они также следовали за изменениями, происходящими в концепции политической власти»[809]. Конечно, такие «аргументы» даже трудно назвать натянутыми, не то что объективными.

Нельзя сказать, что те полномочия, которые были зафиксированы правовыми актами после Шестого Вселенского Собора, оставались статичными. Динамичный VII в. с завидной регулярностью менял диспозиции, и когда Константинополь во времена правления императора Филиппика начал реставрацию монофелитства, закончившуюся неудачей, столичным патриархам пришлось вновь вспомнить о высших церковных прерогативах Римских епископов. Для восстановления общения они были вынужденны просить о снисхождении за свою измену Православию, и даже император, не имевший к этой реставрации никакого отношения, должен был отказаться от своего традиционного права предопределять лицо нового архиерея Константинополя.

Император Анастасий II вообще был исключён из числа лиц, участвующих в процедуре выдвижения кандидата — там довлел апокрисиарий Римского епископа, и сама процедура избрания столичного архиерея полностью копировала выборы папы в Вечном городе.

Подытоживая эту краткую историческую справку, заметим, что в целом задача, которую ставили перед собой папа Агафон и папа Лев II, не была решена в желательном для Рима формате. И чем дальше шло время, тем всё напряжённее становились отношения между двумя самыми величественными столпами Православия — Римом и Константинополем. И это противостояние, как мы вскоре увидим, вскоре вылилось в перенесение спора в область церковной каноники и практики, чего никогда не случалось ранее, где обе стороны (в первую очередь, Константинополь) принялись искать аргументы для низвержения авторитета своего конкурента на властном поприще. Вторым негативным явлением, порождённым непримиримостью позиций спорящих кафедр, стало постепенное стремление Рима политически обособиться от Римских императоров.

Выражаясь привычными штампами, новый 16-летний император Юстиниан II представлял собой комбинаторное сочетание всех достоинств, присущих представителям династии Ираклидов, и их недостатков. Одарённая личность, человек большого личного мужества, энергичный и последовательный в достижении поставленных целей, глубоко воцерковленный и православный, для которого определения Шестого Вселенского Собора являлись безусловной истиной, молодой царь обладал и многими пороками. Властолюбивый и жестокий, непоследовательный во внешней политике и нередко принимавший убийственные для Римской империи решения, он совершил немало ошибок, трагически сказавшихся и на судьбе государства, и лично на нём.

Внешнее положение Византийской империи в то время, когда её принял Юстиниан II, было на редкость благоприятным. Благодаря военным успехам Константина IV, восточные границы Империи постепенно восстанавливались от арабских набегов. Болгары, хотя и вынудили признать факт их самостоятельного политического существования, всё же добросовестно выполняли свои обязательства по мирному договору. Раскол в Церкви был преодолён, и теперь ничто не мешало мирным трудом усилить мощь Римского государства.

Более того, династическая чехарда, царившая в Арабском халифате, позволила ещё более упрочить внешнее положение Империи.

Халиф Абд-аль-Малик был тесним конкурентами и, опасаясь, что военные действия с Византией могут распылить его силы и обеспечить успех врагов, решил заключить новый мирный договор с греками. Он направил предварительный запрос в Константинополь, и оттуда в Дамаск выехал в качестве посла магистр Павел. Как всегда, византийская дипломатия была на высоте и немедленно воспользовалась выгодами своего положения. Не отказываясь заключить мирный договор, посол тем не менее поднял вопрос о двух спорных, как он заявил, территориях — острове Кипре и Армении. После долгих дебатов стороны пришли к соглашению, согласно которому остров был признан территорией двойного подчинения: византийского и арабского, и доходы от населения должны были поровну делиться в пользу Римского царя и Арабского халифа.

Подавленные аргументами византийцев, арабы вынужденно признали Армению римской территорией. Но этого мало: Абд-аль-Малик согласился уступить Византии не только Армению, но и соседние земли — Гурзан, Арзон и северную часть Мидии (Персии). Мир был заключён сроком на 10 лет, причём сумма дани, выплачиваемой арабами Римской империи, многократно возросла — теперь Абд-аль-Малик обязался платить 1 тыс. золотых монет, одного коня и одного раба ежедневно. Безусловно, это был блестящий дипломатический успех, к которому, объективно говоря, сам Юстиниан II имел опосредованное отношение: всё обеспечили предыдущие победы его покойного отца[811].

Со своей стороны Юстиниан II обещал мусульманам переселить на римские территории тех христиан, которые не признавали власть халифа, в первую очередь, так называемых мардаитов («разбойники»). Так арабы именовали горцев Ливана, которые совершали частые набеги в Палестину и в направлении Евфрата, очень беспокоившие магометан. Постепенно к горцам присоединялись другие туземцы, а также рабы, что ещё более усилило наступательный характер их военных операций. Они отстояли свою независимость от арабов и сумели организовать хорошо обученное и дисциплинированное войско[812].

Возможно, решение переселить мардаитов было спорным, поскольку в этом случае оголялась граница Империи с арабами, но оно имело свои объективные причины и выгоды. Как и все другие Византийские императоры, по неписаной обязанности Юстиниан II должен был заботиться о христианах, и, обеспечив мардаитам убежище на своих землях, он лишь выполнил свой нравственный долг. Кроме того, царь верно рассчитал, что внешняя эффективность действий мардаитов против арабов не может серьёзно изменить соотношения сил. В то же время Византийское государство остро нуждалось в военных пополнениях, и организованные мардаиты, войско которых насчитывало 12 тыс. бойцов (серьёзная сила), могли сослужить службу Империи на других, не менее опасных участках.

Переселение мардаитов состоялось в 686 г., причём император сам выезжал на место, чтобы проверить организацию переселения. После этого из мардаитов были сформированы два новых корпуса. Один из них нёс службу в Пелопонессе, на острове Кефалония и в Никополе. Второй корпус был размещён в провинции Памфилии. Правда, по некоторым данным, у мардаитов не заладились отношения с полководцем Леонтием, который даже умертвил их вождя, чтобы быстрее выполнить приказ императора[813].

В том же 686 г. император отдал приказ стратигу Анатоликов Леонтию, исавру по национальности, привести под власть Римского царя уступленные арабами территории Армении. Но, как нередко бывало, этот поход вылился в откровенный грабёж населения[814]. Это обстоятельство, может быть, не очень заметное на общем фоне, стал для всех первым сигналом о характере нового царствования.

Как уже говорилось выше, честолюбивый юный император вовсе не горел желанием почивать на лаврах и почти сразу же после заключения договора с арабами решил снискать воинскую славу на ратном поприще, желая во всём походить на своего отца и императора св. Юстиниана Великого. В 687 г. царь организовал большой поход против славян, расселившихся на западе от города Фессалоники, и, надо сказать, удача сопутствовала его начинаниям. Юстиниан II переправил из Малой Азии кавалерийские части, невостребованные пока вследствие примирения с арабами, и, дав несколько удачных боёв, покорил множество мелких славянских племён, приведя к присяге на верность Империи другие, более крупные. Копируя политику многих своих предшественников, он задумал переселить несколько племён славян в Малую Азию, в провинцию Вифинию, надеясь за их счёт пополнить армейские соединения, расквартированные там, и заселить опустевшие вследствие арабских набегов земли.

Переселение как мардаитов, так и славян было осуществлено быстро, организованно и умело. После устройства варваров на новом месте жительства император сформировал из славян новое войско в количестве 30 тыс. солдат, получившее название «сверхкомплектного». Войско было конным, хорошо организованным и долгое время успешно выполняло свои задачи, в связи с чем данное начинание Юстиниана II должно было быть признано удачным[815]. Очевидно, император желал снискать славу масштабного преобразователя, поскольку в это же время по его приказу с острова Кипр, находившегося в двойном подчинении, были переселены все киприоты во главе с их епископом на полуостров Кизик, в Малой Азии.

Было бы наивно полагать, что перемещения крупных масс людей остались незамеченными в Дамаске — штаб-квартире Арабского халифа. Очевидно, Абд-аль-Малик навёл справки и удостоверился в агрессивных намерениях своего честолюбивого соседа. Из сообщений летописцев явствует, что в течение этого мирного периода между царём и халифом проскакивали искры недоверия и претензий — явный предвестник будущей войны. В частности, Арабский вождь был недоволен переселением киприотов, полагая, что вследствие этого уменьшаются его доходы от островных владений, но царь проигнорировал недовольство халифа.

Ни для кого уже не являлось секретом, что Римский василевс готовит войну. И когда в 692 г. император стал во главе своей армии, чтобы возглавить новый победоносный поход, арабы не стали дожидаться формального объявления войны и опередили византийцев. Тем более, что междоусобица между арабами закончилась[816]. Брат халифа Мухаммад, правитель Месопотамии, выдвинулся с сильным войском в провинцию Вторая Армения, где возле города Севастополя и произошла битва с римлянами. Впрочем, по некоторым источникам, Юстиниан II, не желая обманом приобретать славу полководца, известил арабов о расторжении мирного договора, и попытки халифа умиротворить его не увенчались успехом. Тогда арабы нанизали свой экземпляр мирного договора на пику и с этим знаменем выдвинулись на позиции, сказав напоследок царю: «Бог да будет мздовоздателем и судьёй виновному»[817].

Первоначальное столкновение дало победу грекам, но Мухаммад предпринял самый простой, но оттого не менее действенный способ повернуть колесо военной фортуны в свою сторону: он послал Славянскому вождю Небулу колчан из-под стрел, полный золота, и тот без всякого угрызения совести перешёл на сторону врага со своим 20-тысячным войском. Остальные части римлян в панике оставили театр боевых действий, что вызвало небывалый приступ ярости царя. Он отомстил изменникам тем, что предал казни все семейства славян, расселённые в Малой Азии. В свою очередь, террор по отношению к мирному населению дал новый стимул славянским воинам, отныне верно служившим арабам и устраивавшим грабительские набеги на греческие территории[818].

Одна беда привела и другую — разочаровавшись в императоре, вспоминая о том, какими способами Леонтий наводил порядок на возвращённых Империи землях, от Византии отделились армяне, добровольно принявшие власть Арабского халифа. Возглавил «организованную измену» Сумбат Багратуни, прямой потомок Вараза, участвовавшего в заговоре против императора Ираклия Великого, незадолго до этого получивший должность начальника римской Армении от Юстиниана II. Четвёртая Армения на верхнем течении Тигра сохранила верность Византийскому василевсу, за что была подвергнута опустошению со стороны Мухаммада в 695 г.[819]

Потерпев поражение на войне, царь продемонстрировал удивительное легкомыслие, быстро охладев к ратному подвигу, но затеяв громадное строительство в столице, главным образом, близ своего дворца. Во время реконструкции выяснилось, что для сооружения грандиозного фонтана ему мешает церковь Богородицы, которую он приказал снести. Напрасно Константинопольский патриарх Каллиник (693–705) уговаривал императора оставить эту идею — царь был непреклонен. Подчиняясь императорскому приказу, архиерей прочёл молитву при сносе храма, и данная история привела к резкому падению авторитета Юстиниана II среди граждан.

Как известно, масштабное строительство невозможно без денежных средств, и близкий друг императора Стефан, начальник императорской казны (сакелларий), перс по национальности, взялся решить эту проблему. Ненавидимый всеми за свой характер и алчность, он дошёл до того, что однажды в отсутствие императора подверг телесному наказанию его мать, императрицу Анастасию (!). Другой помощник царя — монах-расстрига Феодот решал вопросы реализации конфискованного имущества и фактически предопределял смертные приговоры, издаваемые от имени царя. Деятельность этих двух сановников была настолько масштабна и так оскорбительна для византийцев, что ненависть к ним невольно перенеслась и на царя[820].

Население столицы, всегда очень чуткое к поведению и успехам своих императоров, осталось недовольно тяжёлыми военными поражениями Юстиниана II, который к тому же обзавёлся целым штатом временщиков, попиравших права рядовых граждан и не брезговавших никакими способами для личного обогащения. В свою очередь, народное брожение ещё более злило императора, имевшего неоправданно завышенное мнение о собственной персоне, а нашептывания соратников, видевших в каждом из недовольных врага и заговорщика, привели к тому, что многие невиновные люди оказались в темнице. Одним из них был полководец Леонтий, заслуги и верность которого не давали царю повода усомниться в нём, но тем не менее также проведший 3 года в заключении вследствие подозрительности василевса. Как неожиданно он был арестован, так же внезапно и освобождён. В один из дней 695 г. двери темницы распахнулись перед ним изнутри, и ему огласили царский указ следовать в Элладу для того, чтобы принять командование расквартированными там войсками.

Полководцу, которому вернули должность и почёт, оставалось только взойти на одну из трёх галер, выделенных для плавания, и исполнить царское повеление. Но два его друга — монах Павел, увлекающийся астрологией, и архимандрит монастыря Флора, ещё ранее, в заточении, пророчествовавшие другу пурпурные сапоги, убедили его действовать решительно и взять власть в государстве в свои руки. «Я в темнице, — говорил им Леонтий, — а вы принуждаете меня быть царём. И ныне моя жизнь проходит в бедствиях, а после того я должен буду ожидать ежечасно смерти». Но друзья ответили ему: «Не медли, и то скоро свершится. Послушайся только нас, иди за нами».

В сопровождении свиты из нескольких единомышленников Леонтий ночью направился в преторию и, взяв тюрьму штурмом, освободил находившихся в ней заключённых, среди которых было много бывших военных. Вместе с ними Леонтий пришёл на Форум Константина и там призвал народ идти в храм Св. Софии. Вскоре огромная толпа горожан собралась возле храма и, разбуженный патриарх Каллиник по требованию присутствовавших венчал Леонтия на царство.

После этого из толпы понеслись крики: «Да будут низвергнуты кости Юстиниана!». На рассвете несчастного Юстиниана II привели на ипподром, где Леонтий в память об его отце пощадил эксмонарха, приказав только отрезать ему нос и приговорив к ссылке, что и было сделано. Но участь бывших близких друзей Юстиниана II оказалась гораздо более трагичной: Стефана и Феодота, ненавистных народу, в буквальном смысле слова растерзали, а их трупы сожгли на костре. Так завершилось первое царствование Юстиниана II[821].

Хотя первые военные кампании императора Юстиниана II носили, мягко говоря, переменный характер, а его хозяйственная деятельность привела к потере трона, эти обстоятельства не умаляют его достоинства и чести, как великого деятеля церковной истории и замечательного поборника Православия.

С малолетства воспитанный в духе почитания Шестого Вселенского Собора, Юстиниан II ревностно следил за сохранностью его актов. Узнав о том, что один из подлинных экземпляров деяний Собора оказался в частных руках, царь велел изъять его и передать на хранение во дворец. Помимо этого, он приказал созвать представительное собрание, перед которым стояла задача проверить подлинность изъятого списка. Согласно акту императора, в 687 г. в собрании приняли участие Константинопольский патриарх, апокрисиарий Римского епископа, проживавший в столице, синклит, находившиеся поблизости митрополиты и епископы, высшие военные чины, представители всех фем. Фактически, речь шла, в буквальном смысле слова, о всенародном обсуждении вопроса истинности соборных грамот.

Соборные акты в присутствии всех упомянутых лиц были перечитаны, скреплены подписями участников собрания и императора, а затем направлены в Рим папе как ручательство православия самого царя и всего Востока[822]. По некоторым вполне обоснованным догадкам, данная процедура имела своей целью подтвердить, хотя и в несколько необычной форме, истинность веры Римского василевса, что всегда происходило после воцарения нового императора. Наряду с этим Юстиниан II предоставил Римскому епископу льготы по обложению налогом земельных наделов, находящихся в собственности понтификов[823].

Вскоре после этого события, в 691 г., император принял решение созвать новый Вселенский Собор, перед которым была поставлена цель канонически урегулировать целый ряд вопросов церковной дисциплины и решить проблему административного подчинения отдельных кафедр. Конечно, легко предположить, что Юстинианом II двигали некоторые субъективные мотивы (в первую очередь, желание во всём походить на своего великого отца и снискать венец организатора очередного Вселенского собрания), но едва ли они имели определяющее значение. К тому времени прошло более 200 лет, как Вселенская Церковь не издавала канонов, обязательных для исполнения всеми кафедрами. В известной степени, это обуславливалось широким каноническим законотворчеством императора св. Юстиниана Великого, акты которого имели общее действие и подлежали обязательному применению на всей территории Римской империи, включая Запад. С другой стороны, вопросы формулирования вероисповедальных формул, которыми были заняты лучшие умы Церкви, на время заслонили остальные проблемы организации церковной жизни. А их было много, и, очевидно, императору не раз приходилось сталкиваться с тем, что на целый ряд вопросов вселенские узаконения не дают простых и ясных ответов.

Конечно, и Юстиниан II мог по примеру своего великого предшественника и тёзки издать императорские эдикты, но внешняя ситуация не благоволила данной форме принятия церковных канонов. Император св. Юстиниан Великий действовал в условиях единой Римской империи, и его политическая власть распространялась почти на всю Италию и весь без исключения Восток. Но к 691 г. многие области Италии, вся Сирия, Африка, Палестина либо входили в состав другого государства (Арабского халифата), либо находились в состоянии, если можно так выразиться, полуоккупации (северные и центральные области Италии). И едва ли императорский закон мог быть применён на захваченных землях без негативных последствий для клириков, продолжавших духовно окормлять христиан-подданных Арабского халифа или Лангобардских герцогов. Фактически это означало наличие у них двойной юрисдикции, что едва ли могло прийтись по нраву мусульманам и варварам. Без всякого сомнения, эти же правила, принятые в виде канона Кафолической Церкви, не грозили никакими наказаниями для православных иереев и патриархов, поскольку в них шла речь о вопросах организации церковной жизни. Кроме того, принятые на Вселенском Соборе, эти правила получали высочайший авторитет всей Церкви, что имело немаловажное значение для их признания на местах.

Собор проводил свои заседания в том же зале императорского дворца, «Трулле», что и предыдущий, отчего получил наименование «Трулльский». Как на всех Вселенских Соборах, на нём присутствовали патриархи или их представители от всех вселенских кафедр — всего 227 епископов, из которых 46 принимали участие ещё в Шестом Вселенском Соборе. В первую очередь, Отцы Собора подтвердили истинность определений Шестого Вселенского Собора, а затем перешли непосредственно к обсуждению вопросов церковной дисциплины. К сожалению, обнаружились многие злоупотребления, нарушения и проявления язычества, ставшие массовыми и даже традиционными в церковных общинах. Затем ревизии Отцов подверглась местная церковная практика, причём были сделаны откровенные замечания в адрес Римской церкви, что можно оценить как беспрецедентное событие.

Никогда ранее и никогда позднее, если речь заходила о Вселенских Соборах, Святые Отцы не квалифицировали отличия в богослужебной практике и канонике, имевшие место в Римской церкви, по сравнению с восточными патриархатами. Во-первых, Кафолическая Церковь достаточно спокойно относилась к таким явлениям, если, конечно, они не противоречили уже принятым канонам. Во-вторых, испокон века Рим в глазах всего христианского мира являлся неким эталоном апостольской веры и апостольского учения, последней инстанцией в разрешении догматических и канонических споров. И вдруг выяснилось, что целый ряд правил, имевших устойчивую практику на Западе, признан остальными епископами сомнительными, не полезными для христиан, а то и явно несовместимыми с православным учением и преданием.

Безусловно, основания для таких выводов имелись, и столь категорично отрицательные оценки появились не на пустом месте — достаточно напомнить, что впоследствии Восточная церковь продолжала борьбу с отдельными рецидивами «римской практики», и каноны Трулльского Собора были реципированы Православной Церковью в качестве единственно истинных. Но всё же складывается небезосновательное впечатление, что в конкретных условиях «времени и места» проведения Трулльского Собора объективная необходимость давать отрицательную оценку канонам Рима отсутствовала. В качестве простого примера, демонстрирующего примат икономии при появляющихся разногласиях между различными местными практиками, являются уже более серьёзные вопросы церковной догматики. В частности, наболевший вопрос о Filioque — западном учении об исхождении Святого Духа не только от Отца, но и от Сына, очень долго не поднимался в дебатах и, тем более, не рассматривался Восточной церковью как основание для признания Римской церкви, где этот догмат был признан в качестве основополагающего, неправославной.

Немного забегая вперёд, скажем, что, когда в IX в. в очередной раз возникла дискуссия о возможности поставления в епископы из мирян (тема, не менее важная, чем целибат священства), восточные епископы поступили разумно. Они ответили, что у латинян — одна практика, у них — другая, и они не смеют настаивать на признании своих правил единственно верными, в то же время не собираясь отказываться от них. «В каждой церкви есть свои обычаи, наследованные с древних времён. Их находят в церквах Римской, Константинопольской и прочих восточных патриархатах. Если Римская церковь никогда не допускала избрания епископа из мирян, то и пусть она остаётся при этом обыкновении. Можно только пожелать, чтобы между клириками и монахами встречалось как можно больше людей, достойных сна епископского. Но во всяком случае никого не следует отстранять от должности епископской под предлогом непринадлежности его к числу клириков. Разумеется, если избираемый — лицо, отличающееся способностями и достоинствами»[824].

Нет никаких сомнений в том, что это предприятие на Трулльском Соборе имело своей целью опровергнуть прерогативы Римского епископа, вернуть обвинения в ереси и отсутствии благочестия, которыми до сих пор Вечный город беспощадно осыпал столичную кафедру, и придать некоторым правилам, принятым на Востоке, обязательную даже для Запада силу. В первую очередь, Трулльский Собор реципировал в качестве истинных все 85 апостольских определений, хотя Римская церковь признавала только первые 50 из них. Напротив, Отцы отказались реципировать апостольские постановления, найдя, что вследствие чьих-то злонамеренных действий в них были внесены ошибки, и они не могут применяться как общецерковные каноны (2-й канон). Второй удар состоял в том, что из 625 правил, принадлежащих разным Святым Отцам и Соборам, в Трулле не была реципирована ни одна декреталия Римского епископа, будто их не существовало вообще. Затем пошли уже прямые указания на ошибки «римской» практики.

Целибат священства, столь распространённый на Западе и, особенно, в Риме, был признан 13-м каноном не только не желательным, но и прямо противоречащим правилам благочестия и благоустройства. «Между тем, как в Римской церкви, как мы узнали, предано в виде правила, чтобы имеющие удостоиться хиротонии в диакона или пресвитера исповедовали, что они уже не сообщаются со своими супругами, мы, последуя древнему правилу апостольского благоустройства и порядка, желаем, чтобы законные сожития священных лиц и отныне оставались ненарушимы». В последующих комментариях восточных канонистов римское правило было прямо признано противоречащим Евангелию и апостольскому учению[825].

Следующее нарушение, усмотренное Святыми Отцами, заключается в том, что постным днём у латинян считается суббота, а не пятница. В частности, 55-й канон Собора гласит: «После того, как мы узнали, что в городе Риме в святой пост четыредесятницы в субботы постятся вопреки преданному церковному последованию, Святой Собор постановил, чтобы и в Римской церкви ненарушимо соблюдалось правило, которое говорит: «Если какой клирик окажется постящимся в святой день Господень или в субботу, кроме одной только, да будет низвержен, а если мирянин, да будет отлучен»».

Безусловно, «в пику» Риму был утверждён 67-й канон, запрещающий употреблять в пищу кровь и мясо удавленных животных — обычная практика на Западе, где полагали, будто это старинное правило действовало только в век апостолов и применялось исключительно в отношении иудеев и обращённых язычников[826].

Предписание, изложенное в 82-м правиле, согласно которому Христос должен изображаться на иконах не в виде Агнца, а в Своём человеческом Лике, также ущемляло римскую гордость, поскольку там сложилась совершенно противоположная традиция.

Но особенно неприятным для Рима был, конечно, 36-й канон Трулльского Собора. «Возобновляя узаконенное 150-ю Святыми Отцами, сошедшимися в сем богохранимом и царствующем городе, и 630-ю, сошедшимися в Халкидоне, определяем, чтобы престол Константинопольский пользовался преимуществами, равными с престолом древнего Рима, и возвеличивался в церковных делах как сей последний, будучи вторым после него; после него пусть считается престол великого города Александрии, потом престол Антиохийский, и после него престол города Иерусалима».

Для папы было очень обидно, что Трулльский Собор вольно или невольно сопоставил великую Римскую кафедру с Армянской церковью, Карфагенской и т. д., в адрес которых Собор также высказал целый ряд замечаний и предписаний. Конечно, после таких категоричных выводов что-либо говорить о «непогрешимости» Римской кафедры уже не приходилось. Не удивительно, что Рим обоснованно усмотрел в принятых Трулльским Собором канонах покушение Константинопольского патриарха на высший авторитет своего первоиерарха, и занял соответствующую позицию.

После окончания Собора, длившегося с перерывами почти год, Отцы просили императора по обыкновению придать своим решениям силу закона, что и было сделано, когда Юстиниан II подписал соборные акты. Затем по традиции царь направил послание Римскому папе Сергию I (687–701), в котором просил того утвердить решения Собора. Но тут-то и возникли серьёзные трудности. Хотя на Трулльском Соборе присутствовал папский апокрисиарий и римские легаты, подписавшие акты наравне с другими Отцами, понтифик категорично отказался согласовать принятые Собором каноны и даже запретил их публично оглашать. Императору папа ответил, что скорее умрет, чем подпишется под актами Трулльского Собора[827]. Мотивы его действий, конечно, были для всех очевидны и понятны.

Когда об этом стало известно в Константинополе, император Юстиниан II направил в Рим магистриана Сергия с приказом арестовать двух лиц из папского окружения и доставить их в столицу. Самому папе царь приказал немедленно выехать в Константинополь для объяснения. Видимо, не вполне уверенный в том, что апостолик выполнит его указание, Юстиниан II отправил в Рим протоспафария Захария, из чего не делалось тайны. В результате папа сумел использовать время в свою пользу, проведя необходимые разъяснительные и организационные мероприятия. И когда Захария явился в Рим, выяснилось, что византийское войско, расквартированное в Равенне, отказывается исполнять приказ императора и прибыло к Вечному городу, чтобы защитить апостолика. Дошло до того, что Захарии пришлось искать убежища у папы (!), а затем под оскорбительные выкрики народа апостолик организовал его экстрадицию обратно в Константинополь[828].

Спустя многое время, в 705 г., когда Юстиниан II сумел вернуть себе царство, попытка найти компромисс с Римом была продолжена. Царь отправил к папе Иоанну VII(705–707) двух митрополитов и просил пересмотреть 102 канона, принятых в 692 г. в Трулле, а при необходимости даже исправить или отвергнуть. Будучи робким человеком, устрашённый жестокостью Византийского василевса, опасаясь за свою жизнь, понтифик прочитал каноны, но, ничего не исправив, вернул их через митрополитов обратно императору. Этот шаг можно было понять по-разному: и как нежелание папы реципировать Трулльский Собор, и как согласие с этими канонами, поскольку он не правил их, а подпись легатов и апокрисиария под соборными актами была получена ещё в 692 г.

Но Юстиниан II не удовлетворился этой полупобедой. В октябре 710 г. он приказал папе Константину I (708–715) явиться в Константинополь, и апостолик не посмел противиться монаршей воле. Хотя вызов в гости и состоялся помимо желания папы, согласно инструкциям императора, греческие сановники были в высшей степени почтительными к Римскому епископу и его свите. Когда папа причалил к Константинополю, его встречала далеко за городом пышная толпа сановников и епископов во главе с сыном императора Тиверием. Самого императора в то время не было в столице, но по его приглашению апостолик приехал в Никомедию, и там при встрече с ним Юстиниан II пал папе в ноги и просил отслужить литургию, причастившись из его рук. Но когда началось обсуждение Трулльского Собора, максимум, о чём сговорились папа и император, вылилось в следующую уклончивую фразу понтифика: «Папа принял все правила, которые не противоречили православной вере, добрым нравам и декретам Рима»[829].

Неприятие Римом Трулльского Собора и дальнейшие перипетии имели то печальное для него последствие, что данному Вселенскому Собору было отказано в самостоятельном существовании, и его либо вообще не признали (как в Риме), либо назвали дополнением к Шестому или к Пятому и Шестому Вселенским Соборам. Конечно, это явное недоразумение. Трулльский Собор изначально был собран как Вселенский, о чём прямо говорят его Отцы в послании к императору Юстиниану II: «Ты определил собраться сему Святому и богособранному Вселенскому Собору, чтобы общим согласием и единомыслием многих приведено было в надлежащий вид то, о чём ты заботился»[830].

С формальной стороны, Трулльский Собор был куда представительнее двух своих предшественников, и на его заседаниях была представлена вся Кафолическая Церковь, включая римских легатов, подписавших соборные акты. К последним, по утверждению канониста, Антиохийского патриарха Феодора Вальсамона (1186–1203) относились Василий, епископ Гортинский, а также епископы Равенны, Фессалоник, Сардинии, Ираклии, Фракии и Коринфа[831]. С точки зрения содержания, едва ли кто-то из современников тех событий всерьёз озадачивался вопросом о перечне полномочий Вселенских Соборов — эта тема является дискуссионной и в наше время. Кроме того, и Пятый Собор, и Шестой были признаны Вселенскими всей Церковью задолго до 692 г., и никто никогда не ссылался на то, что отсутствие в соборных актах канонических определений в чём-то умаляет их достоинство и статус.

Гораздо более вероятно следующее объяснение судьбы Трулльского Собора. Когда вскоре после описываемых событий Кафолическую Церковь сотрясла новая ересь — иконоборчество, Константинополь не счёл возможным разрушать столь необходимый ему союз с Римом из-за Трулльского Собора, на время «забыв» о нём. Не случайно, когда на Седьмом Вселенском Соборе 787 г. зачитали 82-й канон Трулльского Собора, Константинопольский патриарх св. Тарасий (784–806) так прокомментировал его: «Некоторые, страдающие незнанием, соблазняются относительно этих правил, говоря: «Неужели они принадлежат Шестому Собору?» Пусть же знают они, что Святой великий Шестой Собор был открыт при Константине против тех, кои говорили, что во Христе одно действие и одно хотение. На нём Отцы анафематствовали еретиков и обнародовали православную веру, а затем возвратились домой в 14 год царствования Константина. Через 4 или 5 лет собрались те же самые Отцы при Юстиниане, сыне Константина, и изложили вышеупомянутые правила. И никто да не сомневается относительно этих правил, потому что те же самые Отцы, которые подписались при Константине, подписали и настоящую тетрадь при Юстиниане, что очевидно из несомненного сходства их собственноручных подписей»[832].

Конечно, это была явная натяжка исторических фактов, хотя и вынужденная. Как уже указывалось выше, из 227 епископов Трулльского Собора только 46 участвовали в деяниях Шестого Вселенского Собора. Но, во-первых, 82-е правило, приведённое патриархом, являлось наглядным доказательством ереси иконоборчества, и поэтому требовалось обосновать его каноничность. Во-вторых, это правило напрямую отвергало тезис о «непогрешимости» Римской кафедры, и, в свою очередь, римские легаты в силу обстоятельства места вынуждены были смириться с приведённым доказательством, бьющим по авторитету Апостолика. А чтобы у них не возникло соблазнов опровергать данное правило, св. Тарасий заверил всех, что оно принято не на Трулльском Соборе, отвергнутом Римом, а на Шестом, где папа Агафон играл виднейшую роль. В этом случае всё, вроде бы, становилось на свои места.

Совокупно эти обстоятельства имели своим прямым последствием тот уникальный факт, что Трулльский Собор перестал считаться даже на Востоке самостоятельным Вселенским собранием и стал рассматриваться в качестве дополнения к Пятому и Шестому Вселенским Соборам. Отсюда и появилось это странное наименование «Пято-Шестой Собор». Но, повторимся, во время его работы и сразу после окончания заседания Трулльского Собора Отцы и император иначе оценивали своё собрание.

Несмотря на «политические» прения, сыгравшие на понижении статуса Трулльского Собора, значение его трудно переоценить. Никогда ни один Вселенский Собор не принимал такого рекордного количества канонов, как Пято-Шестой. Отцы приняли 102 канона едва ли не по всем вопросам церковной жизни, и эти правила по сей день являются незыблемой основой христианского благочестия. Более того, по мнению ведущих канонистов, 2-е правило Трулльского Собора, согласно которому Церковь признала обязательными 625 правил, данных Святыми Апостолами, Святыми Отцами и целым рядом более ранних Поместных Соборов, является важнейшим, «а для науки канонического права самым важным из других»[833]. То обстоятельство, что в очередной раз благие результаты были предуготовлены человеческими страстями и соблазнами, не является новым или чем-то неожиданным для истории Церкви и лишь демонстрирует наши человеческие слабости и безграничную любовь и силу Бога.

Таким образом, Кафолическая Церковь создала удивительный памятник канонического искусства и, стяжав Дух Святой, определила правила христианского благочестия и недостойные для христианина нормы поведения, весьма традиционные для тех дней, да и для последующих времён тоже. И ведущая роль императора Юстиниана II в организации и проведении данного Собора, а ещё больше — в утверждении его актов и придании им общеобязательной силы, не подлежит никакому сомнению. Достаточно ознакомиться с приветственным словом Отцов Собора к царю, чтобы исключить все разномыслия.

Нельзя не заметить, насколько эти мысли сходны тем, которые высказывались ещё церковным историком Евсевием Памфилом (IV в.) при описании одного из перерывов гонений христиан в древние времена. «Полная свобода, — писал Евсевий, — изменила течение наших дел: всё пошло кое-как, само по себе, мы стали завидовать друг другу; осыпать друг друга оскорблениями и только что не хвататься за оружие; предстоятели церквей — ломать друг о друга словесные копья, миряне восставать на мирян; невыразимые лицемерие и притворство дошли до предела гнусности»[834].

Но для искоренения этих пороков, для того, чтобы Церковь жила в мире, Господь и поставил во главе её императора — главного хранителя веры и благочестия. «Которого, — продолжают Отцы, — выносивши во чреве и повивши, хорошо выкормивши и одевши добродетелями, исполнивши Божественного духа, премудрость сделала глазом Вселенной, ясно просвещающим своих подданных чистотою и блеском ума. Которому она поручила Свою Церковь и научила днём и ночью заботиться о её законе к усовершению и назиданию подручных народов. Который, умертвивши грех силой благочестия и благоразумия, захотел избавить и паству от зла и заразы. Ибо тому, кто принял управление родом человеческим по мановению свыше, прилично было не только иметь в виду касающееся себя самого — то, как бы у него собственная жизнь получала доброе направление, — но и спасать всякого подначального от волнения и наводнения грехопадения, от ветров лукавства, отовсюду нападающих и возмущающих тело нашей низменности»[835].

Конечно, эти славословия не являются буквальной характеристикой личности самого Юстиниана II — Отцы Собора в очередной раз изложили тот идеал императорского служения, который сформировала для себя Кафолическая Церковь. К сожалению, как выяснится очень скоро, ни сам император, ни византийское общество в то время уже не соответствовали этому великому идеалу православного царя и христианского общества. И беды полились рекой на Римскую империю, спасти которую, казалось, не могло уже и чудо.

Когда Леонтий воцарился на царство, всем казалось, по словам летописца, что «всюду был мир». Но это обманчивая иллюзия вскоре развеялась. Хотя Леонтий был прекрасным полководцем, но не стал хорошим царём. Уже в 696 г. от Римской империи отделилась Лазика, правитель которой Сергий, сын Варпукия, заявил о добровольном подчинении этой страны арабам. В этом же году мусульмане совершили страшное по своим последствиям нашествие в Малую Азию, уведя множество пленных. А в следующем 697 г., Абд-Аль-Малик направил полководца Хасана в Африку, и после непродолжительной кампании арабы захватили Карфаген.

Узнав об этих печальных событиях, император отдал приказ подготовить флот и, посадив на суда армию под командованием патриция Иоанна, отправил её в Африку. На счастье греков, в это же время Хасан попытался проникнуть вглубь Намибии, но там его войско пало в битве с маврами, возглавляемыми собственной царицей Аль-Кахиной. Поэтому, когда Иоанн прибыл к Карфагену, ему никто не оказал сопротивления. Город был с лёгкостью возвращён обратно, но римляне оказались столь же беспечны, как арабы не так давно легкомысленны.

В 698 г. Абд-Аль-Малик направил к Карфагену огромный флот и армию, которую возглавил всё тот же Хасан. Всю зиму с 697 на 698 г. греки защищали Карфаген, но затем к Хасану подошли подкрепления, римский флот потерпел поражение в битве, и помощи византийцам ждать было неоткуда. Поняв, что соотношение сил просто убийственно для римлян, патриций Иоанн отдал приказ оставить Карфаген, а сам передислоцировался с армией на остров Крит. В столице в то время свирепствовала чума, и войско решило переждать в безопасном месте[836].

Видимо, оставление Карфагена было сделано без ведома и разрешения царя, поскольку высшие офицеры римской армии очень боялись гнева императора по возвращении в Константинополь. Как известно, самым простым способом избегнуть наказания является заговор с целью смены правителя. И в этот раз всё прошло по этому сценарию. Патриций Иоанн был убит, а армия назначила своим императором этнического гота Апсимара, друнгария фемы кивиритов. Как видно из наименования его должности, это был командир среднего звена, под командованием которого состояло не более 1 тыс. человек, и выбор армии трудно прокомментировать. Приняв предложение войска, Апсимар сменил своё имя на более благозвучное — Тиверий II[837].

Мятежники сразу не пошли к городу, а остановились в пригороде Сики[838]. Но тут выяснилось, что константинопольцы полюбили Леонтия и не собирались присягать узурпатору. Однако среди командного состава столичного гарнизона, в частности среди иностранцев, оказались предатели, открывшие ворота Тиверию. Римские войска вошли в Константинополь, как в завоёванный город, компенсируя собственный недавний страх безнаказанным грабежом, а Тиверий тем временем расправлялся с предшественником. По сложившейся недоброй традиции он приказал отрезать тому нос и отправил в монастырь в Далмацию. Многие царские сановники также были подвергнуты телесным наказаниям, конфискации имущества, а иные — смертной казни[839].

На удивление, новый царь оказался более деятельным правителем, чем несчастный Леонтий. Поняв, что в Африке он ничего не может противопоставить чудовищному по силе напору арабов, император занялся организацией армии и обустройством крепостных стен столицы со стороны моря, к тому времени пришедших в полную негодность. Попутно он вернул на остров Кипр ранее выселенных императором Юстинианом II киприотов. Ввиду полного опустошения этого острова и притеснений, которым христиане стали подвергаться на землях арабов, киприоты направили к царю посольство с просьбой организовать их переезд, и получили согласие Тиверия. В 697–698 гг. переезд был удачно завершён, и остров вновь принял статус территории двойного подчинения[840].

Тем временем события в Африке разворачивались по очень интересному сценарию. Захват Карфагена ещё не гарантировал арабам власти над всей Северной Африкой. Многие берберские племена были объединены таинственной фигурой маврской царицы Кахины (Пророчицы). Собрав остальных вождей, царица предложила им самостоятельно разрушить собственные города и уничтожить сокровища, хранившиеся в них, дабы лишить арабов добычи. В следующих месяцах царице удалось нанести арабам поражение у Вади Маскияна и сохранить свою власть над Ифрикией. Но вскоре халиф прислал своему полководцу подкрепление, да и сам Хасан сумел привлечь на свою сторону до 12 тыс. берберов, недовольных правлением Кахины[841].

Хасан всё-таки сумел преодолеть сопротивление мавров и разбил их в жестоком сражении в 703 г., причём в сражении погибла и Маврская царица[842]. В 704 г. его сменил полководец Мусса, который подчинил Арабскому халифату всю Мавританию и дошёл до Атлантического океана. Из всех африканских владений Византии уцелели только острова Майорка, Минорка и Сардиния. Греки бежали от арабов, куда глаза глядят, спасаясь от необходимости выбирать ислам или становиться рабами, платящими безмерно высокую подушную подать.

Вскоре ситуация резко изменилась в пользу византийцев. Среди арабов вновь возникли внутренние трения, и брат царя Ираклий, получивший титул главнокомандующего, опытный и талантливый военачальник, сумел использовать выгоды создавшегося положения. Он восстановил организацию границы в Капподакии, через которую совершались арабские набеги, и сформировал здесь сильные кавалерийские части. Когда против Абд-аль-Малика началось восстание, Ираклий вторгся в Сирию, дошёл до города Самосаты, и с большим количеством пленных и богатой добычей вернулся обратно. В 702–704 гг. арабы попытались вновь напасть на римские территории, но каждый раз неудачно[843].

Правда, и римлян ждали новые разочарования. В 702 г. от Империи откололась и перешла под власть халифата Четвёртая Армения, аристократия которой посчитала, что арабы куда успешнее, чем греки, смогут обеспечить их безопасность. Но часть армянской знати не собиралась рвать связи с Константинополем и предприняла несколько попыток освободиться от арабов, в чём им деятельно помогал Римский царь. Однако силы были явно не равны, и арабский полководец Мухаммад вскоре разбил восставших. Затем последовал один страшный эпизод, относящийся к 703 г. Коварный Мухаммад решил одним ударом покончить с сопротивлением некоторых непокорных армян. Под предлогом составления списка лиц, желавших служить халифу, он пригласил армянскую аристократию в одну из церквей. Когда все собрались, он приказал закрыть двери и поджечь строение. В это же время брат царя Ираклий очень удачно воевал с арабами, разгромив их полководца Азара с 10-тысячным войском, многих убил, а других взял в плен. В следующем году Ираклий вновь нанёс поражение арабам — говорят, потери мусульман достигали 12 тыс. воинов только погибшими в бою, не считая раненых и пленных.

Несмотря на некоторые успехи, участь Тиверия всё же была предрешена. Безродный гот, быстро оставивший в сторону те идеалы Римской империи, которые веками лелеяла византийская культура, без большого сожаления воспринявший падение Армении, столь много значащей для Ираклидов и придворных сановников, он был обречён. Спустя короткое время, ему стали чудиться заговоры, и несколько сановников, заподозренных им в неповиновении, поплатились имуществом и свободой. Например, один из них, армянин Вардан, рассказал вслух о своём сне, в котором ему виделось, будто орёл летал над его головой. Вардан самонадеянно и легкомысленно напомнил своим слушателям, что такие пророческие сны снятся лицам, которые вскоре должны принять на себя царскую власть в Римской империи. Конечно, его отправили в ссылку, и это было далеко не самое тяжёлое наказание. Двор постепенно отворачивался от своего правителя, нередко бойкотируя его приказы. И когда над Тиверием занёсся острый меч судьбы, выяснилось, что царь одинок, и никто не станет с ним рядом, чтобы протянуть руку помощи[844].

На этот раз его противником стал не очередной узурпатор, а порфирородный царь Юстиниан II, томящийся в ссылке на краю земли, в Херсоне, где вино и оливки казались невиданной роскошью. Хотя Херсон и признавал над собой политическую власть Византийской империи, никакой римской администрации в нём не было. Население жило своим республиканским строем, не собираясь демонстрировать особые знаки внимания и почтения к бывшему царю, чьё лицо было изуродовано наподобие того, как наказывают разбойников. На счастье Юстиниана, около него оказалась небольшая группа бывших военных товарищей, решивших связать с ним свою судьбу.

Казалось, этот день никогда не наступит, но когда в Херсон пришла весть о свержении Леонтия, Юстиниан настолько осмелел, что стал совершенно открыто поносить императора Тиверия[845]. Горожане настолько взволновались, что, от греха подальше, даже хотели отправить Юстиниана обратно в столицу, чтобы новый царь решил судьбу бывшего монарха. Узнав об этом, Юстиниан не стал мешкать и бежал из Херсона в город Дорос, где проживали готы, находившиеся в подчинении у хазар. Через посредство одного хазарского сановника Юстиниан добился аудиенции у Хазарского хана Ибузира, который оказал ему пышный приём и даже предложил молодому вдовцу (императрица Евдокия уже к тому времени почила в Бозе) в жёны свою сестру — Юстиниан согласился. При крещении новая супруга по настоянию бывшего царя приняла имя Феодора — в память о святой императрице Феодоре, жене императора св. Юстиниана Великого.

С разрешения хана Юстиниан поселился в Фанагории, и, казалось, новый родственный союз даст ему некоторые надежды на возвращение к власти. Как человек, проведший детство и юность при дворе, прекрасно зная все хитросплетения высшей политики, Юстиниан понимал всю непрочность положения императора Тиверия и исподволь вёл активные переговоры с варварскими вождями, надеясь получить от них помощь в реализации собственных планов.

Но, в действительности, в Константинополе зорко присматривали за Юстинианом, и когда в столицу дошли сведения о его перемещении и новых обстоятельствах жизни, император Тиверий распорядился направить к хану посольство с требованием выдать неугомонного Юстиниана. Поскольку просьба Константинополя была подкреплена щедрым подарком в денежной форме, хан соблазнился и направил в Фанагорию своих слуг с приказом убить Юстиниана. Но эта миссия не осталась в тайне, поскольку один из старых слуг Феодоры сообщил ей о предстоящем убийстве, а та, исполняя долг жены, предупредила своего супруга о нависшей над ним опасности. Когда посольство прибыло, Юстиниан каким-то образом сумел заманить к себе посланца хана и своими руками задушил вначале его, а затем и правителя Боспора, который должен был принять участие в убийстве бывшего императора.

Очевидно, ему больше ничего не оставалось делать, как идти напролом к желанной цели — не было никаких сомнений, что император Тиверий и хан не оставят его в покое и, рано или поздно, доведут свой замысел до логического завершения. Юстиниан отослал верную жену обратно к её брату, а сам вместе с небольшой группкой друзей сел в обычную рыбацкую лодку и отплыл в Балаклаву, обогнув Таврический полуостров. Оттуда он вызвал своих соратников (судя по именам, этнических армян), прозябавших в Херсоне, предложив им крайне рискованный план, имевший целью возвращение царского титула. Те явились по зову претендента и составили маленький отряд в десять человек, во главе которого Юстиниан направился в Константинополь. Если что и было у бывшего царя в избытке, так это смелости, решительности и умения презирать опасность.

Проплывая на своём суденышке мимо устья Днестра и Днепра, заговорщики попали в страшную бурю. Волна заливала лодку, и всем казалось, что нет никакой возможности спастись. Как христиане, приближённые Юстиниана посчитали, что Господь не попускает им вернуться в столицу, поскольку бывшим царём двигали жажда мести и гнев к врагам. Поэтому один из заговорщиков обратился к Юстиниану с просьбой: «Владыка! Нам грозит погибель. Дай обет Богу за своё спасение, что если Он возвратит тебе царство, ты не станешь мстить никому из своих врагов». Но в ответ прозвучали такие слова Юстиниана: «Если я пощажу кого-нибудь из своих врагов, то пусть Бог меня потопит!». Наверное, как мы увидим по последующим событиям, это был переломный момент в сознании Юстиниана. В ситуации, когда всё решала его личная воля, он сделал окончательный выбор, и далеко не в пользу христианских добродетелей.

Всё же судно спаслось, и заговорщики вошли в устье Дуная. Там Юстиниан отправил посланца к Болгарскому хану Тербелу с просьбой помочь вернуть царство законному владыке, то есть ему самому. В случае удачи он обещал хану богатое вознаграждение и руку своей малолетней дочери от первого брака. Безусловно, этот поступок, который, к сожалению, впоследствии, как пример, станет распространённым способом достижения поставленной цели для многих претендентов на царский трон, не имеет оправдания. Никогда ранее ни один Византийский император не ставил личные планы в зависимость от безопасности Римского государства, никогда не торговал Отечеством ради царства. Теперь счёт таким изменам был открыт…

Для болгарина эта было соблазнительным предложением, и, пригласив в свою ставку Юстиниана, он в скором времени сформировал ему большое войско из славян и своих соотечественников. После необходимых организационных мероприятий, впрочем, не занявших много времени, Юстиниан выступил в поход на Константинополь. Поскольку войско болгар было конным, вскоре претендент был уже у стен города. Но его надежды на то, что константинопольцы радостно откроют ему ворота, не оправдались. Жители осыпали его насмешками и, хорошо помня крутой нрав Юстиниана, не ждали от него ничего хорошего для себя[846].

Но Юстиниан вновь показал силу своего характера и проявил личное мужество. Через три дня бесцельного стояния у городских стен он с горсткой храбрецов, рискуя жизнью, проник в город через трубу водопровода и с налёта овладел Влахернским дворцом. Дело происходило ночью, и паника усилила страхи горожан, принявших нескольких вооружённых воинов за большой отряд. Пока по городу распространялась паника, Юстиниан захватил ворота и впустил своё войско в Константинополь.

Император Тиверий попытался бежать, но был схвачен и доставлен в темницу; туда же срочно перевезли из Далмации Леонтия. Обоих бывших императоров водили по улицам города, как воров, а во время первых же игр, данных Юстинианом народу, предали смерти. По приказу нового царя их распростерли по обеим сторонам от ложа Юстиниана, а император наступал ногами им на шеи и провозглашал слова из Псалтыря: «На аспида и василиска наступиши и поперши льва и змия». После окончания игр Леонтия и Тиверия отвели на Собачий рынок, где они и были казнены[847].

Так печально закончили свой земной путь два императора, покусившиеся на права Ираклийской династии. За внешне незначительным промежутком времени таится много опасной «новизны», со следами которой мы вскоре начнём встречаться довольно часто. Личность императора, до сих пор священная, стала объектом преступных замыслов и деяний, так что, как в старые, худшие языческие времена. Претендовать на неё мог уже простой батальонный офицер, выражаясь современным языком. Но и порфирородные императоры перестали замечать нравственные сдержки, которые ранее являлись безусловными для их предшественников. Безусловно, это стало возможно только вследствие жесточайшего кризиса монархического правосознания греческого общества и общего расстройства нравов, вызванных внешними поражениями, утратой многих территорий и, как следствие, утратой веры и доверия к носителям высшей власти.

Конечно, от верховной власти люди всегда ждут справедливости, благоденственного покоя, стабильности, безопасности. Но до сих пор все эти критерии оценки деятельности императоров, характеризующие прагматичную сторону оценки царей, находились в спасательной пропорции с их духовным образом, который византийское сознание при помощи Церкви сформировало для себя. И в прежнее время не вполне удачливый, но благочестивый государь был для греков дороже успешного нечестивца. Теперь внешние успехи и личная безопасность стали значить больше, чем сакральный смысл самого императорства. Идея государства начала утрачивать свой высокий смысл, а вместе с ней и царский сан перестал считаться даром Бога.

Отцы Трулльского Собора ещё называли императора Юстиниана II «оком Вселенной», сохранявшим истину в веках, но, согласимся, Божий ставленник не стал бы продавать Отечество за царский статус, как это случилось в действительности и вымещать свою месть теми способами, которые мы вскоре увидим. Здесь много привычного, но мало христианского.

Щедро, хотя по греческому обыкновению двусмысленно, были награждены союзники Ринотмета болгары. Император удостоил их хана Тервеля титулом кесарь — второго в табели о рангах. Болгары могли гордиться тем, что их вождю засвидетельствовано уважение со стороны великой Римской империи. Правда, сами византийцы смотрели на церемонию 705 г. другими глазами: они считали, что приняв титул, Тервель признал себя вассалом Римского императора. Впрочем, в любом случае этот факт свидетельствовал о том, что на Балканах появилась новая мощная держава, с которой Византии необходимо считаться[848].

Насколько благочестивыми являлись первые шаги Юстиниана II в начале царствования, настолько нелепым и безумным казалось его императорство после возвращения на царский трон. Он словно специально делал всё возможное, чтобы уронить честь Римского императора и дать самые отталкивающие примеры для потомков. В первую очередь, Ринотмет («с обрезанным носом» — прозвище, данное царю византийцами) вернул с лихвой обещанный долг болгарам. Тербелу выплатили обещанные суммы и подарили убранство царского стола — роскошный подарок. Но этого мало — император вызвал Болгарского хана в столицу и облёк в царские одежды, объявив варвара своим соправителем! Все подданные обязаны были совершать поклонение Тербелу, как царю.

И ранее в силу обстоятельств Римские кесари нередко одаривали варваров высокими наградами, титулами и должностями. Но, чтобы варвар, к тому же некрещёный, стал именоваться Римским василевсом, живым образом Бога на земле, судьёй справедливости и защитником Церкви — такого никогда не случалось. По счастью, болгарин вскоре отбыл на родину, и император уже традиционно венчал на царство свою жену Феодору и малолетнего сына Тиверия, которого объявил соправителем. После этого Ринотмет по-царски вознаградил своих товарищей, верно служивших ему в годы изгнания. Все они получили сан патрициев, а один из них, Варисбакурий, стал протопатрицием и стратигом фемы Опсикия.

После этого ярость Юстиниана Ринотмета излилась потоками на своих недоброжелателей. Двух несчастных «заместителей», как уже говорилось, он казнил после нанесения им максимально возможного бесчестья, теперь настал черёд остальных. Первым пал патриарх Каллиник (694–705), которого по приказу царя ослепили и, как еретика, отправили в Рим к папе. Это было поистине зверское злодеяние, не имевшее аналогов[849].

Едва ли вина патриарха, вынужденного венчать Леонтия на царство, была столь велика перед царём, и вряд ли он мог в одиночку остановить бунт константинопольцев против Юстиниана. Император имел, разумеется, неписаное право назначать и снимать архиереев Константинополя, но в данном случае лишение патриарха кафедры сопровождалось совершенно непозволительными наказаниями. И уж, конечно, отправка Каллиника в Рим «на перевоспитание» выглядела прямым оскорблением для всего восточного клира, незаслуженно обиженного царём. После расправы с архиереем, Ринотмет поставил на патриарший престол столицы монаха-затворника Кира (705–711), когда-то предсказавшего ему возвращение царского титула.

Затем начались массовые казни. Брат казнённого императора Тиверия полководец Ираклий и все его командиры были схвачены и повешены на городской стене — так отечество в лице возвратившегося царя отблагодарило их за службу. Во все концы государства были посланы специальные агенты, задачей которых являлось выявление и задержание всех лиц, которые сочувствовали казнённым Леонтию и Тиверию, а также не были лояльны по отношению к Ринотмету. Словно состязаясь с дьяволом в богатстве фантазии, Юстиниан придумывал самые жестокие казни. Как правило, выбор кандидатов на смерть происходил во время пиров, которые давал царь. По окончании торжеств он лично определял, кто из гостей отправится под топор палача, а кто на виселицу. Некоторых зашивали живыми в мешок, а затем бросали в море, наслаждаясь криками ужаса несчастных. По некоторой оценке Юстиниан «считал верёвку, секиру и палача единственными орудиями верховной власти»[850].

Желая вознаградить себя за унижения прошлого десятилетия, Ринотмет начал придавать внешней форме очень серьёзное внимание, стараясь ни в чём не уронить царский сан. На монетах, которые чеканили в его царствование, впервые появился штамп «Servus Dei»(«Раб Божий»), а на реверсе — лик Спасителя с надписью: «Rex regnantium» («Царь царствующих»). В столице он воздвиг статую царицы Феодоры и себя, причём сам Юстиниан стоял перед супругой коленопреклонённым. Когда возникла необходимость перевезти царицу Феодору из ставки Болгарского хана в Константинополь, император направил за ней целую эскадру, многие корабли которой, попав в бурю, затонули. Его зять, Болгарский хан, даже сделал ему замечание, отметив, что достаточно было прислать два-три корабля, а не целый флот, будто Юстиниан решил войной захватить свою жену[851].

Казни самых смелых и умелых сановников и военачальников окончательно расстроили государственное управление и армию. Первым сигналом, ясно свидетельствующим о том, что в государстве не всё благополучно, явилось столкновение римлян в 708 г. с одним из «самостийных» болгарских отрядов, «незаметно» от своего хана решившего пограбить греков. Император лично возглавил армию, решив продемонстрировать былое искусство войны, и вскоре византийцы стояли под крепостью Анхиал, что находится в 20 км от современного болгарского города Бургас. Организация войска полностью отсутствовала, и римский лагерь представлял собой бивуак кочевников. Византийские кавалеристы свободно, словно никакого неприятеля поблизости не было вовсе, разбрелись по территории в поисках фуража, вследствие чего оказались в буквальном смысле слова смятыми варварами, начавшими атаку. Греческая пехота попыталась сопротивляться, но свежие подкрепления болгар сумели преодолеть стену щитов и копий, и римские войска в панике отступили в крепость. Потери византийцев были очень велики, и через 3 дня император отдал приказ перерезать жилы у лошадей, чтобы те не достались варварам, и грузиться на корабли, по счастью, стоявшие рядом[852]. Оставленная без помощи царя крепость была осаждена болгарами, которые вскоре захватили её.

Позднее эта история будет многократно «дополнена», а вина перенесена на ненавидимого всеми Ринотмета, так что виновником этого поражения назовут ошибочно его, а не римских стратегов, командовавших воинскими частями[853]. Но в целом, конечно, этот печальный исход был предопределён неразумной и жестокой политикой царя. Впрочем, для нас важно другое: как бы там ни было в действительности, император не сделал никаких уроков из этого поражения.

А между тем опасность была уже рядом. В 705 г. умер Арабский халиф Абд-Аль-Малик, которому наследовал его сын Аль-Валид, не менее умелый и опытный воин, чем его отец. Хотя основные силы арабов в это время воевали на северном направлении, в 707 г. крупные силы мусульман вторглись на территорию Второй Капподакии и осадили важную крепость Тиану. Гарнизон мужественно защищал город, и арабы даже подумывали о том, чтобы снять неудачную для них осаду. Но тут, как на беду, к городу подошли римские войска, направленные императором на помощь осаждённым. Командовали ими два близких товарища Ринотмета — Феодор Картерук и Феофилакт Салибану, по злой иронии судьбы не переносившие друг друга.

Прервав осаду, арабы организованно выстроились на позициях, а затем напали на римлян и разгромили их. После блестящей и убедительной победы они перехватили обоз с продовольствием, направлявшийся в осаждённый город, и жители, измученные голодом и 9-месячной осадой, сдались на милость победителей, условившись с ними, что арабы разрешат им беспрепятственно выйти из города и удалиться на земли Римской империи. Но мусульмане обманули римлян и многих забрали в плен, а остальных выгнали в пустыню[854].

После того, как арабы убедились в полной беспомощности византийцев, их набеги стали особенно дерзкими. Вплоть до 710 г. они продолжали грабёж приграничных территорий, а в указанном году мусульмане под руководством вождей Масальма и Усмана заняли многие крепости в Капподакии, причём часть из них сдалась арабам без боя. Дошло до того, что один отряд численностью 30 всадников проник в город Хрисополь на Босфоре, сжёг несколько пришвартованных там судов, перебил множество народа, посеял панику и скрылся[855].

Современникам казалось, что силы арабов неисчерпаемы. Мусульмане одновременно вели военные действия по многим направлениям, и даже внутренние споры, периодически выливавшиеся в столкновения различных претендентов на пост халифа, не давали облегчения христианскому миру. В 710 г. арабы под сильной рукой своих вождей прошлись по всему северному побережью Африки, вступили в сговор с римским комитом Юлианом, имевшим неплохую флотилию, заняли без боя последнюю на африканском побережье византийскую крепость Септем и перебрались в Испанию. В следующем году их военачальник Тарик, вольноотпущенный раб полководца Муссы, разбил вестготов, король которых Родерих пал в сражении 19 июля 711 г.

Когда известие об этом дошло до бывшего хозяина Тарика, тот велел прекратить преследование вестготского войска, но вольноотпущенник проявил характер. Собрав военный совет, он поставил вопрос следующим образом: «Дадим ли мы христианам время, чтобы они собрались с новыми силами и вернули своё утраченное мужество?» Конечно, все присутствующие поддержали его. Разделив армию на три части, он умело преследовал вестготов, заняв города Эльвиру, Толедо, Кордобу. Население в панике бежало к Пиренеям — единственное место, куда ещё не доходили легкоконные арабские отряды. Получив известия об этих победах, жаждавший снискать лавры победителя, арабский полководец Мусса сам явился в Испанию и продолжил завоевание страны. Возле Сарагосы арабы встретились и после короткого штурма овладели городом. В скором времени вся Испания оказалась в их власти. В это же время другие арабские части дошли до границ Китая — VII в. стал моментом их наивысшего могущества и торжества[856].

Единственным лицом, сумевшим организовать сопротивление арабам, стал легендарный вестгот Пелайо. Знатный аристократ, он засел с остатками воинских подразделений в горах Астурии. Мусульмане двинули на подавление мятежа Пелайо громадную армию, и в местности Ковадога враги сошлись для битвы. Христиан было настолько мало, что епископ, присутствовавший в войске, спросил, как Пелайо думает устоять перед арабами. Тот ответил: «Христос — наша надежда, и в этих малых горах будет восстановлено благоденствие Испании, и войско народа готово». Действительно, атака арабов захлебнулась, готы перешли в контрнаступление и заставили врага отступить с большими потерями[857].

Но, императора не волновали страшные поражения и арабские угрозы. Как указывалось выше, в это время он был занят вопросом признания Римом актов Трулльского Вселенского Собора. Пока шли переговоры с папой, император утолил очередную порцию жажды ярости, вспомнив, что в своё время его посланник Захарий был выкинут из Рима равеннской армией, проявившей непослушание императору. И в 709 г. стратиг сицилийского войска Феодор получил приказ произвести экзекуцию Равенны. Форма, в которой произошло очередное злодеяние царя, поражает своим коварством.

По сложившемуся обычаю, приезд высших сановников в Равенну, где квартировал царский экзарх, сопровождался организацией массового застолья, на которое приглашались видные граждане и местный епископ. Так было и на этот раз, но, прежде чем гостей пустили к столу, их по двое приглашали к стратигу, где заковывали в колодки и отправляли в трюм военного корабля, пришвартовавшегося рядом.

Арестованные были доставлены в Константинополь, где их казнили, а Равеннского епископа Феликса ослепили и сослали в далёкое горное селение в Понте. Вошедшие в это время в Равенну сицилийские солдаты разграбили город, похитив, в том числе, церковные драгоценности. К стыду Рима, папа никак не отреагировал на эти зверства, вспомнив, что не так давно Равеннский епископ настаивал на своей автокефалии по отношению к Риму, и потому, стало быть, наказан Богом за свою дерзость. Точно так же римские источники стараются не упоминать о том, что Юстиниан Ринотмет подтвердил все привилегии апостолика, на которых тот настаивал, когда произошла его встреча с папой Константином[858]. Жестокости Юстиниана Ринотмета вызвали настоящее восстание в Равенне. Жители покарали императорского экзарха, который казнил в Риме нескольких клириков, препятствующих подписанию актов Трулльского Собора папой, и поставили во главе города сына казнённого нотария Константина. Они объявили себя свободным городом, независимым от Константинополя[859]. Нет никакого сомнения в том, что эта очередная акция неповиновения привела Юстиниана в ярость, но он ничего не предпринял, чтобы как-то умиротворить ситуацию. Вообще, складывается впечатление, будто на время император забыл о том, что он обязан управлять страной и сохранять её территориальную целостность, а не разбазаривать в угоду личным прихотям те земли, которые потом и кровью, трудом и мудрой политикой собирали его предшественники.

Но тирании Юстиниана вскоре наступил конец, который он сам же стремительно приближал. Ревизуя в очередной раз список своих врагов — реальных и вымышленных, император вспомнил и о том Богом забытом городке, где некогда пребывал в ссылке. Впрочем, есть мнение, что карательная экспедиция в Херсон должна была попутно решить вопрос обеспечения безопасности этого края от хазар, давно уже присматривавшихся к нему. Во всяком случае, войско собралось огромное, и для его снаряжения пришлось прибегнуть к «самообложению» патрициев и населения столицы. Командовал флотом и войском патриций Стефан, помощником которого стал спафарий Илия, должный по окончании операции возглавить управление Херсоном. На корабле оказался и тот злосчастный сановник Вардан, который когда-то рассказал императору Тиверию II свой пророческий сон, попав за это в ссылку. Теперь ему по приказу царя меняли место заточения.

Высадившись в Херсоне, Стефан арестовал хазарского начальника, некогда не отдавшего Юстиниана в руки императора Тиверия, 40 знатных жителей и их семьи, отослав затем в Константинополь на верную смерть. Сам же он, движимый некоторыми личными мотивами, устроил настоящую бойню: семерых местных знатных лиц спалил заживо, а двадцать человек утопил в море. Многих молодых местных жителей из числа «попроще» Стефан разрешил своим солдатам забрать в рабство. Но всё же вследствие медлительности карательных войск многие херсонцы успели бежать вглубь материка и остались живы[860].

Не известно почему, но вскоре из Константинополя пришло известие, будто император не доволен действиями Стефана и повелел ему возвратиться в столицу. Как полагают, Юстиниан посчитал, что Стефан слишком милостив по отношению к мирному населению[861]. Был октябрь месяц, и на обратном пути флот попал в страшную бурю, следствием которой стали ужасающие потери среди римских солдат. Несколько дней подряд после шторма море выносило их трупы на всём побережье Малой Азии[862].

Но и эта неудача не отрезвила Юстиниана II, который снарядил новую экспедицию и довести экзекуцию до конца. Пока снаряжалось войско, жители Херсона успели узнать о том, что их ожидает в ближайшем будущем, и обратились к Хазарскому хану с просьбой взять их под свою власть. В свою очередь, и Ринотмет получил известия об отложении Херсона, что только укрепило его в мыслях жестоко наказать «бунтовщиков». Однако он явно не рассчитал свои силы, почему-то пребывая в уверенности, что Илия, оставшийся в Херсоне, сам сможет произвести экзекуцию. Поэтому царь не стал выделять на этот раз большие средства на экспедицию — впрочем, возможно, у него уже не оставалось для этого резервов.

Для усмирения города и в помощь Илии он направил патриция Георгия по прозвищу «Сириец», при котором было всего 300 воинов. По приказу царя патриций должен был навести порядок в городе, покарать виновных, снять Илию с должности и переправить в столицу Вардана, чьи нескрываемые амбиции и опасные разговоры, слухи о которых достигли Константинополя, уже стали раздражать царя. Но граждане Херсона пошли на жестокую хитрость: они отказали впустить римские войска в город, разрешив проезд в него только начальникам, которых тут же перебили. Имперских солдат убили хазары, оказавшиеся неподалеку. Как обычно, лучшая защита — нападение; поэтому Херсонес провозгласил себя независимым от Юстиниана городом и провозгласил императором ссыльного патриция Вардана.

Это известие окончательно вывело Юстиниана Ринотмета из себя. Впав в дикую ярость, он приказал зарезать детей Илии, не сумевшего исполнить его приказы, а жену сановника выдал замуж за её же раба-негра, имевшего безобразный внешний вид[863]. Осенью 711 г. он снарядил новую экспедицию в Херсон под руководством патриция Мавра, повелев тому полностью уничтожить непокорный город и перебить всех его жителей. Пока Ринотмет готовил месть, Вардан, не мешкая, отправился к хазарскому хану с просьбой о помощи. Конечно, и на этот раз, как и в случае с Юстинианом Ринотметом, личный успех должен быть оплачен из государственных денег и за счёт новых уступок варварам. Но недавний прецедент Юстиниана показал всем, что этот путь к власти является наиболее коротким.

Мавр тронулся в путь, но экспедиция была снаряжена очень плохо. Когда через некоторое время флот пристал к берегу и началась осада, штурм по естественным причинам — плохая подготовка войск — всё время откладывался. А затем к Херсонесу подошли крупные силы хазар вместе с Варданом. Посчитав своё положение безнадёжным, Мавр сдался им, понимая, что мстительный император никогда не простит ему невыполненный приказ. Как свидетельство своей покорности, он признал Вардана императором и вверил тому свои войска, которые срочно были приведены к присяге новому Римскому царю, принявшему более благозвучное имя — Филиппик.

До этого момента «херсонская революция» выглядела наивной детской игрой с предопределённым результатом. Теперь же с появлением войска и денег (Мавр имел войсковую казну, выделенную для снаряжения и питания своей армии) авантюра приняла реальные очертания государственного заговора, имевшего неплохие шансы на успех. Выдав задаток хазарам из войсковой казны в счёт будущей оплаты их услуг, Филиппик получил возможность идти на Константинополь. Флот отплыл в столицу, чтобы сделать из ссыльного армянского патриция Римского императора.

Когда об этом узнал Юстиниан Ринотмет и решил предпринять ответные действия, внезапно обнаружилось, что войск, способных противостоять мятежникам, в столице нет. В довершение всех бед, новость об измене Мавра ещё не дошла до него, поэтому план действий изначально был сформирован неверно. Как утопающий хватается за последнюю соломинку, так и он обратился за помощью к своему «соправителю» Болгарскому хану Тербелу с просьбой прислать войска.

Но тот выделил царю всего 3 тыс. всадников (по другим сведениям, 30 тыс., что кажется явным преувеличением[864]) — не очень великая сила, которая к тому же по ошибочному приказу царя была направлена к горному проходу, через который, по мнению Юстиниана, и мог пройти в Константинополь Филиппик. Сам император, горя нетерпением, оставил столицу и присоединился к войску. Каковы же были его изумление и ярость, когда он увидел, что флот Мавра беспрепятственно продвигается на запад, отрезая ему путь в Константинополь. Пока царь метался в ярости, Филиппик успел войти в город, сдавшийся ему без сопротивления[865]. После этого можно было уже с уверенностью говорить, что царствование Юстиниана II завершилось.

Опозоренный спафарий Илия, оказавшийся рядом с Филиппиком, желал отомстить за свою жену и вызвался доставить Ринотмета к новому самодержцу римлян. Во главе кавалерийского отряда он помчался за свергнутым и отверженным монархом, а тем временем Филиппик устранял последние преграды на пути своего самостоятельного царствования. Ему не терпелось поскорее умертвить сына Ринотмета Тиверия, которого царица Анастасия, мать Юстиниана II, напрасно прятала в алтаре храма Влахернской Богоматери и умоляла убийц о пощаде. Патриций Мавр и его помощник хладнокровно вошли в святыню храма, вынесли мальчика из него, положили на землю и зарезали, как ягнёнка, похоронив затем на кладбище в церкви Бессеребренников[866]. А Илия тем временем домчался до Даматрии, где находился Ринотмет, склонил болгар отложиться от Юстиниана, а затем лично отрубил бывшему императору голову, отослав её новому василевсу византийцев. Радость от убийства Ринотмета была столь велика, что его голову возили, как напоказ, по городам, включая Италию, где её насадили на пику и использовали в качестве знамени. Единственно, где к известию о его смерти отнеслись с печалью, так это в Риме, папа которого не забыл, что именно Юстиниан обещал и гарантировал те полномочия, которые понтифик с таким трудом отстаивал от могущественного Константинопольского патриарха.

Смертью Юстиниана II закончила своё существование династия Ираклидов — суровых, мужественных воинов, защитников Церкви, последний представитель которой, несмотря на былые заслуги, поставил Римскую империю на грань катастрофы[867].

Новый император Византии едва ли являлся тем лицом, которому по силам было справиться со всеми проблемами и бедами, обрушившимися на Империю в последнее десятилетие. И не случайно летописец говорит, что «царствование его было нехорошим и легкомысленным»[868]. По некоторым сведениям, он принадлежал к знатному роду, входившего в состав армянской аристократии, но его опытность в делах государственного управления оставляла большое сомнение. Кроме того, находясь долгое время в ссылке, Филиппик едва ли смог приобрести необходимые государственные знания, да и личные особенности его натуры не позволяли надеяться на счастливое царствование этого человека, фантазией судьбы вознесённого на высший пьедестал. Конечно, он был образован, красноречив и по-своему неглуп. Однако эти качества вступали в явное противоречие с непомерными амбициями нового царя, его склонностью к роскоши и удовольствиям, которым он предавался с какой-то безумной страстью, а также с отсутствием каких-либо организаторских способностей. При всех личных недостатках, казнённый император Юстиниан II был рачительным хозяином и сумел всё-таки пополнить государственную казну, но теперь собранные средства бездумно растрачивались по прихоти нового правителя.

Как и многие случайные люди, Филиппик с юности полагал, будто Божественное провидение предназначило его для какой-то важнейшей миссии, исполнив которую, он повернёт колесо судьбы в другую сторону. Вопрос для него заключался только в том, чтобы определить, в чём же заключается суть этого таинственного поручения? Но вскоре ответ был получен, и Филиппик напрямую связал его с фактом своего воцарения.

Ещё в юности Филиппик, семья которого исповедовала монофелитство, сошёлся со Стефаном, помощником Антиохийского патриарха Макария (653–680), анафематствованного Шестым Вселенским Собором. Но, по-видимому, монофелитство не стало его твёрдым убеждением, хотя и оставило некоторый след в душе. Скорее, он был индифферентен к вопросам веры. Повзрослев, Филиппик как-то посетил один из монастырей, где пребывал под арестом «на перевоспитании» монах-монофелит, прослывший в некоторых кругах пророком. Взглянув на молодого человека, монах предрёк ему царство. Естественно, Филиппик смутился, но монах продолжал: «Если такова воля Бога, то к чему ты возражаешь? Шестой Собор решил плохо. Если ты воцаришься, то отвергни его, и твоё царство будет мощно и продолжительно». Для амбициозного авантюриста, каким в душе был Филиппик, такое «пророчество» означало настоящее руководство к действию, и он стал ждать, надеясь на его скорое исполнение. Когда вследствие внутренних волнений царём стал Леонтий, горькая обида охватила его, но монах, которого молодой человек посетил вновь, успокоил его: «Не спеши! Исполнится!» Вновь потянулись годы ожидания, и вот царский трон перешёл к Тиверию — Филиппик вновь обратился к «предсказателю» и услышал ответ: «Не спеши! Дело в будущем»[869].

Очевидно, молодому царедворцу не терпелось примерить царскую диадему, поскольку в скором времени об этих «пророчествах» знали все при дворе. А когда Филиппику привиделся сон, в котором орёл кружил над его головой, надежды переросли в твёрдую уверенность, за что он и поплатился свободой, проведя несколько лет в ссылке. Наконец, в силу указанных выше обстоятельств Филиппик был провозглашён царём, и теперь он решил исполнить «высшую» волю Небес.

В первую очередь Филиппик заявил, что не переступит порога царского дворца до тех пор, пока не будет уничтожено изображение Шестого Собора в передних покоях и запись о нём на арке Милия на площади Августея. Его приказание было моментально исполнено, и поверх уничтоженных записей придворные художники изобразили самого императора и патриарха Сергия, официального автора монофелитства.

Привычка повиноваться царской власти, особенно в эпоху, когда система государственного управления почти рухнула, и каждый новый император внушал надежду на скорое выздоровление римского государства, невольно расширился круг сторонников Филиппика. Кстати сказать, то, с какой легкостью клир и царский двор отнёсся к попытке реставрации монофелитства царём, со всей очевидностью свидетельствует о резком падении духовной образованности византийцев того времени, и полной деморализации общества, лучшие представители которого (а их ранее было очень много) шли на смерть ради своих идеалов и убеждений. Если греческое общество того времени и являлось православным, то, скорее, по привычке, чем по убеждениям. Такое состояние умов вообще характерно для «смутных времён», не стала исключением и Римская империя.

Надо сказать, царь был последователен в своей нелюбви к Шестому Собору: он кассировал его решения, признал догмат о единой воле во Христе, восстановил память патриарха Сергия и папы Гонория и приказал внести их имена в диптихи. Экземпляр соборных деяний, некогда обнаруженный императором Юстинианом II, хранящийся во дворце, был публично сожжён. Патриарх, твёрдый в своём православии, лишился кафедры, на которую по приказу царя поставили патриаршего библиотекаря Иоанна. Новый архиерей не противился церковной политике царя, но и не демонстрировал особой активности в её реализации. Позднее даже родилась версия, будто первоначально Филиппик хотел отвергнуть деяния и Халкидонского Собора, поставив для полной ревизии дел в Церкви светское лицо на патриарший престол. Но по тайной договорённости с Константинопольским клиром, единодушно протестовавшего против таких резких шагов со стороны государя, ограничился фигурой Иоанна, которая устроила всех. Этим, как говорят, и объясняется относительно спокойное отношение церковных кругов и нового Константинопольского патриарха к нововведениям царя[870].

Среди восточных клириков у царя нашлись единомышленники. К ним летописец относил Германа, епископа Кизикского, Андрея, епископа Критского, Елпидия, диакона храма Св. Софии, архивариуса Антиоха и других, письменно отвергших Шестой Собор[871].

Если деморализованный предшествующими правлениями и дезорганизованный Восток в массе безразлично воспринял весть о восстановлении монофелитства, реакция Запада существенно разнилась. Оглашение послания василевса к народу Рима о правильной вере, сползающее в монофелитство, и распоряжение Филиппика об удалении из Рима всех изображений с Шестым Вселенским Собором вызвали бурю негодования. Народ Рима постановил, что ни имя еретического императора не позволит упоминать в своих документах, ни разрешит наносить его изображения на монеты. Поэтому имя Филиппика не вносилось в церкви и не упоминалось во время службы. Римский папа Константин (708–715) в категоричной форме отказался принять портрет царя — обычная практика со стороны Константинополя уведомлять Рим о начале нового царствования, и запретил упоминать его имя во время богослужения[872].

Публично сожалея о гибели «христианнейшего и православного императора» Юстиниана II, апостолик отложился от Константинополя, не признавая ни нового патриарха, ни нового царя, — «благодаря» Филиппику государство буквально рассыпалось по частям. Попытка нового дукса римской армии Петра, поставленного на этот пост Филиппиком, вступить во власть закончилась кровавой схваткой на улицах Рима между ним и сторонниками бывшего дукса Христофором, которую смог остановить только сам папа, организовавший Крёстный ход[873].

Но, конечно, религиозная политика царя только ещё больше расшатала общественные устои и не дала желанного успокоения. Много нареканий в народе вызывало и его поведение — ходили упорные слухи, будто вместо государственных дел император развлекается в женском обществе и даже бесчинствует в женских монастырях. Шумные увеселения и празднества, устраиваемые Филиппиком, как пир во время чумы, стали знамением времени.

Между тем дела в Римском государстве шли всё хуже и хуже. Воспользовавшись предлогом, что покойный Юстиниан Ринотмет был его союзником и соправителем, Болгарский хан Тербел объявил войну Византии, и его военные отряды заполнили собой южную Фракию, дойдя до Херсонеса Фракийского. Они грабили виллы богатых аристократов, имевших обыкновение выезжать туда из столицы в летние месяцы для отдыха, и, нигде не встретив отпора, с богатой добычей вернулись обратно домой. Император слишком запоздало отправил во Фракию военные отряды, базировавшиеся в феме Опсикия, и римские солдаты без дела стояли там почти год. Вскоре Опсикийское войско стало напоминать банду грабителей и мародёров, что даст о себе знать в самое ближайшее время.

В 712 г. арабы вновь напомнили о себе, совершая набеги на Малую Азию и овладев крепостью Амасией, центром провинции Понт. Другой отряд мусульман действовал в южной Романии и овладел городом Мисфия в Писидии. В 713 г. под ударами арабов пала Антиохия в Писидии[874].

Было бы странным, если бы указанные выше обстоятельства не вызвали новой волны негодования и очередного заговора. 2 июня 713 г. император отпраздновал свой день рождения конными ристаниями, а на следующий день организовал особое увеселение. Собрав шумную толпу придворных бездельников, он отправился в баню, куда въехал верхом на коне, а затем дал пир во дворце, затянувшийся до глубокой ночи. Когда гости разошлись, в Константинополь въехал протостратор комита Опсикия по имени Руф с несколькими доверенными солдатами. Они незаметно пробрались во дворец, где отдыхал Филиппик, схватили его сонного, привели в уборную на ипподроме и там ослепили на оба глаза.

Кто был главой заговора — остаётся только гадать. Известно лишь, что лица, непосредственно принявшие участие в низложении Филиппика, вскоре сами стали жертвами. Комит фемы Опсикия Георгий Вурам и патриций Феодор Миакий были обвинены в государственном преступлении, ослеплены, отправлены в ссылку, а затем казнены. Но это событие уже не касалось Филиппика, царствие которого бесславно завершилось[875].

Итак, 4 июня 713 г., в Троицын день, Константинополь внезапно узнал о смене императора. Очевидно, кандидатура нового правителя заранее была определена группой заговорщиков, в массе своей представлявших не армию (как это было обычно), а гражданских чиновников. В пользу этой версии говорит тот факт, что военные лица, руками которых Филиппик был устранён, вскоре были казнены, а в храме Святой Софии при полном стечении народа патриарх Иоанн венчал на царство бывшего первого секретаря свергнутого императора Артемия, который принял новое имя Анастасий II. Видимо, как полагают исследователи, выбор имени был связан с тёплыми воспоминаниями в народе об императоре Анастасии I, некогда сумевшем умиротворить Империю после внутренних неурядиц и грубого исавра Зенона[876].

И, действительно, уже первые шаги императора несли мир и покой в дома граждан. Сразу же после венчания на царство Анастасий II торжественно объявил о признании Шестого Вселенского Собора, изображение которого было восстановлено на тех же местах, где их велел уничтожить Филиппик. Затем по требованию царя Константинопольский патриарх Иоанн (712–714) отправил Римскому папе Константину (708–715) синодальную грамоту, в которой заявлял о своём православии и объяснял, почему при прежнем царе он вёл столь двусмысленную политику. В заключение патриарх просил у папы снисхождения и прощения. Конечно, за измену Церкви приходилось платить высокую цену — патриарх отмечал, что своё православие он засвидетельствовал у папского апокрисиария и просил Римского епископа принять его в общение. Не трудно понять, что ни о каком равенстве двух великих церковных кафедр говорить в тот момент времени не приходилось.

Некоторое время Рим пребывал в неведении относительно того, что случилось в столице, но когда оттуда прибыл вновь назначенный экзарх Италии патриций Схоластик и предоставил папе послание императора с исповеданием веры, радость в Вечном городе была велика. Понтифик, конечно, простил патриарха Иоанна, с почестями встретил портрет нового императора, включив его имя в церковные диптихи, и допустил к исполнению обязанностей дукса римских войск Петра, направленного сюда ещё Филиппиком.

Вслед за этим Анастасий II предпринял решительные и умелые шаги по восстановлению армии и государственного управления. Он смело назначал на руководящие посты в войсках молодых командиров, хорошо зарекомендовавших себя в прежних боях и сражениях. Во главе фем также стали талантливые администраторы, которые, безусловно, сумели бы наладить жизнь в провинциях и обеспечить их безопасность. Опасаясь новых атак на Константинополь, император организовал срочный ремонт крепостных стен столицы, одновременно с этим отдав приказ готовить новый флот и запасы на случай осады города[877].

Велением царя Даниил, являвшийся префектом города Синопа, срочно отправился в Дамаск с предложением мира к Арабскому халифу, а также для сбора сведений о приготовлениях арабов. Его возвращение в Константинополь подтвердило худшие опасения византийцев — арабы готовились в поход на греческую столицу. Набег в 714 г. Арабского вождя Масальма в Романию, закончившийся для мусульман обычной победой и овладением богатой добычей, только усугубил опасения царя.

Неопределённость ситуации продолжалась до 715 г., когда умер халиф Валид и его место занял его брат Сулейман. Обычные в таких случаях церемонии несколько замедлили темпы подготовки нового арабского вторжения. Но вскоре в Константинополе были получены сведения о том, что мусульманский флот вышел из Александрии и направился в Финикию для сбора кипарисового дерева, необходимого для строительства новых кораблей.

И здесь Анастасий II проявил завидное мужество и опытность в деле. Он решил предупредить арабов и составил план нападения на арабский флот. Согласно диспозиции, все фемы должны были направить свои военные отряды на остров Родос, где собирался римский флот во главе с генеральным логофетом Иоанном. По плану византийцам надлежало напасть на арабские корабли, пока они ещё не подготовились к походу, и сжечь их, расстроив сухопутные силы мусульман на берегу. Стратегия царя была блестящей, вызвала одобрение всех военачальников и наверняка сулила успех, но в дело вмешалось новое обстоятельство. В силу неведомых причин войско фемы Опсикия, давно уже не напоминавшее армейскую часть, отказалось повиноваться императору Анастасию II. Есть предположение, что бунт был вызван тем, что их вождь, лишивший Филиппика царского трона, погиб от рук ближайшего окружения Анастасия II[878]. Во всяком случае, солдаты зарубили мечами генерального логофета и покинули остров Родос. Они уже доплыли до гавани Адраммития, когда решили объявить своё непослушание государственным переворотом и поставить во главе Римского государства нового императора.

Видимо, не поделив между собой этот высокий, хотя ещё и недосягаемый пост, мятежники остановили свой взор на первом попавшемся чиновнике, не имевшем к ним никакого отношения — сборщике податей в феме Опсикия Феодосии III. Тот, человек простой и скромный, бросился в горы в поисках спасения от этой незаслуженной чести, но солдаты поймали его и провозгласили императором[879]. Затем мятежная армия вернулась в свою фему и взбунтовала всё население, причём к восставшим присоединились проживавшие здесь натурализовавшиеся потомки готов, которых называли «готогреки».

Император Анастасий II с большим хладнокровием встретил известие о новом бунте, поручив охрану Константинополя верным людям и выстроенному им флоту, а сам переехал в Никею, чтобы оттуда руководить обороной. Тем временем мятежники заняли Хрисополь и оттуда почти 6 месяцев вели морские бои с имперским флотом вблизи Константинополя. Феодосий, волей обстоятельств вынужденный стать во главе мятежной армии, действовал на удивление разумно и проявил талант полководца. В какой-то момент он сумел использовать ошибку осаждённых константинопольцев и, переправив свою армию на фракийский берег Босфора, подошёл к сухопутным стенам столицы.

Как обычно, кто-то из горожан предал сторонников законного императора и открыл бунтовщикам ворота. Мятежники проникли в город и овладели им, предаваясь безжалостному грабежу и насилию над жителями[880].

Став правителем города, Феодосий, однако, не решил ещё проблему преемственности трона. С этой целью он обратился к посредничеству Константинопольского патриарха св. Германа (715–730) и отправил вместе с ним в Никею к императору Анастасию II всех его бывших офицеров, захваченных в плен. Безусловно, это был акт доброй чести, поскольку Феодосию не составляло никакого труда продолжить наступление и физически лишить Анастасия II царского трона. Но и император проявил добрую волю: не желая разжигать гражданской войны, заботясь об интересах своих подданных, он сложил с себя сан императора, выпросив для себя лишь одно условие — разрешение принять монашеский постриг и право жить в выбранном им монастыре в Фессалониках. Феодосий, конечно, согласился, и царствование императора Анастасия II прекратилось[881].

Положение нового царя было очень трудным — всё-таки, он был рядовым чиновником, никогда не готовившим себя к столь ответственной деятельности, да и легитимность его власти подлежала большому сомнению. Хотя Феодосий III и не испачкал свои руки цареубийством, слыл честным и благочестивым человеком, но, согласимся, для царя этих качеств было явно недостаточно. Не удивительно, что один (полный) год его царствования не оставил никаких заслуживающих внимание свидетельств, позволяющих хоть как-то положительно оценить государственные дела нового василевса. Короче выражаясь, он был откровенно слабым правителем, на фоне которого вдруг внезапно возникла сильная фигура претендента, которому провидение передало в руки судьбу отечества.

Мусульмане продолжали беспрепятственно грабить территории Империи, не встречая нигде сопротивления. И нет ничего удивительного, что по некоторым данным придворные неоднократно предлагали ему добровольно оставить трон и передать власть в руки другого правителя[882].

Вследствие постоянных дворцовых переворотов императорский титул настолько девальвировался, что хотя Феодосий III уже был венчан на царство, буквально тут же объявились новые претенденты на царский трон. Самым опасным для царя являлся стратиг фемы Анатоликов Лев Исавр, которого поставил на эту должность ещё император Анастасий II. Зрелый по возрасту, предприимчивый человек, но уже опытный солдат и военачальник, он немедленно заявил свои права на Римскую империю.

В условиях полной разрухи армии и постоянных поражений византийцев, Лев уже успел снискать славу и уважение у византийцев своими подвигами в стране абазгов и аланов. Явившись из длительного похода в столицу после смерти императора Юстиниана II, спафарием (оруженосцем) которого являлся по должности, Лев не принял Филиппика, оставшись на время «в тени». Едва ли ему мог понравиться способ Филиппика, каким тот занял царский трон, а рассказы о «пророчествах», конечно, были, мягко говоря, не убедительными для опытного воина, быстро сумевшего разглядеть личность нового самодержца. Это обстоятельство не укрылось от императора Анастасия II, который, став у власти, предложил тому возглавить фему Анатоликов, что являлось одновременно и заманчивым, и очень опасным поручением, ввиду активности арабов на этом направлении[883].

Но мысли о высшем жребии уже овладели молодым стратигом, который наглядно видел, что Римское государство погибает и нуждается в энергии сильных и целеустремлённых людей, каким он и был. Следует заметить, что в те годы падения Римской империи царский титул для честных и открытых натур сулил не столько славы, сколько возлагал на их плечи громадную ответственность. В отличие от шутовских претензий Филиппика, Лев в действительности понимал, что его мужество, знания и опыт востребованы государством, и готов был отдать всего себя, без остатка для блага родины.

Когда Феодосий III возглавил поход на столицу, Лев отказался помогать Анастасию, посчитав его участь предрешённой. Впрочем, возможно, в душе Лев не считал Анастасия законным императором и потому составил собственный план прихода к власти. Он заключил частное соглашение со стратигом фемы Армениаков Артаваздом, этническим армянином, целью которого являлось приобретение Львом царской власти. Союз скрепили брачным договором — Лев выдал за Артавазда свою дочь Анну. Артавазд заранее уступал все «права» на трон своему тестю, взамен обещая удовольствоваться некоторыми высшими чинами на государственной службе. И когда в течение 6 месяцев войска Феодосия атаковали Константинополь, две самые крупные фемы Империи издали наблюдали за развитием событий, организуя войско и готовясь к новому арабскому вторжению[884]. Надо сказать, что Лев не скрывал своих намерений и публично провозглашал свои права на царский трон, что не укрылось от арабов.

Но, в конце концов, Феодосий III победил, и арабы, узнав о намерениях Льва, решили вступить с ним в переговоры и заключить мирный договор, чтобы не тратить времени на полевые сражения, а пройти через земли его фемы на Константинополь. Это краткое обстоятельство показывает, что они уже прослышали о предыдущих подвигах римского полководца и знали цену его меча. Лев дал своё согласие, понимая, что в открытом поле воевать с многократно превосходившими его по численности арабами — бесполезно. Но вскоре выяснится, что его согласие — не более, как часть хитроумного плана римского командира, имевшего своей целью и поразить арабов, и получить царскую власть.

Согласно заключённому договору со Львом, в 716 г. первый отряд конных мусульман под командованием Сулеймана прошёл через его земли до сильной крепости Амореи, которая располагалась за пределами подконтрольных Льву территорий. Фактически, здесь решалась судьба Империи, поскольку эта крепость должна была стать опорным пунктом для арабов на пути в греческую столицу. Сулейман знал, что Амория уже присягнула на верность Феодосию III, поэтому его войска осадили город, который едва ли мог обороняться долго — его гарнизон был очень малочисленный. Как их известили из Дамаска, вскоре к Сулейману должно было подойти второе арабское войско под командованием Масальма. Поэтому, коротая время, арабы занимались тем, что периодически подскакивали к стенам крепости и славословили Льва как императора. Очевидно, они считали, что, признав над собой власть Льва как царя, гарнизон сдастся на милость победителя без боя. Из крепости им отвечали такими же криками (неясно — была эта заранее заготовленная уловка, оговоренная со Львом, или действительное мнение самих осаждённых), что и ввело арабов в заблуждение.

Лев прекрасно понимал, что Аморею нужно спасти любой ценой, поэтому он затеял опасную игру, впрочем, очевидно, продуманную заранее. Ожидая падения крепости, понимая, что штурм Амореи будет стоить многих жизней его воинов, командующий арабского войска направил послание ко Льву с таким содержанием. «Мы знаем, что Римская держава должна принадлежать тебе. Поэтому, приходи к нам, и будем вести переговоры о мире». На это Лев ответил: «Если ты хочешь, чтобы я явился к тебе для переговоров о мире, то зачем ты держишь город в осаде?» Сулейман прислал новое послание: «Приходи, и я отступлю»[885].

Это была тонкая дипломатическая игра, затеянная Львом. Смысл заочных предварительных переговоров заключался в следующем. По логике Льва, отражённой в ответном послании, если арабы признают его римским императором, то почему тогда воюют с его подданными в Аморее? Они просили прохода для своих войск? Но, ведь, никто заранее не оговаривал, что мусульмане польстятся на Аморею. Следовательно, арабы нарушают условия соглашения и должны объясниться.

В свою очередь, мусульманам очень выгодно было сохранить мир со Львом. Его можно было использовать не только для бескровного занятия Амореи, но и в дальнейшем. Играя именем Льва, как признанного ими царя, они, как минимум, ещё более ослабляли власть императора Феодосия III, и так совсем слабую и неустойчивую. А, как максимум, могли предложить от имени законного царя Римского государства прекратить сопротивление греческим войскам. Как уже говорилось ранее, арабы прекрасно понимали, что в условиях «островковой», а не тотальной войны, победы и завоевание отдельных территорий являются лишь шагом на пути полной ассимиляции местного населения и полнокровного включения захваченных земель в состав Халифата. Даже в случае овладения Константинополем им ещё понадобится «местный» император, полностью, конечно, подконтрольный Дамаску и лично халифу. На взгляд Сулеймана, Лев идеально подходил для этого.

Получив от арабского вождя грамоту, гарантирующую ему личную неприкосновенность, Лев отправился в его лагерь со свитой из 300 всадников. Мусульмане торжественно встретили римского полководца, организовав роскошный пир и разбив свой лагерь неподалёку от его стоянки. Три дня шли переговоры, но каждая из сторон продолжала настаивать на своём. Лев предлагал в качестве залога дружбы, чтобы арабы отошли от города, а Сулейман возражал: «Заключи мир, и мы снимем осаду». Но зачем заключать новый договор, если действовал ещё старый? Логика Льва была, что называется, «железной».

Под конец у Льва начало формироваться убеждение, что, устав торговаться, арабы решили пленить его, и тогда он пошёл на новую хитрость. Византиец дал большой обед в своём лагере, на который пригласил много арабских командиров. А тем временем он тайком направил в Аморию своего посланца, который пригласил для переговоров с ним местного епископа. Всё произошло, как нельзя лучше, и Лев успел дать архиерею инструкции, каким образом гарнизону следует действовать в дальнейшем. Но Сулейман каким-то образом узнал о посещении палатки Льва епископом и потребовал выдать его арабам. Римлянину с большим трудом удалось убедить гостевавших у него мусульман, что он не замышляет против них ничего дурного, и пообещал немедленно отправиться к Сулейману, чтобы, наконец, уладить дела миром. Но, вырвавшись на волю, Лев сумел уйти от арабского конвоя, приставленного к нему, и отошёл в безопасное место.

Не получив ничего из того, что они так долго ожидали, наскучив слоняться без дела, арабы решили снять осаду Амореи и заняться грабежом местных окраин[886]. И напрасно, поскольку второе арабское войско под командованием Мальма было уже близко. Лев немедленно воспользовался такой удачей, и вступил в Аморею с отрядом из 800 воинов своей фемы. Оставив там отряд, сам полководец удалился в Писидию.

Последующие события показывают, что в силу субъективных, скорее всего, обстоятельств Сулейман и Масальма не контактировали друг с другом. Очевидно, опять сыграла свою роль типичная для арабов зависть к воинской славе и желание присвоить себе лавры победителя. Новое арабское войско ничего не знало о прошедших событиях, и Масальма, уверенный, что Капподакия, куда он вторгся, признала над собой власть Льва, запретил своим солдатам грабить население. Римский полководец решил сыграть на противоречиях между двумя арабскими командующими и направил Масальма письмо с таким содержанием: «Я хотел явиться к тебе, но Сулейман, когда я был у него, пытался меня схватить, и я боюсь отправиться к тебе». Араб засомневался и заявил, что Лев обманывает его, чтобы мусульмане не грабили его земли — посланник Льва начал разубеждать его. Дошла речь и до Амореи, и тут Масальма с удивлением узнал, что этот город до сих пор не захвачен войском Сулеймана, но признал над собой власть Льва. Это известие полностью перечёркивало его планы, поскольку, как и Сулейман, он хотел организовать в нём зимнюю стоянку для своей армии[887].

В конце концов, Масальма настолько запутался в хитросплетениях интриги, умело запущенной Львом, что потребовал от римского полководца явиться к нему в лагерь и заключить мирный договор, как император. В свою очередь, Лев стал тянуть время, направив арабскому командующему посланца с требованием дать ему охранную грамоту, а также разрешить приехать с конвоем и казной, как настоящему царю. Масальма сердцем чувствовал, что его обманывают, но ничего не мог противопоставить греческой хитрости.

Но Лев рассчитал всё правильно — огромное конное войско арабов в условиях надвигающейся зимы испытывало трудности с подножным кормом для коней. Делать нечего — Масальма отказался от намерения занять Аморею и отошёл по направлению к Никомидии, после чего опасность для Константинополя миновала. Можно сказать, эта война была выиграна Львом бескровно, одной воинской смекалкой и мужеством[888]. Римский полководец дал блестящий пример тому, как можно стратегически переиграть противника, спутав его планы и заставляя подчиняться собственной воле.

После этого участь императора Феодосия III была предрешена. В течение указанного времени он беспомощно взирал на происходящие события, не в силах деятельно вмешаться в них. Нет никакого сомнения, что если бы не смелая стратегия Льва, арабы без труда в 716 г. захватили бы греческую столицу со всеми вытекающими из этого факта последствиями.

А между тем Лев продолжал своё шествие к верховной власти. По одному верному суждению, «в глазах всего греческого народа драгоценным ручательством доблести и энергии полководца явились недавние факты его задержания наступления неприятеля и спасения крепости от угрожавшей ей опасности. Заразительный пример жителей Амореи, провозгласивших немедленно же полководца императором, встретил повсюду подражание»[889]. Один за другим византийские города признавали его власть и прославляли Льва, как императора.

В Никомидии, главном городе фемы Опсикия, в это время проживал сын императора Феодосия III, которого он признал своим соправителем. Лев пленил его и из Хрисополя, где организовал ставку, направил посланника в столицу с предложением к Феодосию отказаться от власти. Царь и сам понимал всю бесполезность пребывания на императорском троне и не стал усугублять своего положения. Посредником между царём и претендентом выступил всё тот же Константинопольский патриарх св. Герман, через которого Лев дал гарантии безопасности василевсу и его отпрыску. После получения этого послания Феодосий III и его сын добровольно сложили с себя царские одежды и приняли монашеский постриг, переехав в город Эфес. Впоследствии Феодосий стяжал славу молитвенника и, прожив долгую жизнь, в 754 г. отдал Богу душу. Среди местных жителей он почитался святым, и по молитвам к нему происходили многие чудеса.

После того как передача власти свершилась, 17 марта 717 г. Лев торжественно въехал в Константинополь через Золотые ворота и был венчан патриархом Германом на царство[890].

Начиналась пора нового царствования и новой династии, сумевшей в самые критические для Римской империи дни удержать государство от падения, восстановить его безопасность и славу, сотворить чудо перерождения Византии из стагнирующей страны в мощнейшую державу, долго ещё внушавшую страх и уважение у своих врагов. Наступала эпоха Исаврийской династии.