Сборник повестей и рассказов современных писателей Японии, «новая японская проза». В нём с исчерпывающей полнотой представлена вся прозаическая литературная карта японского архипелага, произведения самых различных жанров расходятся по трём основным направлениям: классическая эстетика прекрасного, «ваби»; традиционность и постмодернизм; фантастическое в жизни и литературе. Авторы — разного времени и места рождения, пришли к писательству из разных профессий, занятий, увлечений и разных литературных предпочтений, словом: они не только самураи, они — японцы.
Как один из составителей этой антологии, я первоначально хотел назвать два ее тома так: «Не только самураи» и «Не только гейши». Дело в том, что мне очень нравится довлатовское собрание анекдотов «Не только Бродский», хотелось сотворить нечто в этом же роде. Однако мой уважаемый коллега и со-составитель Григорий Чхартишвили этой идее воспротивился, так что теперь мужской и женский тома называются попросту «Он» и «Она». Наверное, это звучит проще и элегантней, но мне моего первоначального названия все-таки жаль. Ведь когда замышлялся этот проект, мне больше всего хотелось с его помощью продемонстрировать, что японская нация состоит не только из самураев и гейш. Иными словами, цель нашего проекта заключается в том, чтобы сломать укоренившиеся в России стереотипные представления о японцах.
Должен сразу разочаровать (а, возможно, и рассердить) читателей, которые надеются на страницах этого сборника насладиться традиционными японскими красивостями — увы, ничего особенно живописного в антологии вы не обнаружите. Зато в этом двухтомнике есть подлинная литература современной Японии — та литература, которую в России почти не знают. Разумеется, предлагаемая русскому читателю подборка не столь уж масштабна, да мы и не ставили себе задачу охватить неохватное, но все же, думается, что это важный шаг на пути к заполнению существующего вакуума.
Слово «вакуум» я употребляю безо всякого преувеличения. На русский язык переведены (и неоднократно изданы) произведения Ясунари Кавабаты, Кобо Абэ, Кэндзабуро Оэ и Юкио Мисимы, однако вся японская проза последних десятилетий, за исключением разве что романа Харуки Мураками «Охота на овец», в России почти совершенно неизвестна. Русские читатели не имеют ни малейшего представления о том, что происходило в японской литературе 80-х и 90-х годов двадцатого столетия. Вот почему в нашу антологию включены произведения только новые, созданные именно в этот период.
Что, собственно, известно современным русским о современных японцах? В последнее время интерес к Японии в вашей стране вроде бы возрастает, японская тематика становится все более популярной. Газеты и журналы делают спецвыпуски по Японии, в Москве открылось множество японских ресторанов, которые, несмотря на дороговизну, ломятся от посетителей. Больше появляется и книг, посвященных нашей литературе и культуре — правда, в основном, эти издания посвящены классике или истории, к современности они отношения не имеют. Меня, японца, подчас даже удивляет, как много сейчас в России всего японского. Идя по московским улицам, постоянно натыкаюсь на знакомые слова: ресторан «Идзуми», ресторан «Самурай». (Впрочем, самурайское сословие, как известно, отличалось аскетизмом, поэтому это не самое подходящее название для гастрономического храма — но ладно уж, не будем придираться.) Нередко можно увидеть на рекламных щитах умопомрачительной красоты улыбчивых азиаток, изображающих гейш (одеты они по большей части в нечто диковинно-китайское, но не придираться так не придираться). Поразительно, что слово «самурай» в Москве мне встречается гораздо чаще, чем в моем родном Токио.
Например, в мае минувшего года, в рамках Всемирного конгресса ПЕН-клубов, в Петербурге состоялся некий поэтический вечер. Один почтенный журнал (не буду говорить, какой именно) описывал происходившее на сцене так: «…Американского поэта сменил вежливый японец, одетый не менее безупречно и сдержанный, как самурай. С ним вышел переводчик, тоже японец. Оба синхронно поклонились залу. Следующим естественным шагом стал бы короткий показательный бой на мечах или на худой конец голыми руками, но вместо этого переводчик сказал» и т. д. Переводчиком, упомянутым в этой цитате, был ваш покорный слуга. А «безупречно одетый» японец — по-моему, совершенно не похожий на самурая член японской делегации, человек весьма ученый, интеллигентный и известный мягкостью характера.
Не подумайте, что я собираюсь тратить порох на разбор проходной статейки, кое-как сляпанной бойким репортером, которому было глубоко наплевать на предмет описания. Тут интересно другое: то, что в сознании русского человека при виде японцев моментально выстраивается определенная ассоциативная цепочка «японец=самурай», даже если некий конкретный японец ничем не напоминает кровожадного вояку.
Пожалуй, пора объяснить уважаемым русским читателям, что в нынешней Японии никаких самураев нет. А если и есть, то лишь в парках аттракционов, костюмированных драмах и исторических романах. И всем известный фильм Куросавы «Семь самураев» — увы, тоже предание давно минувших дней.
В Москве меня не раз спрашивали: «Как вы относитесь к трактату „Хагакурэ“?» Или, скажем: «Жив ли в современной Японии дух Бусидо?»
«Хагакурэ» — это пособие для воспитания воинов, написанное в начале XVIII века. Недавно перевод этого сочинения был издан в России. Есть в трактате, например, такое знаменитое высказывание: «Кодекс самурая — готовность к смерти». Это сочинение вообще представляет собой апологию смерти и ценностей, слишком экстравагантных с точки зрения ортодоксального конфуцианства, поэтому в феодальной Японии эксцентричная книга находилась под запретом. После реставрации Мэйдзи трактат был напечатан и получил широкую известность — в особенности благодаря Ю. Мисиме, который относился к «Хагакурэ» с особенным благоговением (как известно, Мисима последовал призывам автора книги на практике). Однако для деградировавших японцев вроде вашего покорного слуги «Хагакурэ» — сочинение настолько же современное, как для русских кубофутуристская «Пощечина общественному вкусу» или для французов Бретоновский «Манифест сюрреализма». То есть, конечно, самурайский трактат тоже является частицей нашего культурного наследия, однако вовсе не олицетворяет собой
Я пишу этот текст не для того, чтобы обрушиться на стереотипные представления русских о японцах. В конце концов, такого рода клише характеризуют не столько объект представлений, сколько самого носителя. И если в российском массовом сознании японцы предстают исключительно в виде гейш и самураев, это проблема русской культуры, а не японской. Я же всего лишь хочу обратить внимание читателей на сам факт: господа, вы видите нас не такими, каковы мы на самом деле.
Вот любопытная иллюстрация к теме. Писатель Виктор Пелевин, пользующийся в сегодняшней России такой популярностью, как известно, весьма неравнодушен к дальневосточной и японской культуре. В статье, которую он написал для японского литературного журнала «Синтё», есть такие строки: «Когда я кончил школу и поступил в институт, среди моих друзей распространилась довольно странная игра. Мы все были буквально влюблены в перевод „Исэ-моногатари“ Николая Конрада(…). Наша игра заключалась в том, что мы сочиняли пятистишия и трехстишия на русском языке, подразумевая, что они являются переводами несуществующих японских стихов(…) Можно сказать, что перевод стихотворения является его тенью, но в случае переводов Конрада эту тень отбрасывал реальный культурный объект. Мы занимались тем, что рисовали эту тень: участникам предлагалось представить несуществующий объект, который ее отбросил».
Проницательный читатель уже догадался, что в этой игре мне видится аллегория всего отношения русских к Японии. Не пора ли перестать заниматься постмодернистскими забавами с тенью и заняться изучением реального объекта, отбрасывающего эту тень? Эта наша антология и представляет собой первую попытку перефокусировки вашего внимания с тени на сам объект.
Если придираться к словам, то можно сказать, что всякое литературное произведение в определенном смысле — тоже не более чем тень реальности, да и сама реальность, как известно, эфемерна, но в этакие философские глубины давайте зарываться не будем.
Это собрание текстов охватывает примерно двадцатилетний период, 80-е и 90-е годы истекшего века. Японская литература в этот период претерпела довольно существенные метаморфозы, подробно описывать которые не позволяет ни объем, ни жанр вступительной статьи. Ограничусь напоминанием о том, что Япония сегодня, как и Россия, является «литературной сверхдержавой», о чем, в частности, свидетельствует обилие толстых ежемесячных журналов — во всем мире эта традиция только в двух наших странах и существует. Невозможно подсчитать, сколько в Японии было создано художественных произведений за эти 20 лет! Оценить значение этих сочинений можно будет лишь тогда, когда 99 % из них канут в Лету и наша с вами современность, утратив этот статус, превратится в объект исследования для будущих историков литературы. И все же, для того чтобы дать вам некоторое представление о драматических переменах, произошедших в японской словесности, рискну предложить некую схему. За точки отсчета возьму два писательских самоубийства и две нобелевские лекции.
Самоубийцы — это Юкио Мисима, совершивший харакири в 1970 году, и критик Дзюн Это, добровольно ушедший из жизни в 1999-ом. Про харакири Мисимы (1925–1970) подробно рассказывать, наверное, излишне — в России эта история хорошо известна. Мисима, чья звезда ярко вспыхнула на литературном небосклоне вскоре после окончания войны, ко второй половине 60-х годов увлекся идеей «соединения пера и меча», пускаясь на поприще «меча» в самые различные эскапады. Он вступил в ряды Сил Самообороны, создал военизированное «Общество щита». Закончилось всё это 25 ноября 1970 года, когда несколько членов организации во главе с писателем попытались устроить путч на армейской базе Итигая в Токио. Когда мятеж не удался, Мисима заперся в кабинете коменданта и вспорол себе живот.
Все факты хорошо известны и досконально изучены, но в мотивациях этого безумного поступка до сих пор не все ясно. Японцы отнеслись к нему по-разному. Кто-то говорил, что это был героический подвиг истинного патриота; кто-то обзывал Мисиму психопатом; иные говорили: «Мисима отторг литературу и доказал, что Дело выше Слова»; были и такие, кто иронически кривился; «Перформанс а-ля камикадзе, затеянный для увековечивания своей литературной славы». Как бы там ни было, неоспоримо одно: западник и эстет Мисима на исходе жизни сделал выбор в сторону национализма и самурайских ценностей. Только этот акт мало что изменил. В послевоенные годы японское общество в целом от самурайских ценностей отвернулось, да и вообще в известной степени пожертвовало традиционными ценностями во имя модернизации. Самоубийство Мисимы стало последним сполохом былого пламени.
За несколько лет до самоубийства Мисимы известный литературный критик Дзюн Это выпустил весьма примечательную книгу. Она называлась «Зрелость и утрата» (1967). Это критическое исследование прозы Сётаро Ясуоки и Дзюндзо Сёно по сути дела представляло собой анализ перемен, произошедших в японском обществе за послевоенный период. Автор утверждал, что, модернизировавшись, Япония отказалась от основополагающего принципа патриархальности, поменяв его на матриархальные ценности, обычно свойственные земледельческим сообществам, но в данном случае с успехом примененные на ниве индустриализации. Фигура Отца, ранее игравшая ключевую роль в семье и всем обществе, постепенно стала утрачивать свое значение, но и женская природа под воздействием страха — как бы не отстать от современности, тоже претерпела существенные изменения в погоне за новой американизированной цивилизационной моделью и стала терять свою природную «материнскость».
Мне кажется, что эта оценка была довольно точной. В тот самый период, когда Мисима пытался напоследок возродить триаду «Отец-мужчина-самурай», японское общество уже успело демаскулинизироваться, и вследствие этого литература тоже заметно
Несколько упрощая, можно сказать, что за годы, прошедшие между двумя этими самоубийствами, окончательно распался миф о мужественных японских самураях, японское общество достигло зрелости, а мужчины в нем стали женоподобными и мягкими, так что теперь у нас все чаще сетуют: «Нынче мужику без крепкой бабы никуда».
Еще одно сопоставление, которое поможет понять, насколько изменилась японская литература за последние четверть века, — это сравнение нобелевских лекций двух лауреатов, Ясунари Кавабаты и Кэндзабуро Оэ.
Речь Оэ (р.1935), произнесенная в Стокгольме в 1994 году, называлась «Неопределенностью Японии рожденный», пародийно обыгрывая название лекции «Красотой Японии рожденный», с которой двадцатью шестью годами ранее выступил там же первый японский нобеленосец Кавабата (1899–1972). Возможно, шутка была не вполне уместна для столь торжественного мероприятия, однако тем явственней для всех стали метаморфозы, произошедшие в сознании японского литературного сообщества.
Речь Кавабаты всячески подчеркивала оригинальность японской эстетики, ее отличие от западной традиции. Пожалуй, сам выбор Кавабаты для нобелевских лавров отчасти объяснялся бытовавшими в западном обществе мечтаниями об некоей особенности Японии.
Мне не кажется, что проза Кавабаты так уж отлична от всех прочих образцов и непостижима для иностранного читателя (уж во всяком случае, вряд ли она воспринимается труднее, чем проза Оэ), однако писатель волей-неволей был вынужден принять на себя навязанную ему роль — чтобы не разочаровать мировую общественность.
К тому времени, когда настал черед следующего японца получать Нобелевскую премию, наша страна уже сняла рекламный щит оригинальности и непонятности и хотела, чтобы ее литературу воспринимали просто как литературу, безо всяких дополнительных эпитетов. Лекция Кавабаты делала упор на слово «красота», то есть являла собой попытку свести суть Японии к одному-единственному четкому признаку и, солидаризировавшись с этой характеристикой, отгородиться от всего остального мира. А речь Оэ, наоборот, подчеркивала неопределенность, расплывчатость как собственного творчества, так и Японии в целом, что предполагает открытость миру и взаимосвязь с ним. Чтобы продемонстрировать отход от позиции самодовлеющей японскости, лауреату и понадобилось юмористически — даже пародийно — обыграть название лекции своего предшественника.
Через четверть века после Кавабаты устами К. Оэ была сформулирована новая задача: создать литературу,
Однако, вопреки логике, это вовсе не означает, что произведения Оэ более понятны иностранцам, чем проза Кавабаты. Твердую установку Кавабаты на «красоту Японии» понять гораздо проще, чем двусмысленную «неопределенность», о которой говорит Оэ. Японцы думают, что чужестранцу никогда не разобраться в истинном смысле Дзэн или эстетического понятия «ваби». На самом же деле человеку со стороны куда труднее уразуметь, чем живут реальные люди, населяющие современную «неопределенную» Японию. Поэтому задача, которую ставит Оэ, неизмеримо сложнее. И все же миру от Японии сегодня нужно именно это. Прочитав эту антологию, вы, наверное, многое в ней сочтете трудным для понимания, но виной тому не экзотичность, а «неопределенность» нашей современной литературы.
А что можно сказать о переменах в современной японской литературе, если от исторических вех перейти к конкретным текстам? У каждой эпохи есть произведения-символы. Они вовсе не обязательно являются шедеврами художественности, но, подобно чуткому сейсмографу, точно регистрируют сотрясения почвы и именно поэтому остаются в истории литературы. В Японии второй половины 70-х и первой половины 80-х такие книги появлялись одна за другой. Если говорить о «мужской» прозе, это «Бесконечно, почти прозрачно голубое» Рю Мураками (1976), «Слушай песнь ветра» Харуки Мураками (1979), «И вдруг хрусталь» Ясуо Танаки (1980), «Пока, хулиганьё!» Гэнъитиро Такахаси (1981), «Дивертисмент для добрых леваков» Масахико Симады (1983) и некоторые другие тексты. К сожалению, ни одна из этих книг так и не была переведена на русский.
В романе «Бесконечно, почти прозрачно голубое» двадцатичетырехлетний дебютант Рю Мураками описывает бурную жизнь девятнадцатилетнего Рю, жителя городка Фусса, расположенного в пригороде Токио, неподалеку от американской военной базы: тут и пьянство, и наркомания, и всякие прочие безобразия. «Почти прозрачно голубое» — это цветовая гамма, передающая расплывчатое, ускользающее мироощущение юных обитателей этого жестокого микрокосма. Автор, в ту пору еще студент, получил премию Акутагавы и сразу стал звездой первой величины. За четыре месяца было продано более миллиона экземпляров романа, который безусловно стал общественным событием.
«Слушай песнь ветра» — первая повесть одного из популярнейших писателей современной Японии Харуки Мураками. Действие происходит летом 1970 года, когда в Японии, так же как в Европе и Америке, отгремели студенческие бунты конца 60-х и в кампусы понемногу начинало возвращаться спокойствие, что воспринималось частью молодых людей как духовный кризис. Герой романа, студент, возвращается в свой родной город, на берег океана, и ничего особенного там не делает: пьет в баре пиво с приятелем по кличке Крыса, сводит знакомство с некоей девицей, просто скучает. Однако легкий и рассеянный стиль, почерпнутый из американской литературы, философские отступления и метафизические пассажи, а главное — особенная атмосфера, которой пронизана каждая строчка, удивительным образом совпали с настроением молодых японцев, и эта книга тоже осталась в культурной памяти Японии как знак эпохи. Герой романа говорит: «Все на свете проносится мимо, не удержишь. Вот и нас тоже несет неведомо куда». Эта созерцательная, пассивная, на первый взгляд совершенно восточная нота звучит и во всех последующих произведениях Х. Мураками. Главный хит писателя, роман «Норвежский лес» (1986), продавший неслыханное для Японии количество экземпляров, целых три миллиона, заканчивается тем, что главный герой задает вопрос: «Где я?» Потеря ориентации, нежелание куда-либо двигаться, и особенно вперед, постоянно повторяемые персонажами присказки вроде «Ну и хрен с ним», «Да ладно» красноречиво свидетельствуют о том, что самурайская эпоха, действительно, осталась в прошлом. Наверное, будет натяжкой назвать героев Х. Мураками «женоподобными», но во всяком случае они гораздо мягче, чем мужские образы, ранее бытовавшие в японской литературе. В то же время, когда появились оба Мураками, важное место в литературе занимал писатель совершенно иного склада, Кэндзи Накагами (1946–1992) — мужественный, брутальный певец провинциализма, но он шел явно в противоход духу времени.
Повесть Ясуо Танаки «И вдруг хрусталь» — произведение странное, перенасыщенное приметами времени и бытовыми деталями. К этому небольшому произведению автор счел нужным присовокупить длинный список комментариев числом 442: перечень фирменных брэндов, названий поп-групп, модных бутиков и прочего. Старшее поколение читателей, придерживающееся консервативных взглядов на литературу, восприняло такой стиль как легкомысленный и заслуживающий презрения, но повесть была не про них, а про молодежь, для которой мерило бытия — пожить весело и со вкусом. Сам писатель так объяснял свой замысел: «Почему в нашей лопающейся от богатства стране единственно важными темами для литературы по-прежнему считаются смысл жизни и прочее занудство? Я со школьных лет все ждал, когда же наконец появится проза, которая опишет новых парней и девушек, живущих по-другому,
Другой автор, Гэнъитиро Такахаси, в своей первой повести «Пока, хулиганьё!» тоже поразил читателей несказанной легкостью стиля. Но если Я. Танака использовал как коды-символы человеческого вожделения реально существующие предметы потребления, то Г. Такахаси создал «постмодернистско-авангардистскую поп-литературу», содержащую в себе куда более широкий набор кодов, от масскультовских до элитарных. Пародийно используя атрибутику телевизионного и комиксового трэша, Такахаси стал лидером зарождающегося японского постмодерна. При этом он — человек весьма начитанный, и его постмодернистские игры были бы невозможны без основательного знания мировой литературы. Среди используемых Такахаси культурных символов можно встретить и Карла Маркса, и персонажей из мультиков, причем они перемешаны безо всякой смысловой иерархии, как вываленные из ящика детские игрушки (этот прием до некоторой степени напоминает стиль современных русских концептуалистов). Проза Такахаси представляет собой одну из крайних форм современной японской литературы. Включенная в нашу антологию повесть «В деревне Пингвинка перед заходом солнца» из одноименного сборника (1989) тоже использует антураж популярного детского мультфильма.
Через два года после дебюта Такахаси на литературную сцену настоящим тайфуном ворвался Масахико Симада. Его первая повесть «Дивертисмент для добрых леваков» вышла в свет, когда автор еще учился на русском отделении Токийского университета иностранных языков. Каждое новое произведение Симады становилось темой споров и дискуссий, и хоть премии Акутагавы он так и не получил, но и без этого стал самым значительным литератором своего поколения. Он вошел в литературный мир этаким анфан-терриблем и нанес сокрушительный удар по бастиону традиционной прозы; Симада еще молод и продолжает удивлять читателей своими дерзкими художественными идеями, ярким стилистическим даром и самобытной философией.
Первое его произведение написано на автобиографическом материале и описывает жизнь студентов Токийского университета иностранных языков. Они создают кружок под названием «Соцклоунада», чтобы поддержать диссидентское движение в СССР и выступить в защиту Андрея Сахарова. Но, как явствует из самого названия, все их акции носят ярко выраженный пародийный характер — это поколение не имеет ни своей идеологии, ни даже анти-идеологии. Многое в этой повести не поддается переводу — начиная с самого названия. Слово «левак»,
Выше я коротко представил пять произведений второй половины 70-х и первой половины 80-х годов — пять текстов, которые определили лицо новой японской литературы. Многие авторы, включенные в нашу антологию, являются продолжателями именно этого направления. Характерная особенность японской прозы последних двух десятилетий (не только мужской, но и женской) — безыдейность, ломка традиционных ценностей, намеренная углубленность в повседневность и детали быта (например, главный герой романа «Слушай песнь ветра» скрупулезно записывает, сколько он выкурил сигарет, сколько раз занимался сексом и прочее); высокоразвитое общество потребления представлено множеством ярлыков, брэндов и фирменных названий. Японские мужчины будто утратили ориентацию, не могут больше навязывать свою волю Другому (женщине), но зато они стали гораздо
Таким образом, японская литература, можно сказать, обновилась почти полностью. И тем самым не оправдала чаяний иностранных, в том числе русских читателей, которым по-прежнему хочется видеть «красоту Японии».
Что же, собственно, произошло?
Изменились различные
В Японии литературу с давних пор был принято делить на «чистую», то есть элитарную, и «нечистую», то есть массовую. Одно и то же издательство в 1935 г. учредило две премии: премию Акутагавы для серьезной прозы и премию Наоки для развлекательной. С тех пор два эти направления существуют параллельно, не столько соперничая между собой, сколько друг друга дополняя. Однако в последние годы рубеж между двумя этими категориями становится условным. Например, тексты самых читаемых авторов — обоих Мураками и Бананы Ёсимото — во многом не совпадают с традиционным представлением о «настоящей» литературе. Из авторов антологии двое мужчин — Дзиро Асада и Макото Сиина — и две женщины — Каору Такамура и Миюки Миябэ — вообще-то числятся по ведомству массовой литературы, однако, как вы увидите, эта градация, действительно, утрачивает всякий смысл. Современному читателю обычно нет дела до авторской интенции писать «чистую» литературу или, наоборот, беллетристику; люди читают то, что им нравится, все категории и градации возникают уже потом. Сочинитель остросюжетных произведений Дзиро Асада владеет стилем письма лучше многих элитарных писателей, а диковинная фантастика Макото Сиины не укладывается в рамки досугового чтения и во многом напоминает экспериментальную прозу, обычно относимую к жанру «высокой» литературы. Привычная иерархия, по которой «чистая» литература находилась сверху, а массовая снизу, по сути дела функционировать в Японии перестала.
Другой из наших авторов, Сю Фудзисава, причисляемый к серьезным писателям, тоже не вполне укладывается в эти рамки. Его темы — секс, насилие, наркотики. Это жесткий, грубый мир, частица сегодняшней Японии, напоминает прозу Уильяма Берроуза и Чарльза Буковски. Даже в произведениях на экзотические, вроде бы оторванные от земли темы Фудзисава всегда наблюдателен и точен в реалиях современной жизни. В рассказе «Полночь в Буэнос-Айресе» описано весьма распространенное в нынешней Японии явление: танцевальные клубы для стариков (в качестве заголовка использовано название знаменитого танго Астора Пьяццоллы) — бытописательский реализм здесь переплетается с радикалистским покушением на общественные и литературные устои.
Из включенных в этот том авторов к числу, так сказать, ортодоксальных представителей «чистой» литературы можно, наверное, причислить лишь Нацуки Икэдзаву и Хисаки Мацууру. Да и они при ближайшем рассмотрении выглядят изрядными «ревизионистами». Икэдзава несколько лет прожил в Греции, в совершенстве владеет английским и греческим, переводил стихи поэтов современной Эллады и фильмы Ангелопулоса, так что он безусловно способен смотреть на японскую культуру не изнутри, а извне. При этом он не только хорошо знает мировую литературу, но и хорошо разбирается в естественных науках — написал немало научных статей. Это один из самых эрудированных литераторов Японии. В своей прозе он филигранно соединяет прозрачный, построенный на нюансах стиль с тонким лиризмом и научной достоверностью. Икэдзава тоже на свой манер раздвигает традиционные рамки «чистой» литературы, обогащая ее инъекциями зарубежной культуры и научными фактами.
Рассказ Х. Мацууры «Причуды жизни» композиционно и стилистически построен по законам истинно японской мелодики — он традиционен, старообразен, полон мистической ауры, неповторимой национальной образности и чувственности. Всё это так. Однако нельзя забывать и о том, что Мацуура — человек многогранный. Он работает и в других филологических жанрах, кроме того он известный культуролог. Сочинение художественной прозы для него — лишь одна из граней его деятельности. Он преподает в Токийском университете литературу и культуру Франции, пишет интеллектуальные и одновременно весьма чувственные стихи, является известным кинокритиком. Его «старообразность» не так проста, как кажется, ибо зиждется на отличном знании мировой культуры. Стало быть, и он тоже рассматривает свою страну как часть более объемного целого.
В последнее время в японской литературе все более заметны авторы, не связанные со столичной средой. Такие, как окинавец Сюн Мэдорума. Этот южный архипелаг имеет собственную историю и традиции, отличные от собственно японских. Окинава, конечно, тоже Япония, но в то же время и заграница, где процветают жанры, связанные с местным диалектом, который очень сильно отличается от стандартного японского языка. Сейчас у нас в стране есть несколько заметных авторов, использующих в своем творчестве окинавский колорит, и Мэдорума, несмотря на свою молодость, — из них самый талантливый и многообещающий. Рассказ «Капли воды» описывает события конца Второй мировой войны, когда шло сражение за Окинаву. Тогда пали 28 тысяч солдат-окинавцев и 94 тысячи мирных жителей архипелага. Но несмотря на трагизм описываемых событий, проза Мэдорумы буквально брызжет истинно окинавской жизнерадостностью. Жаль, что в переводе невозможно передать своеобразие местного диалекта, на котором звучит большинство диалогов этого произведения, придавая ему красочность и энергетику.
Другой интересный пример географической отдаленности от Японии — проза Тосиюки Хориэ, действие которой обычно происходит в окрестностях Парижа. Этот автор, как и Мацуура, является специалистом по французской литературе — литературоведом и переводчиком. В 1989 году он поступил в докторантуру Третьего Парижского университета, где провел три с половиной года. После возвращения Хориэ стал писать полуэссе-полурассказы, обращенные к этому периоду его жизни. Они были включены в сборник «За город» (1995), ставший примечательным литературным явлением. До этого большинство японцев, изучающих культуру Франции, ориентировались на Париж; теперь же Хориэ привлек их внимание к «загородной», то есть периферийной культуре. Та же линия была продолжена во втором сборнике «Auparavant» (1998), который описывал жизнь иммигрантов во французской столице и ее пригородах, увиденную если не иммигрантом, то все-таки тоже чужаком, японцем. Этот жанр, соединяющий в себе черты мемуарной прозы, эссеистики и беллетристики, органичен для Хориэ и в то же время вполне соответствует японской литературной традиции.
Что касается автора корейского происхождения Ян Согиру, то он уже и в прямом смысле японец неяпонский. У него гражданство не японское, а южнокорейское, но при этом он самый настоящий японский писатель. Проблема японских корейцев, о которой мало пишут и говорят за пределами нашей страны, имеет более чем 70-летнюю историю. В эпоху, когда Корейский полуостров являлся японской колонией, в метрополии широко применялся труд корейских рабочих. После войны правительство мало сделало для того, чтобы помочь им вернуться на родину; они так и остались существовать на положении иностранцев. Сейчас их насчитывается более полумиллиона. Некоторые представители этого сообщества стали видными японскими писателями — как Ян Согиру. Он родился в осакском районе Икаино, где живет много его соотечественников. В двадцать девять лет Ян Согиру, ранее занимавшийся бизнесом, обанкротился и, под бременем гигантских долгов, пустился в бега по всей Японии. Перепробовал множество профессий, десять лет проработал таксистом. Впечатления этого периода были обобщены в сборнике полудокументальных рассказов «Такси-рапсодия» (1981), откуда взят и публикуемый рассказ «На Синдзюку», где сочным, живым языком описано существование японских корейцев, их непростые взаимоотношения с коренными жителями и полицейскими. Сильные стороны прозы Ян Согиру — социальная критика и умение выстраивать сюжет. Благодаря безжалостному взгляду, которым автор увидел наше общество, японская литература стала богаче и многообразней.
Последним из нарушителей литературных границ назову Хидэо Леви. Из всех авторов нашей антологий он, пожалуй, самый колоритный. Даже по нынешним временам, когда появилось не так уж мало иностранцев, в совершенстве владеющих японским языком, случай, когда чистокровный американец становится одним из видных японских писателей, можно определить как уникальный. У Х. Леви собственный стиль, существенно отличающийся от грамматически правильного, но безжизненного японского, на котором пишут иные иностранцы. Он стал одной из ключевых фигур, определяющих многоцветие современного литературного процесса Японии. Сам Леви говорит, что его пример — лишнее доказательство «победы японского языка, добившегося того, что человеку иной культуры захотелось на нем творчески самовыражаться». Вероятно, плоды этой «победы» будут появляться и в дальнейшем — можно надеяться, что у нас будет всё больше писателей-неяпонцев. Ведь и среди пишущих японцев немало таких, кто стал писать прозу на чужих языках: Ёко Тавада, ставшая не только японской, но и немецкой писательницей; Минаэ Мидзумура, в романах которой японский и английский сосуществуют на равных. Появление двуязычных авторов, сумевших преодолеть лингвокультурные барьеры, само по себе потрясает самые основы традиционной японской словесности.
Итак, мы видим, что современный японец не вполне самурай. Японская литература уже не является экзотичным и малопонятным сегментом мировой литературы. Возможно, иностранному читателю она все равно покажется странной, и всё же — литература как литература, ничего особенного. Татьяна Толстая, Виктор Пелевин или Асар Эппель, в конце концов, тоже пишут немножко (а может быть, и не немножко) странные тексты, однако никто ведь из-за этого не считает русскую литературу странной. Не знаю, повод ли это для радости или наоборот — это уже совсем другая тема. А в заключение вступительной статьи я хочу рассказать о том, как в прошлом году в Японии разговаривал с Петером Эстерхази, лидером венгерского постмодернизма, о литературе. Он сказал, что с удовольствием читает Акутагаву и Мисиму, воспринимая их «как немножко странных европейских писателей». Когда человек читает литературу другой страны, он не начинает смотреть на мир глазами иностранца, а продолжает оставаться самим собой и понимает всё тоже по-своему. безусловно, такое чтение чревато неверными интерпретациями. Однако знакомство с иноязычной литературой в принципе невозможно без подобных заблуждений. Поэтому я ответил Петеру: «Ну а вас мои соотечественники будут читать как немножко странного японского писателя».
И мне очень хотелось бы, чтобы вы прочли произведения авторов этого тома не как сочинения неких выдуманных «самураев», а как немножко (или пускай даже не немножко) странную, но при этом вполне
Мы с моим другом Хван Сон Хёном мерили шагами Синдзюку от Якусё-тори к зданию Фурин-кайкан, когда наше внимание привлекло необычное зрелище. Худощавая высокая женщина гнала прочь какого-то приодетого в пиджак мужчину. Она лупила его по бокам своими затянутыми в бледно-зеленые колготки ногами, выбрасывая их далеко вперед и щедро выставляя на всеобщее обозрение. В ярком свете прогулочного квартала четко вырисовывались ее напряженный крепкий зад и впечатляюще безукоризненные линии бедер. Другая женщина загородила дорогу пытавшемуся улизнуть мужчине и боксировала, норовя нанести хук слева. Уворачиваясь от удара, мужчина поскользнулся и грохнулся. Только тогда растрепанные фурии, пританцовывая на ходу и держа в руках туфли на высоких каблуках, решительной походкой отошли в сторону. Больно было смотреть на бедолагу, безжалостно избиваемого двумя женщинами, однако никто, разумеется, даже не попытался его ободрить. Рядом со мной за этим зрелищем увлеченно наблюдал мужчина, по виду сутенер; он ржал во всю глотку. В спину улепетывающему мужчине полилась брань. «Давай-давай, проваливай!» — кричали обе дамы грубыми мужскими голосами, и только тут до нас дошло, что это педики.
— Слабак он все-таки. Чтоб какие-то пидоры да так отделали… — заметил Хван.
— Не скажи. Хоть и пидоры, а все же мужики, — возразил я. — Да еще, судя по всему, попроворней да понаходчивей нас с тобой. Работка-то у них рискованная.
Мрачно посмеиваясь, запыхавшиеся педики как ни в чем не бывало вновь принялись фланировать туда-сюда в компании своих приятелей и сводников, прочно занявших этот район. Они покачивали бедрами и приставали к прохожим. То ли оттого, что мы выглядели как деревенские простаки, то ли оттого, что бросали по сторонам жадные взгляды, один из них, здоровенный, с жирной шеей, прилепился к нам, как водоросль:
— Куда направляемся? Может, вместе развлечемся?
Хван неопределенно ухмыльнулся. Он был слегка пьян, и в глубине его зрачков стояли лужицы желания. Намерение добавить новую порцию алкоголя в начинающую трезветь утробу вело нас на поиски подходящего заведения.
Мы нырнули в похожий на лабиринт тупичок, где в ожидании посетителей беспорядочно теснились распивочные, мелкие забегаловки, бары, закусочные и прочие мрачновато-грязные заведения. Все здесь было пропитано мерзостью, круто замешенной на зловонии слитой мочи, поноса и блевотины, харканья, крови, выбитых зубов. Под звуки «Сеул & Сеул» бились, как в агонии, хиппующие длинноволосики и облаченные в новомодные одежды двуполые существа, определить изначальную принадлежность которых к какому-то полу уже не представлялось возможным. Бродили здесь и добропорядочные горожане. На фасаде одного из заведений громадное чудовищ
— Господа, у нас сегодня открытие, все девочки no panty.[1] Обслужим по полной программе — не желаете заглянуть? — назойливо зазывал прохожих молодой человек в «бабочке». Происходило все так, словно горячий длинный язычок хамелеона в мгновение ока отлавливал в толпе пьяненьких, с болезненной одержимостью приплясывающих перед витринами, где многократно отражалось их изображение. Ловкая работа!
Внезапно около гостиницы для парочек из тени кустов раздались душераздирающие стоны. Там, прикрывая руками низ живота, валялась сбитая наземь женщина, а какой-то громила мафиозного вида топтал подошвами ботинок ее лицо с кровоточащими губами. Из горла женщины рвался прерывистый стонущий вопль. Прохожие, стоя поодоль, наблюдали за этой сценой со стороны, словно перед ними разыгрывалось нечто диковинное. Женщина вцепилась в ногу бандита и попыталась удержать его, а тот, разошедшись, швырнул ей в изуродованное лицо содержимое мусорного мешка и, обернувшись к прохожим, в момент разогнал их злобным окриком:
— Дерьмо вонючее, вам что здесь, представление? Пошли вон, сукины дети!
— Прямо-таки тошнит меня от таких сволочей. В былые времена мы бы не прошли мимо молча. Тоже постарели, видно, — с горечью произнес Хван. Защитник женских прав, он сочувствовал бедняге, с которой так жестоко обошлись.
Пересекая площадь перед театром Кома, мы на минуточку задержались у киноцентра — взглянуть на рекламные кадры из фильмов. Изучили все добросовестно. Нам предстала череда изнурительных сцен с красотками в призывно откинувшихся позах, с выражением наигранного восторга на лицах.
— А эти, посмотри-ка, — тоже мне акробаты. Ты так можешь? Я и сам раньше из интереса по-разному пробовал, а сейчас только начни — сразу радикулит разобьет. Конечно, кто для клиента старается, тот по-всякому извернется — хоть задом наперед, хоть в воде. А я в этом смысле теперь курица вареная. Раздеться и то лень. Так тихо-тихо — и совсем с сексом распрощаешься, — разглагольствовал Хан, упершись при этом взглядом в бедра идущей впереди молодой женщины, напоминавшей бойко резвящуюся рыбку.
— От эдакой задницы у меня прямо встает. Вообще-то такое не в моем характере. Но тут уж ничего не могу поделать. Чем больше подавляешь, тем ближе взрыв. Это как революция угнетенных масс.
В витрине одной из закусочных было выставлено несколько десятков огромных крабов. На углях жарились креветки на вертеле, у входа бродили зазывалы с повязками на головах и, в такт хлопая в ладоши, приглашали: «Добро пожаловать! Добро пожаловать!» Поддавшись на их бодрые возгласы, мы вошли. Уселись перед накрахмаленными салфетками, посмотрели меню — длинный перечень изысканных морских блюд. Первым делом заказали пиво — промочить горло. Едва отхлебнув, Хван принялся болтать без умолку. Принесли еду.
— Я сегодня угощаю, ешь давай, — Хван принялся подсовывать мне блюда, которые появлялись одно за другим. Жирный тунец, ломтики сырой каракатицы, рубленая макрель, лобстеры в сое, кусочки мороженой камбалы, горшочки Исикари…[2] Ем я мало, и при одном только взгляде на всё это изобилие мой аппетит резко пошел на убыль. Хван же, взглянув на блюда, досадливо прищелкнул языком.
— Это что такое?! Совсем не то, что на витрине! — принялся он жаловаться, демонстративно повернувшись в сторону хозяина. Послушать его, так все здесь вообще было несъедобно, но, впрочем, это отнюдь не сказалось на его аппетите; напротив, и еду, и спиртное он при том поглощал, как удав.
— Вот я жил на острове Чжэчжудо, так там бы и смотреть не стали на такую тухлятину. Ты ведь никогда на Чжэчжудо не был? Эх ты, бедняга…
Выдав мне порцию жалости и сочувствия, он ударился в обычные свои воспоминания о местах, где прошло его детство. Побережье после отлива, усеянное, насколько хватает глаз, грудами ярко-красных панцирей с притаившимися там крабами, гора Хальла, похожая на мускулистое тело крепкого мужчины, пузырящиеся источники вдоль берега моря, стаи рыб, что бьются у самого берега, отчего он кажется серебристым, местные жители, которые, вооружившись корзинами, ведрами и совками, все вместе выходят черпать рыбу… Эти картины и теперь порой виделись ему во сне. Рыбы там — ловить-не переловить, ее и сушат, и солят, а что остается — идет в поля на удобрения. Здоровущие тыквы, арбузы, баклажаны… Не удивительно, что мужчины на Чжэчжудо такие ленивые. Ведь там и работать не надо! Попивают себе день-деньской местное винцо, играют в сёги[3], а то и вздремнут среди бела дня. Трудяги женщины пашут землю, ныряют в море, рожают детей… Там живут, как человечество жило в глубокой древности — ощущая себя частицей Великой Природы, еще не имея собственных ценностей. Живут, пока питает их своим пламенем магма той Жизни, где свершают свой круговорот огонь, вода и небесные светила, живут, подчиняясь ритму крови, и умирают на Матери-Земле. На Хвана порой накатывали ностальгические воспоминания о родине, которые были столь же далеки от действительности, сколь бывает иллюзорен облик некогда юной возлюбленной, остающийся в памяти таким даже спустя годы.
У меня ничего нет. Нет родины, нет дома. Для меня слова Хвана — что дыхание ветра с бескрайних диких равнин.
Речь Хвана неслась стремительными скачками и становилась все более запутанной.
— Мы, японские корейцы, должны всю жизнь в Японии делать деньги. Помочь тебе никто не поможет. Одиночки должны объединить силы, сплотиться. Вот условие, которое превратит нашу организацию в неприступную крепость, — утверждал Хван. — Ты, к примеру, таксистом работаешь. Что такое таксист? Живет как осьминог, с голоду сам себя поедает. Не собираешься же ты всю жизнь таксистом вкалывать! Я давно говорю — с работой помочь можно. Ты вот кредитным бизнесом пренебрегаешь, а это отличное дело. Еще никто не отказывался от денег, сколоченных на процентах. Деньги прежде всего. Без денег все в этой жизни — что лепешка на картинке. Потому что в Японии капитализм. Ты сейчас скажешь: мол, заниматься надо чистыми делами, не марая рук, — а вот это как раз и есть мелкобуржуазный оппортунизм. Корейцам не хватает жертвенности…
Каждый раз, когда я слышу от Хвана слово «жертвенность», у меня мурашки бегут по телу. Не потому, что я противник его теории «зарабатывать по-капиталистически, использовать заработанное в интересах социализма». Это очень даже замечательно. Но когда-то давно, на шестом съезде Компартии Японии, вспыхнула борьба по вопросу о смене курса, и тогда идея жертвенности, которую отстаивал Хван, была отвергнута. Теперь он порой как бы навязывал собеседнику мысль о ее очищении, и всякий раз при этом я испытывал замешательство.
В те времена мы были искренни. Многообразные противоречия жизни концентрировались для нас в одной точке: революция. Почему спустя годы нас стали одолевать сомнения? Нас, бродяг, в юные годы скитавшихся в поисках абсолютных ценностей? В определенном смысле мы и сейчас продолжаем эти поиски. Вот только ни одной проблемы так и не решили. Не застряли ли мы во времени? Не обманывали ли самих себя надуманными формулировками? Куда сгинул наш соратник Кан Ми Ун? Где живет, чем занимается? А Ким Чхэ Ён, а Кан Чхоль Бу?..
— Спросишь, что будет со мной? Да что бы ни было, не в том дело. Что я! Я просто пробный камешек. При тех людских отношениях, что в капиталистическом обществе, буду, наверное, вымазан грязью и разорван в клочья. В этой стране революция и сознание — что-то вроде Ахиллеса и черепахи, которые состязаются в скорости. И Ахиллесу никогда на догнать черепаху.
Он принялся всячески утверждать, что любыми жертвами нужно добиться единства родины. Орал, что если нынешнее положение затянется, то мы просто станем игрушкой в руках Америки, Японии и Пак Чжон Хи[4] и их политических уловок. Рано или поздно схватка неизбежна, а потому решение надо принимать немедленно.
— Кто знает, что выкинет загнанный в угол?! — кричал Хван. — Содрогаешься, представляя, чем это кончится! Похищение Ким Дэ Чжуна, дело Мун Се Гвана[5] — это еще пролог! Пак Чжон Хи не станет спасать пятьдесят миллионов корейцев. Более того, вспыхни война — этот маленький Гитлер пустит в ход всё, хоть атомную бомбу, хоть водородную!..
Его медно-красное лицо все больше и больше наливалось кровью, а сам он при этом возил палочками по дну миски и отправлял в огромный рот остатки рыбы с овощами, перемалывая все это своими крепкими зубами. Забавно было смотреть на яростно жестикулирующего, разглагольствующего обжору Хвана.
В закусочной было полно посетителей. Наискосок от нас расположились двое студентов университета N, известного царящим там среди молодежи духом насилия. Нарочито мешковатая студенческая форма, высокие стоячие воротнички, над которыми красовались прически-«черепа» в стиле «Риджент Стайл»[6], — все это выдавало низкопробное стремление к явной демонстративности; в остро поблескивающих, словно из глубины пещеры, глазках отсутствовал даже намек на интеллект. В той половине помещения, что была обставлена по-японски,[7] пышным цветником разместилась женская компания, перед ней беспорядочно толпились бутылочки сакэ, а дамы попыхивали сигаретами, создавая легкомысленно-приподнятую атмосферу.
За столиком рядом с Хваном беседовали пожилой мужчина и господин средних лет, до нас доносились обрывки разговора о том, как милы женщины на Тайване и в Южной Корее, как смелы и как искусны в постели. Обычный треп о туристической поездке. Мужчины то и дело переходили на шепот, словно речь шла о каких-то секретных делах, а потом разражались циничным хохотом. Это явно действовало Хвану на нервы.
— Между прочим, — заговорил пожилой, обращаясь к приятелю, и в голосе его зазвучали теплые нотки воспоминаний. — Я во время войны служил в части, расквартированной в Кёнсан Нандао…
Хван навострил уши.
Мужчина рассказывал, что служил там в 184-м полку, они целыми днями чистили винтовки системы Мурата, купались рядом в реке, жили себе, позевывая, да резались в карты.
— Дело было как-то летом, под вечер. Мы за оградой у себя держали пяток-другой свиней, кур и козу. Сельская идиллия, да и только. Пришел кореец, что при нас служил, кули мы их называли, принес скоту кормежку. Зад у него, ну разве что для виду, прикрывали какие-то драные штаны, сам весь голышом, и тело что надо — загорелое, гибкое, как хлыст. Солдаты наши слонялись без дела, курили себе, подпирая изгородь, да насмешничали, а тут один возьми и предложи: а что, если этого кули с козой случить?..
У истомившихся от скуки солдат эта идея нашла полную поддержку.
— …Сразу же выложили три пачки «Хикари» и стали корейца уговаривать. Кули поначалу колебался, но перед тремя пачками «Хикари» не устоял. Сам-то он всегда солдатские окурки подбирал, а нет так траву в клочок газеты заворачивал да курил…
И вот в театре под открытым небом началось редкостное представление — скотоложство.
— …Кули эту упирающуюся козу силком придавил, вставил ей сзади и давай, значит, туда-сюда…
Слушавший с явным интересом господин пригнулся всем телом к рассказчику:
— И что дальше?
— Это было потрясающе. Коза зажмурилась, передние ноги у нее подкосились, блажит во всю глотку…
— То-то сладко порезвилась! — Глаза у господина маслянисто блестели.
— Да уж, — цинично расхохотался пожилой.
Слушавший все это со стороны Хван с потерянным лицом вклинился в разговор:
— И что было потом?
— Потом? — оторопев, переспросил неожиданно вторгшегося собеседника пожилой. — А, насчет козы-то? Да ничего. На том и кончилось.
— Ведь не кончилось, наверное? Еще и продолжение было?
В словах Хвана был явный подтекст, и пожилой с подозрением переспросил:
— Продолжение, говоришь? Какое-такое продолжение?
— К примеру, потом вместе насиловали женщин и девочек в деревне и повырезали всех, потом проверяли свои японские мечи на детских шейках, и еще много чего…
Пожилой удивился:
— Ты что хочешь сказать? Мы такого не делали.
— Но говорят, тогда в Китае и в Корее это было очень даже распространено.
— Ты не так понял, наш отряд не сделал ни единого выстрела.
— Ну да, не сделал ни единого выстрела, а принудить несчастного кули к скотоложству — это, по-вашему, и не преступление? Я сам кореец и не могу простить, что мой соотечественник пережил такое! По мне, это мерзкий поступок, ничуть не лучше, чем групповое насилование или резня, — но вы-то, видно, так не считаете?
Назвав себя корейцем, Хван неожиданно для пожилого поставил его в унизительное положение. Тот умолк, явно досадуя на себя за промашку. Растерявшись от неприкрытой враждебности, с какой Хван обвинял собеседника, господин средних лет примиряюще сказал:
— Понятно, что с вашей точки зрения все это не особо приятно. Но стоит ли принимать всерьез пьяные разговоры, а? Сейчас Япония мирная страна, и вы, и мы — все дружно живем вместе.
— Мы не живем дружно вместе. Японцы постоянно относятся к нам, как к чему-то грязному, они презирают и ненавидят корейцев!
— Но ко мне это совершенно не относится, — господин средних лет, словно желая подтвердить свою чистоту и порядочность, приосанился. Это выглядело несколько комично. Студенты, уже давно наблюдавшие перепалку Хвана с соседями, шипели, как разъяренные кобры:
— Ишь, разбежался! А не отвалить ли тебе по-быстрому на свою вонючую родину, да без всяких претензий? Чтоб в чужой стране еще и права качать!..
Высокомерным жестом мальчишка поднес к тонким коварным губам рюмку, пригнул голову и, метнув взгляд в нашу сторону, самодовольно развалился на стуле. Его напарник поддакнул:
— Слышал, что тебе мой приятель сказал? Вот и вали. А если дерьмовые претензии есть, так мы с тобой всегда поговорить готовы.
От их вызывающего тона Хван завелся моментально:
— Забавно! Так что, может, попробуем, а?
Он резко выпрямился во весь рост и, рубанув о край стола стоявшую под рукой пивную бутылку, выставил ее наизготовку. Какая тут поднялась суматоха! От растерянности больше всех перепугались те двое за соседним столиком. Они стремглав бросились на улицу. Снаружи ворвались несколько зазывал. Все перемешалось — мы, студенты-недоумки, пытавшиеся утихомирить нас зазывалы, прочие посетители… Неудержимо хотелось напоследок хоть разок врезать этим соплякам в челюсть. Мы застыли друг перед другом, и тут раздался рев сирены: примчалась патрульная машина. Полицейский в сопровождении тех двоих, что удрали, направился к нам.
— Эти? — спросил он, обернувшись к пожилому.
— Да, эти двое, — мертвенно-бледный от страха господин средних лет ткнул в нашу сторону.
— Так. Следуйте за нами в полицейский участок.
Нам не дали сказать ни слова.
— Подождите-ка, а эти молодчики, что же, с нами не пойдут? — попробовал было я привлечь внимание полицейского к студентам.
Он не ответил, произнес только: «В участке разберемся» и дернул меня за руку. Все взгляды скрестились на нас. В просвете толпы добродетелью светились лица тех двоих, принявших самый благопристойный вид. Что-то давно знакомое мелькнуло в их облике. Еще один образ, явившийся, внезапно разбив скорлупу памяти. В тот последний миг, когда я развернулся на оклик полицейского, тысячи глаз и тысячи рук были готовы разорвать нас в клочья. Это было лицо той толпы, что во время токийского землетрясения вырезала пять с лишним тысяч корейцев.[8]
Первый раз в жизни я удостоился чести ехать в патрульной машине. Когда же мы вошли в участок, нас встретило бесчисленное множество прямо-таки садистских взглядов, будто сдирающих с нас живьем кожу слой за слоем.
Ковыряя во рту зубочисткой, пришел какой-то чин. Пистолет вытащен, сам весь грузный, руки на ремне брюк, подпирающем складки жира.
— В чем дело, что натворили?
Говорит надменно, смотрит сверху вниз, с высоты своего положения — такой тип часто встречается среди начальственной мелочи.
— Драка в пьяном виде, — доложил доставивший меня полицейский.
В комнату, словно мухи, набились свободные от службы патрульные. На их лицах явно угадывалось желание поразвлечься.
— Имя? — Полицейский в приказном тоне приступил к выяснению наших личностей.
— Янг Чжэн Бу.
— Янг Чжэн Бу? А твое? — Полицейский перевел подозрительный взгляд на Хвана. — Твое как?
— …………
Хван уперся взглядом в несуществующую точку, закурил. Полицейский отшвырнул шариковую ручку и принялся пристально разглядывать нас, переводя глаза с одного лица на другое.
— Свидетельства о регистрации иностранцев есть? Показывайте.
Мы с Хваном невольно переглянулись. По чистой оплошности свидетельств у нас с собой не было. Вообще-то такое случалось часто. Порой забываешь о нем, меняя пиджак или брюки.
— Забыли свидетельства о регистрации? Вам крупно не повезло, — недобро произнес старший.
— Где живете?
Я жил в Мисюку, Хван — в Ниппори.
— Противоположные концы. По телефону проверить можно?
И я, и Хван жили одни.
— Значит, засвидетельствовать, кто вы такие, никто не может?
На этот избитый силлогизм можно было ответить лишь кривой усмешкой. Не потому, что у нас не было друзей или знакомых, готовых подтвердить, кто мы такие. Но сама мысль о том, чтобы посреди ночи тащить их в полицейский участок, просить отправиться к нам домой и привезти документы, казалась до неприличия дурацкой. Прежде всего потому, что свидетельство о регистрации было для нас не более чем клочком бумажки, из-за которой, однако, нескончаемой чередой возникали крупные неприятности.
— Вы читали примечание в регистрационных бумагах? Нет? Это ваша оплошность. Но, небось и так знаете, что должны всегда иметь документ при себе. Так почему его нет? Это вам не водительские права забыть. При отсутствии свидетельства вас можно вообще принудительно выслать из страны.
Эта логика запугивания означает, что любая наша пустяковая житейская промашка — забывчивость, небрежность — автоматически рассматривается как преступление. Нам, корейцам, проживающим в Японии, не прощают этого, и любой наш поступок может быть поставлен нам в вину. Хван протестовал все сильнее. Почему забрали только нас, а студентов отпустили? Полиция действует с явным предубеждением. Ведь в любой драке виноваты обе стороны, не так ли? Пока в этом вопросе не будет ясности, мы не можем отвечать на вопросы, говорил он. Старшего полицейского явно выворачивало наизнанку, казалось, содержимое его брюха-барабана, похожего на отстойник, вот-вот вылезет наружу. Прямо на глазах его лицо пошло красными пятнами, с жирных губ брызнула слюна:
— Дело о драке закончено! Потому студентов и отпустили! А вас сейчас допрашивают в связи с нарушением закона о регулировании въезда и выезда из страны. Это что, не ясно?
A-а, именно это и имелось в виду с самого начала, когда нас забирали! Хван продолжал протестовать. Мы всегда оспаривали правомочность этой процедуры регистрации. Японское правительство односторонне, игнорируя наши права человека, навязало нам ее, словно собаке бляху-лицензию. Японские империалисты попирают наше право на самоопределение, швыряют нам ложные обвинения! Преступно само требование предъявить регистрационный документ. А извращать историю — не более ли тяжкое преступление?!
Старший чин открыл было рот, но Хван не дал ему сказать, он продолжал дальше. Что такое «корейцы, проживающие в Японии»? Нас унижают, нас беспричинно допрашивают, нас подвергают дискриминации — почему мы должны так жить в этой Японии? Вы все знаете об этом? А те преступления, что творили японцы против нас, — кто свершит суд за них? Японское правительство ратует за дружбу с соседями. Весь мир до закоулков облазили, всё под себя подгребли! И при этом еще вопят — не смейте, мол, на наши земли ногой ступить! Бесстыжие толсторожие наглецы, возомнили самих себя стражами закона, а другие для них всегда преступники. Под личиной справедливости свою поганую мораль скрывают. Где же он, дух закона? У тех студентов-недоумков? У забитых серостью жизни лицемеров служащих? У этих прикормленных псов, полицейских да судей? Его нет нигде! Полиция и законная власть — барсуки из одного логова, не дают человеку душу излить! А душа наша — кровоточащая рана!.. Хван говорил взахлеб, взметнув над головой кулак,
Полицейские ожидали встретить в нас жалких просителей, и речь Хвана неожиданно разрушила все их планы. Наконец чаша терпения у старшего переполнилась, и он загрохотал надтреснутым голосом на всю комнату:
— Заткнись!!! Не для того тебя сюда забрали, чтоб твои рассуждения выслушивать! Закон в рассуждениях не нуждается! Час прошел, а мы даже имени твоего еще не записали, соображаешь? Тут налицо сознательное чинение препятствий должностному лицу при исполнении служебного долга! А коль отказываешься от содействия разбирательству, у нас на этот счет тоже есть свои соображения. Ты полицию-то не обсирай! В случае чего, дело твое можно передать в соответствующие органы Южной Кореи. И нам возни меньше. Посиди-ка денечка три.
Молодой патрульный, еще только входящий в роль полицейской овчарки, встрял откуда-то сбоку, полностью копируя интонации начальства:
— Вы нарушили закон! Пока вы живете в Японии, вы должны соблюдать ее законы, это понятно? А нет — посидите в камере несколько дней, пока не поймете. Сегодня вас отпустить нельзя, так что так и сделаем.
Окружавшие нас его приятели, дружно подыгрывая, глумливо загоготали:
— Дней на пять посадим!
— А может, в тюрьму Омура их отправить?
— Что ж, высший класс! Вот оно, куда налоги-то идут, а? Я и сам налогов чертову пропасть плачу, — отомстил им Хван самым гнусным тоном.
— Господин начальник, пусть ночь посидят, а завтра уж займемся. С этими мерзавцами быстро не разобраться, — сказал тот, что нас привел, покручивая дубинкой.
— Хмм… — Начальник, изображая раздумье, скрестил руки и лениво распорядился: — Что ж, так и сделайте.
Двое полицейских, надежно блокировав меня с обеих сторон, схватили за руки и поволокли. Я вырвался и заорал:
— Это превышение полномочий!
— Где «превышение полномочий»? Закон-то нарушили вы, — парировал полицейский, крепко вцепившись в мою ногу.
Хван, до сего момента забивавший всех своими речами, внезапно умолк и плюхнулся на пол. Полицейский пнул его в спину, он послушно встал. И тут помещение начал заполнять странный мерзкий запах.
— Это еще что? Что за вонь? — Все зашмыгали носами, стараясь определить источник. Приставленный к Хвану полицейский заглянул ему в лицо:
— Ты?..
Тут вдруг Хван с абсолютной серьезностью ответил «Да» и в тот же момент медленно расстегнул ремень на брюках, запустил руку между ног и выудил оттуда здоровый кусок бурого свежего дерьма. На глазах у одуревших, перепуганных полицейских он с дерзкой улыбкой начал разукрашивать им себя.
— Прекратить! Прекратить!!! — бестолково суетились полицейские, а Хван, искоса поглядывая на них, снова залез себе в штаны, извлек оттуда очередной кусок дерьма и принялся мазать им все вокруг — столы, стулья, полки.
Shinjuku nite by Yang Sok II
Copyright © 1981 by Yang Sok II
В то утро он нашел в бухте Летние дни, на южной оконечности острова, маленькую коробку, отделанную красным кантом. Вблизи проходило мощное Живоносное течение, так что и прежде там время от времени подбирали выброшенное на берег тряпье.
«Живоносным» называл морское течение живший с ним обок старик, который любил, не доходя до берега, задумчиво смотреть на море с вершины невысокого, как огневая точка, холма. Название «Летние дни» дал бухте юноша по имени Феникс-3, также живший вместе с ним.
Еще до того, как его вынесло течением на этот берег, старик и юноша успели подобрать там много самой разной одежды, выброшенной морем. Оттуда были серые парусиновые башмаки, которые носил Феникс-3, а большие куски черной резины, притороченные к ногам старика, были найдены внутри прибитой течением железной бочки.
Бухту Летние дни сплошь покрывал белый песок, и достаточно было в безоблачный день пройтись по нему босиком, чтобы сразу получить ожог ступней.
Но он не носил обуви. Не потому, что среди выброшенных на берег вещей не нашлось башмаков, которые были бы ему впору, — просто он отчего-то терпеть не мог обуваться. Из-за этого он обычно выходил на морской берег ранним утром. Поверхность белого песка по утрам была влажно-холодной, и только погружаясь в него при ходьбе, ноги чувствовали мягкое тепло, сохранявшееся в глубине, несмотря на прошедшую ночь.
Он полюбил, ступая по прибрежному песку, обходить бухту прежде, чем там появлялись старик и юноша, и сейчас это уже стало его ежедневной привычкой.
Когда, совершив обход, он возвращался назад, старик заканчивал готовить нехитрый завтрак, а Феникс-3 притаскивал воду из цистерны. Все трое рассматривали найденные им на берегу вещи и немного беседовали. Так были у них распределены утренние обязанности.
На острове обосновались еще и другие мужчины. Как и эти трое, все они были принесены к берегу морским течением. Но и те, что жили сообща по два-три человека, и те, что предпочитали жить в одиночку, не слишком интересовались, как живут остальные.
Он почти не заговаривал со всеми этими людьми. К тому же он даже не мог вспомнить своего имени. Он толком не знал, откуда и каким образом его принесло течением на остров. Лишь ни за что не желал надевать обувь и, бродя по принявшему его берегу, что-то упрямо искал.
В то утро ему удалось найти в бухте Летние дни только коробку, отделанную красным кантом, и запутавшегося в водорослях, лежащего на спине большого краба.
Старик встретил его, задыхаясь и обливаясь слезами от дымящих гнилушек, на которых он кипятил воду. Феникс-3, увидев повисшего в водорослях краба, радостно засмеялся.
После завтрака он открыл коробку с красным кантом. Она была вся покрыта воском, делавшим ее водоупорной, и плотно проклеена изнутри по углам красной лентой.
Он достал из коробки игрушечную козочку, вырезанную из дерева, маленькую призму в форме треугольной пирамиды и тетрадку, разбухшую от пропитавшей ее влаги. Видно, коробку уже довольно давно трепали бурные волны Живоносного течения, во всяком случае ее содержимое изрядно вымокло.
Старик сказал, что, если положить тетрадь сушиться прямо так, на солнце, страницы намертво слипнутся, поэтому лучше не торопясь дать ей подсохнуть в тенистом, хорошо проветриваемом месте.
Феникс-3 взял пирамидальную призму и отошел в сторону. «Если наставить призму на солнце, — радостно сказал он, — солнечный свет раздробится на множество лучей».
Как старик и обещал, бумага в тени постепенно высохла, и уже во второй половине дня тетрадь можно было открыть и читать. Каждое утро над островом простиралось от края и до края головокружительно ясное небо, палящее солнце жгло песок, деревья, море. За полдень, в самую жару, со стороны бухты, как правило, начинал дуть ветер, и люди, обосновавшиеся в роще, бродили по ней, беспокоя шелестом и шумом.
Повернувшись спиной к ветру, он начал читать записи в тетради. Это было что-то вроде детского дневника, написанного карандашом.
2
5
Обнаружив, что на втором этаже затопило стенной шкаф, мама подняла крик. Верхняя стенка шкафа сплошь поросла белой и зеленой плесенью и пахнет чем-то кислым.
Рисовая каша сегодня неприятно припахивала. Папа, что-то пробурчав, побросал в нее маринованных слив и ел, перемешав все это. Тетя Кавамото пришла промокшая до костей и прокричала несколько раз: «Дайте ведро! Дайте ведро!» Но ни папа, ни мама ведра ей не дали.
5
7
На этом дневник обрывался.
Он встал спиной к бухте Летние дни, так что ветер с моря трепал его длинные волосы. Затем вынул из коробки, отделанной красным кантом, деревянную козочку и, держа на ветру, внимательно в нее вгляделся. У него было такое чувство, что и он когда-то бывал в стране под названием Скандинавия, но ничего не мог о ней вспомнить.
Он попытался вообразить маленькую девочку, спящую, зажав в кулачке деревянную козочку. На мгновение почудилось, что перед глазами всплыло невинное круглое личико с короткой челкой, но видение тут же распалось, рассыпалось в ослепительных лучах южного солнца.
Он аккуратно положил обратно в подсохшую коробку дневник, игрушечную козочку и поставил ее у изголовья расстеленного на траве полотна, служившего ему постелью. Он слышал от старика, что примятая полотном трава называется «прибрежной». Когда он валился, вытягивая руки и ноги, трава обдавала его крепким запахом солнечного жара, поэтому-то он так полюбил на ней спать.
Он закрыл коробку и, ступая по сухой траве, вышел на берег. Сделал несколько шагов навстречу дующему с моря ветру. В бухте, средь белых песков Феникс-3, подняв призму в небо, водил ею по сторонам, глядя через стеклянное дно на все, что попадалось на глаза. Призма ярко сияла в палящих солнечных лучах, впереди на небе висело белоснежное облачко.
Наблюдая издалека, он, точно танцуя, покачивался из стороны в сторону. Затем, как был босиком, бросился бежать туда, где стоял Феникс-3.
Грубо выхватил у него из руки призму. Добежал до кромки прибоя, тяжело дыша, направил призму в небо и посмотрел сквозь нее. Белоснежный песок и лазурное море сверкали, поменявшись местами. Он стал вращать призму, потом и сам закружился на горячем песке. И так кружась, отдавал знойному ветру свои невыплаканные слезы.
Arne ga yandara by Makoto Shiina
Copyright © 1983 by Makoto Shiina
Начали с отдела овощей и фруктов, обошли лотки с мясом и рыбой, взяли молочных и замороженных продуктов. Потом еще набрали консервных банок, бутылок, с дальних полок прихватили всяких хозяйственных мелочей, навалили, наконец, рулоны туалетной бумаги и пачки салфеток, так что в итоге тележка наполнилась доверху.
— Не много ли мы набрали? — спросила Канна.
— Нормально. Денег хватит.
— Что за чушь ты несешь! Разве в деньгах дело! — Канна подняла глаза на Фумихико. Тон такой, будто они друзья-приятели. — В холодильнике еще осталось мясо, к тому же ты ведь вернешься в среду вечером.
— Конечно, вернусь. Но я не хочу, чтобы в мое отсутствие Канна умерла с голода.
— Я что, по-твоему, канарейка?
— Накупая все сразу, экономишь время.
— Между прочим, продукты имеют обыкновение портиться, — продолжала задирать Канна.
— Если это тебя так заботит, ешь побольше. Тебе ведь надо расти.
— В одного человека столько нипочем не влезет! И потом, мне нельзя толстеть, я хожу на тренировки!
И все же, только набрав гору продуктов и всякой всячины, Фумихико почувствовал себя удовлетворенным. Покупки придают бодрости, а он в этом сейчас нуждался как никогда.
Рассчитавшись у кассы, они разобрали пакеты и, ступая по раскисшей земле, направились к стоянке.
Жаль, что нельзя тележку из торгового зала подкатить прямо к автомобилю, подумал Фумихико. Могли бы отрядить на стоянку служителя, чтобы присматривал за тележками!.. Скажи он об этом вслух, Канна непременно упрекнет его, что он уже говорил это много раз. Но что поделаешь, если в одном и том же месте в голову приходят одни и те же глупые мысли! Реакция на внешний мир становится все более рутинной.
— Ты беспокоишься? — спросила Канна уже в машине.
— О чем?
— Ну, что уезжаешь в командировку и надолго оставляешь ребенка одного.
Фумихико на минуту задумался. Может, так оно и есть?
— Да нет… Просто хочу приготовить все, что надо.
— У меня все будет нормально. Я привыкла, ты ведь и на работе часто задерживаешься допоздна один, а то и два раза в неделю. Даже когда два вечера подряд — ничего. Ем вовремя, квартиру убираю. В школе стараюсь изо всех сил.
— Да, ты у меня молодчина. Но одна ночь — это еще туда-сюда, а когда приходится уезжать на три дня, я все же беспокоюсь.
— Помнишь, я в первый раз осталась одна? Вот когда было хуже всего. Поужинала, вымыла посуду, потом закрыла дверь на ключ и цепочку, проверила газ. Ты позвонил, и я сказала, что все в порядке. А как в постель легла, сразу почувствовала, что я ведь одна, и как-то не по себе стало, сон как рукой сняло…
— Страшно было?
— Нет, не страшно… Только волновалась ночью. А потом ничего. Привыкла. Вероятно у меня одиночество в характере.
— Вот что. Приберись-ка еще у себя в комнате. Нет ничего хуже, чем одинокий лентяй.
— Ну знаешь, лучше уж жить одной, по крайней мере никто не пристает со своим занудством…
Пока они выгружали пакеты из машины, поднимались на лифте, раскладывали покупки в кухне и до самого того момента, когда разошлись каждый в свою комнату, Канна продолжала говорить не умолкая. Наверно, хочет выговориться вперед на несколько дней, подумал Фумихико. Может, и вправду она спокойна? Может, ей даже нравится, что у нее такая немного странная жизнь. Никому не говорить в школе, скрывать от соседей… Нравится играть в тайну…
— Ты завтра рано?
— Да, я должен проехать шестьсот километров. Хочу успеть проскочить по столичной скоростной до утреннего затора.
— А у меня утром — тренировки. Надо выйти из дома в шесть, так что нам — в одно время. До школы подбросишь?
— Еще чего!.. Ну ладно, так и быть.
— Кстати, а куда ты едешь?
— На север. В сторону Тохоку.[10]
Больше Канна ни о чем не спрашивала. Фумихико никогда не сообщал дочери ничего конкретного о своих поездках. Канна усвоила, что отец половину недели ходит на фирму, другую половину работает дома и два-три раза в год уезжает в дальнюю командировку, вот, собственно, и все. У Фумихико было немного повреждено ухо, из-за чего ему нельзя было летать на самолете. По мнению врача, делавшего ему операцию, падение давления могло вызвать острую боль в ухе. Обычно атмосферное давление меняется постепенно и совершенно не ощущается, даже чем оно выше, тем приятнее самочувствие. А вот лифты в высотных домах не для него. Тысяча тринадцать миллибаров — это еще куда ни шло, шутил Фумихико, а вот что со мной будет в самолете с его семьюстами пятьюдесятью миллибарами, страшно подумать! Поэтому в дальние путешествия он отправлялся на поезде, а в места поближе — на своей машине.
Гостинцев он не привозил. Один только раз было — вернулся из какого-то рыболовецкого порта с целой коробкой свежей рыбы. Канне пришлось тогда разнести по соседям то, что они не смогли съесть. По тем немногим соседям, с которыми они хоть как-то были знакомы. При этом Канна и словом не обмолвилась, что ей случается оставаться в доме одной. Она терпеть не могла сюсюканий и причитаний типа: «Ой, бедняжка!» — и потом, думала она, вот будет мука, если пригласят к столу и, пичкая какой-нибудь дрянью, насядут с вопросами. Командировки отца и ее одинокое житье оставались тайной между ними. Один тот факт, что отец и дочь жили вдвоем, вызывал у досужих домохозяек, ищущих повод для сострадания, несколько повышенное любопытство. Делать им что ли нечего! — удивлялась Канна.
Во время еды зазвонил телефон. Канна подняла трубку:
— Такацу слушает… Да, минутку. — Посмотрела на Фумихико и состроила гримасу. — «Позовите вашего супруга». Ничего себе! Какой-то Момои.
Фумихико взял трубку. Канна, как ни в чем не бывало, продолжила есть приготовленное им тушеное мясо и салат. Деловой разговор занял не больше трех минут. Телефонные разговоры отца всегда были короткими.
— Ну и дела… — сказал Фумихико, возвращаясь к столу. — Сотрудник, с которым я должен был ехать, получил травму. Придется одному вести завтра машину.
— Но ведь ехать-то далеко. Справишься?
— До Сэндая смогу и один. Буду не слишком гнать, вот и все.
— Не лучше ли скоростным поездом?
— Неохота… Представляешь, ему мяч угодил в голову во время игры в гольф. Сотрясение мозга. Врач, делавший энцефалограмму, временно запретил водить машину. К тому же он еще в больнице.
— Ну и дела… — повторила за ним Канна. — Ничего себе удар.
— Да уж, кто-то постарался!
— Папа, а ты в гольф не играешь…
— Терпеть не могу.
У меня есть свой динозавр.
Владелец динозавра должен соблюдать множество предосторожностей. Динозавр очень большой, шея длинная, голову он задирает высоко. Поэтому у живущего в обычной квартире главная проблема — почти никогда не удается заглянуть ему прямо в глаза. А если не можешь заглянуть в глаза, мало-помалу начинаешь пренебрегать уходом. Уже не разбираешь, какое у него настроение, какое состояние здоровья.
Спохватишься, а уже поздно — он болен или вконец разобижен.
К счастью, моя квартира на пятом этаже, и балкон как раз на высоте головы динозавра. Если убрать перила и положить на балкон травы, динозавр, вытянув шею, примется ее есть. Тогда-то и можно заглянуть ему в глаза, осторожно погладить. Правда, кожа у него такая толстая, что я предпочитаю стучать его по носу кулаком. Кажется, это нравится ему больше всего.
Мой динозавр по-ученому называется диплодок. В округе больше ни у кого нет динозавра, да, впрочем, для других здесь и не нашлось бы места. Всем приходится довольствоваться лицезрением моего диплодока. Я слышала, что в деревнях кое-кто держит у себя стегозавров и трицератопсов. Уход за этими травоядными чудищами несложен, но что касается хищников — аллозавров и тиранозавров, не имея особо приспособленного загона и без помощи специалистов, браться за это — гиблое дело.
У моего диплодока нет прозвища. Это огромный, великолепный зверь, и называть его Шарик, или Жучка, или Бобик было бы странно. Когда я, стоя перед ним, зову его или отчитываю, то обращаюсь к нему просто — диплодок. Когда стучу по носу — называю Диппи.
Нос диплодока на ощупь холодный, но это не значит, что он принадлежит к холоднокровным. Ведь у собак тоже холодный нос. В утренние часы диплодок спит. Он спит приблизительно до десяти часов. Некоторые считают это доказательством того, что он холоднокровное животное: мол, пока температура не поднимется, он не в состоянии двигаться, но я-то уверена — причина в том, что он соня и лентяй. Ведь и среди людей это не такая уж редкость…
Утром, проснувшись, я выхожу на балкон и сразу ищу глазами Диппи. Живем мы на самой окраине города, поэтому с балкона открывается вид на просторные луга и встающий за ними лес. Далеко-далеко смутно виднеются горы, но так далеко Диппи не заходит. Чаще всего я вижу, как он спит где-то в поле, свернувшись калачиком, подогнув шею под живот и обвив ее хвостом. Если его нигде не видно, я вооружаюсь биноклем.
В десять часов Диппи начинает шевелиться и, вытянув вверх шею, как будто оглядывает окрестности. Поднимается он не сразу. Он так огромен, что приподнять свою лежащую на боку тушу удается ему с большим трудом. Опираясь на хвост, он напрягает лапы и медленно встает. Затем, пощипывая листья со стоящих поблизости деревьев, ждет, когда окончательно проснется. Поскольку весит он тонн десять, там, где он спал, и там, где, поднимаясь, опирался лапами, в дождь образуются огромные лужи. В ненастную пору эти лужи видны по всему лугу. Выходит солнце, и они ярко сияют.
Диппи чувствует себя бодро в ясные дни. Есть люди, которые и это объясняют тем, что он якобы холоднокровный, и поэтому температура влияет на его активность — но разве эти люди сами не испытывают прилив бодрости в хорошую погоду? В дождливые дни у кого угодно портится настроение.
Около полудня Диппи наконец подваливает к моему дому. Хотя он поедает с равным удовольствием все, что растет в поле — и траву, и листья деревьев, он хорошо усвоил, что, если прийти ко мне днем, можно получить особенно вкусного сена. Диппи очень пунктуален. Завидев, что он уже близко, я осторожно, чтобы не свалиться вниз, убираю с балкона перила, выношу и раскладываю двадцать вязанок сена. По случаю дня рождения, указанного в его паспорте, и на Рождество я выдаю ему тридцать вязанок. Можно спорить, способен ли диплодок отличить двадцать вязанок от тридцати, но мне кажется, что в эти дни он ест с особенным удовольствием.
Среди динозавров диплодок — самый стройный. Относительно длины туловища его вес невелик, и все-таки это страшно большая зверюга. Поэтому походка у него тяжелая и неповоротливая. Покачивая длинной шеей, он переступает с одной лапы на другую. Таким образом он медленно-медленно приближается к нашему балкону, но я-то знаю, что он спешит изо всех сил.
Поскольку всем живущим в округе известно о моем динозавре, никто даже не пытается ставить свою машину под балконом. Как-то раз, уже давно, ничего не подозревающий торговец оставил тут свою колымагу чуть раньше полудня. Диппи, у которого было только сено на уме, притопал, не глядя себе под ноги, и ненароком ее раздавил. Хорошо еще, что не порезал ногу о стекло. Торговец же, скорее всего, сообщил в фирму и получил взамен новый автомобиль.
Отборное сено мне привозят раз в неделю на грузовике. Китайский импорт, стоит недешево, но поскольку это касается Диппи, отец не скупится. Сено хорошо пахнет. Я даже раз подумала, не приготовить ли из него салат, но стебли оказались слишком жесткими и несъедобными. Грузовик вываливает сено перед домом, а уж поднимать его в лифте на пятый этаж и укладывать в дальней комнате сто сорок, а то и сто пятьдесят вязанок приходится мне самой. Это занимает не меньше получаса. Я договорилась с водителем грузовика, чтобы он ни в коем случае не приезжал около двенадцати. Ведь если груз прибудет во время кормежки, Диппи, привлеченный его запахом, неровен час, развернется и одним махом слопает все содержимое грузовика. Если же грузовик попытается уехать — погонится за ним. Не в характере Диппи впадать в ярость, но мне кажется, это нечестно — выставить зверю такое количество корма, а потом убрать из-под самого носа.
Раз в месяц из сельскохозяйственной корпорации приезжают грузовик с транспортером, чтобы собрать навоз. Поскольку Диппи съедает много травы и листьев, его навоз — ценное удобрение. Транспортер и грузовик разъезжают по полю и наваливают в кузов разбросанные повсюду лепешки. Я часто подсаживаюсь в грузовик и катаюсь по полю. Навоз Диппи очень приятно пахнет. Уверена, каждый был бы горд, если бы его какашки так благоухали.
Денег за навоз я не получаю. Они поступают в распоряжение муниципалитета, в ведении которого находится поле. Хоть я и говорю, что у меня есть свой динозавр, с точки зрения закона, по словам отца, существуют деликатные проблемы. Формально я только осуществляю прокорм Диппи, а его огромное тело и флегматичная душа мне не принадлежат. Но меня это мало трогает. Ведь я одна могу себе позволить постучать Диппи по носу.
Знай я, что, свалившись с пятого этажа, останусь целой и невредимой, с удовольствием уселась бы верхом на Диппи. Как было бы здорово, сидя у него на голове, прокатиться по полю до самых гор. Если глядеть с высоты, многое кажется красивее. На ходу Диппи качает шеей из стороны в сторону, и все вокруг качается… Боюсь, что у меня бы закружилась голова… И все-таки я единственная в мире девочка, которая может прокатиться на диплодоке!
Среди домашних животных у динозавров есть одно преимущество. Они живут долго. Мой Диппи наверняка проживет не меньше ста лет. Даже состарившись, я буду по-прежнему кормить его сеном. Если к тому времени мне будет не на что купить сена, не исключаю, что придется пойти на что-нибудь нехорошее. Хотела бы я знать, многое ли прощается несчастной старушке…
По трассе Тохоку ехать легко. Когда двигаешься на север, кажется, что лежащая впереди местность притягивает к себе машину. Выезжая из Токио, то же самое чувствуешь и на всех других дорогах, но из-за пологости подъемов и малой кривизны на северном направлении это чувство особенно сильно. Проезжаешь через центр города, мчишься по столичной магистрали, проложенной вдоль речной поймы, оставляя за собой беспорядочное нагромождение улочек, — и вот уже ты посреди широкой зеленой равнины. И дальше машина уже катит по просторам, на которых почти не видно гор. Это ли не удовольствие!
Все-таки хорошо, что я отказался от поезда и поехал на машине, подумал Фумихико. Четыре часа сидеть в обществе незнакомых людей, уставившись друг на друга — этого он не любил. Когда ты в автомобиле, прочие люди отдалены от тебя минимум метров на тридцать, да и лиц их не видишь. На скоростных трассах люди прячутся в машинах. Соблюдают дистанцию, а свои намерения выражают лишь с помощью мигающих фар и переключения скоростей. После долгой езды, свернув в сервисную зону, невольно поражаешься тому, что на дороге было так много живых людей.
Когда он покидал Токио, шел сильный дождь, но на подступах к Насу перестал. И пока он отдыхал, вырулив машину на парковку Абукума, небо очистилось. Было бы хорошо сейчас позвонить Канне и сообщить, как далеко он заехал. Когда один ведет машину, а другой следит по карте за его передвижением, может получиться неплохая игра в реальном времени. А если пользоваться не только картой, но предварительно узнавать еще и прогноз погоды в пункте назначения, игра будет еще интересней. На этом этапе задача у Канны была бы по телефону разузнать прогноз погоды для городов Корияма, Сэндай и Мориока. Таким образом она могла бы на практике усвоить, как сильно вытянут в длину Японский архипелаг и как далеко простирается воздушный фронт, формирующий погоду. А если еще установить на машине термометр и барометр, получится отличный урок по метеорологии. Для разделенных многими километрами отца и дочери лучшего развлечения не придумать.
Но в это время Канны нет дома. Она в школе, изучает применение тригонометрических функций, построение причастных конструкций в английском языке, деяния первых японских императоров и преамбулу конституции. Или же расспрашивает подруг об их сердечных страданиях. Или же пускает по кругу блокнот с шаржами на бездарных преподавателей. Или ест шоколад. Позже идет на тренировки. Похоже, у них в школе спорту уделяют больше внимания, чем учебе. Напряженные тренировки длятся с того времени, когда тусклые лучи послеполуденного солнца проникают через высокие окна спортивного корпуса, и до того момента, когда, подняв глаза на вспыхнувшие плафоны, вдруг замечаешь, что на улице уже совсем темно. Когда же тренировки заканчиваются, девочки испытывают особую гордость оттого, что столько часов потратили, разминая свое тело, этот неподатливый глиняный ком.
Потом, по дороге на станцию, покатываясь со смеху от самых пустых шуток, девочки заходят в какую-нибудь лавку перекусить. Этот обычай тоже можно считать частью тренировок, своего рода психологическим тренингом. Только после этого они расходятся по домам. Канна возвращается домой одна, готовит неприхотливый ужин, ест в одиночестве, глядя в телевизор, принимает ванну и, немного позанимавшись, ложится спать. Может быть, допоздна болтает с кем-нибудь по телефону. Мытье волос она оставляет на утро. Вот и весь день. Устоявшийся распорядок.
Только выехал из Абукумы, как впереди показались горы. Один ландшафт сменяет другой, будто вырастает изнутри описываемой дорогой дуги. Делаешь поворот, взбираешься на холм, гонишь машину, как будто предвкушая впереди что-то новое, — но там опять только уходящие в бесконечность повороты и холмы. То здесь, то там мелькают щиты с указателями местности. Но в этих указателях нет ничего конкретного. Налево — ответвление дороги, вот и все. А поскольку в окружающем пейзаже также отсутствует какое бы то ни было своеобразие, в памяти вообще ничего не остается.
Движения тела и работа мозга делаются все более автоматическими, чувствуешь, как постепенно сужается поле зрения. Вести машину посередине полосы, держать скорость на ста десяти километрах, соблюдать дистанцию с идущими впереди машинами, а если она слишком сократится, решить, сбавлять скорость или обгонять, — заложив в себя такую программу, только и остается, что следить за тем, как с каждой минутой пункт назначения приближается на десять километров. Когда усталость одолевает и в голове уже нет ничего, кроме этой программы, когда, дойдя до предела, сознание начинает затуманиваться, сворачиваешь в сервисную зону. Идешь в туалет. Потом пьешь кофе из бумажного стаканчика, разминаешь спину. Немного прохаживаешься. Это тоже программа.
Порой люди будто бы не замечают удовольствия, которое испытывают, выполняя какую-нибудь заданную программу. На самом деле они только не находят слов, чтобы его выразить. Повторяя одни и те же движения, возделывать поле, чтобы время убывало по мере того, как убывает доля невозделанной пашни, или шагать за стадом коров, тянущихся во след вожаку, и присматривать, чтобы они не слишком разбредались, чтобы волки и дикие собаки держались в отдалении. Каждый день производить сто — двести изделий-близняшек. Упражнять свое тело, повторяя одни и те же движения. Во всем этом есть свое счастье. Взять хотя бы Канну: вольные упражнения, бревно, разновысокие брусья, конь.
В Сэндае он передал управление двум, подсевшим к нему сотрудникам филиала фирмы из отдела обслуживания, и в тот же вечер, приехав в Мисаву, остановился на ночлег. На следующее утро, пока эти двое занимались обычным осмотром и отладкой автомобиля, он выслушивал отзывы ответственных на месте об эксплуатации поставляемого его фирмой оборудования. Во второй половине дня прочел доклад о новейших технических достижениях и намечающихся тенденциях. О том, насколько благодаря цифровым технологиям передающие устройства стали лучше защищены от внешних шумов и возмущений. В качестве самого яркого примера он привел систему связи беспилотных исследовательских спутников, выведенных на орбиту для изучения внешних планет. Стоя перед доской, он давал подробные разъяснения. Какое неимоверное совершенствование всех технических характеристик необходимо для того, чтобы на расстоянии в несколько сот миллионов километров передавать без потерь большие объемы информации! Результаты уже сейчас налицо в самых разных областях. Затем Фумихико перешел к тому, что составляло его специализацию, а именно — к центральному компьютеру, объединяющему управление всеми передающими устройствами.
В одинадцать часов ночи, вернувшись в гостиницу, он попробовал позвонить. Канна, должно быть, уже спала, потому что взяла трубку только после седьмого гудка и, выражая свое недовольство, отвечала короткими фразами. Все нормально, что такого может случиться? Охота надоедать бестолковыми страхами. Кипятком не обожглась, школьный автобус с обрыва не свалился. И хулиганы на улице не избили. Ты волнуешься всего лишь в соответствии с программой под названием «родительские страхи». И если по мере моего взросления не научишься программу обновлять, выговаривала она ему, так и будешь трястись надо мной, как над младенцем. Как же назвать эту следующую программу отношений с Канной? — смутно пронеслось у него в голове, после чего, поддавшись опьянению, он уснул.
На следующий день, возвращаясь, он видел ровно то же, что накануне. Втроем доехали до Сэндая, там он заглянул в филиал и после обеда расстался со своими спутниками. Когда, покончив со всеми делами, выехал на скоростную магистраль, было уже два часа. Вскоре он почувствовал, как тело начала сковывать усталость. В Фукусиме, в районе Иидзаки, он взглянул на указатель и совсем пал духом — впереди еще двести пятьдесят километров. Может, простудился? Голова была тяжелой. Словно наполнена туманом. Мелькающие перед глазами за лобовым стеклом красные огни задних фар других машин напоминали видеоигру. В самом деле, в зависимости от его манипуляции рулем и педалью акселератора красные огни сдвигались из стороны в сторону, удалялись и приближались, но все это казалось совершенно нереальным. Как будто по ту сторону стекла был лишь пронизанный потоками электронов вакуум. За которым — интегральные схемы и электропровода. Даже если он допустит ошибку, картинка погаснет, а на экране высветится надпись «игра окончена» с суммой заработанных очков, только и всего. Невозможно вообразить, что в случае аварии машина ударится во что-то твердое, реально существующее, и этот удар передастся его телу. Невозможно поверить, что по ту сторону машины — настоящее шоссе. Он всего лишь играет в игру, сидя в тесной, стилизованной под автомобиль кабинке.
Пока он, управляя машиной, боролся с чувством нереальности, его стало клонить ко сну. Он утратил всякий интерес к плывущим впереди красным огням. Выиграет он или проиграет, уже все равно. Этак недалеко до беды, подумал он. Казалось, что поле зрения вдруг резко сузилось. Надо передохнуть. На глаза попался указатель следующей сервисной зоны Адатара. Еще два километра. Эти два километра, свернув на левую полосу, он ехал как можно медленнее. Несмотря на это, он постоянно упускал из виду белую разделительную полосу, бегущую по левому краю. Глаза начали учащенно моргать.
Адатара была пуста. Стоянку пронизывал холодный ветер, в торговом комплексе тоже было безлюдно. Еще только вечер, а кажется, что уже глубокая ночь. Он сел в углу ресторана, выпил чашку кофе. Снаружи совсем стемнело. Лампы на потолке, отражаясь в большом окне, уплывали светящимися точками вдаль. Ряды этих точек казались вереницей космических кораблей, выстроившихся в ряд в ночном небе. Вот один, вот другой корабль, направляясь к какой-то дальней цели, пускался в плавный полет. Пустота за окном — это не искусственный вакуум в катодной трубке, это пустота настоящая, ничем не заполненная, не знающая конца и края.
Под действием кофеина он почувствовал себя лучше — но до Токио еще так далеко!
Приободрившись, он уже собрался встать, когда кто-то, подойдя к столику, остановился возле него.
— Прошу прощения… — прозвучало неуверенно.
Кто-то из знакомых, подумал он и поднял глаза. Перед ним стоял среднего роста тучный человек, иностранец. Лицо незнакомо. Медленно, старательно выговаривает слова.
— Разрешите обратиться с просьбой…
Осторожность прежде всего. Первое, что приходит в голову, — бродячий торговец, религиозный проповедник, мелкий мошенник. Но как себя вести с иностранцем? Конечно, встречаются мошенники, не вполне владеющие японским языком, но это явно не то. Судя по одежде — твидовый костюм с красным галстуком, — скорее всего бизнесмен.
Он кивнул. Незнакомец сел напротив. По годам он выглядел старше его лет на десять, но вообще-то мог быть и одного с ним возраста. По-японски говорит вполне уверенно. Благодушный вид. Круглое лицо, густые усы, слегка раскосые глаза. Не европеец, скорее ближе к азиатскому типу. Красноватая кожа.
— Дело в том, что со мной случилась небольшая неприятность… Боюсь показаться неучтивым, но не могли бы вы любезно оказать мне содействие?
Он говорил глядя прямо в глаза, но где-то в глубине его глаз пряталась усмешка. Японский правильный, но излишне вежливый. Жизнерадостный отличник.
— Прошу прощения за забывчивость. Позвольте представиться. — Он достал из внутреннего кармана бумажник, из которого выудил визитную карточку. Толстые пальцы, округлые руки, поросшие черными волосами. Он вручил визитную карточку точно так, как этому учат в школе. На карточке стояло: «Сибирский лесэкспорт. Японское представительство. Павел Иванович Кукин». Адрес представительства — Токио, район Минато. Русский он, что ли?
— Я могу чем-то помочь?..
— Да, понимаете, машина у меня сломалась…
— Ну и?..
— Объясню все с начала. Я работаю в Токио, а именно — занимаюсь экспортом древесины из СССР в Японию. Вчера был в Фукусиме, и вот на обратном пути машина сломалась. Я понадеялся на здешнюю ремонтную мастерскую, — русский сделал жест в сторону темного окна, — но у них не нашлось нужной детали. Говорят, придется ждать до завтра. Я могу без проблем оставить здесь машину, но мне самому непременно нужно быть сегодня в Токио.
Он замолчал вопросительно, а про себя, казалось, посмеивается. Интересно, по-русски он тоже так говорит? Все свои сорок — пятьдесят лет так и прожил, посмеиваясь?..
— Я понимаю, что, с моей стороны, весьма дерзко обращаться к незнакомому человеку с такой просьбой — но если вы едете в Токио, не могу ли я составить вам компанию? Конечно, если это не доставит вам затруднений…
Он не слышал, что ему говорит незнакомец. Схватывал только отдельные слова, которые тот произносил. Наверно, много занимался японским языком. Его собственный английский оставлял желать лучшего.
Внезапно придя в себя, он задумался над просьбой незнакомца.
— Вы русский?
— Да, из СССР.
— Давно в Японии?
— Уже десятый год пошел. Десять лет.
Он задумался об этой протяженности — десять лет. Очевидно, чтобы до такой степени овладеть японским языком, потребовались громадные усилия. И, должно быть, оттого, что он подумал об этих десятилетних усилиях, на него навалилась усталость. Он вернулся мыслями к себе, вспомнил, как далеко еще до Токио.
— Ну что ж, — сказал Фумихико, — до Токио я вас подброшу, но только два условия…
Незнакомец внимательно глядел ему в глаза.
— Первое — не курить. Второе — вести будете вы. Я очень устал.
Русский расхохотался. Кончики глаз опустились, все лицо занял рот.
— О, вы просто спасли меня. Принимаю оба условия. Я не курю и вожу прекрасно. С тех пор как приехал в Японию — ни одной аварии, ни одного нарушения дорожных правил.
Оба поднялись и вышли наружу.
На противоположной стороне широкой стоянки — бензозаправочная станция. Там же делают несложный ремонт.
— Вон моя машина, — сказал русский, указывая пальцем в сторону станции. В дальнем конце стояла зеленая малолитражка.
— Ремонтировать будут завтра?
— Да, так мне сказали. Обещали завтра пригнать.
Машина Фумихико не имела автоматического привода, но русский, вначале пару раз опробовав сцепление, переключил передачу и повел машину ровно, точно свою. Плавно выехали на скоростную магистраль.
— Так как вас зовут? — спросил Фумихико после нескольких минут езды, когда его спутник привык к управлению.
— Кукин. Павел Иванович Кукин.
Даже русские слова он произнес как японские. Вот как хорошо он знал язык!
— Вам, господин Кукин, наверно, часто говорят, что вы превосходно владеете японским языком…
— Да, так точно. Но ведь я здесь уже десять лет, так что ничего странного в этом нет. К тому же я родился в городе, где впервые в мире была основана школа с преподаванием японского языка.
— И где же это?
— Иркутск. Слыхали?
— Место приблизительно представляю, но, конечно, бывать не доводилось. Восточная Сибирь?
— Точно. Возле Байкала. Там уже в середине восемнадцатого века существовала японская школа. Учителем был японец, потерпевший крушение на море и прибитый к русскому берегу. — После этого Кукин заметил, что по очертанию озеро Байкал почти совпадает с японским островом Хонсю, есть даже полуостров, соответствующий Токийскому заливу.
— Если бы туда передвинуть ваш остров, получилась бы отличная насыпь[11], — он засмеялся. Чувствовалось, что он уже не раз произносил эту фразу в разговоре с японцами.
— Позвольте узнать, как вас зовут?
— Ах да, извините. Такацу Фумихико.
— Господин Такацу… — повторил он.
Некоторое время оба молчали. Похоже, что Кукин, после того как они представились и обменялись любезностями, решил, что разговор исчерпан. Фумихико тоже ничего не говорил. Машина ровно катилась по шоссе.
Вскоре Фумихико стал засыпать. Кукин вел машину уверенно и спокойно, в салоне было тепло, усталость постепенно брала верх. Дремать, откинув голову на подголовник, — как это приятно! Как будто видишь сны, но образы встают перед глазами смутные и без всякой связи друг с другом. Кажется, что прошло уже много времени, но может быть и это иллюзия.
Приоткрыв глаза, он вдруг вспомнил, где находится и почему рядом с ним сидит этот странный русский. Посмотрел вперед. Задние огни едущих впереди машин расплывались радужными кругами. Более дальние огни едва виднелись.
— Туман, — сказал Кукин, должно быть заметив, что он проснулся.
— В это время года туман редкость, — сказал Фумихико, все еще плохо соображая.
В лучах передних фар туман расходился клубами. Еще не очень густой. Кукин немного сбавил скорость. Фумихико показал ему, как включить противотуманные фары.
— Как-то раз я едва не погиб в тумане, — сказал Кукин.
— Давно? — Голова немного замерзла.
— В детстве, мне было лет десять. Мы часто ходили кататься на коньках. В то время коньки достать было трудно, не то что сейчас. Но за год до этого мне подарили на день рождения конькобежные ботинки, а коньки выточил токарь у отца на заводе, из куска железа с поломанного трактора. Я очень ими гордился.
— Я тоже катался на коньках, — вставил Фумихико.
— Вот как? — сказал Кукин, но тотчас продолжил свой рассказ. — Обычно мы ходили на городской каток, устроенный на берегу реки, но как-то раз, в воскресенье, мы с друзьями, втроем, взяв бутерброды, поехали на электричке к Ангаре. Вторая станция от города. Оттуда и до самого Байкала река сильно расширяется, становится почти что частью озера. И вся затянута льдом. В отличие от катка, лед на реке неровный, и скользить по нему нелегко, но нам-то как раз и нравилось мчаться на коньках, лавируя между ухабами и буграми. И разумеется, мы были в восторге от открывшегося нам простора. Стоял ясный, погожий день. Кататься одно удовольствие!
На берегу реки возле железнодорожного полустанка торчала высокая труба, видная издалека. Мы забирались все дальше и дальше, будучи уверены, что, ориентируясь по трубе, легко найдем дорогу назад. Два моих друга подобрали возле берега какие-то палки, чурку и затеяли игру в хоккей. А я двигался дальше и только изредка оборачивался, чтобы убедиться, что труба еще видна. Каждая сотня метров приносила мне смешанное чувство гордости и беспокойства.
Да, в таких случаях удержу не знаешь, подумал Фумихико, любой человек стремится зайти как можно дальше. Но сам рассказ напомнил ему нечто очень знакомое.
— Вскоре труба уже была не больше спички. Я решил, что заехал слишком далеко и пора возвращаться. Меня переполняла гордость. Вот было бы здорово оставить какой-нибудь знак в подтверждение того, что я так далеко заехал! Но только я повернул назад, как заметил что-то белое, стелющееся по обледенелой поверхности озера. Туман. Посмотрел наверх — ясное голубое небо. По спине пробежал холодок. Даже в городе, бывало, из-за внезапного тумана ничего нельзя разглядеть. Скорее назад, в сторону трубы! Но туман так быстро густел, что уже не видно было ни трубы, ни других строений на берегу. Я в отчаянии погнал в ту сторону, где в последний раз видел трубу. Я был уверен, что если двигаться прямо, никуда не сворачивая, то непременно доберусь до станции.
Мне казалось, что я вдыхаю в себя белый туман. А надо мной было все такое же голубое небо. Туман поднимался над поверхностью озера метров на десять, и, будь во мне десять метров, я бы наверняка увидел расположенные на берегу здания, трубу, горы… Но я ничего не видел. Только белизну, пронизанную ослепительным солнцем. Я начал нервничать.
Кукин, как искусный рассказчик, нагнетал напряжение. Фумихико слушал молча.
— И вот, в то время как, набирая скорость, я мчался в правильном, как мне казалось, направлении, я вдруг упал. Должно быть, споткнулся о какой-то выступ на льду. Упав, кубарем покатился вниз и порезался об лед. Несколько капель крови окрасили лед, но особой боли я не чувствовал. На холоде боль не так заметна, да и кровь быстро останавливается. Страшно было другое — упав, я совершенно потерял ориентацию. Оглядываясь по сторонам, я старался хоть что-то увидеть. И не видел ничего. Со всех сторон сплошь белизна, и ничего больше. Я попытался найти свой след, опустился на лед, но сколько ни искал — всюду только естественные неровности и углубления, ничего похожего на след от лезвий коньков. Над головой по-прежнему простиралось голубое небо, но на пятидесяти градусах северной широты даже весной темнеет рано. Если до наступления ночи туман не рассеется, я замерзну. Мне стало по-настоящему страшно.
Как и в рассказе, в реальном мире туман впереди становился все гуще. Подсвеченный противотуманными фарами, он был похож на колыхающуюся желтую стену. Кукин еще уменьшил скорость, стараясь не потерять из виду едва видневшиеся задние фары идущей впереди машины. Фумихико молча слушал рассказ.
— Я начал громко кричать. Надеясь, что кто-то отзовется, я напрягал слух, но не слышал ни звука. Как будто все, какие были в мире, звуки поглотил туман. Я понял, что, сколько бы я ни надрывался, меня не слышно дальше пяти метров. Попробовал было пойти туда, где, как мне казалось, должна была находиться труба, но через несколько метров потерял уверенность и остановился. В какую сторону ни посмотришь — всюду одно и то же, никакого различия. Я уже был не в состоянии куда-либо двигаться.
А как только перестаешь двигаться, начинают коченеть пальцы рук и ног. Не зная, что делать, я присел на корточки. Вероятно, всплакнул. Позже я понял, что прошло всего-то минут десять, но тогда мне казалось, что прошло не меньше трех часов. Никаких признаков того, что туман рассеется. И никаких голосов кругом.
— И все же вы спаслись… — прервал его Фумихико.
— В итоге — да, — просто сказал Кукин, словно с каким-то сожалением возвращаясь из далекого Иркутска в Японию, в мчащийся по шоссе автомобиль. Зря я его прервал, подумал Фумихико.
— Меня спасла собака, — сказал Кукин.
— Собака?
— Да. Я уже совсем было отчаялся, когда вдруг из тумана вынырнула большая собака. Рыжая, с виду сильная собака, с приплюснутой мордой и с длинной густой шерстью. Увидев меня, собака, как будто удивившись, фыркнула и побежала назад, откуда пришла. Я скорее бросился следом. Время от времени собака поворачивала голову и, убедившись, что я следую за ней, продолжала уверенно бежать, нисколько не путаясь в дороге. Она бежала довольно быстро, но я был на коньках и поспевал за ней. Так мы бежали минут десять, как вдруг я увидел, что нахожусь метрах в ста от берега. На берегу тумана не было. Наверно, из-за разницы температуры, но туман стоял только надо льдом. Берегом я добрался до станции. По дороге собака куда-то исчезла… А, вот и у нас туман улетучился!
Взглянул — и вправду: вившийся по дороге туман совсем рассеялся, и даже у идущих далеко впереди машин отчетливо просматривались алые задние фары.
— А что собака?
— Понятия не имею. Может быть, просто так забежала в туман, а может, инстинкт подсказал ей прийти на помощь ребенку. Отдышавшись, я походил по берегу, но собаки нигде не было видно. С тех пор я той собаки уже не встречал. Да и вообще, вы первый, кому я открылся.
— Неужели так никому и не сказали?
— Нет. Родителям не стал говорить, они бы заругали. Рассказал, правда, оставшимся у берега приятелям, но они не поверили. Всего-то на чуток зашел в туман и уже от страха несешь всякую чушь, вот что я от них услышал. С тех пор я никому об этом не рассказывал.
— А я вам верю. Вам просто повезло, такая у вас судьба, — сказал Фумихико.
— Я тоже так думаю.
На этом беседа закончилась. Кукин, довольный эффектом, произведенным его драматичной историей, молча вел машину. Фумихико, думая о том, что было бы интересно побывать в Сибири, снова уснул.
В половине восьмого выехали на столичную магистраль. В центре города, у здания своей конторы Кукин вылез из машины, предварительно попросив визитную карточку. Фумихико дал.
— Большое спасибо. Еще увидимся! — с этими словами Кукин исчез в глубине большого здания. Вряд ли он и вправду думал, что они когда-нибудь увидятся.
— Ну и что странного в его рассказе? — спросила Канна с серьезным выражением на лице.
— В самом по себе рассказе ничего странного нет. Удивительно то, что почти то же самое случилось со мной.
— Ты чуть не погиб, катаясь на коньках?
— Погиб — слишком сильно сказано. Это было на озере Сува. Я учился в младшей школе, каждое воскресенье ходил на крытый каток и довольно неплохо держался на коньках. Помнишь Тиэко, мою тетку? Ей надо было в Суву, и она взяла меня с собой. Это не были зимние каникулы, но я как-то сумел поехать. Может, занятия отменили из-за эпидемии гриппа, или что-нибудь в этом роде. Как бы там ни было, я пошел на озеро и с восторгом катался один по пустынному льду. Был будний день, кроме меня — никого. И вдруг находит туман. Городские жители почти не знают, что такое туман, и мне казалось забавным кружить, когда вокруг ничего не видно. А когда спохватился, уже не мог понять, с какой стороны берег.
— И тогда тебе на помощь пришла большая собака?
— Нет, никакой собаки. Было бы лучше, конечно, если бы меня спасла лиса, посланная божеством храма Сува, но спас меня запах соуса карри.
— Рис с соусом карри прибежал, виляя хвостом?
— Не глупи! Рис — прибежал? Просто я вдруг почуял запах соуса. Его готовили в каком-то доме на берегу. Так что до паники дело не дошло. А запах я смог учуять потому, что ветер дул с ближнего берега. Вспомнил, что туман тоже начал распространяться со стороны берега. Ветер был совсем слабым, я стал медленно скользить как бы навстречу туману. И метров через двести увидел берег.
— И впрямь похоже. А ты кому-нибудь рассказывал о том, что с тобой произошло?
— Нет, кажется, не рассказывал. Да и сам совершенно забыл об этом. Вот почему, слушая рассказ этого человека, я поймал себя на каком-то странном чувстве. Но смолчал. Вообще говоря, подозрительный тип. Ни с того ни с сего садится к незнакомому человеку в машину и начинает рассказывать такую вот историю. Русские — они, что ли, все такие?
— Я бы тоже хотела с ним встретиться.
— В этом нет ничего невозможного, — сказал Фумихико.
Я только один раз была в папиной фирме.
Точно помню, я тогда училась в пятом классе. Наша семья еще состояла из трех человек — папы, мамы и меня. Мама раньше занималась продажей драгоценных камней, но в то время она только что открыла собственный магазин, каждый день возвращалась запоздно и говорила, что приходится, мол, после работы проверять счета. Папа, как и сейчас, ходил на работу три дня в неделю, а в остальное время работал дома. Маленький компьютер, который он держит дома, связан с большой машиной на фирме, и каждый день ходить на работу нет необходимости.
Однажды, помнится в понедельник, на следующий день после школьного фестиваля искусств, у отца было на службе дело, но он сказал, что за час управится, а потому возьмет меня на работу с собой, чтобы после вместе сходить в кино. Разумеется, я с радостью поехала с ним.
Проблема была только в том, чем мне заняться в течение часа, пока папа будет выполнять свою работу. Немного подумав, папа отвел меня в большую комнату с высоким потолком. В углу комнаты находился компьютер величиной со стол. По полу тянулось множество проводов. В центре комнаты стоял трехметровый кубический ящик из толстого прозрачного пластика. Вокруг него столпились несколько человек в белых халатах.
Папа, приблизившись к одному из них, что-то сказал. Наверно, попросил присмотреть за мной.
— Жди меня в этой комнате. Можешь смотреть на эксперименты с этим ящиком. Но то, что увидишь, нельзя никому рассказывать.
Я не понимала, серьезно ли папа говорит или подтрунивает надо мной, но все равно кивнула.
Папа ушел. Я села на один из стульев, стоявших возле прозрачного ящика, и уставилась на него. Внутри к стенке было прикреплено что-то вроде микрофонов, три штуки, от них наружу выходили провода. В нижнем углу находилось какое-то маленькое устройство сложной формы с торчащей тонкой трубкой, похожее на ружье. Больше внутри ящика ничего не было.
Люди в белых халатах, не обращая на меня внимания, долго проверяли электропроводку, отлаживали программу (я часто наблюдала, как отец работает дома, поэтому в общем догадывалась, о чем идет речь). Наконец один из них сказал: «О'кей, начали!»
Этот человек принес из угла комнаты маленькую склянку и открыл окошко, проделанное в одной стороне ящика. Человек, находившийся у консоли компьютера, сказал: «Готово!»
Человек со склянкой осторожно открыл крышку и плотно прижал горлышко склянки к окошку, выпуская в ящик что-то черное. Это была дюжина мух. Вначале мухи роились одним черным облачком, но тотчас разлетелись кто куда. Похожее на ружье устройство начало поворачиваться и, нацелясь на муху, некоторое время следовало за ней, после чего выстреливало иголкой. Когда игла поражала цель, муха падала. Как будто из ружья стреляют в дичь, только не было слышно ни звука и никто из людей не прицеливался. Устройство убивало мух одну за другой, пока не расправилось со всеми.
Я наблюдала очень внимательно. Скорее всего, прикрепленные к стенке «микрофоны», обнаружив муху, передавали данные компьютеру, а тот наводил ружье на цель. Но мух было много, и отличить одну от другой чрезвычайно сложно, к тому же они метались в беспорядке. То, что их все-таки удавалось подстрелить, свидетельствовало об уме компьютера. Мухи никуда не могли скрыться, и мне было их немного жаль.
Один и тот же эксперимент повторили три раза. И каждый раз, широко раскрыв глаза, я наблюдала, как одна за другой падают мухи. До меня стал понемногу доходить смысл происходящего. Устройство прежде всего поражало близко летающих мух. С близкого расстояния попасть просто, поэтому все происходило быстро. В случае с дальними мухами прицеливание занимало довольно много времени, и устройство не сразу производило выстрел. Только один раз иголка прошла мимо цели. Немного выждав, устройство выпустило еще одну иголку, сразив муху наповал.
После трех экспериментов испытания в тот день закончились. Все собрались возле компьютера и, просматривая записи, приступили к обсуждению. Один из персонала, открыв дверцу в стенке ящика, вошел внутрь и вымел мертвых мух. Неся в руке мусорное ведерко, он подошел ко мне. Я увидела, что все мухи были пронзены иголками вроде швейных. Некоторые еще трепыхались.
— Ну что, интересно? — спросил человек с ведерком. Это был юноша довольно привлекательной наружности.
— Да, — ответила я и решила, что из вежливости надо еще что-нибудь сказать. — А бабочек вы убиваете?
— Бабочки летают беззвучно, в них невозможно прицелиться. В пчелу попасть можно, но пчелы дороги.
— А мухи дешевые?
— Мух специально разводят, чтобы продавать для экспериментов. Ну и зоопаркам, на корм хамелеонам или для других надобностей…
Я кивнула. Задумалась, что лучше — скармливать мух хамелеонам или убивать их здесь с помощью иголок.
Вернулся отец.
Мы сразу же оттуда пошли в кино. После кино, по дороге домой, в поезде я все думала про мух.
— Наверно, сложно сделать такую машину?
— Вначале было трудно. Положение мух фиксируют три микрофона. Из всех мух выбрать одну и потом рассчитать, куда она полетит в следующее мгновение, довольно сложно. В одну неподвижную муху попасть проще простого. Машину создали еще три года назад, а сейчас используют только для обучения. Поэтому я смог ее показать тебе.
— И что это такое?
— Официальное название — демонстрационная модель системы самонаведения зенитной установки. Устройство, которое выстреливает иглы, сделано по типу духового ружья или, скажем, бамбуковой трубки, из которой в старину пускали стрелы.
— Бедные мухи!
— Да уж. У мух нет ни ракет, ни автоматических пушек, ни бомб, они не оборудованы электронной защитой и дипольными отражателями, так что сражение проходит в одностороннем порядке. Мы думаем, а не вооружить ли нам в дальнейшем и мух тоже.
— Правда?
— Шучу! Но и устройство — в некотором роде шутка. Компьютерная игрушка. Как ни увеличивай ее размер, практически использовать ее невозможно.
При этих словах у папы на лице мелькнуло ироническое выражение, какого я никогда не видела у него дома.
Через несколько дней после возвращения из командировки Фумихико обнаружил, что его неотступно преследует образ Сибири. Видимо, рассказ русского попутчика глубоко запал ему в душу. Когда он сосредоточен на своей работе, все в порядке, но стоит отвлечься, как невесть откуда перед глазами всплывает незнакомый пейзаж. Безбрежная заснеженная равнина, хвойные леса без конца и края, покрытая льдом огромная река, лошади, запряженные в сани, мчатся по сумрачному маленькому городу, люди кутаются в тяжелые пальто. Он, разумеется, никогда не был в России и не мог припомнить, чтобы в последнее время видел в кино или на фотографиях что-либо подобное. Собственные фантазии? Но эти картины, картины бескрайней холодной равнины, с неумолимой настойчивостью вставали у него перед глазами и тогда, когда он по дороге на работу в электричке смотрел на пробегающий за окном пейзаж, и по вечерам, когда он стряпал нехитрый ужин, дожидаясь возвращения Канны, и в то короткое мгновение, когда, проснувшись, он еще продолжал лежать в постели.
Тщедушная лошаденка, выдыхая белый пар, тянет сани. Под мордой и вокруг глаз белеет наросший лед. В санях сидит человек. Он держит приспущенные вожжи, но лошадь прекрасно знает дорогу и трусит, сама поворачивая за угол, к дому. Человек в санях, похоже, дремлет. Повисшее над самым горизонтом морозное солнце освещает верхушки елей, обрисовывая лес красивым контуром. На кончиках веток сверкают сосульки. Мимо них несется поезд. Длинный-длинный товарный поезд несется, оставляя за собой клубы дыма, сотрясая землю. Смутным бледным диском проходит солнце сквозь тонкое облако. Внизу, на южном небосклоне, облака стелятся тонкой дымкой, через которую солнце еще может проглянуть, но выше, над головой, висят тяжелые тучи. До того, как низкое полупрозрачное солнце совсем опустится, осталось не более двух часов. Потом — долгая ночь, но ночью отраженным светом сверкает снег и предметы выступают смутными очертаниями. Ветра нет, поэтому не так зябко.
Может быть, там не совсем так, думает Фумихико. Все это только отрывочные фантазии о совершенно незнакомой стране. Может быть, и солнце сильнее пригревает, и паровозы вовсе не пыхтят дымом, проносятся, бесшумно скользя. Да и саней с лошадьми, поди, в Сибири уже не сыщешь. А может, люди в зимнее время ни на шаг не выходят из дома, погруженные в спячку, как медведи. Но несмотря на сомнения, сани, паровозы, и весь этот холодный край не выходили у него из головы. Он с явным удовольствием призывал их вновь и вновь.
Вот почему, когда русский попутчик позвонил по телефону, Фумихико не испытал никакого удивления и заговорил с ним так, будто ждал его звонка. Где-то в подсознании мелькнуло, что вот теперь он сможет подробно расспросить о далеком, внезапно обворожившем его мире.
Звонок раздался вечером, как раз в тот момент, когда он, безвылазно сидя дома в течение трех дней, завершил наконец подготовку большого плана работ.
— Алло! С вами говорит Кукин, тот самый, которого вы на днях любезно посадили в свою машину. — Каким родным показался его голос! Фумихико сразу вспомнил его смеющееся лицо.
— Ах да… Вашу машину починили?
— Разумеется. На следующий день вернули в полной исправности.
Кукин сказал, что чувствует себя обязанным, и пригласил вместе пообедать. Обещал угостить русской кухней.
— Могу ли я взять с собой дочь? — неожиданно для себя самого спросил Фумихико.
— Ну конечно! И супругу тоже.
— Я буду с дочерью.
Кукин не стал больше ни о чем расспрашивать, назвал время и место и повесил трубку.
Узнав о приглашении, Канна, вернувшаяся из школы, очень обрадовалась. Она сгорала от любопытства взглянуть на русского человека.
В назначенный день, в субботу, Канна заявила, что хочет одеться непременно в русском стиле, и дольше обычного выбирала для себя наряд, но в результате, на взгляд Фумихико, ничего «русского» в ней не появилось.
— Вот это да! Какая у господина Такацу взрослая, какая очаровательная дочь! — воскликнул Кукин, встречая их перед рестораном. Его лицо светилось от радости, как будто вся его скрытая веселость вдруг вырвалась наружу. Канна тоже выглядела вполне довольной.
Блюда в русском ресторане оказались обильными, жирными и вкусными. Кукин был здесь, по-видимому, частым гостем и постоянно перекидывался шутками с тучной хозяйкой. В зале было жарковато. Канна с трудом справлялась с таким чрезмерным количеством еды.
— Кушай, кушай! — подбадривал Кукин. — Смотри, какая ты худющая!
— А как же Команечи, Нелли Ким? Они ведь худые! — возразила Канна.
— Так ты тоже занимаешься гимнастикой?
— Да, немножко…
Лицо Кукина засияло от радости:
— А ты бы не хотела поехать в СССР на учебу? Там много хороших тренеров. Я бы дал тебе рекомендацию.
— Спасибо, но я еще не достигла такого уровня!
— Так вот, будешь тренироваться и достигнешь. Я задействую самые высокие связи, напишу куда нужно рекомендации, оформлю все документы. Будешь жить в кремлевской гостинице!
— Ну если так… — застенчиво рассмеялась Канна. Фумихико не узнавал свою дочь. Притворяется она, что ли, думал он.
— Это удивительный ребенок! С самых ранних лет. Только выпадет свободная минута — встает вверх ногами. Бывало, ждем на остановке автобуса, глядь — а она уже стоит на руках. Чуть отвлекся — она уже карабкается на дерево или на телеграфный столб. Вначале Канна думала, что перекладина — для канатоходцев, а когда поняла, как с ней обращаться, не могла успокоиться, пока не стерла на ладонях кожу. Пять переломов, вечно в ссадинах. Не ребенок, а живое доказательство теории Дарвина!
— Что еще за теория?
— Учение об эволюции. О происхождении человека от обезьяны…
— А, эволюция! В самом деле, — Кукин засмеялся.
Застенчиво склонившая голову Канна подняла глаза:
— Господин Кукин, вы так хорошо знаете японский язык — а что такое, по-вашему, «махом-назад-сальто-согнувшись-ноги-врозь-в-вис»?
— Ну и ну! Какое длинное словосочетание. И что же это такое?
— Если коротко — сальто Команечи. Один из элементов упражнения на разновысоких брусьях.
— И ты умеешь?
— Да что вы, конечно, нет. Знаю только, как называется. А есть еще длиннее — «соскок-ноги-врозь-назад-из-упора-сзади-дугой-с-поворотом-с-последующим-сальто-назад». Это, если коротко, соскок Команечи. Приземление в конце выступления.
— Когда научишься, обязательно покажи!
Фумихико спросил у Кукина о жизни в Иркутске. Кукина этот вопрос обрадовал. Оживившись, он начал восторженно рассказывать о своем детстве, о городских нравах, о веснах и зимах, о паровозах, трамваях, автобусах, телегах, потом о санях, о продающемся летом квасе, о крае вечной мерзлоты на самом севере Сибири. Казалось, он никогда не кончит. Фумихико слушал, с удивлением сознавая, что все это было не так уж далеко от того, что он воображал.
— В прошлый раз вы рассказывали, как катались на коньках, — сказал он. — По правде говоря, я в свое время попал в точно такую же историю.
Его рассказ об озере Сува Кукин выслушал с огромным вниманием.
— И я, и вы испытали на льду почти одно и то же, — сказал он. — Вот почему мы сразу сдружились.
Старое слово «сдружились» в его устах прозвучало необыкновенно кстати.
— В прежние времена Россия была нам ближе, — сказал Фумихико. — Все вокруг распевали русские песни, литературная молодежь спорила о старине Толстоевском.
— Вы правы, — сказал Кукин, — но с некоторых пор на Россию в Японии стали смотреть как на злобного медведя.
— Кто это — Толстоевский? — шепотом спросила Канна.
— Толстой и Достоевский, — ответил Фумихико. — Я вспомнил забавную вещь. В детстве я написал восторженное письмо Терешковой.
— Терешкова… А это кто? — удивленно спросила Канна. — Актриса?
— Космонавт, — сказал Кукин.
— Да, первая в мире женщина-космонавт. Она тогда казалась мне такой прекрасной, что я решил написать ей письмо. Ни до, ни после, никогда больше не писал писем знаменитостям.
— Письмо отправили?
— Нет, не стал. Постеснялся, да и адреса ее у меня не было.
Кукин расхохотался. Так громко, что задрожал стол.
— Японцы — это что-то! Она со всего мира получала сотни писем от поклонников, и только из Японии — совсем ничего. А все почему? Японцы ведь тоже писали письма, но, из-за своей стеснительности, не отправляли их. Что значит — не было адреса? Можно было послать на адрес посольства. Но еще не поздно. Скорее отправляйте!
— Да я уже давно его потерял. К тому же и она уже, так сказать, сошла с орбиты.
— Вы правы. Сейчас она занимается общественной деятельностью.
— Помните — «Я, Чайка»?
— Точно, точно. Хорошая у вас память!
— Что это значит? — спросила Канна.
— «Я, Чайка». Это были позывные Валентины Терешковой. Когда она вышла на орбиту, это были ее первые слова, обращенные к Земле.
— Все как с ума посходили, когда услышали ее голос по радио. Но лично мне больше нравился Гагарин. Первый человек, поднявшийся в космос. Я им восхищался, потому что считал, что именно таким должен быть настоящий мужчина. А вы знаете, какие у него были позывные?
— Нет, не знаю.
— «Я, Орел». Стремительно летящий орел. В 1968 году он погиб в авиакатастрофе.
— Да-да, я слышал.
— Орел мог бы, как и чайка, один раз взлетев, вернуться на землю и жить в свое удовольствие, но он продолжал рваться ввысь, — сказала Канна.
— Как это верно! — согласился Кукин. — Ведь и нам нужен был орел, летящий все выше и выше. Гагарин это знал.
— Нам? Вы имеете в виду вашу страну, Россию?
— Нет, подростков вообще. Когда становишься взрослым, герои уже не нужны. И это естественно.
При этих словах Фумихико задумался: а в каких героях сейчас нуждается Канна? И даже немного удивился, что не имеет об этом ни малейшего понятия.
В ту ночь, лежа в постели и глядя в потолок, Фумихико пытался припомнить, что он написал в письме Валентине Терешковой. Было ли оно из тех писем, которые поклонники пишут своим кумирам? В то время ему было пятнадцать. Какая Вы замечательная… Какая мужественная… Как бы я хотел с Вами встретиться… Когда вырасту, мечтаю, как и Вы, полететь в космос… Ничего подобного! Если бы он хотел отправить что-нибудь в этом роде, он бы наверняка, собравшись с духом, старательно сочинил длинное письмо, потом несколько раз переписал бы его и, запечатав в конверт, в ту же минуту освободился от одержимости. Он не засунул бы его в дальний ящик стола, чтобы потом в течение двадцати пяти лет даже не вспомнить о нем. Нет, совсем не из застенчивости он не отправил свое письмо. После того как письмо было написано, отправлять его не имело смысла. Ему не нужен был автограф первой в мире женщины-космонавта.
Терешкова обогнула землю сорок восемь раз. Семьдесят один час с высоты небес (на такой высоте, запрокинув голову, видишь не небесную лазурь, а темное, как ночь, пространство, усеянное бесчисленными немеркнущими звездами, среди которых самая ослепительная звезда — солнце, самая большая звезда — луна) она смотрела вниз на земной шар. Земной шар — голубовато-белый, окутанный тонкими облаками, висящий в абсолютно беззвучном мире, под ее взглядом продолжал свое медленное спокойное вращение. Сама же она, плавно кружа в противоположном направлении, словно бы обматывала земной шар наискосок длинным поясом. Земной шар в ее орбите стал похож на мяч, обвитый сорок восемь раз разноцветной нитью. Что в то время взволновало Фумихико более всего, так это ее идущий сверху, из межзвездного пространства взгляд, ее взгляд, ласкающий земной шар со всех сторон. Он хотел сообщить спустившейся на землю Терешковой, что почувствовал ее взгляд на себе. Земля облачилась в вуаль, наброшенную ее кружащим кораблем, в тонкую, прозрачную, как паутина, ткань, накрывшую теплые и холодные течения, муссоны, облака, северное сияние, магнитный пояс… Фумико видел в ночном небе эту ткань. И ему казалось, что взгляд с высоты небес направлен и на него тоже.
Гагарин, точно так же взиравший на Землю из космоса, на эту роль не годился. Титов, Николаев, Попович, Быковский — никто из них не годился на эту роль. Это могла быть только женщина. Мужчина, поднимаясь в небо, обретает еще больше мужских качеств. Становится героем в глазах подростков вроде Кукина. Терешкова, поднявшись на корабле «Восток-6» в небо, перестала быть просто женщиной, но и не стала мужчиной; в тот момент она была ни мужчиной, ни женщиной — точкой, излучающей взгляд. Взгляд с небес, благословляющий Землю. Опровергая устоявшееся представление о Боге как о существе мужского рода, она стала божеством, которое не судит, не карает, она стала прекрасным ангелом, который весь — созерцание, весь — благословение, она оплела земной шар сетью своих орбит.
Второй раз такого уже не произошло. Как сказал Кукин, Терешкова спустилась с неба на землю. Поэтому, когда в космос полетела Светлана Савицкая, когда полетела Салли Райд, он воспринял это лишь как обычное сообщение в потоке новостей. Для него это уже ничего не значило. Космос перестал быть обиталищем ангелов. Да и забыл он уже о том своем письме, забыл то смутное, но жгучее, не укладывающееся в слова чувство, которое он испытал, когда глядел, запрокинув голову, в ночное небо, забыл, как в течение многих дней мучительно пытался передать это чувство на бумаге.
Сейчас такое же влекущее вдаль чувство, какое когда-то он испытывал по отношению к Терешковой, вызывал в нем запущенный несколько лет назад с Земли научно-исследовательский беспилотный спутник, облетавший одну за другой далекие планеты. Слыша за дверью, в соседней комнате, дыхание спящей дочери, которое напоминало ему тихий шелест набегающих и отступающих волн, он представлял себе этот спутник, летящий так далеко, что Земля оттуда кажется звездочкой меньше Венеры.
Спереди и сзади, слева и справа, сверху и снизу, со всех сторон окруженный холодной черной пустотой, преодолевая тяготение крупных небесных тел, один совершает он свой беззвучный полет. Впереди по курсу виднеется планета. Через три года научно-исследовательский спутник должен приблизиться к ней. Он не опустится на планету. Пролетая мимо, он изменит курс под воздействием ее гравитации и, ускоряясь, направится к еще более далеким планетам. И наконец, покинув Солнечную систему, он устремится к звездам, чей далекий свет не мерцает в пустоте пространства. Но прежде чем он приблизится к следующей планете, пройдут десятки тысяч лет. И если в этом необъятном пространстве он потеряет связь, его молчание будет длиться десятки тысяч лет.
Но вот однажды с Земли приходит привет. Голос, преобразованный в электромагнитные импульсы, преодолевает пространство за два часа и улавливается развернутыми на аппарате мощными антеннами. Когда спутник начнет сближаться со следующей звездой, у него будет много дел, а сейчас послания не содержат никакой особой информации. «Привет!» или «Эй!», что-нибудь в этом роде. И спутник посылает ответ: «Продвигаюсь нормально», или: «Посылаю данные о температуре тела, кровяном давлении и самочувствии», или: «Вот что я наблюдаю вокруг», или: «Грустно и одиноко», — его голос, десятками тысяч бит в секунду, за два часа проделывает обратный путь.
Что должен чувствовать тот, кто никогда не сможет вернуться на Землю? У машин нет страстей. Летательный аппарат не испытывает никаких ощущений. Только человеку по силам, прикинув, где он находится, вообразить, какое огромное расстояние отделяет его от Земли. Только человек способен отдаться этому иллюзорному чувству. А хорошо отлаженный, снабженный источниками питания заброшенный в космос аппарат — что он чувствует там, где нет никого и ничего, как отзывается в нем изредка доходящий голос далекого хозяина?
У него нет страстей, вновь подумал Фумихико и заметил, что его мысль, зажатая между персонификацией и механицизмом, топчется на одном месте. Но ведь он существует в воображении множества людей, этот далекий, лишенный способности чувствовать спутник! И время от времени люди вспоминают о нем, пытаясь представить, что видит в данную минуту его глаз — телекамера, связанная с записывающим устройством, какое возбуждение он испытывает, приближаясь к следующей намеченной звезде, как реагирует на то, что вокруг него абсолютная пустота? Без такой иррациональной персонификации не было бы связи между запущенным в космос аппаратом и человеческим сознанием. Тот, у кого окоченели ноги, пробует пошевелить пальцами, чтобы убедиться, что они еще подчиняются ему. Так же и здесь: чтобы убедиться, что устремленный к далеким планетам спутник все еще управляем им, человек, поставив себя на его место, пытается вообразить, что тот видит, вообразить его одиночество посреди пространства, лишенного материи. Многие поддаются этому искушению.
Канна — тот же спутник. Канна уже бороздит другой мир. Время от времени она посылает сообщения о неведомых ему пространствах. Расстояние между ним и дочерью стремительно растет, уже требуется несколько часов для электромагнитных волн, и ему уже не узнать, какие чудеса увидит она в далеких мирах, принадлежа уже не отцу, а новым блистательным сферам. Но она не будет тосковать. Она найдет для себя там множество интересного. О чем это я?.. Ах да, невозможно объять Вселенную, мир людей… Что-то я становлюсь сентиментальным, подумал Фумихико, уже наполовину погружаясь в сон.
— Господин Такацу, вы женаты? — спросил Кукин. Они во второй раз встретились в ресторане. Канны с ними не было.
— Мы разошлись. Уже четыре года.
— Вот оно что… Извините, что задал бестактный вопрос.
— Ничего страшного. Развод нынче не такая уж редкость. Конечно, то, что дочь осталась на воспитании у отца, может показаться немного странным.
— Да, но она у вас такая разумная…
— В этом возрасте уже особо воспитывать не приходится. Никаких забот о детском питании, о яслях. Можно сказать, она уже сама себя воспитывает, а я только наблюдаю со стороны. Конечно, иногда приходится помогать…
— Разумеется.
— А у вас есть семья? — сменил разговор Фумихико.
— Есть, в Иркутске. Жена, трое детей. Оба старших — мальчики, младшая — девочка. Я женился рано, поэтому старшие уже окончили институт. В Японию меня послали одного, я давно их не видел. Но уже хочется вернуться, я начал об этом хлопотать.
— Вы в Японии десять лет?
— Да, долгие-долгие десять лет. К счастью, дети уже не в том возрасте, когда им более всего необходима близость отца. Они ведь у меня взрослые. Но письма пишут, не забывают.
Кукин посмотрел вдаль, потом перевел глаза на Фумихико.
— Да что я, лучше скажите, как вам живется вдвоем, трудновато? — он вновь вернул разговор к Фумихико.
— Да, хозяйство по большей части лежит на мне. Раз в неделю приходит уборщица. Канна тоже много помогает. В отличие от семей, в которых жена домохозяйка, ей приходится много делать по дому. Она с самого начала была не слишком привязана к родителям. Да и родители не слишком ее опекали.
Кукин понимающе кивнул.
— Ее мать никогда не любила сидеть дома. Хоть я и не совсем обычный служащий, все же должен ходить на фирму. Вот она с ранних лет и ушла от родителей в свой мир. Там она играла, с друзьями или же одна, всегда чем-то увлеченно была занята. Когда в компании — играет в цирк, когда одна — стоит вверх ногами, тренируется. Кажется, ее не слишком печалит, что она живет без матери. У нее нет понятия, что родители обязательно должны жить вместе.
Так ли это на самом деле? Он ни разу напрямую не спрашивал об этом Канну. Супруги разошлись. Дочь потеряла мать. Или — раньше обычного вышла из-под ее опеки. Для школьницы жизнь ее не вполне обычна. Наверно, скоро она и из-под опеки отца уйдет. Будет жить одна, вполне довольная, найдет себе хорошую работу, иногда из чувства долга будет встречаться с отцом. Может быть, уедет за границу…
Однажды, на распутье, сделав свой выбор, не перестаешь гадать, куда бы вывела тебя другая дорога. Если бы дочь росла с матерью, какой бы она стала? Неизвестно. Но никто не делает выбора, загодя взвесив все «за» и «против». Завидует ли Канна детям из обычных семей? Фумихико не имел ни малейшего представления.
В ту ночь после ресторана они отправились еще выпить. Пили допоздна, не чувствуя опьянения. Много говорили на разные темы. Кукин настоял, чтобы он называл его Павел. Потом подробно рассказал о своей извилистой жизни, о своем детстве в Иркутске, о переезде в Москву и возвращении в Иркутск, о долгом пребывании в Ленинграде и командировке в Японию. Чем больше он пил, тем чаще в его японскую речь вкрапливались русские слова. Японские согласные, похожие на обструганные бруски, до блеска отшлифованные хвощом[12], постепенно уступали литой бронзе русских согласных. Однако грамматика и словарный запас оставались на прежнем уровне.
Он был искусным рассказчиком. Эпизоды из детства следовали один другого забавнее. Слушая, Фумихико не мог сдержать смеха. Затем начал рассказывать о себе. Каким образом, недоумевал он, этот человек сделался моим задушевным собеседником? Мы стали друзьями по странному стечению обстоятельств. Надо бы еще расспросить его о Сибири… Мир широк, но не настолько… Победа человека — поражение мира… Тут он впервые заметил, что пьян.
В следующий раз, по инициативе Кукина, они втроем отправились на крытый каток. Фумихико уже лет двадцать не стоял на коньках, но оказалось, что он не разучился управлять своим телом и сделал два круга, скользя с былой легкостью. Канна раньше каталась на роликах, но на лед вышла впервые. Первые три круга Фумихико поддерживал ее рукой. Но стоило ей научиться стоять на лезвии, как она с ходу побежала, умело скользя по льду. Не упала ни разу.
— Здесь не страшно, что попадешь в туман, — шепнула она на ухо Фумихико, а уже в следующее мгновение была на противоположной стороне катка. Фумихико дивился, наблюдая, как задорно она скользит, объезжая нерешительных новичков, ссутулившихся точно орангутаны.
Но кто его по-настоящему поразил, так это Кукин. В своем обычном черном костюме, он надел принесенные с собой ботинки и живо спрыгнул на лед. И куда только девалась его неповоротливость? Удивительно ладно заработали ноги, рассекая лед. Подавшись вперед, он стремительно, на одном дыхании, сделал несколько кругов. Фумихико не мог сдержать восхищения. Ясно стало, что тягаться с этим выросшим в Сибири человеком бессмысленно. Сделав очередной круг, Кукин плавно подъехал к Фумихико, скинул пиджак и неожиданно протянул ему.
— Подержите, пожалуйста! — сказал он небрежно. После чего, в белой рубашке и галстуке, выехал на середину катка и начал выписывать вензеля, как в фигурном катании. Кое-кто на катке выполнял схожие упражнения, но разница в уровне была очевидна. Когда он скользил мимо, все невольно останавливались и провожали его глазами. Для Кукина лед был родной стихией, и сейчас он в эту стихию вернулся. Смещая центр тяжести, он скользил то на левой, то на правой ноге, плавно переходя от одной фигуры к другой. Он прочертил восьмерку, и это была абсолютно правильная, без малейшего изьяна, точно проведенная по лекалу восьмерка.
Вокруг него образовалась толпа. Фумихико, убедившись, что Канна научилась кататься, перестал следить за ней и, стоя среди образовавших живое кольцо людей, сложив руки за спиной, наблюдал за Кукиным, выделывающим фигуры. Когда тот благополучно приземлился после прыжка с двумя оборотами, стоявший рядом с Фумихико юноша присвистнул.
— Вот это да! — воскликнул кто-то рядом, и, обернувшись, Фумихико обнаружил, что Канна, схватив его за руку, с восторгом глядит на Кукина.
— Да, здорово!
— Кто бы мог подумать — вроде бы деревенский дядек, а сейчас другое дело.
— Он тебе казался таким?
— Конечно, с его животом, да с его смехом — типичная деревня. Но тут ему надо отдать должное.
— Да, его мастерство действует заразительно.
Кукин катался минут двадцать, потом внезапно остановился, отыскал глазами Канну и, приветливо улыбаясь, подъехал к ней.
— Вы настоящий мастер! — сказала Канна с благоговением в голосе.
— К сожалению, у меня почти нет возможности тренироваться, — скромничая, сказал Кукин.
— А в соревнованиях вам не приходилось раньше участвовать?
— Один только раз, в семнадцать лет, ездил в Хабаровск. Но я только в одиночном катании ничего, а в паре — хуже некуда. Призового места я не получил. Потом только поддерживал себя на приличном уровне, немного преподавал в спортивном клубе, в Японии время от времени захожу сюда, вот, собственно, и все, заядлым спортсменом меня не назовешь.
— Я бы тоже хотела так уметь!
— Пожалуйста, могу помочь. Ты занимаешься гимнастикой, поэтому у тебя быстро получится.
— Мне правда можно будет брать у него уроки? — обратилась Канна к отцу.
— Тебе так понравилось? — спросил Фумихико.
— Очень. Но главное, мне невероятно повезло, что у меня будет такой учитель! — тут же выпалила она так, что Фумихико не успел вмешаться. Она всегда быстро принимала решения. Колебаться не в ее характере. Все делает по-своему…
Канна и Кукин тут же, стоя на льду, шепотом договорились об уроках два раза в месяц — во второе и четвертое воскресенье.
Вечером, вернувшись домой, Канна удивительно спокойным тоном объявила, что в гимнастике достигла своего предела.
— Сколько бы я ни занималась, выше мне уже вряд ли подняться. И по росту, и по возрасту я не гожусь, последнее время лидируют девочки лет тринадцати-четырнадцати. Гимнастика все больше смахивает на акробатику, да и возрастная планка понижается.
— Да, я слышал. Тенденция последних десяти лет. Чаславска выступала в двадцать два, а Команечи — в четырнадцать.
— К тому же сложность элементов, которые выполняла Команечи, — неимоверная. Не зря ее прозвали гимнастической машиной. А это было десять лет назад. Что до меня, за два года я сильно продвинулась, но мое тело по-прежнему скованно. Ничего не могу с собой поделать. Видно, достигла своего предела. Выступлю в последний раз на предстоящих соревнованиях, и хватит.
— Ты не хочешь продолжить занятия спортом в университете?
— Нет, пойду в обычный университет. Я не чувствую себя прирожденной гимнасткой. Потому и не пошла в спортивный клуб, ограничившись занятиями в школе. Может, буду время от времени тренировать ребят из младших классов. Коньки дело другое — это удовольствие.
В самом деле, подумал Фумихико, в следующем году вступительные экзамены. Наверно и вправду пора с этим заканчивать. Она много читает, когда просит объяснить что-то из математики или физики, понимает все с полуслова. У нее еще есть время, чтобы найти работу по душе. Хорошо уже то, подумал Фумихико, что она не поедет в Россию учиться там гимнастике.
Вскоре у них вошло в обычай, что один-два раза в месяц Фумихико встречался с Кукиным в ресторане, а Канна брала у него уроки фигурного катания. И то и другое, по-видимому, было Кукину в радость.
— Вы еще не думаете возвращаться в Россию? — как-то раз спросил Фумихико.
— Подумываю. Хочется вновь оказаться на родных просторах, проехаться верхом на коне по снегу. Повидать жену, детей. Да и по нашей еде я соскучился. Иногда становится просто невыносимо. Вдруг замечаю, что мысленно брожу по Иркутску, до мелочей припоминая каждую улицу!
— Мне это понятно, — сказал Фумихико сочувственно.
— Я все время хлопочу, чтобы побыстрее вернуться домой. Но начальство считает, что я хорошо справляюсь с работой и что специалисту с языком целесообразнее находиться здесь. Так что пока вернуться никак не получается.
— Вы действительно превосходно владеете языком.
— С недавних пор я часто задумываюсь о разнице между тоской по дому и патриотизмом.
— В каком смысле?
— Не является ли для человека, вынужденного жить за границей, так сказать, святым правилом — поддерживать разумный баланс между этими двумя чувствами, вот о чем я думаю. В первое время по приезде в Японию я ощущал себя исключительно патриотом. Но после того как я прожил здесь несколько лет, образ СССР во мне потускнел, зато тяга к моей малой родине сильно обострилась. Короче, патриотизм исчез, осталась только тоска по родному дому. Во мне теперь преобладает не представитель Страны Советов, а хныкающий мужик родом из Сибири. Одним словом, пора домой.
— Наверно, вы правы.
— От воодушевлявшего меня прежде патриотизма не осталось и следа. Вот вам пример. Я уверен, что вы могли бы предоставить моей стране важную информацию. И, представьте себе, никак не могу подвести к этому разговор.
— Что?!. Что все это значит?
— По визитной карточке, на которой указано название фирмы и ваша должность, я, конечно, догадался, в чем состоит ваша работа. То, что вы делаете, с нашей точки зрения, я имею в виду Советский Союз, представляет большой интерес.
— Да уж, без сомнения…
— Поэтому, если бы мне удалось искусными доводами убедить вас рассказать, что вы знаете о системе связи японских Сил самообороны, это бы принесло большую пользу моей отчизне. Последние дни эта мысль меня не покидает. Убедить вас ссылками на мирное сосуществование, на необходимость разоружения. Лет девять назад, я бы взялся за это не задумываясь. Но сейчас, сколько ни размышляю, сколько себя ни подстегиваю, приступить к этому не могу…
— Но в таком случае, девять лет назад, когда вы были таким большим патриотом, мы бы вряд ли смогли стать друзьями, как сейчас.
— Совершенно верно.
— Вот оно что. У меня, признаться, и в мыслях не было… Но надо понимать, не исключено, что Павел Иванович Кукин — из КГБ?.. И с самого начала сблизился со мной по этой причине.
— Вовсе нет. Я честный коммерсант, вот уже десять лет занят исключительно тем, что продаю лес.
— И с помощью каких доводов честный коммерсант смог бы меня убедить?
— Чисто по-дилетантски. Как это называется?., да, кухонные разговоры. Понимаете? Вот к какому умозаключению я пришел. Государство, геополитика, мир между народами, отсталая Россия и т. д. — всего лишь повторение того, о чем с давних пор рассуждала русская интеллигенция.
— Хотелось бы послушать.
— Почему вы, господин Такацу, должны передать нам секретную информацию? Прежде чем подойти к окончательному выводу, надо начать издалека. Для начала освежим в памяти историю после Второй мировой войны.
Я родился в самый разгар той ужасной войны и рос в послевоенной нищете (в этом у нас с вами, наверно, нет различия). С тех пор мы все время жили как бы накануне новой войны. Две огромные державы обзавелись арсеналом ракет, не говоря уж о танках и подводных лодках. Уже вспыхнуло несколько локальных войн. Но в сущности, мне кажется, эти сорок лет были эпохой мира. Большой войны удалось избежать. И все благодаря паритету.
— Взаимное сдерживание, опирающееся на ядерный паритет, — это иллюзия, самообман военных.
— Верно. Именно этот самообман и дает положительный эффект. Ведь для военных более всего желательно, чтобы соперник пребывал в иллюзиях. Наш мир вовсе не делится на Восток и Запад, он состоит из иллюзорного мира военных и реального мира простых людей. Так сказать, Чистилище и Ад. И вот, пока два блока, образующие это Чистилище, борются за сохранение паритета, они теряют связь с реальным миром. И пусть себе военные со всем их оружием заперты в своем собственном мирке. Важно разделять мир ложный и подлинный, а в ложном мире — поддерживать баланс между Востоком и Западом.
— Пусть так. Но при чем здесь моя работа?
— Не торопитесь, — сказал Кукин со смешком. — Самое главное — поддерживать баланс любыми средствами. Каким бы способом ни была достигнута цель и тем самым предотвращено случайное возникновение конфликта, все это служит на благо миру.
— Цель оправдывает средства? Короче, разрабатывать новое оружие — зло, воровать военные секреты врага — добро, так получается?
— Получается так. Вы правы. Для поддержания паритета есть три пути. Первый путь — сложение. Наращивать ту часть, которая уступает противнику. Это называется — гонка вооружений. Другой путь — вычитание. Сокращать ту часть, которая превосходит противника. Это — сокращение вооружений. Осуществить его чрезвычайно сложно. Но кроме этих двух есть еще третий путь, который я бы назвал методом зеркала. А именно — стремиться к тому, чтобы вооружение твоей страны, как зеркальное отражение, в точности соответствовало вооружению противника. Танки противника не украдешь, поэтому сделаем точно такие же по всем параметрам. Для этого позаимствуем чертежи. Чтобы сравнять количество вооружения, требуется политическая воля, а чтобы сравнять качественные характеристики, достаточно информации, и больше ничего.
— И тут я вам выкладываю информацию о том, в чем вы нам уступаете.
— Нет, все не так просто. По отношению к ложному миру военных, разведывательные структуры образуют, так сказать, ложный мир второй степени, ложный мир в квадрате. То же, что по отношению к Чистилищу — Рай. В этом Раю происходит настоящее слияние Востока и Запада. Точно так же, как существуют обменные пункты иностранной валюты, существуют пункты обмена военной информации. Их задача — поддерживать баланс. Для того чтобы не происходило одностороннего усиления, они образуют, так сказать, систему обратной связи.
— Звучит красиво, но все это казуистика.
— Нет, не казуистика. Каждая страна производит такую массу вооружения, которая соответствует ее размерам. С этим ничего не поделаешь. Но главное — не количество, не качество, а паритет с другими странами. Как это ни отвратительно, но ядерное оружие — благотворный фактор.
— Слишком это опасно.
— Ядерное оружие? Кто же спорит.
— Нет, опасно вот так определять деятельность спецслужб. Люди воруют друг у друга информацию для сиюминутной выгоды. До обмена, я думаю, дело не доходит. Националистические требования — нарушить равновесие, занять лидирующую позицию — ныне сильны как никогда.
— Именно поэтому люди, имеющие отношение к разведывательным структурам, должны, я считаю, ставить чувство солидарности с разведками других стран выше, чем долг перед своей страной. Я, простой сибирский торговец лесом, предлагаю идеальное решение. Ученые разрабатывают новое оружие. Оно представляет угрозу миру. Поэтому это новое оружие нужно нейтрализовать с помощью обмена информацией.
— Но реально ли — выдерживать обменный курс? — Фумихико, который не ожидал, что Кукин такой ярый спорщик, занервничал, почувствовав, что ему приходится обороняться.
— Не знаю. Наверно, случаются и издержки. Но в дальней перспективе желательно при составлении баланса свести концы с концами. Посмотрим на это иначе. Предположим, некое судно напоролось на подводную скалу, получило пробоину в боку. В нее хлынула вода. Когда вода постепенно заполняет корпус с одного борта, есть опасность, что судно перевернется раньше, чем затонет. Когда крен слишком велик, выкачивать воду помпой уже нет смысла. По расчетам, судно не должно затонуть благодаря помпе, но из-за крена предусмотренный заранее сценарий оказывается неосуществим. Что делать?
— Впустить для баланса воду?
— Совершенно верно. В тех случаях, когда угрожает не общий объем воды в корпусе, а разница в ее распределении по левому и правому борту, приходится наперекор тому, что составляет существо судна как средства передвижения, намеренно впускать воду с той стороны, которая осталась невредимой. И только потом уже откачивать помпой избыток воды, поступающей с обоих бортов. Только так можно спасти корабль от затопления.
— Все это теория, абстракция. Признаться, в своем роде довольно любопытная. В какой-то степени, возможно, даже верная. Но проблема-то в другом. В той части, которая касается меня лично. Между тем, чтобы, сидя здесь, рассуждать обо всем этом, и тем, чтобы действительно выдать вам какие-то секреты, такая же разница, как между тем, чтобы наблюдать, сидя на трибунах, за бейсбольным матчем и тем, чтобы самому швырять мячи на поле. Почему именно я, лично, должен осуществлять на практике эту теорию? Слабоватый мотив для поступка, идущего вразрез с японскими законами и здравым смыслом.
— В этом-то вся проблема. До сих пор в моей теории все было правильно, но дальше — дальше не хватает силы убеждения. Я могу приводить сколько угодно доводов, но, возвращаясь к действительности, в обмен на информацию у меня, кроме теории, ничего нет.
— Вы имеете в виду денежное вознаграждение?
— Ну да. У моей страны нет возможности щедро расплачиваться валютой. А рубли вам здесь вряд ли пригодятся. Конечно, если вы решите на старости лет переселиться в Иркутск, вам будут выплачивать солидную пенсию.
— Или, например, выделят особняк…
— Точно — дача на берегу Байкала. Чудо!
— Тогда лучше где-нибудь на Кунашире или Итурупе.[13]
— Уж больно там климат суровый, — сказал Кукин и отхлебнул виски. — Но, вообще-то разговор наш не имеет никакого отношения к действительности. К тому же по-настоящему ценные агенты работают не за вознаграждение, а за идею. Я, наверно, повторяюсь, но именно этот пункт меня более всего занимает. Какие усилия надо предпринять, чтобы поддерживать зыбкое, как горка песка, мирное сосуществование? Как убедить, что торговля военными секретами — во благо?
— Но вы же сами только что приводили эту странную логику — баланс воды.
— Странную? Я-то думал, что это замечательная идея.
— Замечательная только в этом конкретном случае. Все, что касается тонущего судна, мне понятно, но я могу себя вообразить только в качестве пассажира, а никак не среди членов экипажа.
— Ну нет так нет.
— Я и раньше об этом думал. Мне кажется, что ваша страна, Россия, после войны только и стремится к тому, чтобы стать зеркальным отражением Америки, тщетно пытаясь достичь этой цели.
— Тщетно?
— Именно так. И экономически, и технически вы уступаете раза в два по своим реальным возможностям, а все пыжитесь догнать и перегнать. Из-за этого отстает производство потребительских товаров, внутри страны — строжайшая цензура, да и на международной арене ваша страна ведет себя не слишком достойно. Деятельность спецслужб — одно из звеньев этой цепи.
— Но ведь об этом я вам все время и толкую! Во что бы то ни стало необходимо сохранять паритет. Тут уместны и блеф, и показуха. Если не поддерживать соперничество двух сверхдержав, мира не будет. Вот почему, когда американцы создали ядерное оружие, мы против своей воли вынуждены были следовать их примеру. Они создали ракеты — мы напряглись и сделали то же самое. Первые всегда американцы, а мы только зеркало, мы только догоняем на пределе дыхания.
— Может быть, закончим на этом разговор?
— Лет десять назад вы бы от меня такого не услышали. С тех пор как я приехал в Японию и, что называется, увидел мир, я многое передумал. Почему огромная и холодная северная страна, как у вас принято нас называть, бедствует? Почему на всех не хватает продуктов питания? Наш сегодняшний разговор — это вывод, к которому я пришел. Для того чтобы поддерживать мир и стабильность, нам прежде всего была необходима уверенность в своей военной мощи. Если Америка будет сильней нас, значительно сильней, мы будем испытывать на себе постоянное давление. Даже территориальная целостность окажется под угрозой. А если давление усилится, не исключаю, что в критический момент придется нанести ответный удар. В век ядерного оружия такие предназначенные для критической ситуации ответные удары — самая большая опасность. Смертельная опасность. Вот почему я, как за соломинку, хватаюсь за паритет, пусть и иллюзорный. Сохранять паритет во что бы то ни стало, даже если страдает наша репутация в мире, даже если придется сократить норму выдачи детям молока… Это моя навязчивая идея, допустим. Но в течение последних сорока лет удалось избежать крупномасштабной войны.
— Я вас прекрасно понимаю. Вероятно, можно и так смотреть на вещи. Неплохо было бы узнать, однако, как бы отреагировали на ваши идеи в Варшаве, Праге или Кабуле…
— Допускаю, что там придерживаются другого мнения.
— Обе ваши теории, о присущей России доброте и благих намерениях спецслужб, мне ясны, но на мое сотрудничество не рассчитывайте. И вот почему. Я испытываю добрые чувства к конкретному человеку — Павлу Ивановичу, а не к его стране. Чтобы склонить меня передать вам информацию, вам не хватает решающего довода. И это итог нашего разговора. Продолжение отложим на потом, а на сегодня все. В данных обстоятельствах будет правильно, если счет мы разделим поровну на двоих.
— Согласен. Не думаю, что господина Такацу можно купить водкой и виски. Однако сегодня — это сегодня, подумайте обо всем этом на досуге, — сказал Кукин, возвращая своему лицу обычное выражение и благодушно улыбаясь.
Прежде я уже писала, что, когда стану старушкой, буду продолжать кормить диплодока. И если на это у меня не найдется денег, могу даже совершить что-либо нехорошее.
Но если говорить по правде, вряд ли мне удастся так долго кормить Диппи. Подозреваю, что рано или поздно настанет день, когда я сама потеряю на это право.
Недавно Диппи отказался есть приготовленный мною корм. В тот день у меня были другие дела, и я должна была пораньше выйти из дому. Чувствуя свою вину перед Диппи, я сняла в одиннадцать часов перила на балконе и, разложив, как обычно, отборное сено, ушла. Такое уже случалось и раньше — Диппи приходил и, несмотря на мое отсутствие, лопал свой корм в одиночестве. Но в тот день, вернувшись, я увидела, что он даже не притронулся к еде.
Как назло, в тот день прошел сильный дождь, и все сено вымокло. Траву в поле Диплодок щиплет и в дождь, а вот вымокшее сено, каким бы оно ни было вкусным, есть отказывается. Поэтому в ненастье мне приходится следить за этим и, по мере того как он съедает сено, подкладывать новые сухие вязанки (однако в тот день, о котором я рассказываю, дождь начался только после полудня и не мог стать причиной того, что Диппи отказался от еды). Я временно оттащила намокшее сено в ванную.
На следующий день около двенадцати я разложила на балконе свежее сено и с замиранием сердца принялась ждать. Наконец появился Диппи. Он не подал виду, что обиделся на мое вчерашнее отсутствие, и покушал с обычным аппетитом.
— Диппи, — сказала я ему, — прости меня за вчерашнее. У меня были неотложные дела, ничего не поделаешь. Впредь, пожалуйста, ешь то, что я тебе приготовила.
Никак не реагируя на мои слова, Диппи молча жевал.
Но вот что я подумала, глядя, как сено целыми вязанками исчезает в его пасти. Вчера меня не оказалось в двенадцать часов, и одного этого было достаточно, чтобы диплодок, обидевшись или даже рассердившись, отказался от приготовленного ему корма. А когда я стану большой, у меня появится много других интересов, передо мной откроется целый мир новых увлечений, и это вряд ли придется Диппи по душе. Если бы этот мир состоял только из меня, Диппи и поля, я до преклонных лет оставалась бы его хозяйкой. В этом мире все было бы чудесно, и даже на старости лет мне бы не пришлось совершать нехороших поступков. Нет, прежде всего я не состарюсь. Навсегда останусь такой, как сейчас. Каждую неделю из Китая будут доставлять на самолете отборное сено и в назначенный день сбрасывать на парашюте мои сто сорок вязанок. Но не могу же я всю жизнь развлекаться с одним диплодоком!..
В тот день, во второй половине, после того как Диппи наелся и ушел далеко в поле, я перенесла вымокшие накануне вязанки из ванной на крышу и положила сушиться. Но поскольку было ветрено, я не стала потрошить вязанки, чтобы разбросанное сено не унес ветер, и они остались внутри сырыми. Как же противно они воняли на следующий день! Если бы я скормила их Диппи, у него бы наверняка расстроился желудок. Приуныв, я сожгла двадцать вязанок сена на площадке перед домом. Дым поднимался до небес.
На следующее утро я пошла погулять в поле. Обычно я встречаюсь с Диппи только на балконе, но мне стало так тоскливо, что, помыв после завтрака посуду, я натянула сапоги и отправилась к дальнему лесу. Может, повстречаю где-нибудь Диппи, думалось мне.
Но сколько я ни шла, громадной туши Диппи нигде не было видно. Наверно, еще спит… Хотя и в этом случае я бы заметила такую громадину. Я прошла через лес и вышла к дальнему полю, но и там Диппи не было. Что, если он вдруг ушел далеко на север или на юг? — подумала я. Мой диплодок обычно расхаживает между западными горами и моим домом, в южном направлении и северном он не ходит. К тому же тяжелый на подъем Диппи вряд ли бы ушел далеко. Я начала немного беспокоиться. А что, если он и впрямь еще вчера отправился в дальние края с мыслью больше не возвращаться? Тогда его не найти. Я шла и шла по дальнему полю, но Диппи нигде не было видно. Отчаявшись, я уже решила возвращаться и повернула назад, как вдруг на южной опушке леса заметила что-то темное и круглое. Очень похожее на округлую спину диплодока. Хлюпая сапогами, я бросилась туда со всех ног. Бежала, не разбирая луж. По мере приближения во мне крепла уверенность. Я уже не сомневалась, что это мой Диппи.
Когда я подбежала, Диппи медленно поднял голову и посмотрел на меня. Стоя перед ним, я подняла обе руки. Утреннее приветствие. Диппи вытянул шею и приблизил голову к моему лицу. Милые, милые глаза, в которые я каждый день заглядываю с балкона. Я сделала шаг вперед и постучала кулаком по его носу. Диппи, обрадовавшись, ласково — честное слово, ласково! — потерся об меня своим носом. Этого, правда, было достаточно, чтобы, пошатнувшись, я едва не повалилась. Я обхватила руками его голову. От него шел смешанный аромат сена, утренней луговой росы и чуть-чуть пахло навозом.
Я обошла Диппи кругом, похлопывая его обеими руками по лапам, по длинному изогнутому хвосту, по вздутому брюху.
— Диппи, дорогой мой…
Диппи, прикрыв глаза, лежал не шевелясь, чтобы ненароком меня не придавить.
Я спохватилась, что уже двенадцатый час. То, что я забралась так далеко от дома, не могло оправдать задержку с выдачей сена. Сказав Диппи, что возвращаюсь на балкон приготовить ему еду и чтобы он обязательно приходил, я поспешила назад. Не помня себя, запыхавшись, влетела в дом. Успела вовремя разложить на веранде двадцать вязанок сена и с замиранием сердца увидела, как вдали показалась его покачивающаяся голова.
В течение двух-трех недель Фумихико не получал от Кукина никаких известий. Канна по-прежнему в условленные дни ходила на каток и брала у него уроки фигурного катания. Она с гордостью рассказывала, что научилась делать восьмерку с хода назад.
То, что сказал Кукин, по идее, не должно было выйти за рамки их спора, но Фумихико неожиданно долго не мог выкинуть все это из головы. Хотя само по себе предложение было полным абсурдом, Фумихико пытался вообразить, как бы он себя чувствовал, если бы пошел на поводу у Кукина и стал осведомителем. Вначале он выложил бы все, что знает, потом занялся бы активным сбором информации и периодически посылал донесения. Одним словом, стал бы самым настоящим шпионом. К его удивлению, в этой фантазии было что-то притягательное. Не наивная логика, с какой его пытались убедить, была тому причиной, не жалкое вознаграждение, не смутная приязнь, которую он испытывал к России — искушал сам поступок: передача секретной информации за границу.
Шпион един в двух лицах. Это основа его работы. Обычный человек глубоко погружен в жизнь окружающего его мира и, примеряясь к общепринятым нормам, к расхожим понятиям, к устоявшимся ценностям, не отступая от них ни на шаг, коротает дни. Стать шпионом — значит, отказаться от привычной системы ценностей и включиться в совершенно иную, чуждую систему, изо дня в день вести двойную жизнь. И это не следствие временного заблуждения, а сознательное отрицание коренных социальных устоев. В одиночку, исподтишка шпион разрушает тот фундаментальный обман, согласно которому у каждой страны свои устои.
Такой человек, даже ведя с окружающими обычный разговор, в глубине души руководствуется совершенно иными критериями, иначе решает дела, иначе строит планы на завтрашний день, иначе смотрит на мир. С кем бы и о чем бы он ни говорил, в глубине души у него подспудно звучит: ты видишь меня вот таким, а на самом деле я совсем не тот, за кого ты меня принимаешь! Существуя в двух диаметрально противоположных этических системах, он тем самым свободен от той и от другой.
В таком случае, передача информации, предательство Родины, накопление крупных сумм на тайном счету в швейцарском банке — все это лишь предлог для того, чтобы, пользуясь зазором между двумя этическими системами, обрести свободу. Допустим, он увлеченно орудует микрокамерой, глубокой ночью в офисе ксерит документы, прячет дома в шкафу радиопередатчик и шифры, как бы между прочим расспрашивает людей, имеющих доступ к секретной информации — но при всем том и нервное возбуждение, и радость от достигнутой цели, в сущности, ничего для него не значат. Шпион работает не за идею (поэтому разглагольствования Кукина и не могли его убедить), не ради денег, не для того, чтобы, выйдя в отставку, вести шикарную жизнь. Нет, ради одной только свободы совершает он поступки, которые, говоря по чести, идут вразрез с законами как той, так и другой страны. Он знает, что люди, на которых он работает, в глубине души презирают его, всего лишь используют и считают безнравственным, продажным отродьем, но его это не волнует. Ради того, чтобы испытывать восторг свободы, он готов еще много лет, соблюдая все меры предосторожности, продолжать свое дело.
Ему плевать, что думают о нем окружающие. Ему все равно, что о нем говорят. Работает ли он спустя рукава или добивается высоких результатов, соблазняет сотрудниц, курит в неположенном месте, украшает рабочий стол цветами, не может избавиться от привычки опаздывать — все это не имеет отношения к его подлинной сути. В действительности он занимает позицию между двумя странами и произвольно тасует кончиками пальцев секреты, на разработку которых надлежащим путем были бы израсходованы миллионы, сотни миллионов. Никакая хвала, никакая хула не может пробить его дубленую кожу. Он — «неприкасаемый».
Ввиду такой свободы разве не отступит страх угодить в тюрьму или получить пулю? Более того, именно в тот день, когда он будет изобличен и предан суду, выяснится, чего он стоит как человек. Именно тогда окружавшие его люди — сослуживцы, продавцы в магазинах по соседству, одноклассники, дальние родственники — ахнут от удивления, узнав об истинном значении подвига, который он втайне от всех совершал. Он точно лев, освободившийся от морали, предписанной мышам, взойдет на виселицу, как на царский трон.
Все это, однако, лишь фантазии Фумихико. Настоящий, уверенный в себе шпион, компенсируя издержки, вызванные его двойной жизнью, скорее всего ведет с виду скромную, а в сущности заурядную жизнь. Все, на что он рассчитывает, это медаль, которую ему никогда не приведется надеть, да оставшаяся в истории дурная слава. Да и существуют ли в реальной жизни такие люди? Фумихико чувствовал себя абсолютно не способным на такое. В натуре шпиона должно быть нечто патологическое или, если угодно, даже героическое. А он доволен своим обыденным существованием, ничего такого в нем нет и в помине.
Как-то раз вечером, когда он размышлял надо всем этим, точно учуяв, позвонил Кукин. Он заговорил своим обычным веселым тоном, как будто между ними ничего не произошло.
— А, господин Такацу, как поживаете?
— Спасибо, все в порядке, а вы?
— У меня тоже все слава богу. Но я человек жадный, мне этого мало. Может быть, сходим вместе откушаем фугу?[14]
— Фугу? — удивился Фумихико.
— Ну да. Нет ничего вкуснее. Я знаю ресторанчик, где ее готовят на славу. Идем?
— Можно, конечно, но… — замялся Фумихико.
— Завтра вечером устроит?
— Хорошо. Особых планов на завтра у меня нет, да и поесть фугу не прочь.
Какой он все-таки странный человек, подумал Фумихико, и, договорившись о месте и времени, повесил трубку.
Хотя он и сказал Кукину, что у него все в порядке, чувствовал он себя явно не в своей тарелке. Он не находил в себе достаточно сил, чтобы продолжать начатую Кукиным полемику. Хорошо, если аргументы Кукина будут касаться исключительно положения дел в России, — ну а если разговор перейдет на работу Фумихико? Если, к примеру, Кукин спросит его, почему он не работает на каком-нибудь гражданском предприятии, а участвует в разработке военной техники? На это у него нет наготове связного ответа. Увлекся проблемой и в процессе ее изучения пришел к тому, к чему пришел. Но верно, совесть его все же мучает. Это и есть его слабое место. Так что разговор наверняка получится не из легких. Быть может, нежное мясо фугу вернет ему присутствие духа, но и собеседник его будет уплетать за обе щеки.
Спохватившись, Фумихико решил сходить за покупками. У него еще было время до того, как Канна вернется с тренировок. Теперь уже один он подъехал на машине к супермаркету и, как обычно, накупил кучу продуктов. По дороге на стоянку в который раз подумал, что хорошо было бы в тележке довозить покупки до машины. Но тут же представив лицо Канны, горько усмехнулся про себя.
Канна пришла к восьми часам и, обнаружив набитый холодильник, закричала:
— Что такое, опять командировка?
— Нет, просто сходил в магазин.
— Куда такую гору? Что теперь с этим делать?
— Как-нибудь управимся.
— Ешь сам, я тебе в этом деле не помощница.
Поужинав, Канна сразу же ушла к себе в комнату. Долгое время было слышно, как она говорит по телефону. По-видимому, обзванивала своих друзей. Беспилотный спутник посылает сообщения звездам. Медленно, но верно растет расстояние между спутником и Землей.
На следующий день Фумихико, потратив на работе много времени на разные текущие дела и бессмысленные совещания, встретился под вечер с Кукиным. Тот был весело оживлен, как будто и не было давешнего разговора. Интересно, какое впечатление произвожу я? — подумал Фумихико.
Ресторан, в который его привел Кукин, оказался весьма шикарным заведением в японском духе. Хозяйка, в прошлом, видимо, гейша, любезничала с Кукиным как с завсегдатаем.
— Странно, что вы посещаете такие места.
— Я устраиваю здесь деловые встречи. Тайный ключ к успешной торговле в Японии! Хотя отчитаться перед начальством — дескать, у капиталистов так принято — бывает нелегко. Впрочем, у нас тоже есть что-то похожее на систему самоокупаемости. По понятным причинам, ресторан мне делает скидку, но и я тоже не злоупотребляю и в людные дни сюда не захожу.
— Вы поступаете как настоящий японец.
— Десятилетний опыт, что вы хотите.
Фумихико давно уже не лакомился фугу, поэтому ел с удовольствием. Кукин, ловко орудуя палочками, отправлял в рот сразу по три ломтика тонко нарезанного мяса. Сразу видно, что и в самом деле пробыл здесь с десяток лет, подумал, глядя на него, Фумихико. Однако, как ни вжился он в эту страну, вон даже к фугу пристрастился и ест ее правильно, его все равно неудержимо тянет домой… Так оно и бывает.
Фумихико объяснил Кукину слово «котельничий». Когда сидят вокруг кипящего котелка, побросав туда овощи и кусочки мяса, так в насмешку называют доброхота, который пристает ко всем с указаниями: «Вот этот кусочек уже готов!» «Ешь, пока не остыло!», «Одно мясо не выбирай!» Он сам частенько ведет себя подобным образом и получает от Канны нагоняй. Услышавшая мимоходом его объяснения официантка рассмеялась. Кукин, подыскивая в голове соответствующее русское слово, склонил голову набок. Может быть — «начальник борща», предложил он наконец.
Они так сосредоточились на еде, что до самого последнего блюда — вареного риса с овощами — выпили только по одной. Фумихико рассказал, как Канна отчитала его за то, что он накупил слишком много продуктов. Кукин расхохотался. Когда смех его затих, Фумихико внезапно сказал:
— Что касается нашего прошлого разговора, ваши усилия были напрасны.
К этому времени они уже почти завершили еду, на столе стоял опустевший глиняный котелок, кое-что из посуды да нетронутое блюдо с фруктами. Официантка, помогавшая управляться с котелком, ушла в глубь ресторана.
— А, это вы о шпионских делах? — спросил Кукин небрежно. — Я так сразу и подумал, что с вами каши не сваришь. Просто хотелось поспорить. Вы были не особо сильны в своих аргументах, вот я и предложил вам поразмыслить на досуге.
— Выходит, я воевал с ветряными мельницами? — Фумихико почувствовал разочарование.
— Если бы разговор принял серьезный оборот, я бы, наверно, первый его прекратил. Понятия не имею, что бы я стал делать, согласись вы сотрудничать.
— Препоручили бы меня специалистам, а сами подали заявку на орден Ленина.
— Орден Ленина, говорите? Это было бы неплохо, совсем неплохо. Но так или иначе, полагаю, не стоит возвращаться к нашему разговору. Прошу прощения, если причинил беспокойство. Во искупление своей вины сегодня за фугу плачу я.
— Слишком дорого, поделим на двоих. Вам ведь еще придется угощать меня шашлыком в Иркутске.
— Это кавказская кухня. К Сибири отношения не имеет. Но в Иркутске тоже найдется немало вкусного.
— Ну так договорились. Не представляю, правда, через сколько лет это сможет осуществиться…
— Не будем загадывать, кто его знает, как сложится судьба, — сказал Кукин странно упавшим голосом.
— Не сгущайте краски… Ну что ж, обойдемся, пожалуй, без выпивки, мне пора домой.
— Да, у меня тоже еще есть дела.
На обратном пути, сидя в такси, Фумихико раздумывал о том, когда он сможет рассказать Канне об этом разговоре. Придется выждать какое-то время, поскольку разговор касается его нынешней работы. Может быть, позже, когда он будет заниматься совсем другим делом, они соберутся втроем и все вместе от души посмеются. Но когда это будет?..
Спустя три дня, отработав целый день на фирме и несколько припозднившись, Фумихико, подходя к своему дому, увидел по светящимся окнам, что Канна его опередила.
Он поднялся в лифте на пятый этаж и, отворив дверь, удивился количеству обуви, выставленной в прихожей. Из дальней комнаты доносились оживленные голоса. Что там такое происходит? — подумал он, снимая в углу свои ботинки.
Гостиную нельзя было назвать тесной, но сейчас в ней с трудом уместилось человек десять юношей и девушек. Кто-то заметил заглянувшего туда Фумихико.
— Добрый вечер… Извините за беспокойство… — загалдели все наперебой.
Фумихико, подняв руки в ответ на приветствия, стал искать глазами Канну. Как раз в этот момент она появилась из кухни, неся в руках большое блюдо с едой.
— А, привет.
— У тебя вечеринка, по какому случаю?
— Но ведь это ты, папочка, накупил столько продуктов, я просто решила тебе помочь и позвала ребят.
— Неужели того, что я купил, хватило на десять человек? — Фумихико окинул взглядом комнату.
— Я немного прикупила. Кто-то принес с собой. Мы сами готовили. У нас тут много кулинаров. Хотя со мной никто не сравнится.
— А как же Томоюки, — выкрикнул кто-то, — специалист по яичнице?
— Отстань. У меня — врожденный талант.
Слова Канны вызвали бурную реакцию: кто-то возражал, кто-то соглашался — все старались перекричать друг друга, и в комнате воцарилась атмосфера, бывшая в ней до прихода Фумихико.
— Папочка, чего же ты, угощайся! — сказала Канна.
Фумихико, который уже жалел, что по дороге не зашел куда-нибудь поесть, поневоле присел в уголке шумной гостиной. Его соседка, совсем молоденькая девушка, проворно передала ему чистую тарелку и палочки. Она и раньше бывала у них в доме, но имени ее он не помнил. «Ты даже имен своих друзей не помнишь!» — нередко возмущалась Канна.
— У нас же еще есть пиво!
— Бутылка на человека! — распорядилась Канна откуда-то издалека.
С готовкой на такую большую компанию она справилась весьма неплохо. Получше, чем какая-нибудь заурядная домохозяйка. Небось когда меня нет, частенько устраивает такие сборища, подумал Фумихико, глядя, как Канна длинными палочками раскладывает жареную рыбу. Точно совсем незнакомая молодая женщина.
Девушек — четверо, юношей — пятеро, плюс его дочь. Его вторжение нисколько их не смутило. Все говорили наперебой. К одноклассникам Канны и ее знакомым по спортивным занятиям присоединились подруги из прежней школы. Все, как один, умеют поддерживать старые и легко заводить новые знакомства, умеют развлекаться в компании. Умеют шумным весельем поднять друг другу настроение, но и в разговоре с глазу на глаз не ударят лицом в грязь…
А сейчас они никак не хотели угомониться. Было бы странно, если бы я стал участвовать в их веселье, думал Фумихико, торопливо заканчивая ужин. Когда он уже собрался удалиться, раздался телефонный звонок. Сделав знак Канне, что он подойдет, Фумихико перешел в соседнюю комнату, зажег свет и поднял трубку.
— Алло, господин Такацу?
— А, это вы, спасибо за недавнее угощение, — механически произнес он, узнав голос Кукина.
— За что спасибо, мы же платили вскладчину!.. Помните, перед самым уходом, я сказал, что не стоит загадывать, мол, от судьбы не уйдешь, а вы еще посмеялись, сказали, что я сгущаю краски…
— Не помню, чтобы я смеялся…
— Дело в том, что в моей судьбе действительно произошли некоторые перемены.
— Что-нибудь случилось?
— Я возвращаюсь на родину.
— О, поздравляю! Хотя не уверен, уместны ли здесь поздравления. Надеюсь, это не понижение в должности, а триумфальное возвращение?
— Пожалуйста, не надо громких слов. Ну ладно, если хотите — возвращаюсь с высоко поднятой головой. Я давно уже об этом хлопочу. Хотя, я вам не раз говорил, и в Японии — десять лет моей жизни…
— Куда возвращаетесь?
— Если быть точным, не столько возвращаюсь, сколько перехожу на другую работу. В Иркутске, помните, в нашу первую встречу я вам рассказывал, есть японская школа, первая в мире, вот там-то я и буду преподавать. Еще, наверно, займусь переводами.
— Но это прекрасно. От души поздравляю. Из вас выйдет первоклассный преподаватель!
— И вы, господин Такацу, пожалуйста, меня не забывайте, приезжайте в гости. Вместе с Канной. Сходим на каток, выпьем водочки, угощу вас на славу. Вы ведь говорили, что хотели бы повидать Сибирь.
— Очень хочу. Но если говорить о практической стороне, я не могу летать на самолете.
— Ах да, травма уха. Но это не проблема. Есть ведь пароход. До Находки рукой подать! На пароходе-то вам можно?
Фумихико ответил, что с этим все в порядке, и только шутливо посетовал на морскую болезнь, в то же время думая, что и в самом деле было бы неплохо махнуть по транссибирской железной дороге в Европу. Из соседней комнаты донесся шум молодых голосов. Громче всех — голос Канны.
— Ну что же, раз так, надо бы устроить прощальный вечер — я, вы и Канна. Можно у нас дома. Мы с Канной что-нибудь приготовим.
Кукин поблагодарил, попросил передать Канне сожаление, что не сможет продолжать с ней уроки фигурного катания, и, пообещав перезвонить, когда разберется со сроками, повесил трубку.
В соседней комнате кто-то забренчал на гитаре. Слушая, Фумихико вдруг решил, что и он, пожалуй, завершив нынешний проект, сменит работу.
Женская гимнастика включает четыре вида — вольные упражнения, опорные прыжки, разновысокие брусья и бревно. Сейчас я готовлюсь к выступлению на предстоящих соревнованиях. Одновременно занимаюсь по всем четырем видам, но вот уже три дня стараюсь отшлифовать самый сложный элемент на бревне.
Чтобы овладеть каким-нибудь сложным элементом на бревне, начинают с того, что проводят на полу полосу шириной в десять сантиметров и тренируются не сходя с полосы, как если бы это было бревно. Добившись результата в границах полосы, продолжают упражнения на доске такой же ширины. Затем переходят на низкое бревно, поднятое на двадцать сантиметров от пола. И, наконец, — на снаряд, установленный на положенной высоте. Только после бесчисленных тренировок можно достичь безупречного выполнения номера.
Сейчас я отрабатываю сальто назад с пируэтом. Снаряд устроен так, что ось тела и линия бревна идут параллельно, поэтому до тех пор, пока передвигаешься по бревну, особых трудностей нет, но стоит войти в пируэт, как сложность резко возрастает. В вольных упражнениях сальто назад с пируэтом не считается сложным элементом. Однако, взлетев на высоту одного-двух метров, точно опуститься на поверхность шириной в ладонь задача не из легких.
После тренировок на низком бревне я обрела уверенность в себе настолько, что решила сегодня попытаться сделать то же самое на высоте. Тренер Яути, наблюдавший, как я делаю упражнения на низком бревне, наконец сказал: «Хорошо, Такацу, давай попробуем!» Вокруг столпились друзья, прервав тренировки. Самый высокий и сильный из них, Камидзаки, и тренер встали по обеим сторонам бревна для страховки. Если я оступлюсь, они должны меня подхватить.
И вот я поднимаюсь на бревно. В этот раз я выполняю отдельно только сальто назад. Научившись выполнять элемент из фиксированного положения, можно включать его в программу и слаженно выполнять в ряду других. Самое трудное на бревне не столько сами упражнения, сколько преодоление страха перед высотой. То, что в вольных упражнениях кажется пустяком, на бревне дается с большим трудом.
Поднявшись на бревно, закрываю глаза, чтобы установить равновесие. Отступаю на три шага назад, делаю толчок. Взлетаю — и тут же надо подать бедра вперед, чтобы сделать пируэт. Если не совершишь полного оборота на триста шестьдесят градусов, под ногами не окажется бревна. Мое тело поворачивается легко и плавно. Как будто не я вращаюсь, а вселенная вращается вокруг меня, разбегаясь на все четыре стороны. Оторвавшись от пола, от всего, что меня окружает, медленно вращаюсь, сохраняя связь с одной только воздушной стихией.
Медленно вращается мир. Чувствую, как кружат волосы, собранные на затылке. В глазах плывут линии света от люминесцентных ламп под потолком. Локти прижаты, тело обрело устойчивость. Все в порядке. Мои ступни непременно опустятся на бревно. Непременно.
Я сижу верхом на голове диплодока. Мой Диппи, купаясь в лучах предвечернего солнца, неспешно вышагивает по лесу. То, что я сижу на нем, ему хорошо известно. Поэтому он старается не вертеть головой. Но даже если слегка и встряхнет, я не упаду.
Время от времени Диппи сощипывает листья с ближайших деревьев и перемалывает их тонкими длинными зубами. Голова его вздрагивает, заставляя меня поволноваться. Широко открыв пасть, он зарывается в густую иву, и я вместе с ним погружаюсь в листву. Потом Диппи захлопывает пасть и вытягивает голову обратно. Листья дерут меня, как щетки. Ветви гнутся, ствол клонится, с вжиканьем разлетаются во все стороны мелкие веточки, и листва исчезает в его пасти. Неторопливо пережевав ее, Диппи направляется к следующему дереву.
С высоты диплодоковой головы видно далеко-далеко. Впереди, за купами деревьев, лиловой дымкой протянулась гряда гор, на юге блестят быстрые воды реки. За спиной у нас остался город. Небо над городом, даже в ярких лучах солнца, кажется почему-то грязным.
Диппи неспешно продвигается на север. Если пойти на юг, на той стороне реки — заросли акаций. Их листья — лакомство для диплодока, но сегодня мой Диппи туда не пойдет. Он идет, повернувшись к солнцу спиной. Я чувствую, как сзади припекает.
По мере продвижения на север, меняются породы деревьев. Я впервые так далеко от дома. Вдруг замечаю, что мы среди деревьев, которые называют лепидодендронами — «чешуйными деревьями». Лепидодендроны очень высокие, с прямым стволом, ветви и листва располагаются наверху зонтиком. Кора на стволе своим узором напоминает рыбью чешую. Листья как у папоротника, но это потому, что лепидодендроны и папоротниковые — родственники.
Диппи жадно поедает диковинные листья. Но деревья так высоки, что даже Диппи не может дотянуться до того места, где они всего гуще. Тогда, точно собачка, выпрашивающая корм у хозяина, он упирается передними лапами в ствол и вытягивает шею. Мне приходится крепко ухватиться за него, чтобы не скатиться вниз.
Мы уже зашли в лес довольно далеко. Стало прохладнее. Я надела свитер, который прихватила с собой. Посмотрела вниз — под лапами Диппи клубится что-то белое. Это туман, пришедший с далекого севера. Туман медленно расстилается по холодеющему лесу. Он тяжелее воздуха, поэтому прибывает постепенно, как вода во время разлива, и, поднимаясь кверху, обволакивает Диппи и стволы деревьев.
Но вот лепидодендроны кончились, и мы вышли в открытое поле. Туман стал совсем густым, и, обернувшись, я уже не различаю спины Диппи. Над колышущимся морем тумана возвышается только голова диплодока на длинной тонкой шее. На ней верхом сижу я. Вокруг — бесцветный мир.
Я вижу все это, стоя в отдалении. Девочка сидит верхом на голове спокойно вышагивающего диплодока, весело покачиваясь в такт движениям его длинной шеи. Даже глядя издалека, я поняла, что эта девочка — я.
Туман становится все плотнее. За спиной еще виднеются зонтичные кроны лепидодендронов. Но и они постепенно скрываются в дымке. Тает в дымке и диплодок, несущий на тонкой шее ребенка. Ветер нагоняет туман, и оба растворяются в белом мареве. Ветер рассеивает клубы, и вновь выплывает их бледная тень.
Вот уже и я, сидящая верхом на диплодоке, постепенно исчезаю из вида. Провожая девочку взглядом, я понимаю, что это я расстаюсь с собой, чтобы обрести себя новую. Изо всех сил всматриваясь в туман, я прощаюсь с собой, удаляющейся в прошлое…
Продолжая медленно продвигаться, несущий меня диплодок наконец пропадает в тумане. Я помахала напоследок себе и Диппи, уже невидимым, после чего, развернувшись, зашагала к оставшимся позади ивам.
Уа Chaika by Natsuki Ikezawa
Copyright © 1988 by Natsuki Ikezawa
Когда однажды утром в деревне Пингвинке совершил вынужденную посадку космический корабль, из которого вышел Никотян Великий со своим приближенным, бабушка Хару, решив, что теперь-то уж наверняка пингвинцы пробудятся от своего гнусного сна и вернутся к былой жизнерадостности, бросилась расспрашивать очевидцев, как все произошло. «Эти ребятки спустились с неба?» — спросила она, на что пингвинцы утвердительно кивнули головой и добавили, что космический корабль появился из небесной синевы и со страшным ревом опустился на краю болота, после чего из него показался Никотян Великий в скафандре вместе со своим приближенным. Ступив на землю, Никотян Великий огляделся и прямиком направился к близлежащему болоту, где и закинул удочку, что было весьма странно для космического пришельца. Жители Пингвинки после высадки Никотяна Великого и его приближенного, взбудораженные и переполненные надеждой, все как один восстали ото сна, но узнав, что пришельцы всего-навсего уселись на краю болота и принялись удить рыбу, сразу же потеряли к ним всякий интерес и вернулись к своим прежним сновидениям. «И впрямь, разве в этом болоте хоть что-нибудь водится? Что они хотят оттуда выудить?» — бабушка Хару приплелась к болоту, чтобы самой разузнать всю правду, и, прячась за деревом, принялась изучать обстановку, но, как и рассказывали пингвинцы, космические пришельцы, не шелохнувшись, просидели целый день на берегу с удочками в руках. И все же бабушку Хару не покидало чувство, что космические пришельцы явились не иначе, как ради того, чтобы избавить, наконец, пингвинцев от сновидений. «Разве будут такие важные господа без дальнего умысла закидывать удочку в необитаемое болото?» — подумала бабушка и, созвав пингвинцев со всей деревни, попросила известить ее, если в поведении сидящих на краю болота космических пришельцев произойдет хоть малейшая перемена. Однако в ответ на ее просьбу пингвинцы заявили, что они уже не один день ходят к болоту и все впустую: космические пришельцы, как сидели, так и сидят со своими удочками, уставившись на болото, в котором отродясь не водилось ни рыбы, ни какой иной живности, и что, мол, они уже этим сыты по горло и пусть она больше не пристает к ним со своими дурацкими просьбами. И все-таки бабушка Хару ни за что не хотела отказываться от мысли, что космические пришельцы наделены какой-то особенной силой, пока ее слабые надежды не были разбиты тем, что ей сообщил Парзан. Однажды утром, проснувшись от стука в окно, бабушка Хару, недоумевая, кто бы это мог проказничать, зарылась поглубже под одеяло, но тотчас вспомнила, что ее окно находится на втором этаже. Постучать в него мог не кто иной, как с юных лет скакавший вместе с шимпанзе по деревьям, понимающий язык львов и слонов потомок Тарзана — Парзан. Ныне и он уже превратился в дряхлого старика, все дни напролет дремал в своем гамаке на вершине высокого дуба и единственной радостью его было с высоты дерева наблюдать за Пингвинкой. Бабушка Хару вышла из дома и крикнула в сторону густой буковой чащи, на которую смотрело окно: «Парзан, это ты?» — «Плохи дела, бабушка Хару! — отозвался из чащи хриплый голос Парзана. — Я слышал, приближенный сказал, что пока за ними не пришлют космический корабль, они так и будут сидеть, закинув удочки!» — «Вот как?» — бабушка страшно расстроилась, но, подумав о том, каких мук стоило Парзану, столь дряхлому, что и в своем гамаке он едва ворочался с боку на бок, тащиться в такую даль и только для того, чтобы сообщить ей новости о космических пришельцах, она крикнула еще раз в сторону буковой чащи: «Парзан!», но на этот раз ответа не последовало.
— Ты — в деревне Пингвинка, запомни хорошенько! — сказал профессор Норимаки Сэмбэй.
При этих словах
— Где это видано, чтобы робот просыпался в кровати? — таковы были первые слова, которые произнесло
— Действительно, странно! — сказал профессор. — Только что родившись, сказать такое. А я еще мучался от любопытства, какими будут первые слова моего робота! Ну и дела…
— То, что ты сейчас делаешь, называется «смотреть», — сказал профессор. — Ну-ка, попробуй объяснить, что ты при этом чувствуешь?
— Большинство предметов имеют очертания. Прямых линий почти нет, всякая прямая линия почти сразу же загибается и через какое-то время возвращается к своему началу. Некоторые очертания приятные, другие — неприятные.
— А то, которое прямо перед тобой?
— Из всех очертаний самое гадкое. Я хочу умереть.
— Это же я! Разве можно породившему тебя отцу говорить такие слова! Ну ладно. Нельзя сразу требовать от тебя слишком многого. Что ж, попробуй-ка встать.
— Ты способен разговаривать, способен стоять. По расчетам, ты сможешь и ходить. А также — видеть и, надеюсь, обонять. Короче, ты можешь все, что только возможно. По мне это и означает, что ты — «родился». А теперь позволь спросить о твоих впечатлениях.
— Я, правда, не уверен, — добавило
— В любом случае, премного благодарен.
Профессор уставился на
— Странно! — сказал он. — Очень странно! У тебя на все очень необычная реакция. Чтобы понять, в чем дело, я должен со всем этим внимательно разобраться в лаборатории. Но прежде нужно сделать еще одну важную вещь.
— Что еще?
— Имя, я должен дать тебе имя. Не могу же я все время обращаться к тебе «эй, ты!» Когда ты рядом, можно и так, но если ты забудешь дома тетрадь с домашним заданием и мне придется звонить в школу, меня спросят: «Чей вы родитель?», а я не смогу ничего ответить! Но не беспокойся. У меня уже есть на этот счет соображение.
— Какое? — спросило
—
— Атом Стальная Длань? —
— Все понял, — сказало
— Отлично, — обрадовался профессор. — Как бы там ни было, а ты родился. С этого момента тебе многому придется учиться. Впрочем, что это означает в применении к роботу, я понятия не имею.
Покончив с этим, профессор сказал:
— Чтобы тебя породить, я не спал несколько ночей подряд, к тому же уже поздно, утро вечера мудреней. И люди, и роботы должны ночью спать.
Выслушав его,
— Профессор! — сказало
— Что еще?
— Мне кажется, я видел сон.
— Да ну! И когда же это было?
— Перед тем, как ты меня породил.
— Странно! Очень странно! Это имеет огромную ценность для науки! — профессор, уже не обращая внимания на
Оставшись один, Атом повернулся на бок. Комната терялась в сумерках, за маленьким окном простиралась глубокая тьма. Там — деревня Пингвинка. С завтрашнего дня я стану одним из ее жителей. Но Атом не чувствовал ни надежды, ни радостного возбуждения. Ведь профессор успел сообщить ему, что у робота нет обязанностей, нет развития, нет будущего. Узнав об этом, Атом спросил у профессора, зачем же, в таком случае, он его породил? Ведь если профессор прав, в его, Атома, существовании нет никакого смысла. На что профессор сказал, что этого он и сам не знает. Знаю только, что я тебя создал. Но мало ли еще чего мне приходилось создавать! Для всего искать причину не хватит никакого времени. Как только у меня выдается свободная минута, я спешу создать что-нибудь новое… Атом прикрыл веки. Все погрузилось в темноту. Он понял, что в его голове всплывают и исчезают бессвязные мысли. В то время я тоже видел сон, подумал Атом. Но тотчас появился профессор и с негодованием объявил: Роботы снов не видят! И все же, в то время, прежде, чем я проснулся, прежде, чем меня разбудил профессор, я без всякого сомнения видел сон. И что же это был за сон? — спросил профессор. — Допустим, тебе и вправду приснился сон, но ты никогда, никогда не сможешь его вспомнить! В тот момент, когда Атом заметил, что впервые в своей жизни начинает «засыпать», он уже был охвачен глубоким сном.
На следующее утро Атом открыл глаза, спустился с кровати и вышел из комнаты. Он оказался в коридоре. Пройдя по коридору, он попал в большую комнату, в центре которой профессор возился с гигантской машиной неизвестного назначения — подмазывал там и сям маслом, регулировал угол наклона каких-то отростков. Завидев Атома, профессор сказал: «Ты вряд ли поймешь, но это эпохальное изобретение!» Машина, которую создал профессор, могла одновременно читать книгу и брить бороду. Благодаря ей человек на вечные времена сможет не только освободиться от необходимости собственноручно перелистывать страницы книги, но еще и сэкономит уйму времени на бритье. «Зачем, в таком случае, к нижней части машины приделаны ряды из восьми колес?» — спросил Атом. На что профессор радостно: «Эта машина способна не только одновременно читать книгу и брить бороду, но также, если вдруг по ходу дела кому-то взбредет пожевать шоколадку или выпить колы, может прямиком направиться в супермаркет. Для этого я и снабдил машину колесами. Более того, колеса имеют форму шара, чтобы выравнивать попадающиеся на пути неровности и ухабы. Но и это еще не все. В передней части я установил огромный пылесос, чтобы подбирать собачий помет, по бокам — огромные лезвия, чтобы срезать сорняки, а в задней части — огромное сопло, чтобы после того, как будут срезаны сорняки, высевать семена моркови, редьки и сладкого горошка». И добавил: «Поскольку я должен проводить тебя в школу, давай отправимся на этой машине!»
Вместе с Атомом они уселись в машину и профессор нажал кнопку. Машина со страшным шумом и свистящим шипением, медленно двинулась в сторону двери и, проломив стену, в которой была проделана дверь, вывалилась наружу. «Надо сделать дверь пошире и снабдить машину механическими руками, которые бы могли ее открывать», — пробормотал профессор, обращаясь к самому себе. После этого профессор положил перед собой на маленькую подставку книгу и нажал еще одну кнопку. Тотчас нечто вроде длинного ремня пристегнуло туловище профессора к креслу, затем другой ремень закрепил голову профессора, после чего вылезло сразу несколько маленьких металлических рук, одни из которых принялись намазывать на лицо профессора мыло, а другие — листать страницы книги, лежащей перед неподвижно закрепленной головой. «Ну, каково?» — спросил профессор Атома, лучась самодовольством. «Что это за книга?» — спросил Атом. «Не знаю, — ответил профессор, — Называется „Библия“ или что-то вроде того. Когда я покупал по почте электросварочный аппарат, прислали в качестве бесплатного приложения. Если б не такой случай, сейчас и читать было бы нечего». Вначале казалось, что все идет в соответствии с планами профессора. Машина, двигаясь вперед, всасывала собачий помет, месила грязь и землю, разравнивая участок, одновременно срезала сорняки и разбрасывала семена. Кроме того, успевала перевертывать страницы и водить туда-сюда бритвой по намыленным щекам профессора, который самодовольно покачивал головой: «Недурственно!.. Вот только книга уж больно ненаучная!» Однако, не успел дом профессора скрыться, как искусственные ручки, точно обезумев, начали пролистывать страницы «Библии» с бешеной скоростью. «Слишком быстро! Разве так можно понять хоть что-нибудь из того, что читаешь!» — возмущенно завопил профессор, но в это время бритвы, закончив бритье и не зная чем бы еще заняться, принялись кромсать «Библию». Профессор нажал на кнопку «умеренно», надеясь тем самым обуздать норов взбесившейся авточитальни, но, наоборот, только усугубил положение. Вместо того, чтобы разравнивать землю, машина начала глубоко перепахивать ее лезвиями, превращая в густую жижу и высеивая туда не семена, а бумажные клочья с великими изречениями, и только намазав лицо профессора взбитым в пену собачьим пометом, наконец, успокоилась. Мириады бумажных клочков — все, что осталось от «Библии», точно хлопья снега, падали с неба, перемешавшись с семенами моркови и редьки. Атом зачерпнул руками горсть бумажных обрезков, попытался что-нибудь прочесть, но от книги остался лишь беспорядочный набор бессмысленных слов. «И все же идея была правильной!» — горестно воскликнул профессор. Ему пришлось заняться починкой своего драндулета, поэтому Атом отправился в школу один.
Стоящая на вершине холма школа была наполовину разрушена, одна часть здания не имела крыши, в другой, там, где крыша была, в окнах не осталось ни одного целого стекла, а в тех аудиториях, которым повезло и с крышей и со стеклами, отсутствовали пол и потолок. Учительница Ямабуки Мидори, проводившая Атома в класс, сказала: «Вообще-то в нашей школе три преподавателя, но по сути вроде как я одна». Директор школы, преподающий по совместительству физику, во время одного из опытов устроил взрыв и, стыдясь того, во что он превратил школу, заперся в своем кабинете и с тех пор его никто не видел — за исключением загадочного бормотания за дверью, он не подает никаких признаков жизни. В прошлом году, для того чтобы восполнить нехватку учителей, был взят на работу новый преподаватель с головой в форме огромного каштана, но оказалось, что у него роковой дефект памяти, и хотя он каждое утро, не пропустив ни единого дня, выходит из дому, дойти до школы ему еще ни разу не удавалась. Каштаноголовый каждый раз что-нибудь забывает — зонтик, или часы, или бутерброд, или сменный стержень для механического карандаша, или пропитанную специальным составом салфетку для протирания очков, а потому вынужден вернуться домой, после чего он вновь направляется в школу, но по дороге вновь замечает, что что-то забыл, например, руководство по арифметике, желудочное лекарство, мазь против геморроя, подаренные покойной матушкой четки, тогда он вновь поворачивает домой, после чего делает уже третью попытку дойти до школы, но тотчас вспоминает, что забыл надеть трусы, исправляющие сужение крайней плоти, которые следует носить постоянно, и, подавленный, снова обращается спиной к месту службы.
Когда они, наконец, пришли в аудиторию, Атом увидел, что там были стулья, парты, журнал посещаемости, классная доска, гирлянда из бумажных цветов вокруг классной доски, написанный на доске лозунг: «Пусть всегда в душе светит солнце!», висящие поперек потолка флаги всех стран, но он нигде не увидел главного — учеников. Заметив на его лице недоумение, учительница стыдливо объяснила, что уже давным-давно в школе Пингвинки нет ни одного ученика. Она поднялась на кафедру и уставилась на севшего за парту Атома так, точно собиралась просверлить его взглядом, затем вздохнула и, спустившись с кафедры, сказала, что, поскольку давно не имела дела с настоящими учениками, сейчас она никак не может собраться с духом, поэтому будет лучше начать занятия с завтрашнего дня. Так как в школе им больше делать было нечего, учительница и Атом пошли кратчайшим путем домой. Этот кратчайший путь проходил через чащу колючего терновника выше человеческого роста, но идти было легко, почва под ногами была утоптанной, как будто здесь постоянно кто-то ходил. Не успели они углубиться в чащу, как неожиданно наткнулись на человека с большой головой. «Господин учитель, что случилось?» — спросила учительница, на что человек голосом полным скорби ответил: «Забыл дома шлем и сейчас возвращаюсь за ним. Если ученики начнут кидаться в меня мелом, без шлема я буду весь в синяках». Сказав это, он тотчас исчез в кустах. «Вообще-то он твой классный руководитель, — сказала учительница. — Когда будешь прогуливаться в этих местах, если повезет, можешь с ним вот так запросто повстречаться». Не успел исчезнуть Каштаноголовый, как из чащи выглянул человек в развевающемся плаще, с болезненного цвета лицом, но, заметив идущих, он издал вопль и бросился наутек. «Супермен, борец за справедливость», — сказала учительница. «Почему борец за справедливость живет в лесу?» — спросил Атом, на что учительница сказала: «Ему постоянно достается, вот он и удалился в чащу, чтобы искать зло, которое ему под силу одолеть». По словам учительницы, Супермен едва унес ноги от злодеяний, творящихся в городах, и в поисках злоумышленника, который был бы ему по плечу, дошел до самой Пингвинки, но и здесь его попытки попенять школьницам, ворующим в магазинах, и ученикам младших классов, переходящим улицу на красный свет, обернулись такой встряской, что он едва остался жив, после чего стал остерегаться людей и переключился на борьбу с вредными насекомыми, но и тут только натравил на себя оводов и был чуть не до смерти искусан осами, так что в конце концов из всех видов борьбы за справедливость на его долю осталась прополка сорняков. «Тебе невероятно повезло! — сказала учительница. — Супермен ужасно пуглив, поэтому, хотя мне, к примеру, частенько приходится здесь ходить, он попадается крайне редко». Атом собирался было ответить, но в эту минуту кусты вновь зашевелились, только на этот раз из них показался человек, одетый в такой же белый халат, как и у профессора Норимаки Сэмбя. Человек приблизил губы к уху Атома и прошептал: «На самом деле это я должен был первым создать тебя, но он меня обокрал и теперь делает вид, что первый — он». Подозрительно оглядевшись по сторонам, человек исчез в кустах. «Это соперник твоего профессора Норимаки Сэмбэя — доктор Марсилито», — объяснила учительница и добавила, что доктор Марсилито по какой-то лишь ему известной причине, вбил себе в голову, что профессор Норимаки Сэмбэй опережает его в изобретении как раз тех машин, которые он сам вот-вот собирался изобрести, а потому, спрятавшись в кустах, день и ночь подсматривает за лабораторией профессора.
Таким образом, Атом стал одним из обитателей Пингвинки и, вернувшись домой, рассказал профессору обо всем, что с ним произошло за день, заметив однако, что поступки пингвинцев выше его разумения. «Ничего удивительного! — сказал профессор. — Не бери в голову. Лучше посмотри-ка сюда!» Профессор гордо показал пальцем на только что законченную, нелепую на вид машину. Это было нечто вроде карусели, предназначенной для того, чтобы отделять сгораемый мусор от несгораемого, а сверх того лечить зубы и предсказывать судьбу, но даже выполняя все эти функции одновременно, машина ухитрялась еще и составлять компанию в карточной игре. Профессор взобрался на одно из трех сидений, сделанных в виде поросят, велел Атому сделать то же самое, а на третьего поросенка взгромоздил несчастную дворнягу, которая повадилась ходить на помойку за лабораторией, затем свалил в отверстие посредине машины отбросы, на которые покушалась несчастная дворняга, после чего вдавил кнопку. Тотчас под мелодичные звуки вальса три поросенка, на которых сидели профессор, Атом и дворняга, закружились, то поднимаясь, то опускаясь, а машина приступила к лечению зубов у профессора и собаки. Атом, у которого проблем с зубами не было, принялся играть с машиной в покер, и казалось, что уж теперь-то с ней все будет в порядке, но в тот же момент, точно по какому-то сигналу, карусель вдруг начала резко набирать обороты. «Спрыгивай!» — завопил в панике профессор. Атом соскочил с сидения. На глазах у профессора и Атома, кубарем скатившихся с карусели, она вырвала у дворняги все здоровые зубы, запаковала ее в полиэтиленовый мешок и выбросила вон, после чего стала ускорять вращение до тех пор, пока под действием центробежной силы не развалилась на части. Профессор, который лишился трех передних, совершенно здоровых зубов, воскликнул: «А все же идея была правильной!» Затем опустился на землю и, обхватив голову руками, простонал: «Оставьте меня одного!»
Разумеется, в прежние годы профессор был самым заурядным изобретателем, посвятившим себя науке. Первое, что он изобрел, было устройство, избавлявшее от необходимости детально воспроизводить человеческий облик или пейзаж с помощью пера и кисти. В то время он еще ходил в детский сад и терпеть не мог уроки рисования, отчего у него и возникла эта идея. Увидев творение его рук, родители поняли, что их ребенок наделен необыкновенным даром изобретательства. Конечно, устройство под названием «фотоаппарат» уже существовало и было намного более совершенным, чем то, что изобрел их сын, но ведь он ничего о нем не знал и дошел до всего самостоятельно! После этого профессор, без посторонней помощи, создал одно за другим: устройство, позволяющее посредством железных проводов разговаривать с людьми на большом расстоянии, устройство, записывающее голоса людей и музыку на виниловых дисках и воспроизводящее их с помощью тонкой алмазной иглы, устройство, создающее циркуляцию сжатого в трубе газа, который нагнетает в комнату ледяной ветер даже в такие жаркие дни, когда летящие птицы падают замертво, устройство, вырабатывающее массу электроэнергии путем слияния сверхмалых частиц материи при сверхвысокой температуре под сверхвысоким давлением. За какие-то пару десятков лет профессор исключительно собственными силами, в одиночку, преодолел тысячелетний путь развития истории цивилизации, но ему и этого было мало, изобретательский зуд гнал его вперед и вперед. Из профессора бурным потоком хлестали бесчисленные оригинальные идеи, бывало утром он обдумывал, не взяться ли ему за устройство, способное, обратив вспять течение времени, доплыть до любой, какой угодно эпохи, а после обеда и до самого ужина он уже занимался созданием устройства, которое могло бы разложить материю на десятки различных электромагнитных волн, передать их в другое место и там вновь воссоздать в прежнем виде, а закончив ужинать, как-то раз создал машину, уменьшающую человека до размеров бесконечно малой частицы, и даже успел ее испытать. Он прочел в одной книге, что мельчайшие частицы материи обладают точно такой же формой, как и вселенная, так что на частице должен существовать другой мир, населенный людьми, который в свою очередь состоит из сверхмельчайших мельчайших частиц. Он решил удостовериться в этом собственными глазами, уменьшив себя до размера мельчайшей частицы. Но в действительности мир мельчайшей частицы, ради которого он уменьшился до мельчайших размеров, оказался миром невыносимо скучным, где беспорядочно появлялись и исчезали какие-то тени.
Почему в своей страсти изобретать он доходил до таких крайностей? Этого и сам профессор не понимал. Стоило в его голове возникнуть крошечной, с булавочную головку идее, как профессор, не в силах совладать с собой, все бросал, запирался в лаборатории и уже не выходил оттуда до тех пор, пока идея не получала законченной формы. И однако наступил день, когда изобретениям профессора, безудержно рвущимся вперед, как расширяющаяся со скоростью света вселенная, пришел конец. В тот день, как обычно, за короткий промежуток времени, пока он, проснувшись, справлял нужду в туалете и чистил в ванной зубы, профессор успел продумать до малейших деталей устройство, составляющее безошибочный прогноз погоды на грядущие десять миллионов лет, устройство, способное разговаривать с девятью миллиардами видов живых существ, населяющих различные планеты, в том числе и с теми, что еще не существуют, а также устройство, поддерживающее переписку с почившими предками, после чего пробормотал про себя: «Осталось, расправившись с завтраком, их соорудить!» И внезапно ощутил, что глубоко внутри него что-то вдребезги разбилось. Подобно вселенной, которая, разбухнув до предела, внезапно начинает, напротив, сокращаться, его всегда направленная вовне энергия с бешеной силой устремилась вовнутрь. Профессор, ведомый многолетней привычкой, вошел в свою лабораторию. В ней тесными рядами стояли созданные им удивительные механизмы. Но теперь каждый из них казался профессору всего лишь нелепым нагромождением частей. Для профессора, неотвратимо несущегося вспять, все эти многочисленные изобретения, раскрывавшие тайну материи, уже не имели никакого смысла.
Это не значит, что он потерял страсть к изобретательству. Внешне казалось, что эта страсть только усилилась с того дня, когда он распрощался со своим прошлым. Он спал не раздеваясь, он сидел безвылазно в лаборатории и создавал одно за другим новые устройства. Но все эти устройства несколько отличались от тех, которые он создавал раньше. В первое время никто, кроме профессора, не смог бы уловить разницу между ними. К примеру, такое неприметное различие — рычаг устройства, способного за секунду обмениваться сигналами с космическим кораблем, удаленным на миллиарды световых лет, был сделан не из сверхпрочных сплавов, а из спрессованных сухих веток вековых секвой. Но мелкие изъяны, размножаясь, вдруг стали поражать все составные части созданных профессором аппаратов. Его машины потеряли обтекаемые, монолитные формы, рассчитанные с точки зрения аэродинамики, и все чаще своим видом стали напоминать бредовые кошмары инфузории, задыхающейся в смертельном недуге. Где кончается главный корпус машины, где начинаются ненужные прибамбасы, или может быть главного корпуса нет вообще? Этого не мог определить и сам создавший машину профессор. Каждая машина имела три, четыре, пять взаимоисключающих функций, поэтому, с точки зрения целого, большинство из них не имело никакого смысла. Наравне с молибденом, титаном и ванадием использовались хлопок и ситец, вместо сверхпроводящих элементов информацию передавали пчелы. Порой, протянув руку, чтобы завинтить шуруп, профессор застывал в неподвижности, пытаясь заглянуть в себя, увидеть сияющую сферу, бывшую прежде неисчерпаемым источником осмысленных идей. Но там была не лучащаяся светом душа ученого, а черная дыра, поглощающая все, что осталось от прежнего профессора. И все же, профессор не прекращал изобретать. Сознавая, что движется в неверном направлении, он продолжал работать. То, что стояло у него перед глазами, не было ни находящейся в процессе создания машиной, ни внезапно разверзшейся в нем, всепоглощающей дырой. Ему было ясно, что в тот самый день он в каком-то месте совершил полный разворот назад. Хоть ему и открывался совершенно новый пейзаж, дорога уводила его назад, в прошедшее время. «Я пытаюсь вернуться к своему истоку». Профессор задремал возле машины, по внешнему виду которой невозможно было сказать, близилась ли она к своему завершению или была предназначена на слом, но вдруг, напуганный каким-то странным кошмаром, открыл в темноте глаза и обратился к себе с этими словами, после чего посмотрел в окно на растущие перед домом кусты. Там его извечный соперник доктор Марсилито неподвижно сидел на корточках и, не смыкая глаз, всматривался в лабораторию профессора, мучительно пытаясь понять, какое изобретение у него украли на этот раз.
В чем же истинная причина всего происшедшего? — недоумевал Парзан, постоянно дремавший в своем гамаке. Лишь одно было ему ясно — жители Пингвинки обречены либо все вместе погрузиться в сон, либо совершить полный разворот и двинуться вспять. Парзан полагал, что созерцание снов и скольжение вспять — две стороны одной медали. «Сама деревня Пингвинка развернулась и пошла вспять!» — невольно переходя на шепот, говорил он шимпанзе, своим единственным собеседникам. Парзан с грустью замечал, что вопреки всем известному процессу, в соответствии с которым рождение и рост завершаются упадком и гибелью, очертания Пингвинки постепенно делаются все более расплывчатыми, точно смотришь на нее сквозь очки с неподходящими диоптриями.
Вот и Каштаноголовый, десятки раз на дню проходивший под деревом, на котором Парзан устроил свой гамак, чтобы взять из дома очередную забытую вещь, несомненно принадлежал к тем, кто совершил полный разворот и двигался вспять.
«До того дня такого не бывало!» — устав от ходьбы и присев под деревом, говорил Каштаноголовый, попивая сок из банки, купленной в автомате, и обращаясь к невидимому за густой листвой Парзану. В тот день, направляясь в школу, где-то по пути Каштаноголовый совершил полный разворот. Уже показалось вдали здание школы, как вдруг он почувствовал легкое головокружение. «Сейчас я понимаю, что это было то самое. С того момента в моей голове разверзлась бездонная дыра, которую невозможно ничем заткнуть».
В первый же день он забыл учительскую плетку, предназначенную для того, чтобы вдалбливать знания в головы бестолковых учеников. Это как будто послужило сигналом к тому, чтобы самые разные вещи начали просачиваться сквозь дыру в его голове. Собрав все свои силы, Каштаноголовый вступил в борьбу с этой огромной дырой. Потерпев поражение, он возвращался вечером домой и сразу же, не давая себе времени на отдых, начинал готовиться к завтрашней борьбе. Он составлял перечень всех без исключения вещей, которые могли бы понадобиться учителю, присваивал каждой из них порядковый номер, раскладывал их у изголовья в порядке очередности и только тогда отходил ко сну, а на следующее утро, едва пробудившись, производил поверку, сверяя каждую вещь со своими записями, и несмотря на это, стоило ему сделать шаг из дому, как он замечал в своем списке роковую брешь. Список разбухал день ото дня. Каштаноголовый и сам уже не мог понять, зачем учителю необходимо брать с собой такое несусветное количество вещей. Вскоре список разросся настолько, что ему приходилось вставать посреди ночи, чтобы успеть произвести полный учет собранных вещей. Отныне ему уже некогда было спать. Но Каштаноголовый был человек упорный, к тому же он безумно любил вверенных ему учеников, с которыми ему еще не довелось встретиться, поэтому, несмотря ни на что, он не терял присутствия духа. Сидя под тусклой лампочкой, всю ночь напролет перебирал он необходимые учителю вещи, число которых уже достигло двенадцати тысяч, шепотом молясь о том, чтобы назавтра он смог наконец добраться до классной аудитории. И вот однажды, преодолев уже половину пути в школу, он вдруг обратил внимание на то, что на этот раз ничего не упустил, и затрепетал в предчувствии выстраданной победы. Но и эта победа оказалась мнимой. Достигнув того места, с которого уже было видно здание школы, Каштаноголовый вдруг осознал, что не помнит ничего из того, что должен преподавать ученикам, и что, пока он, не жалея сил, боролся с перечнем вещей, с таким трудом добытые знания испарились без следа. Из глаз хлынули слезы, мир таял, как в тумане. Все же Каштаноголовый не отказался от борьбы, вот только характер борьбы стал уже откровенно другим, не таким как прежде. Полнокровный, загорелый, больше смахивавший на учителя физкультуры, Каштаноголовый вдруг побледнел, спал с лица, отощал, весь ушел в свои мысли, точно какой-нибудь философ. Завидев, как он вышагивает с видом одержимого, местные жители тихо перешептывались: «С ним и заговорить-то боязно. Небось, пытается вспомнить то, что он забыл дома…» — и, не желая мешать бедному учителю, отходили в сторонку, уступая дорогу. Среди жителей деревни ходили на этот счет вполне правдоподобные слухи, говорили, что Каштаноголовый уже окончательно отказался от борьбы, говорили, что в действительности он получает особое удовольствие от того, что все забывает, мол, это уже стало для него смыслом жизни. И только Парзан, записной наблюдатель деревенских нравов, знал, что все это не так. Скорее всего, полагал он, Каштаноголовый интуитивно понял, что, оставаясь в пределах своего плотского естества, никогда не избавится от забывчивости, а потому решил бороться с забывчивостью сверхъестественными методами. Однако сам Каштаноголовый на сей счет отмалчивался и подробности Парзану известны не были. Надеется ли он побороть забывчивость, возвысившись над человеческой сущностью? Или же терпеливо ждет, что его плотское естество разрушится, и тогда его дух сможет дойти, наконец, до школы, ввиду чего ныне он ежедневно десятки раз ходит туда и обратно и запоминает дорогу? Парзан попытался как бы между прочим спросить об этом у самого Каштаноголового, когда тот, выбившись из сил, присел отдохнуть под его гамаком. Но Каштаноголовый только печально покачал головой, не проронив ни единого слова, которое могло бы дать хоть малейший намек.
Допив свой сок и вытряхнув из дырявых, изношенных баскетбольных бутсов забившиеся камешки, он встал.
— Ну я пошел! — сказал он, запрокинув голову и обращаясь к невидимому Парзану. — Забыл дома носовой платок с Микки Маусом. Купил набор из трех платков, два других — с Белоснежкой и Утенком Дональдом — взял, а этот забыл. А носить с собой нужно обязательно все три.
После чего зашагал к месту своей борьбы, которой, по-видимому, было не суждено когда-либо закончиться. Провожая по шевелению кустов удаляющуюся фигуру, Парзан подумал, что его «забывчивость» всего лишь одна из разновидностей неисцелимого недуга, поразившего всю Пингвинку, недуга, который от того, что никто не распознает в нем недуга, становится все более запущенным. А может забывчивость — спасительное средство, состряпанное инстинктом для того, чтобы уберечь Каштаноголового от недуга? А ну как само это спасительное средство в свою очередь одна из разновидностей недуга, в таком случае не все ли равно, которым из них страдать?.. Его мысль была прервана тем, что на смену окончательно канувшему в чаще Каштаноголовому, с другой ее стороны появился измученный хронической бессонницей доктор Марсилито. Обливаясь потом, он шел, согнувшись в три погибели под тяжестью взваленной на спину поклажи. «Опять вознамерился что-то создать!» — Парзан почувствовал к доктору Марсилито жалость. Для доктора Марсилито создать что-либо значило отобрать у профессора Норимаки Сэмбэя свое собственное изобретение, которое, как он был убежден, у него стащил профессор. Каждый раз, когда профессор Норимаки Сэмбэй начинал создавать в своей лаборатории что-то новенькое, доктор Марсилито следил за ним через бинокль или подглядывал в замочную скважину. Доктор Марсилито видел там то, что ему было предопределено создать самому. Содрогаясь от ярости и отчаяния, он возвращался в свою примитивную лабораторию, расположенную в палатке посреди чащи, и создавал то, что ему удалось только что подсмотреть в замочную скважину. По мере того как созданные профессором Норимаки Сэмбэем устройства расползались по швам, устройства, созданные доктором Марсилито, также приходили в упадок. Но у доктора Марсилито не было времени об этом сожалеть. Сейчас, в эту самую минуту, доктора Марсилито обкрадывали, и для того, чтобы восполнить утрату, ему не оставалось ничего другого, как разглядеть через замочную скважину устройство, изобретенное профессором Сэмбэем, и соорудить точно такое же.
Это случилось давным-давно с одним из жителей деревни, так давно, что имя его уже позабыто. Проснувшись как-то раз утром, он заметил, что на веке у него дрожит слеза, а грудь сдавила приятно ноющая тяжесть. На следующее утро — то же, на следующее утро вновь — слеза на веке и ноющая тяжесть в груди, и только на четвертый день этот человек осознал, что каждую ночь во сне ему является девушка невиданной красоты и что он влюблен в нее по уши. Этот деревенский житель, погрузившись в пучину любви к приснившейся красавице, вскоре уже не только по ночам, но и средь бела дня, наяву, стал видеть сны, и однажды, спасая во сне красавицу, упавшую в колодец, прыгнул в настоящий колодец и тем завершил свою призрачную жизнь. Этот случай будто положил начало эпидемии сновидений, которая поражала жителей Пингвинки одного за другим. Вначале сновидения донимали их по ночам, затем они стали постоянно видеть сны и днем, бодрствуя. Но самое странное во всем этом было то, что снившееся пингвинцам, хоть и называлось сном, было ужасно близко к реальности: вещи, с которыми они соприкасались, места, в которых они жили, друзья, с которыми они при встрече во сне разговаривали, ничем не отличались от бывших в реальности, так что среди жителей деревни нашлись и такие, которые вообще не замечали, что они видят все это во сне. Обсуждая друг с другом содержание своих снов, пингвинцы поняли, что деревня, являвшаяся им во сне, это не что иное, как их родная Пингвинка. «Вот только
Будучи одним из немногих в Пингвинке, кому не снилась Пингвинка, Парзан, развалясь в своем гамаке на высоком дереве, расспрашивал пингвинцев, что им снилось и каким образом они попали в тот или иной сон. Один рассказал, что смотрел телевизор и вдруг в какой-то момент обнаружил себя среди членов семьи, выступавшей в передаче, при этом он испытал такое удовольствие, какого не выпадало на его долю никогда прежде, а когда очнулся, передача уже кончилась, и на экране бушевала песчаная буря. Другой, выйдя из дому, сразу же спустился в метро, но, к несчастью, по дороге случилась авария, и он опоздал на работу, однако, рассказывал он, немножко подумав, я сообразил, что в деревне никакого метро нет, следовательно все произошло во сне, а когда Парзан с недоверием покачал головой, добавил, что в том же поезде, который ему приснился, кроме него ехало еще девять человек односельчан и все они опоздали. Таким образом, снящаяся Пингвинка полностью совпадала с Пингвинкой реальной, они окончательно срослись, и вскоре пингвинцы обнаружили, что не в состоянии отличить одну от другой.
Однажды под деревом Парзана произошло убийство. На глазах у всего честного народа цирюльник зарезал бритвой незнакомого крестьянина. Вскоре состоялся суд, но в результате беспристрастнейшего расследования и дознания, цирюльник был отпущен за отсутствием состава преступления. Дело в том, что в реальной Пингвинке цирюльник и крестьянин ведать не ведали друг о друге, а в приснившейся Пингвинке были закадычными друзьями, причиной же случившегося стало то, что в снящейся Пингвинке крестьянин из-за пустяковой словесной перепалки набросился на цирюльника. Судья выслушал показания очевидцев, но за исключением Парзана, не имевшего к снящейся деревне никакого отношения, все как один показали, что цирюльник действовал в рамках допустимой самозащиты. Труп был вполне реальным, но убийство произошло во сне, а потому реальный суд не счел возможным выносить по нему решение.
Доктор Марсилито, зевая от усталости, стоял пред только что созданной вещью. Как и все изобретения доктора Марсилито,
— Надо бы дать имя… — сказал доктор Марсилито в мучительном раздумье, но ничто подходящее не приходило ему на ум. Точно ища помощи, доктор Марсилито огляделся по сторонам. Вокруг не оказалось ничего, что могло бы помочь в выборе имени. Но тут доктор Марсилито заметил в ящике для инструментов пакет с наполовину отсыревшими рисовыми лепешками. Доктор Марсилито, обмозговывая свое новое изобретение, уже три дня питался исключительно этими лепешками.
— Так пусть же зовется Лепешка! — сказал доктор Марсилито.
— Тебя зовут Лепешка. Поняла?
Ожидая реакции, доктор Марсилито уставился на робота, которому только что дал имя. Робот, взглянув на него, захихикал.
— Я — доктор Марсилито. Величайший ученый в мире. Я создал тебя. Есть еще тип, которого зовут профессор Норимаки Сэмбэй, так вот он величайший в мире злодей. Понятно?
Робот снова хихикнул. Никакой другой реакции не последовало. Может быть, этот робот отличается необычайной застенчивостью и полагает, что демонстрировать эмоции и выражать свое мнение неприлично? С этой мыслью доктор Марсилито решительно вышел из палатки и через прореху в брезенте заглянул внутрь. Однако оставшийся в палатке робот, с любопытством глядя по сторонам, продолжал тупо улыбаться. Что же это такое? Что это еще за дура? Получается, что мое творение никуда не годится? Доктор Марсилито почувствовал, что у него по спине побежал холодный пот. Он рванул обратно в палатку и начал отдавать одну за другой команды: «Говори!», «Отвечай, сколько будет 1+1!», «Подними правую руку!», «Подними левую руку!», «Опусти правую руку, опусти левую!», «Встать!», «Ходить!» «Лететь!» «Перевоплотиться!» Но что бы ни говорил доктор Марсилито, робот лишь продолжал пристально смотреть на него, бессмысленно улыбаясь. Доктор Марсилито выполз на полусогнутых из палатки и, точно из него вынули душу, застыл на месте, не зная, что теперь предпринять. Со всех сторон его обступала тьма, и только в окне лаборатории профессора Сэмбэя мерцал неясный огонек. Тут доктор Марсилито вспомнил, что все созданные им вещи упорно не желали даже пошевелиться, а если вдруг приходили в движение, то в следующую же минуту теряли равновесие, падали и разбивались вдребезги, либо загорались с треском и дымом, валившим из щелей в стальной обшивке. Ничто из сделанного им не работало как следует. Однако у доктора Марсилито никогда не было времени чинить свои машины. Ибо в эту самую минуту профессор Сэмбэй пытался украсть у него ценнейшее изобретение! Вооружившись всем, что нужно для наблюдения — карманным фонариком, биноклем, средством против комаров, доктор Марсилито продвигался по-пластунски в сторону лаборатории профессора Сэмбэя, в то время как оставшийся в палатке робот, один, с расточаемой впустую, бесконечно нежной улыбкой на устах, дожидался возвращения своего хозяина.
В тот день учительница Мидори была страшно занята. Перед нею стояла трудная задача одной в течение шести часов дать уроки в трех аудиториях по восьми предметам ста пятидесяти одному ученику семи возрастных групп. Она справилась с этой трудной задачей благодаря чрезвычайно сложному, но в то же время эффективному и рациональному методу, над которым трудилась всю прошедшую ночь. Суть метода заключалась в том, чтобы распределить семь возрастных групп потрем аудиториям и преподавать всем учащимся восемь предметов одновременно. Рядом с семиклассниками, ломающими голову над решением частных дифференциальных уравнений, второклассники хором горланили песни, а по соседству четвероклассники приступали к препарированию лягушек, но благодаря тому, что в словах песни, которую исполняли второклассники, содержались подсказки, как решать частные дифференциальные уравнения и в каком порядке разрезать лягушек, все изучаемые предметы по каждой возрастной группе в любой аудитории были тесно взаимосвязаны. Достаточно было малейшей нестыковки во времени и самой пустяковой промашки, чтобы началась полная неразбериха, поэтому учительница, боясь что-либо недоглядеть, носилась с бешеной скоростью по всему зданию на роликовых коньках. Вскоре, истощив все свои умственные и физические силы, когда казалось, что еще шаг — и она забудет разницу между сложением и вычитанием, учительница, собрав последние силы в кулак, улыбаясь и со словами: «Счастливого пути, встретимся завтра!» — выпроводила учеников из школы и рухнула на софу в учительской. Но в ту минуту, когда она пробормотала: «Ну и денек, какой-то кошмар!», — горло ей перехватил ужас. Не было никакой необходимости бежать в аудиторию, чтобы удостовериться. Она и сама прекрасно знала, что в этой школе вот уже давным-давно не было ни одного ученика!
Учительница поняла, что и она во власти сна, который поражает одного за другим жителей Пингвинки, и, сунув под дверь директорского кабинета, из которого директор так ни разу и не показался, заявление об уходе, заперлась у себя дома. Довольно! Учительница зарылась в постель, три дня и три ночи рыдала, продолжая между тем неустанно давать уроки в школе, расположенной в Пингвинке сновидений. В этой снящейся школе она была неимоверно занята. Вынужденная каждый день общаться со ста пятьюдесятью одним учеником, учительница засыпала со страстным желанием вернуться из деревни снов в реальную деревню. Но учительский инстинкт превозмогал страх перед сном. В результате, чтобы не растрачивать силы, необходимые для проведения занятий в снящейся школе, возвращаясь в реальность, она старалась насколько возможно ничего не делать.
Однажды, носясь, как обычно, на роликах между учениками в школе снящейся Пингвинки, учительница вдруг заметила в чаще за окном детей, которые гуляли, взявшись за руки. A-а, прогульщики! Попались! Учительница, вытянув руки вперед, устремилась к ним и с воплем вывалилась из окна аудитории. Аудитория была на третьем этаже. Пока учительница падала вниз, приближаясь к земле, в голове у нее смутно мелькнуло: Ведь это же сон, а если это сон, что станет со мной, если я умру во сне? Но упала учительница не на землю, а в объятия мужчины. Мужчина робко взглянул в лицо девушки на роликовых коньках, упавшей в его объятия и спросил: «Все в порядке?» — «Да», — девушка испуганно открыла глаза. Супермен!
Впервые увидев Лепешку, Атом решил, что этот не умеющий говорить робот наверняка сломан. Однако профессор Сэмбэй, изучив приведенного Атомом робота, заявил, что он отнюдь не сломан.
— Просто в нем отсутствует разговорное устройство.
Закончив детальнейший осмотр Лепешки, профессор глубоко вздохнул.
— Этот робот отвратителен! И однако, тебе, впрочем, этого не понять, этот робот в самом своем отвратительном более всего восхитителен. Бедный доктор Марсилито!
Робот был сделан из самых отвратительных деталей. У доктора Марсилито не было ни денег, ни времени на то, чтобы купить качественные детали. Большая часть дня у него уходила на то, чтобы шпионить за профессором Сэмбэем, поэтому детали он преимущественно тащил с мусорной свалки. Но поскольку приличный мусор первыми разбирали нищие бродяги, доктор Марсилито смог использовать лишь оторванную голову старой куклы, разбитые тарелки, выпотрошенный телевизор, колоду карт, из которой были вытащены все картинки, короче, никому не нужный хлам.
Если бы доктор Марсилито не растрачивал впустую времени и прилагал все силы к тому, чтобы изобрести что-нибудь по своему разумению, то, полагал профессор Сэмбэй, из него, пожалуй, вышел бы более выдающийся изобретатель, чем он сам. Действительно, профессор Сэмбэй много раз пытался через мегафон вразумить доктора Марсилито. Но чем больше он увещевал, тем подозрительнее становился Марсилито. Профессор Сэмбэй взялся соорудить для несчастного робота какое-нибудь разговорное устройство. Чего он только не перепробовал, но, в результате, совершенное творение доктора Марсилито вообще перестало двигаться. Потратив уйму времени на бессмысленную схватку с этим отвратительно-восхитительным созданием, профессор стал даже склоняться к мысли, что, быть может, такие способности, как говорить, считать, летать или спускаться под землю, для робота не столь уж и необходимы. Не обращаясь ни к кому конкретно, он пробормотал себе под нос:
— Ну как это называется! Я всегда полагал, что могу отремонтировать самую что ни на есть отвратительную машину, но в этом случае оказались руки коротки. Напротив, стоило мне приложить их к роботу, как он вообще перестал двигаться! А все потому, что этот робот необыкновенно совершенное творение. Взгляни! Вот плата искусственного мозга. А ведь это коробка из-под бутербродов! И как он только ухитрился это сделать, понятия не имею!
Профессор Сэмбэй, в соответствии с этикой ученого, до самого последнего момента прилагал все силы, чтобы невозможное сделать возможным. Но в конце концов вынужден был признать, что этот робот — существо, которое не дается ему в руки.
— Ну тогда мы пойдем поиграть, ладно? — спросил Атом.
— Как хотите!
Через оставленную открытой дверь профессор Сэмбэй проводил взглядом убегавших, взявшись за руки, робота-мальчика и робота-девочку, и только когда они скрылись в чаще, покачав головой, прикрыл дверь.
— Что ж, пора приниматься за изобретения! — бодро воскликнул профессор, стараясь себя подстегнуть, и вернулся к столу, вокруг которого были навалены болты, гаечные ключи и масленки. Однако голова его затуманилась, он перестал что-либо соображать.
— Что же это такое, что же это такое со мной? Разве это я?..
Как будто желая отогнать туман, профессор Сэмбэй стал размахивать перед глазами чертежом, нарисованным еще несколько дней назад, и швырнул на стол валявшиеся под ногами детали.
Учительница узнала, что есть нечто гораздо более восхитительное, чем проводить занятия со ста пятьюдесятью одним учеником. А именно — быть рядом с Суперменом. Учительница до сих пор еще ни в кого не влюблялась. Она была уверена, что мужчины и женщины обнимаются и нашептывают друг другу «я тебя люблю» исключительно в придуманных от начала и до конца романах. Поэтому, когда, шагая бок о бок с Суперменом, она случайно коснулась его, и ее щеки запылали, точно охваченные огнем, а на ладонях выступил пот, она решила, что у нее что-то не в порядке со здоровьем. Однако во время занятий, носясь на роликовых коньках, она слышала, как ученики говорили: «Шагая бок о бок, случайно коснулась его…» Второклассница сказала: «Щеки запылали, точно охваченные огнем, пот выступил на ладонях, должно быть со здоровьем не в порядке…» На что бывший рядом шестиклассник заметил: «Просто ты в него втюрилась!» И тогда учительница догадалась, что она, подобно второкласснице, попала в сети любви. Но, увы, учительница не имела возможности признаться в своем открытии. Дело в том, что Супермен не был создан для любви.
Глубоко погруженный в свои мысли, Супермен находился в постоянном движении. У него не было определенного местожительства, не было работы. Его плащ, который по слухам изначально был предназначен для полетов, теперь превратился в лохмотья, ботинки протерлись до дыр, отросшие волосы и борода делали его похожим на нищего бродягу. В сопровождении уток, диких коз, белок и ворон Супермен расхаживал по деревне. Внезапно он останавливался и стоял неподвижно, сколь угодно долго, невзирая на то, лил ли дождь или пекло солнце.
— Что ты делаешь? — шепотом спросила учительница Супермена, который, опустившись на колени, уставился в землю.
— Смотри! — сказал Супермен, не отрывая глаз от земли. — Я дал всем этим муравьям имена. Это — Унё, это — Ниня, это — Сисю, это — Думё, это — Мися, это — Тале, это — Цунё. С тех пор как я начал наблюдать, Унё три раза нырял в норку, вытащил наружу две песчинки и втащил один сухой листик. Ниня также нырнул в норку три раза, вытащил оттуда две песчинки и втащил кусочек какого-то помета. Сисю нырнул в норку два раза. Каждый раз, прежде чем нырнуть, он обходил норку кругом. Он вытащил одну песчинку, а другую песчинку втащил. Думё ничего не нес и, нырнув в норку только один раз, вытащил сухой листик, который принес Унё. Мися все это время находился возле норки. Сказать по правде, он там со вчерашнего вечера. Но это не значит, что он умер. Больше о нем пока ничего сказать не могу. Тале уже десять раз входил и выходил из норки. Вынес две песчинки, но не это было его целью. Скорее всего, своими передвижениями туда-сюда, он отвлекает внимание Мися. Хотя, у меня еще нет оснований утверждать это наверняка. Я уверен, что Тале и Цунё — двойняшки. Их роли строго распределены: обязанность Тале — вытаскивать песчинки, обязанность Цунё — втаскивать сухие листья и кусочки помета. Согласовав время входа и выхода, они выдают себя за одного и того же муравья.
Супермен вел подробнейшие наблюдения над всеми муравьями Пингвинки, число которых достигало двухсот шестидесяти миллионов, но это было лишь малой частью производимых им наблюдений. Будь то флора или фауна, Супермен наблюдал за всем, что только может видеть глаз, вплоть до волосинки, вплоть до листочка.
— Кто это? Кто это? — шагая, спрашивал себя Супермен. Учительница, которая держалась сзади на определенном расстоянии вместе с утками, дикими козами, белками и воронами, посмотрела вокруг, но никого не увидела.
— О ком ты говоришь?
— Ветер, — Супермен сощурил глаза и широко развел руки. — Я думал, кто — этот ветер. Может, Бануму? Вчера, он дул приблизительно в это же время… Или Дуохо? Но сейчас он должен вместе с Нюйнюем дуть на задворках управы. В таком случае, может быть это тот самый Тиоря, что три года назад унесся из деревни на запад?
Как-то раз учительница спросила у Супермена, наблюдающего, лежа на животе, за слизняком:
— Что можно узнать, ведя наблюдения такого рода?
— Ничего. Разумеется, кроме того, что через несколько секунд лосось Анья будет съеден зимородком Тятя.
Не успел Супермен ответить, как на глазах учительницы из пруда выпрыгнул лосось, с неба стрелой упал зимородок и, подхватив лосося, улетел прочь. Супермен, похоже, разбирается во всем, что происходит в мире, — подумала учительница.
— Вовсе нет. Я почти ничего не знаю, — сказал Супермен, ни на секунду не отрываясь от наблюдения.
По мнению Супермена, мир состоял из бесчисленных крохотных частиц, тесно связанных друг с другом, поэтому, чем пристальней ведешь наблюдение, тем лучше узнаешь связанные с нашим миром далекие миры. «Наблюдая передвижения муравьев, след, оставленный слизняком, рост хвоща, — сказал Супермен, — я понял, что за пределами Пингвинки есть другой, более обширный мир». Этот мир зовется — Пекин, Нью-Йорк, Харадзюку, там живет в десятки раз больше людей, чем в Пингвинке, это райские кущи, там есть такая штука, называется телевидение.
— Телевидение, что это такое?
— Что-то связанное с лучами. Я понял только, что оно разбивает детские сердца, но чтобы узнать больше, я должен продолжать наблюдение за муравьями.
Вот так, затаив в душе пылкие думы, все дни напролет учительница следовала за Суперменом, но пришла она в конце концов в реальную Пингвинку, в свое совершенно запущенное жилище. Несмотря на то, что Парзан столько раз предостерегал ее об угрозе заразы, обуявшей снящуюся Пингвинку, учительница стала пленницей снов. Она перестала заботиться о своей наружности и большую часть дня проводила в пижаме. Лишь изредка она вспоминала, что нужно есть, ходить в туалет. Неизвестно почему, но по сравнению со снящейся Пингвинкой время здесь тянулось как будто дольше, и она старалась почти не вылезать из постели. С тех пор как она потеряла возможность бывать в Пингвинке сновидений, она сделалась раздражительной и стала принимать снотворное. Но снотворное вызывало не Пингвинку сновидений, а не имеющие с ней ничего общего, самые обыкновенные сны.
Той ночью профессор Сэмбэй дремал на устроенной в лаборатории кровати и вдруг вскочил с истошным воплем. Он снова закрыл глаза, чтобы удостовериться, что увиденное им было не снящейся Пингвинкой, а всего лишь страшным сном, но уснуть уже не мог. Профессор Сэмбэй слез с кровати и подошел к столу. На столе стояли в ряд семь машинок из спичечных коробков, двигающихся при помощи резинок. Вот уже неделю профессор Сэмбэй каждый день занимался этими машинками из спичечных коробков. Ничего другого создавать ему не хотелось. Нет, ему вообще ничего не хотелось создавать. Что бы он ни создавал, все едино. Никому его изобретения не нужны. Прежде всего, разве здесь еще остался кто-нибудь из жителей? Все жители ушли
Еще не начинало светать. То тут то там в кустах вскрикивала совка, крякала утка, стрекотал сверчок. Профессор Сэмбэй шел не разбирая пути. В одном месте ему почудилось, что он увидел Каштаноголового с блаженным, не от мира сего лицом. Но, возможно, это был только призрак. В другом месте ему почудилось, что он увидел втиснувшегося в дупло высокого трухлявого дерева, дрожащего Супермена. Но вероятно и это был только призрак, мелькнувший в неверных отсветах зари. Он слышал, что за его спиной неотступно шуршат кусты, как будто кто-то следовал за ним по пятам. Но это был не призрак. Не отставая ни на шаг от профессора, доктор Марсилито ломал сучья в бессильной злобе. Куда в такое время направляется профессор Сэмбэй? Не затеял ли профессор Сэмбэй новую каверзу против него, вроде тех машинок из спичечных коробков, работающих на резинке? Снедаемый подозрениями и отчаянием, один только доктор Марсилито следовал по пятам за профессором.
Профессор Сэмбэй пришел на край болота, где Никотян Великий ловил рыбу. Бледные лучи восходящего солнца еще только начали окрашивать поверхность болота в оранжевый цвет, а Никотян Великий уже сидел с закинутой удочкой.
— Что ты здесь делаешь? — спросил профессор.
— Жду, чего еще здесь делать, — невозмутимо ответил Никотян Великий.
Профессор Сэмбэй опустился возле Никотяна Великого и некоторое время пристально смотрел на леску. Подул ветер, вдалеке зашелестели деревья. В ближних кустах тихонько кашлянул доктор Марсилито. И вновь наступила тишина.
— Клюет?
— Не клюет.
Все казалось каким-то нелепым. Профессор Сэмбэй не имел ни малейшего понятия, о чем бы можно завести разговор.
— Чего ждешь?
— Жду, когда за мной пришлют.
Никотян Великий был облачен в блестящий серебристый скафандр, лицо его полностью скрывал шлем с черным непроницаемым стеклом, так что догадаться о его чувствах не было никакой возможности. Среди деревенских жителей находились и такие, кто на полном серьезе утверждал, будто под шлемом — пусто и внутри никого нет. Но эти умники даже издалека не видели Никотяна Великого и всего лишь перевирали чужие россказни. Профессор Сэмбэй пристально разглядывал стекло шлема, за которым должно было быть лицо.
— В чем дело?
— Да вот, ходят слухи, что внутри ничего нет.
Никотян Великий, продолжая сжимать правой рукой удочку, левой поднял стекло. Ничего нет. Там, где должно было быть лицо Никотяна Великого, зияла пустота. Никотян Великий вновь опустил стекло и, как ни в чем не бывало вернувшись к рыбной ловле, прошептал сочувственно:
— Слухи не обманули.
Профессор Сэмбэй ощутил, как в нем с позабытым рвением вновь взыграла кровь ученого. Хочу знать истину! Истину во что бы то ни стало! Вот какие пламенные мысли охватили профессора.
— Ты… — начал он дрожащим голосом, — кто?
— Никотян Великий, кто же еще!
Это длилось всего одно мгновение. Но профессору показалось, что прошла вечность. Профессор Сэмбэй внутренне вознесся. Чтобы постичь истинный облик представшего ему космического пришельца, он поднялся на высоту, с которой мог обозреть всю свою жизнь ученого, на высоту, с которой он мог одним взглядом окинуть всю историю Пингвинки. И однако — разгадки не было. Как ни высоко он возносился, не удавалось ухватить даже тени истины.
— Возьми меня с собой! — простонал профессор. — Когда за тобой пришлют, возьми меня с собой!
Послышалось всхлипывание. Оно исходило от доктора Марсилито, который все это время следил за профессором Сэмбэем и Никотяном Великим. Он зажимал рот руками, бился головой о землю, извивался всем телом, но не мог заглушить сдавленных рыданий.
Никотян Великий сидел в полной неподвижности и, не говоря ни слова, из глубины пустого шлема пристально глядел на протянутую леску.
Учительница блуждала по снящейся Пингвинке. Супермена нигде не было видно. Учительница, подражая Супермену, наблюдала у корней бука и под сенью фиговой пальмы за муравьями и жуками, подражая Супермену, босоногая, в лохмотьях, ползала по земле, делая вид, что ведет какие-то наблюдения, спрашивала у детей, которые, подражая муравьям и жукам, ползали по земле, не знают ли они, где Супермен. Не знаем! — отвечали дети. Кря-кря. Отвечали ей дети на утином языке. У-ху-ху. Отвечали дети, которые умели говорить только на совином языке. Ах вот как! — сказала учительница. Пройдя еще немного, учительница обернулась. Она увидела своего сто пятьдесят одного ученика. Они уже начисто забыли все, чему она их учила. Наверняка, они даже не помнят, что я была у них учительницей! — подумала учительница. Но при этом не почувствовала никакого сожаления. Пройдя еще немного, она увидела раскидистый дуб, на ветвях которого расположилось несметное множество птиц и шимпанзе. Казалось, что вместо листьев дуб покрыт птицами и шимпанзе. С высоты доносился чей-то жалобный голос. Что меня сюда привело? Что меня сюда привело? Учительница, удивленно запрокинув голову, спросила: «Где Супермен?» Голос, точно придя в себя, сразу успокоился и любезно сообщил, что тот не иначе как отправился туда, где сидит Никотян Великий. Спасибо. Учительница вновь пустилась в путь, а за спиной у нее жалобный голос вновь запричитал. Что меня сюда привело? Что меня сюда привело? Кого-то этот голос мне напоминает, — подумала учительница. Но чей это голос, она, как ни старалась, вспомнить не могла. Перед учительницей появлялись жители и улицы снящейся Пингвинки, и вновь исчезали. Вырвавшись из многолюдного метро и спеша по домам, пингвинцы ласково заговаривали с учительницей. Барышня, вы куда? Туда, где Супермен, — застенчиво отвечала учительница. Ах вот оно что, если встретитесь с Суперменом, передавайте привет. Передайте, мы ждем его рассказов о муравьях и листьях. Старик в шортах размахивал сачком, гоняясь за желтыми бабочками на раскинувшемся за школой, цветущем желтыми цветами капустном поле. Это был директор школы. Ну и дела! Верно изволили заметить, — отозвался директор школы, не отрывая глаз от порхавших бабочек. Желтые бабочки на желтых цветах, где — цветы, где — бабочки, не различить! А кстати, куда это вы собрались? Туда, где Супермен, сказала учительница тихим голосом. Вот как? Встретите, скажите, что нам с ним надо поговорить о бабочках. Учительница продолжила путь. Старик, размахивая сачком, затянул нараспев: Желтые бабочки на желтых цветах, где — цветы, где — бабочки, не различить!
Еще не начинало светать. То тут то там в кустах вскрикивала совка, крякала утка, стрекотал сверчок. Учительница, прикрыв глаза, медленно пробиралась сквозь холодную сырость. В одном месте ей почудилось, что кто-то проскользнул мимо. Почудилось, что кто-то подобрался к ней сзади на цыпочках и тотчас отступил назад. Может, это Каштаноголовый? Она обернулась назад. Там уже никого не было. Но в следующий момент учительница уже вся превратилась в слух. Вначале это был едва различимый шорох. Как если лист трется о лист. Шорох сменился смесью непривычно пронзительных и непривычно тихих звуков. Шум постепенно нарастал, превращаясь в гигантский вал оглушительного грохота, сотрясшего всю снящуюся Пингвинку. Шимпанзе вцепились когтями в ветки, птицы, охваченные ужасом, разлетелись во все стороны. Учительница, закрыв руками уши, простерлась на земле. Воздух гудел, ветер, завиваясь вихрем, стонал в чаще. Жители снящейся Пингвинки увидели, как в небе появился предмет, более яркий, чем солнце, и начал медленно опускаться в сторону болота, возле которого сидел Никотян Великий. В этот момент простершаяся на земле учительница, охваченная опаляющим грудь смятением, завопила, взывая:
— Супермен!
Наконец, начало рассветать. Люди отказывались покидать снящуюся Пингвинку, они забились в свои дома, закрылись изнутри на ключ, опустили шторы. Два маленьких робота, крепко прижавшись друг к другу в углу кладовки среди руин школы предались расслабляющей дремоте, устав от бесконечных игр. Они разыскали никому не нужные учебники и грифельные доски и играли, притворяясь, будто учатся читать и писать. Они пинали, отнимая друг у друга, сдутый мяч, который нашли в углу школьного двора, притворяясь, будто играют в футбол. И некому было разделить их забавы. Но человеческие игры не предназначены для того, чтобы в них играли роботы. Все, что они могли, это делать вид, будто играют.
Когда гигантский вал звуков сотряс Пингвинку, Атом подумал, что пришел конец света, и, схватив за руку Лепешку, помчался к единственному человеку, который наверняка знал, как в этом случае спастись, в лабораторию профессора Сэмбэя. Но профессора в лаборатории не оказалось, только на столе лежали семь игрушечных машинок. Нас бросили! Никакой разумной причины для этого не было. Но Атом выговорил это вслух, будучи совершенно уверен в правоте своих слов. Его никогда не обманывало предчувствие. Они все ушли, ушли далеко, очень далеко.
Атом бросился бежать со всех ног. Здесь был мир людей, покинутый людьми, а вовсе не мир роботов. Мы только и могли, что изображать из себя людей. Профессор не имеет права нас здесь оставлять. Но в тот момент, когда они добрались до места, с которого было видно облюбованное Никотяном Великим болото, огромный космический корабль, окруженный ослепительным сиянием, уже начал отделяться от земли. Увидев это, Атом крепко сжал руку Лепешки и чуть ли не кубарем скатился по отлогому склону к болоту, сам не замечая того, что вопит во все горло. «Не бросайте нас! Вспомните о нас! Возьмите нас с собой!»
Но космический корабль уносился ввысь, все выше и выше в ясное утреннее небо, оставляя двух роботов на пятачке, отрезанном как от прошлого, так и от будущего. Вот он уже превратился в одну сияющую точку и сразу вслед за этим исчез.
То, что великий изобретатель Норимаки Сэмбэй навсегда покинул деревню Пингвинку на космическом корабле, посланном за Никотяном Великим, то, что великий наблюдатель Супермен навсегда покинул снящуюся деревню Пингвинку на космическом корабле, посланном за Никотяном Великим, то, что два робота, обреченные быть детьми, навечно застыли на краю болота, в котором Никотян Великий удил рыбу, то, что учительницу, которая, воспылав страстью, преследовала призрак покинувшего снящуюся Пингвинку Супермена, задушил одержимый страхом, что его кто-то преследует, реальный Супермен, все это не имело никакого отношения к Каштаноголовому. Произошли эти события в реальной Пингвинке, или же эти события произошли в снящейся Пингвинке, или же эти события произошли еще в какой-нибудь другой Пингвинке, или же такой деревни как Пингвинка вообще не существует, все это тоже Каштаноголовому было без разницы. Он верил только в одно, в открывшуюся в его собственной голове дыру «забытых вещей». Каштаноголовый твердо верил, что даже если этот мир исчезнет, останется только одна его дыра «забытых вещей». Каждый день беспрестанно, с утра до вечера курсируя между жилищем и школой, один на один со своей дырой «забытых вещей», Каштаноголовый с какого-то момента начал подозревать, что он потому все забывает, что пытается все запомнить, что память и есть не что иное, как эта самая ненасытная дыра. С тех пор он перестал утруждать себя попытками что-либо вспомнить и начал жить, всматриваясь в одну только дыру «забытых вещей». А посему, если вместе с его сомнительной памятью исчезла бы Пингвинка, ему не о чем было бы горевать. Пустившись вспять, он по порядку побросал в дыру «забытых вещей» все свои перечни. Страх сразу прошел, позеленевшему лицу вернулся здоровый румянец. Как только он забыл все, что помнил, Каштаноголовый, как и следовало ожидать, освободился от необходимости бесконечно ходить туда и обратно. Он перестал вообще о чем-либо размышлять. Просто шел, широко раскрыв глаза. Так что, вероятно, ему многое довелось повидать. Во всяком случае, было такое впечатление, что он многое повидал. Он перестал заботиться о том, по которой из Пингвинок шагает. Почему людей это заботит? В любой Пингвинке рано или поздно заходит солнце.
Pengin-mura ni hi wa ochite by Gen'ichiro Takahashi
Copyright © 1989 by Gen'ichiro Takahashi
Полнолуние. Холодом скованная возбужденность лунного диска. Ночь такая светлая, что отчетливо различимы алые струи кровавого дождя. Звездные часы показывают полночь, я изнемогаю от усталости, душа словно блуждает в угрюмом дремучем лесу. Память не сохранила почти ничего — ни какой это был день, ни какой месяц. Не помню, где я бродил, что делал. Мне запомнилось только, что однажды я взглянул на Луну — она показывала мне пепельно-лиловый язык. У меня нет ни семьи, ни положения в обществе. Прошлое начинает стираться в памяти. Хорошо помню, как до хрипоты беседовал с каким-то человеком. Почему-то он был мне очень дорог, хотя я видел его впервые.
— А теперь и вы что-нибудь спойте!
С этими словами пожилой мужчина, который только что, не вынимая рук из карманов, пропел популярную песню, похлопал по плечу одиноко сидевшего рядом мужчину в сером костюме и галстуке с набивным узором из голубых роз. Мужчина сидел прямо, словно у него не гнулся позвоночник. Он был неопределенного возраста, а на его бледном лице застыло такое выражение, будто он по рассеянности забрел в этот захудалый бар откуда-то из Зазеркалья.
— Взгляни, какие у него ясные глазки! И совершенно круглые, как у зверя, — прошептала спутница пожилого, жеманно вздрагивая и голосом, и всем телом.
Взгляд «круглых глазок» метался по бару беспокойной мухой.
— Кстати, вы давно здесь? Я немного захмелела и не заметила, когда вы пришли. Ну же, спойте.
У женщины с длинными волосами заплетался язык. Она сидела, привалившись к спине своего спутника, то ли любовника, то ли начальника, и явно не прочь была позабавиться.
— Мне кажется, я вас уже где-то видела. Но вот где? Помню только, там было темно…
Визгливый голос женщины резал мне слух, я обернулся, собираясь сказать ей какую-нибудь колкость. И тут встретился взглядом с «круглыми глазками». Почему-то и мне его лицо показалось знакомым. Такое впечатление, что передо мной давняя возлюбленная, только превратившаяся в мужчину. Я вглядывался в это лицо, испытывая одновременно и неприязнь, и смущение. Несомненно, это был его первый вечер. Подумать только, ведь десять лет тому назад и я вот так же, блуждая по совершенно незнакомым местам, начинал свою земную жизнь, начинал с таким видом, будто никогда и не знал ничего другого. Поскольку я давно уже живу на Земле, интуиция моя притупилась и с первого взгляда я не сумел распознать его истинной сущности. И если бы в тот вечер я не услыхал его пения, два существа, принадлежащие к одному роду, так и расстались бы, оставшись в неведении относительно истинного обличья друг друга.
Круглоглазый вдруг запел без микрофона и без аккомпанемента, запел, устремив взгляд на потолок. Необычная, невольно привлекшая всеобщее внимание мелодия. Голос прекрасный, словно выдержанное вино. Откликаясь на него, нервы слушающих затрепетали, как струны арфы. «И в этом захудалом баре… Уж не в оперу ли мы попали?» — невольно подумалось всем. «Да чья же это песня? На каком языке он поет? И кто он?» Находившиеся в баре люди сидели опустив головы, будто все разом онемев. Они словно прикоснулись к чему-то загадочному, непостижимому. Даже я не сразу понял, в чем дело. Прежде разума на песню откликнулось тело. Поющий голос отозвался в каждом его суставе, в каждой жилке, в каждой клеточке и оживил ощущения, погребенные в моей памяти под самыми давними воспоминаниями.
Десять лет спустя… И в таком месте…
В одно мгновение я освободился от многопудовой тяжести, до сих пор придавливавшей меня к земле. И невольно схватился за стойку. Если бы я этого не сделал, тело мое, пробив потолок бара, взмыло бы ввысь.
— Что с вами? — улыбнулась хозяйка бара, уловив мое движение.
Вы вряд ли это поймете, но в былые времена я умел летать. Да, да, я носился по небу быстрее ласточек, быстрее даже, чем истребитель Р-14. Но десять лет тому назад там, на Небесах, я был предан суду и сослан на Землю. Меня заставили проглотить десять грузовиков гальки затем, чтобы я уже никогда не смог подняться к Небу, прикрепили это грузило к моим внутренностям и столкнули с расположенного на облаке эшафота. Наверняка и этого человека постигла та же участь. Доказательством служил зонт, большой зонт, который был у него с собой, несмотря на совершенно ясную погоду. Такие зонты нам выдают вместо парашютов незадолго до того дня, когда со стремительной скоростью града мы падаем на Землю.
Этот день становится днем нашего рождения. Так появился на свет и я — появился мужчиной средних лет без прошлого и без будущего.
— Какой прекрасный голос! Таких гостей у нас еще не бывало, — невольно вырвалось у хозяйки, и посетители бара, словно очнувшись, разразились рукоплесканиями. Слышались восхищенные возгласы: «Вот это да, всех переплюнул…», «Что это было, католическая молитва?»
Подсев к нему, я предложил ему рюмку виски. От крайнего возбуждения слова застревали у меня в горле.
— Ты, наверно, только что упал на Землю?.. Я сразу смекнул, в чем дело, когда услышал, как ты поешь.
— Разве… Неужели вы знаете?
— Я здесь уже десятый год, поэтому узнать меня невозможно. И все же я твой товарищ по несчастью. А в тебе еще сохранились прежние черты.
— Я упал совсем недавно здесь неподалеку. Там, где стоят люди.
— А, наверно, ты попал на стоянку такси у вокзала. Но зачем ты пришел в этот бар?
— Я не знал, что делать, и двинулся прямо на юг. И тут же уперся в этот бар. Видите ли, я еще и сам толком не пойму, в кого превратился. Впрочем, нет, теперь понимаю. Какая удача, что я встретил вас…
Обычно в момент приземления мы обретаем человеческий облик. Ведь изначально мы лишены того, что принято называть наружностью. И ему и мне суждено было, упав на Землю, уподобиться людям, случайно оказавшимся рядом. Мы что-то вроде метисов, возникших в результате смешения разных кровей. Он, к примеру, является усредненным вариантом тех людей, которые стояли на стоянке такси, — у него их средний рост, средний возраст, средняя внешность. Вот и круглоглазость объясняется, скорее всего, тем, что среди этих людей были либо дети, либо собаки. Правда, когда-то, когда я еще не погряз окончательно в земной жизни, у меня тоже были круглые глаза.
Упав на Землю, мы, изгнанники, сразу же получаем внешность землян и их язык. И с этого момента у нас есть единственный шанс выжить — приспособиться к земной культуре. Привилегии, которые мы имели на Небесах, здесь совершенно ни к чему, чудесные свойства, которыми мы были наделены при рождении, постепенно слабеют, а потом и окончательно утрачиваются. Труднее всего бывает отделаться от врожденных привычек: отучиться открыто проявлять свое любопытство, совать нос в чужие дела; отвыкнуть хранить в памяти то, что есть, и то, чего нет; слоняться повсюду без цели и дела. И еще вспоминать. О том, что когда-то ты был небесным ангелом. Когда же померкнут в памяти воспоминания о жизни на Небесах, придет смирение.
— Я не могу тебе ничего посоветовать, хотя я и старше. Возможно, твой голос со временем загрубеет и станет фальшивым. Пока ты не утратил своих чудесных способностей, тебе следует определить свой путь в жизни и по возможности задержать неизбежное увядание. Тогда худшее, что тебе грозит, — стать обычным земным человеком.
С другой стороны стойки нам слабо улыбалась хозяйка бара, тщетно пытаясь скрыть растерянность. Что, забавны наши шутки?
— Нам лучше поговорить наедине.
Не успел я произнести эти слова, как рядом запела та самая женщина с визгливым голосом, запела песню, похожую не то на вопль горя, не то на крик радости. Видя, что мы собираемся уходить, хозяйка сказала:
— Похоже, вы спелись.
Снаружи нас оглушил звон бьющихся бутылок, рев бешено несущихся по узким улочкам такси, хор компьютерных автоматов из игрового центра, смеющиеся голоса подвыпивших прохожих… Звуки — сироты, люди охотно производят их на свет, но потом никто уже не обращает на них никакого внимания.
— Шумно здесь, на Земле, правда?
— Да нет, не очень. Разве вам казалось, что на Небе тихо?
— Пожалуй, нет. Но тамошние звуки гармоничны. А здесь — кто во что горазд.
— Возможно, у меня что-то со слухом. Мне кажется, что и здешние звуки прекрасны.
Это звуки-то города прекрасны? Он просто еще не успел перестроиться на земной лад. Ведь слух небожителей улавливает гармонию в любом шуме. Мой-то слух, вне всякого сомнения, стал вполне земным. Боюсь даже, что, окажись я теперь на Небесах, я возмутился бы, не обнаружив ни одной приятной мелодии. Ведь земной слух воспринимает небесные звуки тоже как шум.
Очередь на такси двигалась быстро, не прошло и пяти минут, как мы уже сидели в машине, мчавшей нас к моему скворечнику.
— Сегодня ты переночуешь у меня. Нам о многом надо поговорить.
— Скажите, а кем вы стали здесь, на Земле?
— Кем? В данный момент я просто живу в свое удовольствие.
Такси промчалось по нескольким эстакадам, глядя на которые я почему-то всегда представлял себе чьи-то гигантские пальцы, неожиданно ухватившие земной покров и приподнявшие его; затем судорожно, словно икая, принялось обгонять одну машину за другой, удаляясь все дальше и дальше от центра города. Минут через двадцать мы остановились у гигантской стены.
— Что это?
Окрестные жители называли этот дом «крейсером». Громадина в двадцать один этаж возвышалась над землей, и на самом последнем этаже прилепился мой скворечник.
Люди Земли привыкли жить в созданных собственными руками коробках, словно скорпионы, которые, облюбовав какой-нибудь уголок в громадной пустыне, роют себе там тесные норки. Иногда люди покидают эти коробки, но лишь для того, чтобы спустя некоторое время непременно вернуться в них. В конце концов начинаешь сочувствовать этим неутомимым труженикам, которым и в голову не приходит сетовать на полное отсутствие свободы. Впрочем, теперь это и моя участь. Я обречен жить, подчиняясь круговороту смертельно наскучивших повторений, которым лишь смерть и способна положить конец. В первое время после моего падения я полагал, что эти повторения — пытка, к которой меня приговорили. С точки зрения обитателей Небес, жизнь на Земле — что-то вроде фабрики, усердно воспроизводящей мучения. Порочный круг в чистом виде! Лишь сон в скворечнике-коробке позволяет жителям Земли вкусить небесных радостей.
— Очень уж тесное у вас убежище! — пробормотал он, войдя в комнату.
— Это мой дом. Прекрасный, роскошный дом. В прошлом мне случалось ночевать и в картонных коробках. Ты знаешь, что такое сны? Это чисто земное явление, но ощущения, которые при этом испытываешь, ближе всего к небесным. Здесь, на Земле, жизнь подчинена законам порочного круга, и сон — единственная возможность хоть на миг разорвать его. Дом — это место, где смотрят сны. Во сне земной человек становится свободным как ветер. Правда, случается попасть и в беду. Тебе надо набраться мужества для того, чтобы с завтрашнего дня достойно начать земную жизнь. Одно испытание ты уже проходишь. Я имею в виду испытание силой тяготения.
— Да, и это так утомительно. А земные люди? Я не заметил, чтобы они от этого страдали.
— Они тоже устают. Сопротивляться силе тяготения — непосильный труд. Потому-то вечерами они возвращаются в свои жилища и ложатся спать. Ложатся спать для того, чтобы, забыв о земном, хотя бы во сне сделаться ангелом небесным и воспарить высоко над землей.
Я переоделся в халат, а ему дал тренировочный костюм. Достав из холодильника шампанское, я открыл окно на балкон и запустил пробку-ракету. Разлив пенящееся шампанское, протянул ему один из бокалов. Сам же, сжимая пальцами ножку другого, посмотрел сквозь стекло на вечернее небо.
— Когда так смотришь, пузырьки шампанского превращаются в звезды.
— Какое странное вино! Смотрите-ка, а ведь сегодня полнолуние.
— Да, сегодня хорошо видно, как падают на Землю наши товарищи.
Смеясь, мы рассматривали друг друга, пытаясь отыскать ангельские черты.
— Сколько вам лет?
— Сорок один. Там, куда я упал, молодежи совсем не было. А тебе сколько? Имя у тебя уже есть?
— Пока у меня нет ничего — ни возраста, ни имени, ни гражданства.
— Ты должен все хорошенько обдумать. Имей в виду, что потом ничего изменить уже будет нельзя.
— И надо все придумывать самому?
— А как же! Ведь редко кому посчастливится встретить старшего товарища, готового помочь советом. Кем бы ты хотел стать?
— Мне не хотелось бы расставаться с музыкой…
— Что ж, тогда тебе следует сделать музыку своей профессией. С твоим слухом, с твоим голосом ты наверняка добьешься успеха. Я видел, какое впечатление произвело твое пение на посетителей бара. К тому же музыка — это та нить, которая связывает Землю с Небом. Музыка и сны.
— Знаете, а ведь я упал на Землю по собственной воле. Мне ужасно захотелось познать свойства земных звуков.
— Надеюсь, что тебе не придется раскаиваться. Не стоит недооценивать здешние трудности, это не приведет ни к чему хорошему.
Мысль, что можно самому, по собственной воле спуститься на Землю, да еще имея при этом какую-то тайную цель, возбудила в моей душе страх, смешанный с изумлением. Он не совершил никакого преступления, и наказание было для него чем-то вроде развлекательной прогулки. Да, времена явно изменились. Что касается меня, то я был жесток, потому что еще там, на Небе, превратился в земного человека. Когда у ангела, не имеющего ни определенного облика, ни прошлого, ни возраста, ни имени, появляются воля и память, когда в своих рассуждениях он начинает руководствоваться логикой, тогда он перестает быть ангелом. Настоящие ангелы не рассуждают, а поют, не страдают, а просто существуют. Вселенская истина выражается в бесчисленных звуках, формах, вспышках света, частицах материи, потоках и взаимосвязях. Всякие попытки объяснить ее логически нарушают гармонию и порождают хаос. А хаосом правит Дьявол. Ангел, вызвавший к жизни Дьявола, теряет свободу и перестает жить в согласии со вселенской истиной. Вселенская истина настолько сложна, что объяснить ее не под силу ни ангелам, ни Богу. Именно поэтому единственно возможным способом существования и для ангелов и для Бога является полное слияние с вселенской истиной. Они просто не могут иметь волю или память. Если у ангела все-таки появляется воля или память, он сразу же заболевает. А Бог — тот теряет рассудок. Бог — Он потому и Бог, что никогда не говорит об истине Сам и предостерегает тех, кто пытается заговорить о ней. Кстати, мне никогда не доводилось ни видеть Бога, ни слышать Его голоса. Откровенно говоря, это существо никогда не вызывало у меня особого интереса. Выработалась небесная логика посредством жесткого искоренения логики Дьявола, то есть посредством уничтожения порочного круга.
Когда люди Земли задают мне не совсем учтивый вопрос: «А что это такое — Небо?» — я отвечаю, стараясь говорить доступным для них языком:
— Это что-то вроде моря. Ангелы же похожи на дельфинов, которые не умеют плавать.
Сам-то я всегда предпочитал земных раеведов райским дельфинам. Подобная идиосинкразия ко всему небесному — явление довольно частое в последнее время, очевидно, потому, что расстояние между Небом и Землей сильно уменьшилось. Говорят, что в наше время ангелов падает раз в двадцать больше, чем в Средние века. Есть среди них и такие вот любители приключений, которые попадают на Землю по собственной воле.
После того как я продал свою ангельскую силу Дьяволу, жизнь на Небе стала казаться мне нестерпимо скучной. Мне захотелось переосмыслить вселенскую истину — да, не больше и не меньше, — причем переосмыслить по-своему, исходя из собственного опыта. И я не боялся, что мои построения сочтут заблуждением или пустыми измышлениями, — что мне с того? Напротив, мне казалось тогда, что и Богу и ангелам не мешает прислушаться к иным толкованиям — земным или даже дьявольским. Мне захотелось доказать, что гордыней обуяны именно те, кто свято верит в незыблемость вселенской истины. Я видел в этом единственно возможный для меня способ возблагодарить Бога. Мне удалось достичь большого мастерства в переводе вселенской истины на язык земной логики. То есть еще там, на Небе, я приступил к просвещению жителей Земли. Упав же на Землю, я мог целиком посвятить себя осуществлению своей миссии наставника. Так что, наверно, я должен благодарить Бога за свое изгнание с Небес как за величайшую милость.
Однако как ни прекрасно владел я земной логикой, она так и осталась не более чем логикой, и тщетно было пытаться пробить брешь в стене заблуждений и привести людей Земли к пониманию истины. Куда важнее логики оказалась способность к сопереживанию. Но для того чтобы понять чувства другого, необходимо очутиться в равном с ним положении. Мне потребовалось пять лет, чтобы уразуметь: миссия падших ангелов не в том, чтобы просвещать жителей Земли, а в том, чтобы создавать условия для взаимопонимания, иначе говоря, не в том, чтобы ввязываться с ними в споры, прибегая к доводам либо логики, либо просто грубой физической силы, а в том, чтобы попытаться вместе с ними построить на Земле некоторое подобие Рая.
Если он упал на Землю, влекомый любопытством, то ничуть не меньшее любопытство владело и мной. К тому же я ясно видел, что ждет нас впереди. Ибо в результате долгих исследований земных обстоятельств, предпринятых мною еще там, на Небе, пришел к следующему выводу:
Скоро Рай упадет на Землю.
Как вероотступник, я влачил за собой кандалы силы тяготения. Разумеется, это наказание было пожизненным. Существовал единственный способ для облегчения моей участи — я должен был стать совершенным человеком. Совершенные люди приближают наступление Рая на Земле.
— Ну вот, вы опять о чем-то задумались.
— Давай-ка выпьем. Эта жидкость называется вином. Говорят, если много ее выпить, можно стать другим человеком.
— Значит, если я захочу стать другим человеком, не таким, как сейчас, мне нужно будет выпить вина? Ну ладно, расскажите лучше о том, что произошло с вами, когда вы упали на Землю.
Я закрыл окно, поудобнее устроился на диване и прикрыл глаза. Я упал на Землю ночью, когда в небе висела трехдневная Луна. Я хорошо помню ее отчаянно загнутые рожки.
— Со мной все было по-другому. Я упал не в центре города, кишащем людьми. Вокруг темнел смешанный лес, ни единого человека рядом не было. Повиснув, словно паутина, на ветке, я стал ждать, когда кто-нибудь появится. Я висел так ровно месяц и десять дней. Очень скоро терпение мое иссякло, но деться было некуда. Позже я узнал, что попал на необитаемый остров, где жили одни дикие олени да обезьяны. Я едва не превратился в кого-нибудь из них. Если бы я упал в море, то наверняка превратился бы в дельфина. Почему-то вокруг этого острова кишмя кишели дельфины. Да, мне повезло, что я не стал дельфином. В здешних местах дельфины считаются заклятыми врагами рыбаков. Ведь они едят то же, что и люди, — рыбу и кальмаров. Будь судьба ко мне неблагосклонна, меня давно бы уже проткнули гарпуном. В других странах дельфинов считают посланцами Божьими, а японцы называют их попросту «морскими свиньями». В конце концов мне удалось перебраться на проплывавшее мимо рыболовное судно, и я превратился в рыбака. Там, на палубе, среди вытащенных из воды кальмаров и окуней валялись три окровавленных дельфина. Я содрогнулся, словно мне довелось стать свидетелем конца ангелов, упавших в море. Да уж, превратиться в человека, пронзающего гарпуном существа, которые когда-то были твоими соплеменниками…
— И впрямь — ирония судьбы.
— Не делай вид, будто тебе это понятно. Тебе-то просто повезло. Несмотря на то что рыбачье судно, выйдя в море с четырьмя рыбаками, вернулось, имея на борту пятерых, я не вызвал никаких подозрений ни у самих рыбаков, ни у жителей деревни. Постепенно все привыкли ко мне, и деревенские кумушки стали звать меня Умихико.[15] Мне был тогда сорок один год. С тех пор прошло десять лет, а мне по-прежнему сорок один. И так будет до самой моей смерти.
Я превратился в рыбака-бобыля, снимающего угол в общей комнате барака. Тебе повезло, ведь там, где ты упал, было много разных, к тому же совершенно друг другу чужих людей, поэтому у тебя нет ни имени, ни профессии. Чаще всего бывает так, что ты становишься кем-то, даже не успев высказать своего желания.
— Да, похоже, что мне и в самом деле очень повезло.
— Это верно. Ты — никто. И что самое главное — ты молод. Целых два месяца я прожил в обличье Умихико, известного по всей округе ловца кальмаров. Только дельфинов убивать я так и не научился. Вскоре я покинул эту деревню и долго скитался в поисках более людного места. Причем нельзя сказать, чтобы у меня были определенные виды на будущее или по крайней мере какие-то желания. Будь мне восемнадцать, я бы еще мог сойти за юнца мечтателя, но от роду пожилому человеку вряд ли пристала такая роль. Наверно, многие, видя, как я бесцельно брожу по улицам, принимали меня либо за опустившегося бродягу, либо за человека, потерявшего память. Не раз меня останавливал полицейский и начинал расспрашивать, где я работаю. Тогда я снова назывался рыбаком. Рыбак на отхожем промысле… По крайней мере, это было всем понятно.
Вскоре деньги у меня кончились, и я поступил на службу в транспортное агентство. Обладая железным здоровьем рыбака, я вкалывал за двоих, не гнушаясь самой тяжелой физической работой. К счастью, зарплата в этом агентстве была сдельной. Я был верен земному принципу, который гласит, что лень — самый тяжкий грех. Поскольку тогда я еще не достиг земного просветления и не осознал всей бессмысленности этого принципа, то работал по тринадцать часов в день и в месяц получал около четырехсот тысяч иен. Впрочем, разве это не лучше, чем зарабатывать себе на пропитание, убивая и продавая дельфинов, которые, может быть, такие же падшие ангелы, как и ты сам? Ты понимаешь хоть, что такое деньги? Здесь, на Земле, они по ценности стоят на втором месте после жизни.
— Это когда на листке бумаги напечатано лицо человека и стоят какие-то цифры? То, что может превращаться в любые вещи?
— Да. Сами по себе деньги не имеют никакой цены, но в этих бумажках заключена сила, которая заставляет людей действовать, убивает их, сводит с ума. При этом ты не найдешь человека, который не желал бы денег. Именно они определяют ценность человека и укрепляют нити, связывающие его с другими людьми. То, что на Небе называют «любовью», здесь, на Земле, называется «деньги». Поэтому я и думал, что самое главное — стать богачом.
Год спустя я переехал в Токио. Здесь я начал изучать законы обращения денег. Мне казалось, стоит это понять, как сразу станет ясна структура земного мироустройства. Я изучал экономику и, стараясь попасть в исходный и конечный пункты движения денег, служил поочередно в компаниях по купле и продаже ценных бумаг, в страховых и рекламных агентствах. Пять лет я был «белым воротничком». Я оставался ангелом, хоть и падшим, а потому превосходил обычных людей интуицией и смекалкой. Где бы я ни служил, я оказывался самым предприимчивым. Сначала с видом вечного безработного я сидел где-нибудь в уголке у процессора. Занимаясь вроде бы пустяками, я спустя некоторое время уже четко представлял себе весь механизм производственной деятельности фирмы и между делом разрабатывал подробный проект обновления и усовершенствования этого механизма. Этот проект я потихоньку подкладывал начальнику на стол. Дня через три я приносил второй проект, а еще через четыре — третий. И как правило, через какую-то неделю я заправлял всеми делами фирмы.
За годы службы мой месячный заработок никогда не опускался ниже миллиона иен. Скоро я сам стал приобретать акции и преуспел в этом чрезвычайно. Я сделался одним из крупнейших налогоплательщиков столицы, мне принадлежали два дорогих иностранных автомобиля и здание в центре города.
Здесь, на Земле, таких, как я, называют счастливчиками. Моего внимания стали добиваться женщины, я постоянно был окружен толпой льстецов. Ведь вся эта публика свято верит, что мир вращается вокруг одного бога — денег. Мне захотелось узнать, что они думают о Рае. Я попытался выяснить, какой рай они создали бы для себя, имея достаточно денег. И представь себе, почти для всех Рай — это полная праздность. Пресытившись же праздностью, они начинают искать новых утех в чревоугодии, насилии, сексе, наркотиках, причем и здесь каждый старается перещеголять других. Никому и в голову не приходит ничего, кроме самых стереотипных удовольствий.
Мало чем отличаются и те, кто добился успеха в жизни собственными силами. Единственное отличие — они считают лень величайшим грехом и знают, что на земле Рай соседствует с Адом. Для них как Рай, так и Ад находятся на Земле, и человек попадает то туда, то сюда в зависимости от обстоятельств. Это понял и я за десять лет земной жизни.
На седьмой год я подвел черту под моей служебной карьерой. Всякое повторение неблагоприятно для ангела. Когда долго занимаешься чем-то одним, окружающие начинают смотреть на тебя с подозрением. Ангелу лучше все время менять обличье. Даже здесь, на Земле, я старался держаться с достоинством бывшего ангела. Впрочем, это единственное, что мне оставалось. Жизнь на Земле для нас — бесконечный кошмарный сон. Я верил, что только это достоинство, только память о своем происхождении и помогают мне держаться.
Я увидел свою миссию в том, чтобы объяснить жителям Земли, что такое Рай, что такое ангелы, объяснить в доступной земному восприятию форме. Меня называли то монахом, то богословом, то поэтом. Мне казалось, что, вкладывая в их головы правильное представление о Рае, я ускоряю его наступление на Земле. К тому же, чем больше падших ангелов, тем меньше расстояние между миром небесным и миром земным.
Мне никогда уже не вернуться на Небо. Именно поэтому я и должен спустить Рай на Землю. Возможно, Бог скажет, что мое желание — не более чем проявление мстительного духа падшего ангела. Но это не так. Просто в промежутках между кошмарами земной жизни хочется помечтать о рае для падших ангелов. И я уверен, что все небесные ангелы, которым там, на Небесах, нет нужды предаваться мечтаниям, упав на Землю, начинают мечтать о том же, о чем мечтаю я.
— Но что будет, когда на Земле настанет Рай? Что именно рисуется в ваших мечтах? — зевая, спросил мой гость. Я снял с полки три томика и протянул ему.
— Вот книги, которые я написал. Здесь все это в общих чертах описано. Возьми их себе. Впрочем, тебе нет нужды их читать. Ведь скоро и ты станешь мечтать о том же. А сейчас пора ложиться, светает. Да и надоело, наверно, тебе слушать чужие сказки.
Вот кровать, ложись. Сейчас ты сам узнаешь, что такое сон.
— А что нужно сделать, чтобы увидеть сон?
Я обнял его за плечи и подвел к кровати. Хорошо, что я как раз накануне поменял белье.
— Надо только лечь и закрыть глаза. Постарайся забыть о своем теле и растворись во мраке. Я буду сидеть рядом, пока ты не заснешь. Ведь это твоя первая ночь на Земле. Желаю приятных сновидений.
Этим вечером, рассказывая о своем горьком опыте земной жизни, я был по-настоящему счастлив. Словно на мой балкон упал кусочек Рая. Впервые за долгое время мне захотелось, оторвавшись от Земли, оказаться по ту сторону снов. Как только гость заснул, я проглотил пропитанный лекарством клочок бумаги и лег на кушетку. События этого дня утомили меня, но спать не хотелось.
Вскоре я почувствовал на своем лице легкое дуновение ветерка, веявшего каким-то сладковатым ароматом. С каждым мигом ветерок становился сильнее, он трепал мои волосы, играл полами халата. Окна были закрыты. Вне всякого сомнения, ветерок возник здесь же, в доме. Вот он окрасился в нежно-розовый цвет, и его порывы стали видимыми.
Судя по всему, прилетел он из той комнаты, где спал мой гость. Этот странный, обладающий цветом и запахом ветер дул порывисто, словно вздыхая; его нежно-розовые струи, причудливо извиваясь, метались по комнате, ударяясь о стены, о стол. Внезапно из-под моей кушетки вырвался смерч. Вращаясь, он ввинтился между моими ляжками и стал поглаживать мне пенис. С каждой секундой смерч набирал силу и захватывал все большее пространство. Скоро, подхваченные им, закружились по комнате пустая бутылка из-под шампанского и часы, книги и торшер, диванные подушки и статуэтки. Затем в воздух поднялись стол и кушетка, на которой я лежал. Мое тело, словно пропеллер вертолета, стало стремительно вращаться вокруг пениса. Вцепившись во взметнувшуюся занавеску, я попытался открыть окно, но меня, словно кончик хлыста, швыряло то об потолок, то об пол. Не сдаваясь, я из последних сил тянул руки к окну, но тут мое тело пробило стекло и вылетело наружу. Пальцы все еще сжимали клочок оторванной занавески. Не успел я подумать: «Сейчас грохнусь о землю», как взмыл вверх и, будто муха, полетел по ночному небу, оставляя за собой причудливый след. Впрочем, вряд ли это можно было назвать полетом. Мне казалось, что я нахожусь внутри гигантской соломины, похожей на дугу, нарисованную одним случайным взмахом кисти, и меня стремительно засасывает куда-то.
Меня швыряло то в одну сторону, то в другую, мышцы и кости перемалывались, словно в мясорубке, распадались на отдельные частицы. Наконец от меня остались лишь два глазных яблока. Вылетев из соломины, они устремились в необозримое пространство. Будто кто-то, вырвав из мрака, внезапно повлек меня к Солнцу. Солнце ослепительно сверкало, казалось, глаза мои вот-вот расплавятся.
— Быстрее! — кричало Солнце. Посмотрев вниз, я увидел бушующее море. Из белых гребней волн один за другим рождались ангелы. Несметные сонмы ангелов. То, что поначалу показалось морем, на самом деле было небом. А белые гребни волн — падающими, как снег, ангелами. Я взглянул наверх. Четкий рисунок перекрещивающихся линий. Сумятица большого города. Туда, вверх, падали и падали сонмы ангелов, испускающих слабый мерцающий свет, словно клочки утренней зари. Скоро мое прозрачное тело обволокла утренняя заря, страшная тяжесть навалилась на меня, и я с чудовищной скоростью рухнул вниз.
Земля гудела словно гигантский барабан. Машины, здания, собаки, люди, рассыпавшись на отдельные частицы, разлетались по сторонам, пронзая мое окутанное зарей тело. Излучая голубовато-белое сияние, оно сплавлялось с этими неизвестного происхождения частицами, образуя липкую слякоть, затем, превращаясь в яркий песок, падало на землю.
Дул неистовый ветер. Послушный его порывам песок превратился в песчаную реку. В ней уже не было ни ангелов, ни людей, ни меня. Вокруг простиралась бесконечная пустыня. С тихим шуршаньем струился поток песчинок, совсем недавно бывших людьми и ангелами. Подхваченный ветром, песок перемещался с места на место, песчинки сталкивались одна с другой, продвигались вперед и отступали, слипались друг с другом, превращаясь в комья. Но вот шум ветра и шуршанье песка переросли в шум улиц и площадей.
— Эй, господин, у меня найдется для вас подходящая бабенка!
— Не хочешь поболтать со мной наедине?
— Да я тебе пузо проткну!
— Ты Энимал-бэби? Я от Джила. Товар есть?
— Мадам, у вас упало!
— Когда-то я был адвокатом, но наркотики разрушили мою нервную систему, теперь вот актерствую.
— Проснитесь!
Ветер принес откуда-то знакомую мелодию. Вот только никак не вспомню…
— Проснитесь же!
Перед моими глазами возникло его лицо. Я снова лежал на своей кушетке. Похоже, что, приняв лекарство, я задремал. За окном было уже совсем светло.
— Который час?
— Пять минут одиннадцатого. Слышите, музыка? Я всегда устанавливал таймер радиоприемника на десять часов утра. В это время повторяют программу «Музыкальная вселенная».
— А, это моя любимая музыкальная программа. Ты хорошо спал?
— Да, но я так и не понял, что такое сон. Я просто плавал во мраке.
— Вот как? Это потому, что твое сознание еще не перестроилось на земной лад. А мне приснилось, что Рай упал на Землю.
— Вот здорово! Ну что ж, пожалуй, мне пора, большое спасибо за все.
— Уже уходишь? Ты мог бы пожить у меня некоторое время. Ты мне не помешаешь.
— Я понимаю, но ведь до сегодняшнего дня вы всегда жили один. Я тоже хочу играть один, поставив на достоинство падшего ангела. Я возьму с собой вашу книгу.
— Ты уже выбрал себе имя?
— Пока нет.
— Может, позволишь мне выбрать его для тебя?
— Конечно, буду вам очень признателен.
Взяв книгу, которую он держал в руках, я надписал ее своим именем, затем, немного подумав, приписал: «Господину Дельфину Сунагаве».[16]
— Это имя будет твоим сценическим псевдонимом. Что касается возраста, пусть тебе будет восемнадцать. Согласен?
— Решено. Я Дельфин Сунагава, мне восемнадцать лет.
— Постой-ка.
Достав из ящика письменного стола сто тысяч иен и четыре порции лекарства, которое я принимаю на ночь, я вручил их ему.
— И в аду все решают деньги. Без денег ты ничто. А лекарство… Это на тот случай, если у тебя возникнет ностальгия по Раю, если тебе захочется забыть обо всем, что происходит на Земле. Только помни, когда ты принимаешь его, рядом с тобой никого не должно быть. Понял?
— Большое спасибо, вы были так добры ко мне.
— Не стоит благодарности. Буду рад, если мы встретимся еще раз.
Дельфин вышел из комнаты, напоследок бросив на меня полный любви и уважения взгляд. Я зарылся в его постель, пытаясь вобрать в себя мельчайшие следы, оставленные упавшим на Землю ангелом. Дрожа от наслаждения всем телом, я вдыхал впитавшийся в простыни и подушки слабый аромат Небес.
«Может быть, Рай уже здесь, на Земле?» — подумалось мне. Распахнув окно, я взглянул на небо. День выдался пасмурный. Вдалеке виднелась удаляющаяся фигура Дельфина. Интересно, куда он идет? Почему я знаю то, чего не знает он? Пусть блуждает. Лабиринт — вот среда обитания человечества. У человечества нет конечной цели. К тому же я забыл рассказать ему о любви. Впрочем, с таким лицом и с таким голосом у него не будет недостатка в поклонницах и поклонниках. Может, он станет звездой рока, ему бы это очень пошло.
Как бы то ни было, а город шумит сегодня иначе, чем обычно. Раньше в этот час в окно врывался неясный гул, напоминающий потрескивание телевизора, когда кончаются передачи, а сегодня за окном словно разом зазвучала тысяча органов. Каждый вел свою мелодию, они переплетались, соединялись, рождая величественную симфонию. Наверно, это небоскребы, видные с моего балкона, пели каждый свою песню.
Sabaku no iruka by Masahiko Shimada
Copyright © 1991 by Masahiko Shimada
Он засунул руку в карман. Удостоверения личности не было, осталось лишь две с половиной тысячи иен. Если народу не слишком много, надо бы заскочить в столовую, перекусить, сказал себе Бен по-японски.
Неоновый отблеск безвкусной рекламы дробился в струе фонтана на мелкие брызги. Бен отвел глаза от рекламы и посмотрел вверх, на небо Синдзюку, превращавшееся из темно-синего в черное. Леденящий холод скамейки передался всему телу. Оглушительные, долго не смолкающие звонки возвестили об окончании фильма. Обернувшись на звонок, Бен вдруг ощутил, что ноябрь на исходе…
Привстав на футоне,[17] Бен нашарил защелку окна и трижды повернул ее. Будто открывал шкатулку с секретом. Окно внезапно распахнулось, и взгляду предстало черепичное море. Серый и синий всевозможных оттенков, извиваясь, перетекали друг в друга. Среди крыш двухэтажных домишек торчали многоэтажные здания, окрашенные розоватым отблеском заходящего солнца. Взгляд Бена переместился выше, туда, где многоэтажки стояли плотнее. Дальше, где кончались и черепица, и бетон, загорелись в ряд сначала два, потом три огонька, подобно звездочкам из созвездия Орион. Как-то осенним вечером Андо, показав на них пальцем, заметил с нервным смешком: «А вот это — Синдзюку».
Скоро пора на работу в Синдзюку. Бен оглянулся и обвел взглядом комнату. За его спиной, за окном, полыхал закатными красками горизонт, отсвет его проникал в комнату. Андо из комнаты после обеда не выходит. Семиметровая комнатушка буквально погребена под пластинками, книгами и пустыми бутылками из-под виски, но почему-то кажется странно просторной. Блуждающий взгляд Бена скользнул по распростертому на татами[18] крупному телу Андо, и уперся в стену напротив. Бен даже ощутил легкое раздражение: Андо занимал слишком много места.
На стене висела студенческая форма Андо. Внушительных размеров черная форма, освещенная косыми лучами солнца, казалось, господствовала над крохотной комнатушкой. Не вставая с постели, Бен всем телом подался вперед, подползая поближе. В комнатушке и в прилегающем коридорчике стояла мертвая тишина.
Бен посмотрел вверх, на висевшую на стене форму. Ему вдруг вспомнилось, как осенним вечером он впервые шел за одетым в нее Андо по токийскому переулку. Внезапно Бена охватило неодолимое желание примерить форму. Облачить свое белое тщедушное тело в большую черную куртку и выйти на улицу, слиться с гурьбой таких же, как Андо, парней в черных студенческих куртках, льющихся сплошным потоком в университет W, смешаться с ними. Бен протянул руку и потрогал форму. Ткань оказалась на удивление грубой. Рука скользнула по нагрудному карману и расстегнула верхнюю пуговицу. Кончики пальцев нащупали выгравированные на ней затейливые иероглифы. Остальные три пуговицы остро поблескивали в сумраке.
Из соседнего дома донеслись звуки пианино и пронзительный, насмешливый детский смех.
Ну, хватит, осадил себя Бен по-японски. Так и не застегнув верхнюю пуговицу куртки, он отдернул руку, рывком сбросил одеяло и вскочил. Натянул джинсы, фланелевую рубашку и синюю куртку. Еще не совсем проснувшись, вышел в коридор.
Спустившись на первый этаж, он остановился у умывальника, располагавшегося рядом с прихожей, и взял в руки бритву, оставленную под зеркалом Андо. Маленькая бритва, с резиновой ручкой. Такие продают в общественных банях по 20 иен за упаковку.
Бен взял в руку маленькую бритву, которой брился большой Андо, и точно так же, как Андо, плеснув в лицо холодной воды, попытался взбить из мыла хоть немного пены. Когда затупившееся от многократного употребления лезвие коснулось кожи, Бен окончательно проснулся. И отраженное в зеркале лицо сразу обрело европейские черты. Бена даже передернуло.
— Сразу видно, иностранец, — невольно пробормотал он. Лицо, отразившееся в зеркале, было белое, как снятое молоко. Оно слишком сильно отличалось от лица Андо и от лиц обитателей Синдзюку. С того дня, как Бен сбежал из американского консульства, его уже не в первый раз поражал синюшный цвет собственной физиономии. Андо сказал ему: «Раз тебе больше некуда деться, поживи-ка ты пока у меня!» Не иначе как из жалости, глядя на эту бледную немочь.
И еще: это лицо отдаленно напоминало отца. Всякий раз, видя в зеркале свои голубовато-серые, холодновато поблескивающие глаза под непомерно большим лбом, Бен испытывал чувство, что встречается взглядом с собственным папашей. Тут же вспомнился отцовский наставительный тон: «Даже сделав себе харакири перед Императорским дворцом, ты не станешь японцем!»
Уйдя из дома, Бен старался не смотреться в зеркала.
По прихожей дешевого пансиона поплыл удушливый запах рыбы, которую жарили на кухне соседнего дома.
Вытерев лицо полотенцем Андо, Бен вышел в прихожую. На полу в беспорядке валялись черные ботинки. Среди них в глаза бросались его собственные мокасины — коричневые, огромные. Их купила ему мать в прошлом году в Вирджинии. Теперь они уже порядком поистрепались. Только размер ноги у Бена был больше, чем у Андо.
Выйдя на улицу, Бен нырнул под вывеску «Булочная Ямадзаки». Купив булочку с маслом и два пончика, он жадно вгрызся в булочку под музыку первого в этот день комплимента: «О, как прекрасно вы говорите по-японски!», полученного вместе со сдачей.
Каждый день, вставая с последними лучами заходящего солнца, Бен покупал у девушки-продавщицы в «Ямадзаки» свой «первый завтрак» за 35 иен — и неизменно получал один и тот же комплимент. Дабы избегнуть лишних вопросов, которые непременно последовали бы за комплиментом, стоило ему задержаться хоть на секунду, Бен изобразил некое подобие пресловутой японской улыбки и ретировался на улицу с остатками булки в руке.
Доедая пончики, он свернул налево у перекрестка перед полицейским постом.
Над бетонной башенкой литературного факультета нависало вечернее хмурое небо. Из ворот на улицу лился поток студентов университета W. Молодые люди шагали, сбившись в стайки по трое-пятеро. Сгустки черного цвета — иссиня-черные волосы, черная форма, черные ботинки — то и дело мелькали мимо Бена. Пару раз ему вслед донеслось «Хэлло!» Миновав ворота, он сразу же окунулся в плотную мглу, сгустившуюся под сенью деревьев. Тьма тотчас окутала его, и Бен стал неразличим. При этой мысли он испытал некое облегчение и даже радость. Вскоре аллея закончилась. На горизонте, над домами, стоявшими на холме, клубилась золотая пыль. Это были огни Синдзюку. Бен вошел в парк у подножия холма и побрел вверх по дорожке, которую показал ему Андо. Дорожку там и сям освещали тусклые электрические фонари. Редкие легкие снежинки вплывали в круги света. Бен миновал вершину холма с многоэтажным домом — и ему в глаза ударил холодный ослепительный поток света. Он наконец добрался до большой улицы. Бен даже знал ее название, в отличие от безымянной дорожки, по которой шел до сих пор. Причем узнал он его не от Андо. Он выучил название сам, во время одной из своих вылазок в Синдзюку. Мэйдзидори. Улица Мэйдзи. Она словно впускала в себя свет Синдзюку — и она же его исторгала. Каждый вечер, когда он подходил к этому месту и яркий свет заливал его с ног до головы, Бена охватывало неизъяснимое счастье. Он невольно ускорял шаг, и ноги сами несли его к близкому, рукой подать, Синдзюку, к незнакомой толпе, торопливо текущей по тротуарам Мэйдзидори.
Минут через пять ходьбы Мэйдзидори становилась более отлогой и в самом низу разделилась на две улочки. Туда-то ему и было нужно. Длинный виадук нависал над развилкой, белея в снежном облаке. Мимо прогромыхал трамвай, лязгнул и, свернув вправо, исчез из виду. Бен проводил его взглядом и пошел по зажатой между двухэтажными домишками круто изогнутой колее. Ночь еще не спустилась, но уже слышались невнятные звуки джаза и пение. На раме для сушки белья, укрепленной на втором этаже, висели облепленные снегом платья и полотенца — о них как будто забыли. В окне напротив сидела женщина и смотрела на Бена, сосредоточенно шагавшего по выбеленным снегом путям. Он кожей почувствовал ее взгляд.
На вид женщине было лет пятьдесят, и она очень напоминала «мадам». Из окна виднелось только лицо, покрытое густым слоем косметики, и обтянутые атласным платьем плечи. Казалось, она сидит у окошка, любуясь снежным пейзажем лишь для того, чтобы убить время, оставшееся до открытия заведения. Бен невольно приостановился: ему показалось, что женщина хочет что-то ему сказать.
Снежинки проплывали мимо, прикрывая вуалью лицо женщины. Когда Бен проходил под самым окном, алые губы за белой вуалью нерешительно зашевелились, словно женщина не знала, на каком языке обратиться, и вдруг над самым его ухом мужской голос произнес по-японски:
— Холодища-то какая!
Бен так оторопел от неожиданности, что все слова перепутались у него в голове. Посмотрев на гомосексуалиста, пристально взиравшего на него из окна, будто в ожидании ответа, Бен наконец выдавил единственно уместную японскую фразу:
— Пожалуй что.
При звуках японской речи, исходивших из уст иностранца, мужчина грубовато рассмеялся:
— Уж пожалуй!
Впрочем, смешок был вполне дружелюбный. Человек, привыкший играть роль женщины, видел Бена насквозь и принимал роль, которую хотел играть Бен. Ощущая спиной взгляд мужчины, отвергшего мужское естество, Бен снова ускорил шаг и наконец подошел к тому самому месту, где колея пересекалась с дорогой. Он смешался с людской толпой, которая вливалась и выливалась из светившегося золотым сиянием города, повернул направо и зашагал на работу.
В тот день, когда Бен сбежал из консульства, он ни словом не обмолвился ни с отцом, ни с мачехой. Сидел, затворившись в своей комнате, и читал роман, главным действующим лицом которого был юноша-заика.
Роман написал человек, чья фотография в военной форме висела у Андо в комнате, на стене. Бен читал английский перевод. На обложке книги был изображен объятый пламенем золотой феникс. До того Бену не доводилось читать японские книги. В отцовском кабинете, расположенном по соседству с комнатой Бена, рядами стояли старинные книги по китайской философии и истории Востока, но среди них практически не было японских произведений — за исключением разве что «Квайдана» Коидзуми Якумо и «Котто» — сборника описаний нравов старого Эдо.[19]
Рассеянно слушая хлопанье звездно-полосатого флага, развевавшегося за окном под ветром, долетавшим из порта в парк Ямасита, Бен перелистывал страницы книги с золотым фениксом. Издание маленькое, карманное, поверх феникса золотом же вытеснено заглавие — «Золотой храм». Ощущение было точно такое же, как в детстве, когда он школьником в первый раз закурил сигарету и потихоньку выпускал изо рта дым, пробуя его на вкус. Бен читал коротенькими отрывками, вдумчиво, подолгу задерживаясь на фразах. Главного героя-заику звали Мидзогути. Бен особенно внимательно изучал те места, где описывалась внешность героя, перечитывая их по нескольку раз.
«…Первый звук — вроде ключа от той двери, что отделяла меня от остальных людей…» Мидзогути спотыкался на первом же слоге. И «этот ключ вечно застревал в замочной скважине». Так говорилось в книге. Это заикание на первом же слоге писатель в военной форме сравнивал с «птичкой, бьющейся в отчаянных попытках вырваться на волю из силков». Когда ей наконец удавалось это сделать, было «уже поздно». Слишком поздно! Бен попытался представить себе лицо заики, но у него так ничего и не вышло.
До его слуха донеслись тихие шаги. Он обернулся и выглянул из окна: группа японцев проходила мимо железной ограды консульства.
Бен отложил книгу на столик и прикрыл глаза. Черты юноши-заики никак не складывались в четкий образ. Вместо этого в памяти всплыла фотография автора, украшающая комнатушку Андо. Она висела на стене рядом со студенческой формой. Бен отчетливо помнил это маленькое лицо под козырьком военной фуражки и пристальный строгий взгляд, пронзающий комнату. Взгляд был не просто суровый. В нем было что-то еще, но что именно — Бен никак не мог уловить. Казалось, что сами глаза эти странным образом «заикаются». Когда Бен вспоминал лицо с фотографии, лежа у себя в спальне, впечатление это только усиливалось. До него донесся перемежающийся хлопаньем флага и звуками речи то громкий, то тихий ритмичный смех. Бену подумалось, что для заик речь нормальных людей столь же непостижима, как для сидящего в комнате консульства американца — долетающая с улицы японская речь… Сбежав из дому и попав в Синдзюку, Бен вспомнил об этом Мидзогути:
«Первый звук — вроде ключа от двери…»
Стоило Бену заговорить в Синдзюку с первым же встречным, как у него сразу возникали проблемы. Едва его собеседник осознавал, что Бен говорит по-японски, как на лице его отражалось непременное в таких случаях изумление. Это изумление, казалось, залепляло японцу уши, потому что дальше он уже ничего не слышал. В тот самый момент, когда Бен пытался выразить мысль, «ключ» застревал в замке, а собеседник недовольно замолкал. Или выпалив комплимент: «О, как вы прекрасно говорите по-японски!» — тут же старался перевести разговор в другое русло: его гораздо больше занимал сам факт, что Бен вообще говорит по-японски!
Андо сказал ему: «Раз ты в Японии, значит, должен говорить по-японски!» — вот Бен и старался говорить по-японски. Однажды, проходя вместе с Андо мимо университета, он как-то забыл о том, что звуки, вылетающие из его рта, — это звуки японской речи, и возможно, именно в этот момент впервые по-настоящему заговорил по-японски. В словах Андо «Ты должен говорить по-японски!» содержался некий оттенок приказа: «Забудь! Забудь английский, забудь Америку, забудь все, что было, выкинь из головы!» И в самом деле, когда Бен слушал японскую речь Андо и пытался отвечать ему на своем скверном японском, он действительно забывал обо всем на свете.
Но в Синдзюку ему просто не давали шанса забыть. Вернее, не позволяли ему забыть. А потому зачастую ответом Бену были не только убийственно-любезные комплименты или молчание. Порой после первых же звуков японской речи, когда до собеседника доходило, что Бен пытается говорить по-японски, в непрошеного пришельца тут же летел «камень» — еще более скверная и неправильная английская фраза.
Кстати, в отличие от заик, чем лучше Бену удавалась японская фраза, тем сильнее было удивление собеседника. Оно, как плотина на реке, не пропускало поток слов дальше — и фраза Бена бумерангом возвращалась к нему же. Когда Бен пытался выразить то же самое, но другими словами — увы! — «было уже поздно». Всегда поздно. Ибо забывать не дозволено никому.
Бен сбежал из дома в конце ноября. Целый день он скитался по Синдзюку и уже к ночи доплелся наконец до площади. В самом центре ее помещался фонтан. Бен прилег на ближайшую скамейку. На площади горели фонари. Налетел холодный ветер, и водная гладь пошла рябью, точно кто-то бросил в нее пригоршню мелкой гальки. Брызги неонового цвета намочили отвороты брюк. В кинотеатрах, с трех сторон окружавших площадь с фонтаном, разом прозвенели оглушительные звонки, возвещавшие о начале сеанса. После чего на оживленной площади на несколько секунд воцарилась тишина. Потом голоса зазвучали с новой силой. Бен даже мог различить каждый голос в отдельности. Более того, ему показалось, что он впервые понял, что слышит японскую речь. Отражаясь эхом, окончания японских слов пышно разрастались в черном, будто залитом тушью небе. От земли исходил леденящий холод, и Бена, сидевшего на такой же ледяной скамейке, всего затрясло. Ноябрь уходил… Бен даже забыл его английское название. Японские голоса, доносившиеся со всех сторон, мешались с плеском воды в фонтане, нашептывая: «Забудь… Забудь…»
Со слабой улыбкой Бен зажмурил глаза и провалился в сон.
Когда он открыл глаза, рассвет едва брезжил. В квадрате неба над площадью Бен увидел первые проблески света и окончательно пришел в себя. Он вдруг осознал, что сидит на скамейке и смотрит вверх.
Послышался грохот первой электрички. Бен встал, и у него закружилась голова. Ощущение было такое, будто он сбросил с себя какой-то неведомый груз. О чистейший воздух Синдзюку! Бен медленно оглядел площадь. На лавочках вокруг выключенного фонтана и на ведущих к нему каменных ступеньках, — всюду спали люди, подложив под себя газеты или изодранные тюфяки. Перед кинотеатром сидели на корточках, образовав кружок, мужчины в черной одежде и резиновых тапочках. Они оживленно жестикулировали. До Бена вдруг донесся восторженный вопль, разорвавший царившую на площади тишину: «Смотри-ка, иностранец!»
Когда Бен поднялся, у него подкосились ноги. Ему показалось, что он оставил лежать на скамейке тело — труп семнадцатилетнего сына американского консула, который забрел ноябрьским вечером на площадь в Синдзюку и умер совсем молодым у фонтана. Труп юного бледнолицего янки, который так и не успел «убраться домой».
Нужно поскорее уйти отсюда, пока никто не заметил. Бен поспешно отошел от скамейки и спустился по каменным ступенькам фонтана. Остановившись посередине площади и застегнув до самого ворота «молнию» на синей куртке, он зашагал по направлению к театру. Проходя под афишей, изображавшей певицу в кимоно, разминулся с одетыми в черные и коричневые пальто людьми. На сей раз он даже не отметил в уме, что это японцы. Да и они, в общем-то, не сильно удивились при виде Бена. Возможно, потому, что это — общий мир Синдзюку, и все, кто вокруг, тоже ушли из дому? Здесь обитают лишь те, кому некуда возвращаться по вечерам? В голове у Бена прозвенел голос, похожий на голос Андо, но несомненно принадлежавший ему самому: «Я — частичка Синдзюку. Мое место здесь». Бен подошел к примыкавшей к площади боковой улице. По ней ходил трамвай. Улица была длинная и отлогая, поднималась вверх. Он прошел мимо салона видео игр, расположенного на углу, и на втором перекрестке увидел белую неоновую вывеску на английском языке. В бледном утреннем свете было непонятно, горит она или нет.
Небольшое кафе. Готическим шрифтом было написано «CASSEL». Бен подошел ближе. Сбоку от стеклянной двери под вывеской красовалось объявление. На самом верху выделялись ярко-красные иероглифы, которые привлекли внимание Бена отнюдь не своим каллиграфическим мастерством: «15 тысяч иен в месяц».
Бен прошелся туда-сюда, осмотрел прилегающие улицы и снова вернулся к «CASSEL», когда совсем рассвело. Он еще постоял в нерешительности на дороге, потом надпись «15 тысяч иен в месяц» придала ему мужества, и он толкнул стеклянную дверь. В глаза бросились огромные люстры на первом этаже и на площадке второго этажа. Ему вдруг вспомнился вестибюль консульства. Правда, там люстры были хрустальные, прозрачные, а здесь — пластмассовые, молочного цвета. Лампочки в них были потушены. Через стеклянную дверь внутрь кафе проникали утренние лучи. Справа у входа у кассового аппарата сидел мужчина средних лет и складывал чеки. Висевший на стене динамик молчал. Все посетители и обслуга уже ушли, кроме Бена и мужчины в кафе никого не было. Мужчина у кассы выглядел несколько моложе отца Бена.
Бен сделал несколько шагов вперед и поклонился. Он встал перед мужчиной, заслонив луч света, и открыл было рот, но мужчина поспешно сгреб чеки и замахал руками, давая понять, что кафе закрыто.
Бен отступил на шаг. Он вдруг почувствовал, как в нем забурлили, просясь наружу, японские слова.
— Я… Это… — выдавил он первый звук.
На длинном, табачного цвета лице мужчины мелькнуло удивление. Не дожидаясь, пока оно распространится на всю физиономию, начиная со лба до поросшего редкой щетиной подбородка, Бен выпалил всю фразу до конца:
— …тут прочел объявление о приеме на работу…
В наступившей тишине голос его словно отразился от люстры и рассыпался на множество мелких звуков.
Но мужчина как будто уже не слышал того, что последовало за первым звуком «я». На лице его застыла маска удивления. Потом удивление переросло в замешательство. Неуверенно — так, что Бен даже не понял, сердится тот или заискивает, — мужчина произнес на ломаном английском:
— Закривать, закривать! — и замахал, как ветряная мельница, руками, как будто хотел убрать Бена с глаз долой.
— Но я хочу здесь работать! — бессильно прошептал Бен. Однако пока он заканчивал японскую фразу, в голове уже сложилась фраза из английского перевода романа про юношу-заику: «Слишком поздно!» Слишком поздно. Сильно сомневаясь, что мужчина вообще слышит хоть что-то из того, что он говорит, Бен тем не менее пробормотал по-японски: «Извините за беспокойство», — и смущенно попятился к двери.
Видя, что Бен наконец отошел от кассы, мужчина вздохнул с облегчением и опустил руки.
Когда Бен подошел к стеклянной двери, мужчина вдруг вскочил и поклонился. Он был намного старше Бена, но поклонился низко-низко и сказал, исторгая из глотки английские звуки:
— Супасибо!
Бен повернулся и толкнул стеклянную дверь.
Сзади доносилось распевное, как заклинание:
— О-о, супасибо, супасибо! Кэннеди, ах нет, гудбай!
Выйдя из кафе, Бен опять попал на боковую улочку. С площади струился утренний свет, слышался скрип отпираемых ставен. У салона видеоигр стояли двое парней. Они отпирали замки. Похоже, того же возраста, что и Бен, — вероятно, работники магазина. При виде застывшего, словно статуя, Бена парни разинули рты и, бросив работу, принялись пялиться на него. Это неожиданно разозлило Бена, хотя еще вчера он бы и внимания не обратил. Он угрюмо побрел вперед, к трамвайным путям.
Обследовав карманы, он обнаружил три разные по величине банкноты. До вчерашнего вечера там еще лежало выданное посольством удостоверение личности, которое отец с иронией величал «свидетельством экстерриториальной неприкосновенности». В карманах каталось еще несколько холодных на ощупь монеток. Среди них было несколько тоненьких, с дырочкой посередине.
Наступая ногой на каждую плитку мостовой, словно ощупывая поверхность под ногами, Бен раздумывал, а не вернуться ли ему обратно в консульство.
Но консульство — это дом отца. Отца, его жены и их черноволосого сына — сводного брата Бена. Еще до побега Бен неоднократно позволял себе являться домой от Андо после ужина, когда вся семья уже встала из-за стола. В таких случаях отец грозился отправить его обратно в Вирджинию, к матери. Он никогда не упускал случая объяснить Бену его статус. «Dependant», говорил он, — это всего лишь иждивенец. Это совсем не то, что «INDEPENDANT» — независимый человек. Иными словами отец обладал властью и правом в любую минуту вышвырнуть Бена вон из Японии. Отец был родом из Бруклина и в такие минуты любил переходить на южный диалект. «Black you like a bad leaf!» — гремел он: «Я стряхну тебя, как гнилой лист с ветки!»
И вот теперь Бена нет дома уже несколько дней. Отец наверняка уже начал действовать. Вызвал секретаря-японца и обратился через него в полицию. «Кэннеди, ах нет…» — передразнил Бен мужчину у кассы. Он в сердцах сплюнул на мостовую. Вдали виднелась арка с надписью «Район Кабуки. Первая улица». Через арку тек беспрерывный поток черных голов. Волны толпы катились от станции в город. Их рассекали подходившие один за другим трамваи и автобусы. Бен подошел к улице с трамваями. Людской поток разделялся под аркой, часть его стекала вниз по склону к переулку навстречу одиноко бредущему Бену.
Слишком поздно.
Бен ощутил устремленные на него мимолетные взгляды. Казалось, они вопрошали его: «А ты что тут делаешь?» Пристальное внимание буквально давило его. Ему вдруг захотелось исчезнуть, испариться, чтобы не ощущать жгучего стыда. Бен повернулся спиной к этим взглядам и почти побежал. Потом опрометью влетел на пересекавшую квартал Кабуки длинную улицу.
Вечером того же дня Бен снова стоял у двери «CASSEL», но на сей раз в сопровождении Андо. Когда Бен показал приятелю на алеющую у входа надпись «15 тысяч иен в месяц», тот только и сказал: «О, класс!» — и решительно толкнул стеклянную дверь. Бен хотел было пройти следом, но Андо жестом остановил его: «А ты подожди на улице».
На улочке уже кое-где зажигались неоновые огни рекламы. Бен изнывал в одиночестве. Заглянув через стеклянную дверь, он увидел на том же месте, где сам стоял сегодняшним утром, бритую голову Андо, склонившегося перед с мужчиной за кассовым аппаратом. Андо и мужчина все время кивали, то дружно, то попеременно. Улыбка то гасла, то появлялась на их лицах. Беседа явно затягивалась. Андо несколько раз показал пальцем на Бена, стоявшего за стеклянной дверью, но мужчина отрицательно качал головой. Спор становился все ожесточенней. Бен, наблюдавший перепалку через затуманившееся стекло, чувствовал себя изгоем, отверженным, непричастным к происходящему.
В молочном свете люстры мелькнули руки. Андо зачем-то показал на петлицы своей студенческой формы, потом достал из нагрудного кармана какую-то карточку — студенческое удостоверение? — и предъявил мужчине за кассой, словно хотел его в чем-то убедить.
Минуты через две-три страсти улеглись, и разговор вошел в спокойное русло. Озаренный молочным светом люстры, Андо последний раз склонил свою бритую голову. Мужчина только кивнул, но не поклонился в ответ — не то что в беседе с Беном.
Выйдя на улицу, Андо изобразил знак победы, однако почему-то потупился. На его губах блуждала странная ухмылка, словно ему рассказали неприличную шутку.
Когда Бен поинтересовался, в чем дело, Андо промолчал. Бен заглянул ему в лицо, но тот отвернулся. Некоторое время Андо молча созерцал улицу, потом вдруг выпалил:
— Теперь я твой поручитель!
— Кто-кто? — не понял японского слова Бен.
Андо сосредоточенно нахмурился, как на экзамене по английскому языку, припоминая нужное слово:
— Ну, тот, кто дает гарантию.
— Гарантию? Гарантию чего?
Андо смущенно улыбнулся:
— Я за тебя поручился.
— Зачем?
Андо отвел глаза и с преувеличенным вниманием принялся разглядывать плиты на мостовой. Бен тоже посмотрел туда: на плитах плясали причудливые блики неоновых огней. Все еще пряча глаза, Андо сказал:
— Если никто за тебя не поручится, тебя не возьмут никуда.
— Почему? — упрямо спросил Бен. Звук получился почти горловым.
Андо за рукав потащил Бена прочь от кафе.
Когда они подходили к длинной улице, пересекавшей квартал Кабуки, где Бен проходил нынешним утром, Андо повернул голову и искоса посмотрел на Бена. Он ничего не сказал, но Бен почувствовал себя ничтожной букашкой. Глаза Андо будто говорили: «Ты не можешь жить в Японии, если у тебя нет поручителя!» В этих изучающих глазах Бен впервые заметил тень жалости.
Они миновали еще один переулок, пересекли несколько мелких дорожек, а длинная улица все не кончалась. По обеим ее сторонам стояли зазывалы и заманивали прохожих. Завидев Андо, они дружно завопили: «Эй, господин студент! Всего за три тысячи». При виде шагавшего следом Бена они захохотали и перешли на ломаный английский: «Эй, ты хотеть японская кошечка?» Андо с Беном молча прошли сквозь их строй. В конце улицы, у желтого здания районного управления, Андо снова повернулся к Бену, словно припомнив что-то важное:
— Завтра приходи туда к семи вечера.
— Прошу любить и жаловать, — следуя наставлениям Андо, церемонно поклонился Бен. Мужчина у кассы, который велел называть себя «управляющим», воззрился на Бена. На его длинной, «лошадиной», по меткому определению Андо, физиономии отразилась странная смесь показной скромности и неприязни. Тем не менее он жестом велел Бену следовать за ним и стал молча подниматься на второй этаж по полутемной служебной лестнице, куда не доходил свет пластиковых люстр.
Следуя за управляющим, Бен тоже поднялся на площадку второго этажа. Слева был какой-то проем. Бен попытался заглянуть в него, но уткнулся в темно-пурпурную бархатную портьеру.
— Это что? — поинтересовался Бен у управляющего, с деловым видом взбиравшегося по крутой лестнице на третий этаж, освещенный лишь тусклой электрической лампочкой. Тот буркнул что-то нечленораздельное. Бен разобрал лишь окончание — что-то вроде «кабинета».
На третьем этаже помещалась раздевалка, где в ряд стояли темно-зеленые шкафчики. Управляющий молча распахнул самую левую дверцу. Внутри на плечиках висела сильно накрахмаленная форма.
— Это что, форма? — спросил Бен по-японски. Его пронзительный смущенный голос, наверное, резал слух, потому что управляющий, казавшийся гораздо внушительней в желтом свете голой лампочки, вдруг сморщился и приказал, глядя мимо Бена, по-английски:
— Надевайть, надевайть! — потом прибавил уже по-японски: — Переоденешься, спускайся вниз.
Жестом изобразив, будто застегивает пуговицы, он показал пальцем на лестницу.
После чего опрометью бросился вниз, словно отделался от неприятной работы.
Оставшись в одиночестве, Бен задумчиво рассматривал висевшую в шкафчике белую форму, не осмеливаясь прикоснуться к ней. Вверху, у крохотного вентиляционного отверстия плясали розовые, голубые и лиловые огоньки. Неоновые всполохи беспорядочно метались в окошке, как шарики в игральном автомате, и казалось, только они и согревали холодную раздевалку. Из «кабинета» донеслись музыка и звуки высокого женского голоса. Песня становилась все громче. Бен с трудом разобрал лишь одну повторяющуюся фразу: «Только я».
Он скинул мокасины, медленно расстегнул пуговицы на фланелевой рубашке, которую ему купила в Вирджинии мать примерно в это же время в прошлом году. Его вдруг охватила нервная дрожь, даже страх. Еще до того, как он снял рубашку и джинсы, ему показалось, что он совсем-совсем голый. Он еще никогда не чувствовал себя таким беззащитным.
Он достал из шкафчика куртку и поднес ее к свету электрической лампочки. Ткань оказалась застиранной, в тон порозовевшей от холода кожи Бена. У ворота куртка пообтрепалась. Интересно, сколько таких же вот тощих мальчишек, сбежавших из дома, надевали до него эту куртку? Сколько их отринуло уют родного гнезда вместе с одеждой, заботливо купленной родителями, чтобы найти себе прибежище в ночном Синдзюку?
Бен сбросил фланелевую рубашку и надел белую куртку. Она пришлась точно впору. Он застегнул пуговицы до самого ворота и оглядел себя. На нагрудном кармашке крохотными буквами было вышито «CASSEL». Тут Бен впервые осознал, что английское слово написано с орфографической ошибкой. Правильно было бы «CASTLE» — «замок». Ну и что. По-японски-то все равно никакой разницы нет. Бен шепотом повторил японское звучание. Приятный, гладкий, как галька, звук. Натянув форменные брюки, Бен засунул свои вещи в шкафчик. Бросил взгляд на длинную лестницу, спускающуюся к площадке второго этажа. Недавний страх испарился.
У парня был нездоровый бледный цвет лица. Причем не только из-за искусственного мертвенного света пластиковой люстры. Вид у него действительно был больной, но отнюдь не жалкий. Скорее даже высокомерный. Парню явно не исполнилось и двадцати, но впечатление было такое, будто он проработал в этом кафе лет сто. Во всяком случае, он мог простоять на своем месте у стойки на втором этаже, не двигаясь и не отходя никуда, много часов.
Когда Бен спустился по лестнице на второй этаж, парень уже поджидал его. Он натянуто улыбнулся — ведь Бен был в точно такой же форме. Но стоило Бену приблизиться, как улыбка погасла. Бен подошел еще ближе к стойке, на которой аккуратными рядами стояли стаканы для воды и чисто вымытые пепельницы. Парень попятился. Бен даже растерялся. Надо поскорее представиться, лихорадочно подумал он. Только вот ему еще ни разу не доводилось представляться по-японски. Можно сколько угодно кланяться, а вот сказать-то нечего. В голову лезет какая-то чушь, вроде предложения из учебника японского языка, которое Бен когда-то почерпнул в университете W. В данном случае она просто нелепа. Интуитивно почувствовав это, Бен выбрал кое-что попроще: «Рад познакомиться. Меня зовут Бен Айзек».
Сказал — и самому стало неловко. С Андо он никогда так не разговаривал. И зачем только он сказал эту неуклюжую фразу? Однако парень отреагировал самым обычным образом. Он даже глазом не повел, словно и не заметил смущения Бена. Он промолчал и долго-долго смотрел на американца. Форма-то такая же, а вот лицо…
Парень смотрел молча, и на его зеленоватой физиономии не выразилось никакой мысли. От этого прекрасно отрепетированного молчания у Бена зазвенело в ушах. Наконец это стало просто невыносимым. Ощущая себя существом низшего порядка, Бен пересилил себя и спросил:
— А вас как зовут?.. — И тут же сообразил, что совершил промашку — спросил недостаточно вежливо, ведь он разговаривал с вышестоящим. Бен поспешно поправился. Парень нехотя раскрыл рот и процедил:
— Масумура.
При этом его бесстрастная физиономия слегка напряглась. Вот оно как! Да парень просто изображает из себя крутого! На самом деле он сам боится Бена. Смех, да и только!
Парень опять погрузился в молчание. Ничего не поделаешь, подумал Бен, придется теперь тут каждую ночь работать с ним за одной стойкой, с восьми вечера и до шести утра. Иначе плакали 15 тысяч иен в месяц! При этой мысли Бен ощутил легкое отчаяние. Надо как-то разрядить обстановку — но как? Лихорадочно пытаясь что-то придумать, он вдруг уцепился за фамилию парня. Бен определенно встречал где-то что-то похожее… Может, в учебнике японского языка? Или в журналах и книгах, наваленных грудами в комнате Андо? А может, то было «Масуда» или «Масума»? Но точно там был иероглиф «масу», обозначающий глагол «увеличиваться», «возрастать». Во всяком случае, в памяти Бена сохранилось смутное воспоминание о фамилии с таким иероглифом.
Бен протянул руку ладонью кверху. Ему вспомнилось, как некогда Андо пальцем рисовал на ладони иероглифы своего имени. Так и теперь Бен начертил на ладони сокращенный вариант иероглифа «масу», а потом более четко вывел «мура» — «деревня».
— Ваше имя пишется такими иероглифами?
Масумура брезгливо скривился.
— Нет, не такими, — отрезал он.
И ничего не добавил. Словно давая понять, что больше о себе он ничего не скажет.
И Бен отступился. Так парень и остался в его памяти просто «Масумурой». Эти безымянные, безликие звуки стали неотъемлемой чертой парня — как и его бесстрастная зеленоватая физиономия.
Масумура еще раз окинул взглядом Бена, точно сравнивая лицо и форму. Потом отступил еще на шаг.
Ему тоже явно хотелось о чем-то спросить. Но он не знал, как обратиться к Бену. В результате он не сказал ни «вы», ни даже «ты», а просто ткнул подбородком туда, где стоял Бен, и коротко бросил:
— Американец?
Теперь промолчал Бен.
Он уклонился от пристального взгляда Масумуры и уставился на широкую лестницу, спускавшуюся со второго этажа на первый.
«Что, не о чем больше спросить?» — злобно подумал Бен.
Несколько секунд он стоял молча, изучая стеклянную дверь внизу. На лице он изобразил точно такое же бесстрастное выражение, как давеча Масумура. Однако ему становилось не по себе оттого, что Масумура смотрит на него все более подозрительно, и он уклончиво промычал:
— Э-э… Н-ну…
«Наверное, когда из подследственного вытягивают признание, он вот так же невнятно мычит в ответ», — подумал Бен. Но Масумура как будто того и ждал.
— Терпеть не могу Америку! — объявил он.
Как ни странно, это не нашло отражения на его лице, однако в голосе впервые за это время проскользнуло некое подобие эмоции. Он словно декларировал свои убеждения. Масумура еще раз взглянул на лицо Бена, перевел взгляд на его белую куртку и вздернул плечи, будто обороняясь.
— Я тоже ее не очень люблю, — согласился Бен.
Белая куртка, на которую пялился Масумура, туго обтягивала торс Бена. Ощущение было очень приятным.
Посмотри, Масумура! Ну чем я отличаюсь от тебя?
Масумура постоял в сомнении, потом выдавил:
— Нью-Йорк?
Бен так и не понял, что это было — вопрос или констатация факта. Во фразе прозвучала докучная назойливость. Масумура не то чтобы хотел узнать, откуда Бен родом или откуда приехал, его вопрос означал совсем иное: «Что ты здесь делаешь? Твое место в Нью-Йорке, ты и должен быть там, а не здесь!»
«Наверное, такой же тон у японского блюстителя закона, проводящего полицейскую проверку», — подумал Бен и снова погрузился в молчание.
Не получив ответа, Масумура не отрывал глаз от Бена. Лицо его сделалось еще более высокомерным, жестким. Он шевельнул тонкими губами, видимо, собираясь переспросить, как вдруг повернулся всем телом к широкой лестнице и истошно завопил:
— Премного благодарствуем, что посетили нас!
Проследив взглядом направление вопля, Бен увидел внизу у кассового аппарата парочку — похожую на хостес девушку лет двадцати и мужчину не первой молодости, одетого в пальто. Они как раз подходили к стеклянной двери, собираясь уходить.
Бен, хотя и с некоторым опозданием, но тоже завопил во весь голос:
— Большое спасибо!
Перекрывая Масумуру, его высокий ломающийся голос эхом заметался из угла в угол. Похожая на хостес девушка обернулась и, подергав за рукав мужчину, показала на Бена. Она что-то прошептала ему на ухо, и оба прыснули. Посмеиваясь на ходу, они вышли на улицу. В распахнувшуюся дверь ворвался многоголосый шум. Сюда долетали даже звуки с площади. Среди них выделялось женское пение, неправдоподобно чистое. Слов было не разобрать. Кроме Бена, никто даже внимания не обратил. Бен вспомнил лицо женщины, горделиво взиравшей с афиши. Он видел ее в сумерках, когда впервые пришел на площадь в Синдзюку. «Может, это она поет?» — У Бена разыгралось воображение.
— Нью-Йорк? — настойчивый голос Масумуры вернул Бена к действительности. Бесстрастная физиономия парня выражала нетерпение. Слово «Нью-Йорк» неожиданно прозвучало для Бена не как название города, где жили его еврейские родственники, а как бессмысленный набор звуков, какая-то абракадабра, ассоциировавшаяся с японской азбукой.
«Масумура-сан! Я не желаю говорить о Нью-Йорке. Не желаю обсуждать пустые звуки. Мы ведь в Синдзюку!» — подумал Бен.
Губы Масумуры еще раз шевельнулись.
Бен уже не слышал пения. Ему стало страшно.
Ну скажи что-нибудь, все, что угодно!
— Вашингтон… Федеральный округ Колумбия.
Масумура отреагировал мгновенно:
— Не знаю такого.
Это прозвучало подчеркнуто отчетливо, с ноткой самодовольства.
Масумура наконец оторвал взгляд от Бена и, словно спохватившись, принялся с преувеличенным усердием протирать полотенцем и без того сверкавшие пепельницы. Он словно начисто забыл о существовании Бена. Бен искоса с удивлением наблюдал за парнем. Пожалуй, он понимал смысл этой демонстрации. «Не знаю такого!» — именно это хотел выразить Масумура своим поведением. Возможно, парень и не такое знает, но позиция «не знаю и знать не желаю» его явно устраивала!
— Гость! — пробормотал Масумура, словно разговаривая сам с собой, и заученным жестом схватив со стойки стакан с водой и пепельницу, энергичной походкой направился к вошедшему. Бен старательно прислушивался к Масумуре, то и дело повторявшему: «Чего изволите? Слушаюсь!» Потом Масумура стал спускаться на первый этаж. Бен проводил его взглядом. В каждом отточенном жесте уродливого Масумуры была своеобразная красота. По-видимому, главное здесь — это манеры. «Нужно поучиться у Масумуры, иначе здесь долго не продержишься», — подумал Бен. Он был так поглощен наблюдением за Масумурой, что опомнился лишь тогда, когда вдруг понял, что клиент смотрит на него в упор.
Одновременно он услышал доносящийся с первого этажа хор голосов: «Добро пожаловать!» Еще двое посетителей поднимались на второй этаж. Увидев Бена в форменной куртке, они замерли в нерешительности и даже огляделись вокруг, но, убедившись, что не одни в кафе, успокоились и направились к пустующему столику.
Ощутив их растерянность, Бен отвел глаза и потупился. Мгновение он не мог даже пошевелиться. Потом сделал над собой усилие и, понизив голос до тембра Масумуры, вымолвил:
— Добро пожаловать!
Подражая Масумуре, он взял в руки стаканы и пепельницу и точно такой же энергичной походкой пошел навстречу гостям, глядя прямо перед собой. Сосредоточив взгляд на висевшем на стене календаре, он поставил на столик стакан с водой и пепельницу. Не давая гостям опомниться, громко и отчетливо, старательно выговаривая японские слова, спросил:
— Чего изволите?
Наверное, ему это удалось, потому что взгляды наконец оторвались от его физиономии и переместились на меню, Бен кожей почувствовал это. Наконец, как будто здесь стоял не Бен, а Масумура, один из гостей равнодушно сказал:
— Э-э… Мясо под соусом и чай с лимоном.
Второй заказал кофе, и только тут Бен осознал, что этот второй — женщина.
— Слушаюсь, — четко, но не подобострастно сказал Бен. Похоже, он и тут не сплоховал, потому что привычной реплики: «Смотри, иностранец» — так и не последовало.
Однако стоило ему повернуться спиной, как сзади послышалось оживленное перешептывание. Спускаясь по лестнице на первый этаж, он разминулся с Масумурой, тащившим наверх поднос с кофе. Масумура промолчал.
«Ну уж нет, я тебе не уступлю!» — решительно подумал Бен.
Внизу, словно поджидая, в ореоле желтого яркого света люминесцентной лампы уже стоял управляющий. За пеленой желтоватого пара помещалась кухня. Стена света словно преграждала путь всем посторонним. На кухне мелькали фигуры троих человек в замызганных белых фартуках. Бен обошел управляющего — откуда только взялось мужество! — и очень старательно, без единой запинки произнес:
— Одно спагетти под мясным соусом, один горячий кофе, один чай с лимоном.
Управляющий повернулся к слепящему кругу света и точно пролаял:
— Одно мясо, один кофе, один чай!
Люди в фартуках покосились на Бена, но даже головы не повернули, продолжая молча работать в бело-желтом мареве.
С опаской водрузив на поднос «одно мясо, один кофе и один чай», Бен вернулся на второй этаж. Опять подражая Масумуре, он поклонился: «Простите, что заставил ждать!» — и поставил заказ на столик. Масумура холодно молчал, протирая столик напротив. Вошли еще двое. Наперегонки с Масумурой Бен ринулся вниз, и они завопили почти в унисон: «Добро пожаловать!» И все же Бен успел раньше. Сам себе удивляясь, он умудрился без запинки принять заказ и снова спустился по лестнице к кухне.
На сей раз управляющего внизу уже не оказалось. Бен не спеша подошел к слепящему кругу света и остановился на пороге. На кухне, не обращая на него внимания, озабоченно сновали люди в грязноватых фартуках. Двое постарше, а третий, видимо, ученик, примерно одного возраста с Беном.
Ученик оторвал взгляд от огромной кастрюли и рассеянно посмотрел в сторону Бена. Лицо у него было пухлое, не выражающее ничего — ни дружелюбия, ни неприязни, ни даже элементарного любопытства. Он просто смотрел на одиноко стоявшего Бена. Круглое лицо смутно желтело в свете лампы.
Бен вдруг ощутил прилив храбрости. Низким грудным голосом он отчеканил:
— Два кофе, одно мясо, один тост!
Из желтого круга донеслось в ответ:
— Понял! Есть два кофе, одно мясо, один тост!
Голос был очень доброжелательный, ровный, словно обращенный в пустоту.
Бену нравилась ночная работа. Конечно, восемьдесят иен за час — то есть двадцать центов — просто гроши за такой труд, но Бен не стал расстраиваться по этому поводу. За эту ночь Синдзюку явило ему самые разнообразные черты своей кипучей жизни, и Бен был в самом их центре. Он буквально упивался собственным положением. Синдзюку вплотную приблизилось к нему, причем безвозмездно. Ему нравились звуки музыки, лившиеся из динамика, то тихие, то громкие, нравился крепкий сладковатый аромат сигарет, дымок, поднимающийся над столиками, нравились отзвуки эха, когда работники кафе окликали друг друга.
Масумура-сан работал на втором этаже, на первом трудились Ясуда-кун,[20] повара Исигуро-сан, Сато-сан и ученик Татибана. Только к Бену почему-то обращались просто по имени, даже не по фамилии, и уж тем более без суффиксов вежливости.
Больше всего Бену нравились те минуты, когда распахивалась стеклянная дверь и в проеме возникали новые гости.
Состав их менялся в зависимости от времени суток. В восемь вечера, когда Бен только-только приступал к работе, преобладали молодые парочки, компании, выходившие из окрестных джаз-клубов и дансингов. Студенческие компании то и дело щеголяли учеными словечками типа «аутсайдер» и громкими именами — такими, как «Леви Стросс». Их звонкие голоса доносились до слуха Бена с первого этажа, отведенного для коллективных посиделок. Примерно к полуночи толпой валили служащие, опоздавшие на последнюю электричку. Хотя они и входили группками по двое-трое, но особо между собой не общались. Видно, исчерпали уже все темы. Они чинно попивали пиво, съедали рис под карри, а потом принимались тихо листать комиксы, как подвыпившие юнцы.
А вот после двух ночи на смену молчаливым, бесцветно-серым, как мыши, служащим на второй этаж устремлялись экзотические пестрые личности из мира богемы.
Когда в кафе впорхнула стайка щебечущих хостес в розовых и светло-лиловых вечерних платьях, под предводительством грузной «мамы», и их смех зазвенел под сводами кафе, Бену на мгновение показалось, что «CASSEL» превратился в дворец. Среди клиентов попадались и женщины «бальзаковского возраста» в не по сезону коротких мини-юбках, юнцы в галстуках тропических расцветок, мужчины средних лет с отрубленными по закону мафии мизинцами, с пальцами, сплошь унизанными драгоценными перстнями, как у Ринго Старра. То тут, то там, будто Бена и в помине не было, вспыхивали беседы, в которых запросто выбалтывались профессиональные тайны, под носом у Бена из рук в руки перекочевывали толстенные пачки денег, не имевшие никакого отношения к плате за ужин.
После трех часов ночи стихийно возникающие пирушки столь же стихийно угасали, и в кафе опять воцарялась тишина. Оставшиеся клиенты в неудобных позах клевали носом на маленьких стульчиках. Это был самый спокойный час, когда кафе готовилось к закрытию. Служащие нетерпеливо ждали, когда сквозь все реже и реже распахивающуюся стеклянную дверь с площади начнет просачиваться рассвет.
На протяжении всего вечера Масумура, стоявший за стойкой напротив, старательно отводил взгляд, будто нарочно игнорируя Бена. И не обмолвился с ним ни единым словом — кроме двух-трех, что требовались по работе. Но Бен был так поглощен посетителями, что и внимания на это не обратил. Полметра до стены глухого молчания — и несколько метров до веселой, оживленной беседы. Так Бен и провел ночь.
На третьи сутки, где-то после часа ночи, когда уже начал редеть поток «белых воротничков», но еще не хлынула толпа людей из шоу-бизнеса, выдалась неожиданная минутка затишья. И тут Бен впервые заметил, что Масумура читает книгу. Интересно зачем — чтобы убить время или чтобы не разговаривать с Беном? Так или иначе, Масумура пристроил на уголке стойки толстенный том в серой обложке и устремил взгляд на страницу. Глядя на его ссутулившиеся плечи и изможденный профиль, Бен вдруг представил себе средневекового монаха, читающего Священное Писание.
Неожиданно Бен обратил внимание на одну странную деталь. Масумура не перелистывал страницы. Он просто смотрел в одну и ту же точку.
Может, книга очень трудная? Раздираемый любопытством, Бен краем глаза попытался заглянуть через худое плечо Масумуры на страницу, где теснились иероглифы. Среди иероглифов попадались знакомые, но в целом он ничегошеньки не понял. Почувствовав взгляд Бена, Масумура раздраженно захлопнул книгу. Мелькнула обложка ровного серого цвета, без иллюстраций. Бену показалось, что он уже видел где-то похожую книгу. Возможно, в книжной лавке университета W, куда они осенью заходили вместе с Андо. Андо тогда еще сказал: «Трудная книга, но все читают запоем». На обложке точно такого же цвета — хмурого осеннего неба — Бен разобрал имя «Ёсимото», а потом шли какие-то незнакомые ему иероглифы.
— Что это за книга? — спросил Бен, показывая глазами на незнакомые иероглифы.
Масумура вызывающе прикрыл книгу ладонями и попятился. Низким голосом — словно у него от боли перехватило дыхание — он рявкнул:
— Вам этого не понять!
Бен даже опешил. Не понять? Что ж, в этом ничего удивительного нет. Но задело его другое — множественное число местоимения «вы». Он решил больше ничего не спрашивать о книге.
Масумура, забившись в самый дальний угол стойки, аккуратно раскрыл книгу на том же месте, и краем глаза поглядывал на Бена, делая вид, что читает.
Интересно, что это за книга? Какой такой в ней секрет? Это явно запретная зона, куда Бену не следует совать нос. А может, это талисман, от него, от Бена? Но, нет, сгорбив худые плечи, Масумура пытался сам прикрыть книгу — как будто нечаянный взгляд Бена мог испепелить ее.
Примерно в половине четвертого утра, когда наступил час клиентов из шоу-бизнеса, перекусывали и работники кафе. Бен только недавно съел булочку с маслом и пончик, к тому же в первые дни все здесь было внове и интересно, так что есть ему совсем не хотелось. Приняв последний заказ у клиента, он отнес поднос на второй этаж, и едва перевел дух, когда к нему подошел управляющий и, показав на свой круглый животик, сказал на тарабарском английском: «Кусать, кусать, еда, еда» — и даже сам рассмеялся. Тут Бен вдруг почувствовал волчий аппетит.
Это случилось на четвертые сутки. Бен сидел на углу длинного узкого стола, предназначенного для больших компаний. Напротив устроился Масумура. Татибана носил из кухни пластиковые подносы с едой. Наконец он принес последний, для себя, и сел рядом с Масумурой.
За прошедшие четверо суток Бен много раз передавал Татибане заказы через кухонную дверь, и Татибана ни разу не выказал никакого удивления по поводу присутствия здесь Бена. Но теперь, сидя с важным видом напротив Бена, он, как давеча Масумура, стал поглядывать на его форменную куртку. За четыре ночи у Бена уже выработался устойчивый рефлекс прятать глаза от нескромных взглядов. Но Татибана все равно заговорил с ним.
— Сколько тебе лет? — спросил он.
Бен поднял глаза и бросил быстрый взгляд на пухлое наивное лицо Татибаны. Тот смотрел совсем не так, как Масумура.
— Десять и семь, — ответил Бен с ошибкой.
— A-а, семнадцать! — поправил его Татибана. — Как и мне!
Молча слушавший японский диалог Масумура вдруг громко отчеканил по-английски:
— С-севентин. Семнадцать.
Начальное «с» прозвучало как змеиное шипение.
— Ай эм Сусу, себентин иядзу орудо. Мне семнадцать. Меня зовут Сусу, — добавил он по-английски с сильным акцентом. Для шутки это прозвучало слишком серьезно. Татибана с сомнением посмотрел на него и умолк. Бен снова опустил голову.
Прямо перед его глазами стояла фарфоровая миска с рисом и тарелка с горой капусты и какой-то рыбой в красной кожице. Бен никогда не видел такой рыбы. Он даже не знал, как она называется, впрочем, как и многие предметы, окружавшие его. А вот Масумура и Татибана наверняка знают. Но Бену не хотелось лишний раз задавать вопросы. Ему было отвратительно видеть собственное отражение в зрачках Масумуры.
Отделив деревянные палочки друг от друга, Бен взял их в руку. Он держал палочки совсем не так, как Масумура и Татибана. Бен не скрещивал их между большим и указательным пальцами, двигая вверх и вниз, как положено, а орудовал ими, словно ножницами. Он и сам понимал, что делает неправильно, однако и таким манером ему удавалось подцепить даже самое крохотное зернышко риса, так что нельзя сказать, что он вообще не умел обращаться с палочками.
Детство Бен провел с отцом и матерью в мамином доме, во флигеле отдельно жил дворецкий. Он-то и научил Бена держать палочки подобным образом. То ли дворецкий сам толком не умел обращаться с палочками, то ли Бен плохо усвоил урок, то ли дворецкому просто надоело объяснять, — это теперь не имело значения. Бен смутно помнил, как отец пренебрежительно говорил, что так держат палочки китайские кули. Позже у Бена не было случая исправить дурную детскую привычку.
Кивнув подбородком на Бена, Масумура легонько подтолкнул Татибану локтем и хихикнул. В отличие от источавшего ядовитое презрение и злорадство Масумуры, глаза Татибаны горели чистым детским любопытством, словно он смотрел на какого-то диковинного зверька. Ощущая на себе два столь различных взгляда, Бен сосредоточился на содержимом подноса. Прямо перед глазами у него была рыба. Безымянная рыба в мягкой красной кожице. Бен поднял палочки и яростно вонзился в нее, будто разрезал ножницами. Кожица тотчас же лопнула, и показалось белое мясо. Зажав кусок между палочками, Бен проворно, чтобы не уронить, отправил его в рот. Но тут же, поперхнувшись, выплюнул обратно на тарелку. Он едва не подавился. Из непрожеванной массы торчали крупные и мелкие кости. Масумура и Татибана смотрели на Бена круглыми глазами. Часть костей застряла в горле, и Бену захотелось от стыда умереть на месте.
Татибана, не удержавшись, поднял палочки: «Вот как нужно разделывать рыбу!» — и на своей тарелке красиво разломил рыбину надвое вдоль спинного хребта.
Бен снова прокашлялся, вытер рот влажной салфеткой и попытался повторить движения Татибаны. Он вонзил скрещенные палочки в хребет и попытался потянуть их в стороны. Но зацепился за ребра, и в красной кожице наметился рваный зазубренный разрыв.
— Нет, не так, а вот так!
Бен замешкался, и Татибана протянул к нему руку — помочь. Неожиданно Мусумура перехватил в воздухе руку Татибаны:
— Брось! Бесполезно это.
Татибана в изумлении отдернул руку и замолчал.
— Ничего не выйдет, он все равно делает все не так.
Бен снова уставился на стол. Быстро покончив с едой, Масумура удовлетворенно закурил и встал из-за стола. Татибана покосился на Бена и последовал за Масумурой. Бен остался один на углу огромного стола. Он пальцами, по одной, вытащил из распотрошенной рыбины все мелкие кости и съел ее. Пришла вторая смена — Сато-сан и Ясуда-кун, они тоже уселись ужинать. За это время Бен ни разу не поднял глаз. Когда они тоже ушли, Бен наконец дожевал рыбу. Напоследок он, как когда-то учил его дворецкий, поднес ко рту фарфоровую миску и одним глотком проглотил остатки риса.
На шестые сутки, под утро, перед самым закрытием, Бен только что закончил мыть туалет, когда его с первого этажа позвал управляющий. Показав пальцем на Татибану, тащившего на улицу с кухни пластиковый пакет с мусором — а на кухне их было много, черных и голубых, — управляющий пояснил на своем невероятном англо-японском наречии:
— Мусор — он пошла вон!
Подняв обеими руками огромный черный мешок, в котором что-то громыхало и перекатывалось, Бен ногой распахнул дверь черного хода и вышел на заднюю улочку, где в ряд стояли закусочная, пивная и продовольственный магазинчик. Там уже маячила фигура Татибаны, в фартуке. Носком гэта[21] он пододвинул свой мешок к груде таких же черных и голубых мешков с мусором. Завидев Бена, Татибана поманил его: «Давай сюда!» Бен подтащил тяжеленный мешок к тому месту, где стоял Татибана и точно так же пододвинул его к общей куче носком мокасина.
Сзади послышался легкий шелест шагов по мостовой. Как будто целая стая мелких животных перебирала мягкими лапками. Бен с Татибаной обернулись.
Посреди улочки висела потухшая неоновая вывеска с незнакомыми Бену иероглифами. Из-под нее появлялись одна за другой женщины и быстро семенили по мостовой, направляясь в противоположную от кафе сторону. Из-под черных и коричневых пальто виднелись красно-желто-синие подолы кимоно. Промелькнув в полумраке, цепочка женщин свернула налево и исчезла в направлении станции.
До улочки докатился грохот первой электрички. И в округе снова воцарилась тишина. Из задней двери появился Масумура в сопровождении Ясуды. Они небрежно бросили свои пластиковые мешки в кучу мусора, после чего Масумура прикурил сигарету и замер посреди улицы. Ни Ясуда, ни Татибана тоже не торопились возвращаться в кафе.
Масумура окинул взглядом окрестности, потом шагнул вперед, словно что-то привлекло его внимание. По соседству с закусочной, из которой только что выходили женщины, находился продовольственный магазинчик. Свет там еще не горел. Перед ним-то и остановился Масумура. Улочку освещали лишь отблески раннего рассвета, проникавшие сюда с площади. Но в глубине улочки пока чернела мгла. Бен не сводил с Масумуры глаз. Рядом с решетчатой дверью, на том месте, где недавно стояли мешки с мусором, виднелись только что доставленные контейнеры с продуктами.
Масумура огляделся по сторонам. Убедившись, что посторонних нет, он раздавил на мостовой сигарету и открыл верхний контейнер. В слабом свете белели скорлупки яиц. Еще раз внимательно оглядевшись, Масумура жестом циркового фокусника разбил яйцо о колено и, к изумлению Бена, вылил содержимое себе в рот. Белая скорлупа с легким шорохом упала на мостовую.
Масумура жестом поманил остальных. Но Бен догадался, что к нему это не относится. Так что он остался в одиночестве стоять на углу, наблюдая. Ясуда, достав из контейнера яйцо, разбил его кулаком и, не пролив ни капли, выпил вязкую массу. Татибана наклонился и разбил яйцо о носок гэта, после чего одним духом проглотил содержимое. Бен наблюдал за их быстрыми, гибкими движениями. Белая форменная одежда смутно светилась в полумраке.
От одной только мысли о вкусе сырых яиц Бена едва не вывернуло наизнанку.
С площади в улочку ударил первый луч света. Он лег на мостовой отчетливой дорожкой, лишь едва не дотянув до троицы в белом. Бен вдруг почувствовал, что все трое смотрят на него из темноты, ведь сам он стоял на углу, с ног до головы залитый утренними лучами. Фигуры людей в белой форменной одежде слились в единое смутное пятно, и в центре пятна был Масумура. Бен различил, как задвигались его губы.
— А вот вы это никогда не удастся! — послышался его голос. Улочка ответила гулким эхом. Тон был до странности враждебный. Кто это — вы? Бен даже невольно обернулся. Но сзади никого не было.
«Интересно, кого это он там увидел?» — подумал Бен.
Стоящая напротив троица не пошевелилась. Только негромко захихикал Ясуда. Бен почувствовал даже не гнев, а какое-то не поддающееся описанию бешенство. Неведомая сила подхватила, поволокла его вперед. Сделав несколько шагов, он остановился прямо перед ними. Отстранив Масумуру, он протянул руку и взял из контейнера яйцо.
«Размазать его об эту поганую рожу!» — подумал он по-английски. Но порыв тут же угас. Бен ударил яйцом о ставни магазина. При этом часть содержимого пролилась, и брызги запачкали ворот форменной куртки. Бен поднес разбитое яйцо к глазам и увидел плавающее в полупрозрачной жидкости утреннее солнце. В следующий момент Бен вылил яйцо в рот. На мгновение стало светло как днем. Липкая жидкость забила горло, и он почувствовал тошноту, но сумел сдержаться.
Его глаза встретились с тускло блестевшими в темноте глазами Масумуры. В глазах Масумуры не было никакого выражения. Он просто пялился на место, где стоял Бен, с тем же бесстрастным выражением лица, что и в первый вечер. Бен первым отвел глаза и, повернувшись к троице спиной, вошел в кафе через черный ход. В этот момент до него донесся восторженный вопль Татибаны: «Он это сделал!» Из кухни Бен прошел мимо управляющего, складывающего чеки, поднялся на второй этаж, промчался мимо «кабинета» и остановился на третьем этаже перед раздевалкой. Только тогда он заметил, что его всего трясет.
Он сорвал с себя испачканную, оскверненную форму. В пустой раздевалке гулко прозвучал его голос: «Позорище какое!»
Бен открыл шкафчик. Единственный шкафчик, на котором не было таблички с именем. Там висели фланелевая рубашка и джинсы. Бен посмотрел вверх. Сквозь вентиляционное отверстие сочился утренний свет Синдзюку, такой же белесый, как его голая рука. Бену вдруг вспомнился осенний вечер, когда Андо, показав на далекое зарево, сказал: «А это — Синдзюку».
Свет, сочившийся из вентиляционного отверстия, был самым обычным светом. Ничего особенного. Просто слабый свет раннего утра.
Озноб внезапно прекратился. Бен не спеша переоделся в свои американские вещи, испачканную форму засунул в шкафчик. Постоял на площадке, глядя на длинную лестницу. Ему опять вспомнилась мраморная лестница в консульстве и каменные истертые ступени, по которым он утром добрел до Синдзюку.
Он еще немного постоял не площадке. В кассе на первом этаже управляющего уже не было. Бен крадучись спустился по ступенькам. Пересек зал первого этажа и тихонько направился к стеклянной входной двери…
Nakama by Ian Hideo Levy
Copyright © 1992 by Ian Hideo Levy
Из мемуаров бывшего пресс-секретаря президента Марио Д. Адамса «Когда никого не осталось»
Восемнадцатого августа две тысячи энного года многонациональным силам в составе восемнадцати стран, наконец-то, удалось разгромить Японию, империалистическую державу с чрезвычайно варварской экономикой.
Боевая операция была осуществлена блестяще.
Все прошло без сучка и задоринки, так гладко, будто происходило во сне, а не наяву. Мы предполагали, что демонтаж японской экономической империи будет сопровождаться гораздо более мощным сопротивлением.
Больше всех во время боевой операции волновался руководитель избирательного штаба Майк Дюган, озабоченный тем, куда склонится общественное мнение. (Как выяснилось позже, Дюган замышлял в случае, если боевая операция потерпит неудачу, свалить всю ответственность на главного советника президента Джорджа Джугашвили и вашего покорного слугу. Для руководителя избирательного штаба вполне естественная предусмотрительность.)
Приступив к планированию боевых действий, президентская администрация провела исследования, проигрывая различные варианты развития событий, но ни один их них не дал положительного результата. Факт оставался фактом: Япония, благодаря огромному экономическому потенциалу, подчинила себе весь мир, поэтому, если бы она сумела эффективно использовать свои ресурсы и нанести контрудар, мировая экономика не продержалась бы и четырех недель. А уж если Япония направит свой промышленный потенциал в военное русло, наше дело швах. Даже та военная мощь, которой она располагала на тот момент, на порядок превосходила нашу.
Несмотря на все это, подготовка боевой операции шла форсированными темпами.
В первую очередь потому, что четвертый отдел стратегического планирования министерства обороны, главный авторитет в области японоведческих исследований, демонстрировал величайшую уверенность. Они планировали боевые действия чуть ли не спустя рукава.
«Что? Япония? Яйца выеденного не стоит. Делайте, что хотите, — без проблем. Обоснования? Да сколько угодно, больше чем достаточно, так просто все и не перечислить. В любом случае, все будет в порядке. Готовьтесь к увеселительной морской прогулке!»
Одно время мы серьезно подумывали, не разогнать ли нам четвертый отдел в полном составе. Даже когда Советская империя была на последнем издыхании, стратеги-аналитики давали более суровые прогнозы. А ведь Японская империя на нынешнем этапе, хоть и с непременным уточнением «в экономической области», была мощнейшей мировой державой. Прогноз специалистов, как ни крути, казался слишком радужным. Уж не купил ли их враг, не промыл ли им мозги, так что теперь они умышленно подсовывают нам ошибочную информацию? Или, как ни неприятно об этом думать, мы имеем дело с банальным расизмом?
Во всяком случае, госсекретарь Бэллоу и министр торговли Пьюзо упорно отстаивали эту версию. Президент и тот пребывал в сомнениях.
Мы не разогнали отдел только потому, что нас слишком сильно поджимали обстоятельства. Экономические показатели во всех областях упали до низшей отметки, общественное мнение во главе с желтой прессой уже давным-давно в один голос призывало разделаться с Японией раз и навсегда. Если бы мы продолжали сидеть, сложа руки, то на промежуточных выборах без всякого сомнения потерпели бы сокрушительное поражение. Мы не могли себе позволить в такой момент отправить в отставку весь отдел и ждать, пока новый состав войдет в курс работы.
За те три месяца, что мы приступили к разработке боевой операции, положение резко ухудшилось. В глобальном торговом состязании выявился единственно возможный победитель — Япония, и эта тенденция только усугублялась. Японцы упрямо не желали поступаться своим безусловным правом на полученную прибыль и совершенно не принимали в расчет интересы других стран. Да что там, игнорируя все требования, они вообще, казалось, напрочь выбросили из головы само понятие дипломатии. Вот уже два года как многочисленные «мозговые центры» предупреждали: «Если Японская экономическая империя в ближайшие годы не изменит радикально политику и не обуздает свои экономические аппетиты, в недалеком будущем в мире, кроме Японии, не останется других промышленных держав».
Мы подошли к краю пропасти.
Нам не оставалось ничего другого, как преступить международные законы и дать зеленый свет операции «Гейша-3».
В президентской администрации не нашлось никого, кто выступил бы против. Всем высшим правительственным чиновникам уже обрыдло разыгрывать бесконечную партию на переговорах с Японией.
Прежде всего мы предъявили Японии ряд требований.
Все эти требования повторялись вот уже не один десяток лет и были чрезвычайно просты.
Как правило, Японское государство пыталось утишить мировой гнев, нанизывая загадочные слова, понятные одним японцам. Талдычили что-то такое о «принятии надлежащих мер», «в позитивном плане», «капля по капле», «нет так нет». Реакция была предсказуемой.
Общественное мнение стран Запада бурлило.
Это тоже входило в наши расчеты.
Раздувая исподтишка кампанию священной войны, мы публично делали вид, что стремимся к миру. Призывая народы сплотиться, мы вновь и вновь проводили совещания на высшем уровне со странами союзниками. Среди жителей Японии нашлись такие, которые как будто заметили, что происходит нечто странное, но поскольку в этой стране во все времена брали верх политические фантазеры, на них приклеили ярлык милитаристов и предали забвению.
Все шло как по маслу.
Подгадав момент, мы предъявили ультиматум.
Но правительство Японии по своей глупости не вняло смыслу ультиматума и продолжало тупо твердить избитые фразы о приверженности своей страны девятой статье конституции.
Многонациональная эскадра во главе с военными кораблями нашей страны сосредоточилась в Токийском заливе и установила господство над Японией.
Только тогда в Японии началась паника.
Это было похоже на то, как если бы лунатик, идущий по крыше, вдруг проснулся и с ужасом обнаружил, как высоко он забрался.
Население впало в коллективную истерику.
В столице Японии Токио общественное мнение раскололось. Одни призывали «вернуть власть императору!» другие — «изгнать иноземцев!». Приверженцы двух точек зрения днем и ночью топили друг друга в крови.
Правительство Японии моментально потеряло бразды правления.
В результате возобладала выгодная для нас точка зрения. А именно, раз уж на то пошло, хоть дело и безнадежно, надо вступить в решительный бой, встав на защиту государственных устоев величайшей экономической империи.
В мгновение ока эйфория охватила народные массы, и пацифисты были объявлены врагами народа.
Все бубнили хором:
«Да обладая такой экономической мощью, наша страна за какой-нибудь год создаст армию, способную противостоять всему миру! Вот теперь-то мы и создадим, наконец, Великую восточноазиатскую сферу совместного процветания!»
Они как будто не замечали, что уже держат под своим жестким экономическим контролем в сотни раз более обширную территорию, чем это было в далеком прошлом.
Японское радио каждый день передавало героические песни и лозунги типа «Пора показать всему миру превосходство японской нации» или просто — «Мир будет нашим!»
Видимо они и в самом деле рассчитывали, пока министр иностранных дел, шамкая, тянет время, подготовить боеспособную армию.
Даже в тот момент они все еще неверно истолковывали наши намерения. Никто не собирался давать им годовую отсрочку.
Убедившись, что Японская империя спешит перевооружиться, мы внесли в ООН предложение разрешить применение военной силы в отношении Японии, которое было поддержано подавляющим числом голосов.
Мы начали войну против Японии, готовясь понести немалые жертвы.
Японская армия, как бы там ни было, по своим размерам занимала третье место в мире, к тому же ее оснащение без всяких сомнений было на самом высшем уровне.
Мы понимали, даже при общей победе нам не избежать жестоких локальных поражений.
Но стоило только начать, как оказалось, что победить Японию проще, чем положить на обе лопатки младенца.
Цитадель японского экономического империализма — столичный деловой центр Маруноути, простирающий свое господство над всем миром, немедленно капитулировал, японские солдаты, облаченные в странную униформу — серую тройку и галстук в полоску, один за другим сдавались межнациональным силам.
Скороспелые милитаристы в мгновение ока превратились вновь в убежденных пацифистов.
Весь мир ликовал.
Орегонский фермер, пекинский партиец, армянский торговец, азербайджанский брадобрей, все были вне себя от радости.
Долги по японским кредитам были аннулированы, царствовавшие над миром японские транснациональные корпорации либо распущены, либо проданы с молотка.
Мы изменили японскую конституцию, добавив статью: «Мы, японский народ, на вечные времена отказываемся от экономического могущества. Право страны на ведение внешней торговли не признается».
Японский народ воспринял новую конституционную норму с воодушевлением. Ее автор, командующий оккупационной армией, ежедневно получал сотни восторженных писем из всех уголков страны.
На земле воцарился вечный мир.
Все так думали.
Все были уверены, что теперь, когда мир избавился, наконец, от безумной экономической конкуренции и непомерных долгов, наступила эпоха покоя и процветания.
И в самом деле, какое-то время после разгрома Японии в промышленно-развитых странах все шло блестяще. Уровень безработицы одним махом упал до пяти процентов, дышавшая на ладан обрабатывающая промышленность обрела второе дыхание. В индустриальные города вернулась жизнь, производство автомобилей, захиревшее к концу двадцатого века повсюду, кроме Японии, возродилось во всех странах.
Но еще больше промышленно-развитые страны радовало то, что отныне они могли не трястись перед призраком Японской экономической империи.
Ведь до сих пор нас неотступно тревожили страхи — о чем они там думают, что замышляют?
Хотят скупить земли во всем мире? Уничтожить всю автомобильную промышленность за пределами Японии? Оттеснив все другие державы, превратить Азию в свой монопольный рынок сбыта? Или может быть они намерены отнять у нас последний источник доходов — нефть?
Мы вконец устали угадывать замыслы державы, которая, по-видимому, и сама не знала, что собирается предпринять в следующий раз.
От одного того, что Япония перестала существовать, нам хотелось пуститься в пляс.
Но счастливы были не только промышленно-развитые страны.
Среднеразвитые страны также благословляли судьбу.
Еще бы! Япония вбухала огромные капиталы в их индустриализацию. Если бы все прошло успешно, проблемы бы не было, но пока в мире существовало Японское государство, индустриализация не могла иметь успех, страны задыхались от необходимости погашать астрономически вздувшиеся проценты. Нам были известны по крайней мере восемнадцать стран, которые уже находились на грани того, чтобы, собрав манатки, бежать под покровом темноты.
И вот за одну ночь все долги были аннулированы. Ну как тут не возрадоваться? Они сразу же вздохнули полной грудью.
Что же касается отсталых стран, занимающих большую часть мира, то они не испытывали ни особой радости, ни особой печали. Что бы ни происходило, на них никто не обращал внимания. Они постоянно вели бесплодные гражданские войны, а потому были нашими важнейшими партнерами для экспорта оружия, и в то же время своими варварскими действиями подтверждали наше моральное превосходство.
На три года в мире воцарился покой. Япония вновь стала безмятежной аграрной страной, и, кажется, население это вполне устраивало. Удивительно странная страна!
Однако медленно, но верно начали происходить необычные перемены.
Первые признаки проявились в бывших японских транснациональных корпорациях.
Когда их раздали другим странам, японский персонал был уволен в полном составе, но работавший под их началом местный контингент сохранил свои места.
Однако в скором времени стало ясно, что бывшие японские корпорации, как и прежде, господствуют над миром.
Поразительно! Они не утратили своей мощи даже после того, как их вынудили открыть доступ к технической документации и тайным денежным фондам! Почуяв, что что-то не ладно, мы поспешили провести в бывших японских корпорациях детальное обследование.
В результате обнаружились страшные вещи. На всех предприятиях основной кадровый состав был уличен в явной «японизации», особенно работники, нанятые при прежних владельцах.
Конкретно это выражалось в том, что даже после окончания рабочего дня они под всяческими предлогами норовили задержаться в фирме и нередко с озабоченными лицами приходили на работу даже в выходные дни. Далее, необыкновенно повысилась общительность сотрудников. Как будто им не хватало того, что они на работе сидели нос к носу в течение четырех-шести часов, они и после работы шли всей гурьбой петь в караоке-бар или допоздна бродили из кабака в кабак.
Что касается психологии, у них шла полным ходом деградация индивидуальности и, наоборот, усиливалось чувство принадлежности к коллективу.
Мы приняли решительные меры для пресечения этого феномена.
Может быть, мы действовали излишне жестоко, но все, кто проявили малейшие признаки японизации, были сосланы в концентрационные лагеря посреди пустыни.
Поднялся ропот возмущения, особенно в конгрессе, что это противоречит принципам гуманности, но мы обнародовали данные о японизации и дискуссия мгновенно захлебнулась.
Ибо у всех тех, кто подвергся японизации, не только в поведении, но и во внешнем облике произошли разительные перемены. А именно, появились сутулость, шаркающая походка на полусогнутых, очки, выпирающие зубы, неуверенные повадки, плоское лицо, раскосые глаза и т. д. и т. п.
Каждый из этих случаев сам по себе уже внушал серьезные опасения.
Но в тот момент мы еще сохраняли оптимизм.
В конце концов, Японское государство уничтожено до основания. Изолируем тех немногих, кто подвергся японизации, и проблема будет немедленно искоренена.
Не тут-то было.
Японизация персонала в бывших японских транснациональных корпорациях не прекращалась. Несмотря на то, что на ряде предприятий весь основной кадровый состав был набран после разгрома Японии, японизация среди работников шла бурными темпами. Достаточно было одного взгляда на них, чтобы не осталось никаких сомнений. Все лезут из кожи вон, чтобы пристроить детей в знаменитые университеты, гоняются, высунув язык, за доходными облигациями, скупают фирменные товары, мясо едят только в белую крапинку…
У нас голова пошла кругом.
Ну почему? Почему не прекращается японизация?
Мы провели комплексное исследование бывших японских транснациональных корпораций.
У нас появилось подозрение, что болезнетворный микроб таится не в людях, а в организации труда.
В полученном отчете это предположение было подкреплено конкретными примерами.
На бывших японских предприятиях устав компании, как правило, сохранялся со времен японского господства и изобиловал невероятными в своей абсурдности и таинственности ритуалами.
Например, служащие, едва придя на работу, должны все, как штык, являться на обязательную утреннюю поверку. В тот момент, когда они еще не очухались от сна, управленцы произносят речи вроде тех, что призваны вселять в солдат патриотический дух, созданные по примеру партийной пропаганды времен нацистов и Сталина, но только намного превосходящие ее по силе воздействия. Согласно подсчетам Бринстоновского института менеджмента сила их воздействия превышает в пять-семь раз пропагандистские кампании, проводившиеся под личным руководством Геббельса.
И это еще не все.
Существует ритуал — рапорт об индивидуальной норме. Ошибается тот, кто думает, что имеется в виду рапорт о выполнении работником нормы. Нет, работник рапортует о той норме, которой он собирается достичь в будущем. Благодаря этому, рапортующий отвечает за выполнение нормы своим собственным честным именем. Поистине изощреннейший метод!
В этом месте доклада главный советник президента Джугашвили задал вопрос:
«Но разве не будет тогда каждый подавать рапорт с заниженной нормой?»
На это докладчик ответил:
«Такой вопрос мог задать лишь человек, совершенно не знакомый с самым ужасным, что есть в психологии японцев.
Допустим, некто А. назначил себе норму — сто, что на взгляд окружающих ниже его реальных возможностей.
В таком случае, коллектив будет третировать А. как любителя пофилонить.
Кстати, практически невозможно правильно передать нюансы японского слова
Если работник не хочет подвергнуться третированию, он обычно должен загодя выведать, какого мнения о нем коллектив. Вот почему служащие после работы всей гурьбой идут в кабаки или дешевые пивные, стараясь там понять, как их оценивает коллектив в лице сотрудников и начальства».
В связи с этим свой вопрос задал вице-президент Морган:
«Получается, что в рапорте нужно всегда завышать норму?»
Докладчик хмуро усмехнулся.
«В японском коллективе следует во что бы то ни стало воздерживаться от подобных действий».
И он со свойственной всем японоведам учтивой хамоватостью объяснил, что подобными действиями работник может схлопотать от коллектива обвинение в том, что он «задирает нос, как Тэнгу» или, иначе, «задается».
«Тэнгу — это японское фантастическое чудовище, наделенное длинным носом, как у Сирано де Бержерака. Этот японский Сирано де Бержерак издавна служит символом тех, кто „задается“.
Но вы спросите, что же в таком случае означает „задаваться“.
Говоря коротко, в японском коллективе „задаваться“ значит — погибнуть.
„Задающегося“ работника ждет еще более суровое наказание, чем третирование.
А именно — полное игнорирование. Никакого осуждения. Никакой критики. Никаких нападок.
Для нас не вполне понятно, каким образом игнорирование может быть наказанием, но в Японии, где коллектив — это всё, быть игнорируемым коллективом — это все равно, что стать безжизненным, никчемным предметом, потерять всякое человеческое достоинство, получить отказ в самом необходимом общении и, в конце концов, превратиться в живой труп.
Ритуалы не исчерпываются „утренней поверкой“ и „рапортом об индивидуальной норме“.
Кроме них есть еще „хоровое пение корпоративного гимна“, „банкет“, „корпоративный туризм“, „переезд начальника“ и многое другое. Каждый из этих ритуалов сам по себе не представляет ничего особенного, но все они тесно взаимосвязаны».
Мы пришли в ужас от поразительной системы, порожденной японским гением.
Если все пустить на самотек, эта система в конце концов пустит неистребимые корни в самую глубь нашего общества!
Мы немедленно взялись за уничтожение бывших японских транснациональных корпораций. Всегда можно найти сколько угодно предлогов. Одну фирму сокрушили под предлогом сокрытия капиталов, другую из-за вреда, причиненного окружающей среде, третью из-за недостачи тридцати восьми долларов в налоговой декларации.
Разумеется, общественное мнение выступило резко против.
Хоть корпорации и были в прошлом японскими, но работали на них не японцы, а самые добропорядочные люди, и то, что всех этих людей по прихоти правительства лишили работы, было воспринято, как необоснованное нарушение их гражданских прав.
Но мы были готовы к снижению рейтинга доверия и, не раскрывая карт, продолжали крушить бывшие японские корпорации. Мы опасались, что, если раскроем истинные причины, общество охватит паника и, возможно, начнется новая дискриминация.
К тому же, прежде чем решение было принято, внутри самого правительства возникли серьезные разногласия.
Министр финансов Игл настаивал, что подобные меры слишком негуманны, и если откроется истинная подоплека, престиж нашей Партии мира и согласия сильно пострадает.
С ним соглашался вице-президент Морган, который готовился к участию в следующих президентских выборах и ни коим образом не желал быть причастным к опасным политическим решениям.
Министр торговли Пьюзо, поддерживая сами меры, настаивал, что необходимо открыть народу истинные причины. Что до меня, то и я был близок к позиции Пьюзо, но, поскольку воля президента была неизвестна, воздерживался от высказывания своего мнения.
Главный советник президента Джугашвили и госсекретарь Бэллоу, напротив, твердо поддерживали нынешнюю линию, а так как к ним в конце концов примкнули поначалу колебавшийся министр обороны Роммель, советник по национальной безопасности Хаббард и ваш покорный слуга, политика осталась прежней.
На то, чтобы уничтожить бывшие японские корпорации, нам потребовалось девять месяцев.
Правда, мы упустили из вида, что за это время сколько-то корпораций было поглощено, еще какое-то число продано с молотка. Но наше главное упущение — мы не обязали их хотя бы демократизировать свои внутренние уставы…
Как бы там ни было, казалось, что в целом волна японизации пошла на убыль. Мы поверили, что призрак японцев изгнан из мира добропорядочных людей и нам уже больше не о чем беспокоиться.
Увы, это была слишком благодушная оценка ситуации.
К несчастью, следующая волна японизации накрыла мир молодежи.
Первыми это, естественно, заметили преподаватели. Поначалу перемены воспринимались с одобрением. Учащиеся вдруг стали молчаливыми, резко сократилось число молодых людей, принимающих в штыки все, что говорит преподаватель. Более того, если верить преподавателям, учащиеся даже начали заниматься и в одном колледже, знаменитом своим спартанским духом, успеваемость разом возросла на пятнадцать пунктов.
Но вскоре стала проявляться и оборотная сторона, а все, что было положительного, сошло на нет.
Преподаватели и чиновники департамента образования закрывали на это глаза. Еще бы! С такой молодежью им было намного проще.
Но, как следствие, учащиеся, уподобившиеся своим японским сверстникам, потеряли способность к творчеству в широком смысле этого слова.
В мире поп-музыки это проявилось наиболее выпукло. В один прекрасный день мы вдруг заметили, что у нас в стране не осталось ни одного певца, у которого можно было бы заподозрить талант, вместо этого, как когда-то в Японии, сцену заполонили какие-то безголосые марионетки. Они во всем слушались авторитета телевизионных компаний и звукозаписывающих фирм, но у них напрочь отсутствовал слух, а голос был слабее, чем у дряхлых стариков, и в довершение всего вся эта шатия-братия корчила из себя невинных пташек.
Затем неприглядные перемены поразили профессиональный бейсбол. Прошла ночь, и на поле высыпали игроки, делающие лишь то, что им приказывал тренер, и совершенно лишенные инициативы. Они все нацепили на себя стандартную форму, так что уже было не разобрать, кто из них кто, мяч принимали непременно обратившись к нему всем корпусом, а когда он улетал в аут, бросались за ним, как угорелые, при этом все, как один, мастерски выполняли закрученный удар и бросок справа.
На наш взгляд эти игроки не имели в себе ничего привлекательного, но почему-то молодежь смотрела на них иначе, и тех, у кого была более или менее смазливая физиономия, встречали восторженными воплями толпы девочек-малолеток, не знающих, небось, даже правил игры. При этом реальные силы игрока не имели никакого значения, порой кумиром становился игрок, просидевший весь сезон на скамейке запасных.
Были и другие перемены.
Молодежь совершенно утратила авантюризм и предприимчивость. Окончив институт, они поступали на работу
Нам казалось, что мы погрузились в страшный сон.
Традиции нашей страны — авантюризм, предприимчивость, куда все это подевалось? Что стало с индивидуализмом в хорошем смысле этого слова, с духом независимости?
Если так будет продолжаться, традиции нашего общества в недалеком будущем погибнут.
Надо было что-то делать.
Но никто в правительстве не мог внятно ответить, как мы должны реагировать на происходящее.
Президент заподозрил, что в систему образования закрался какой-то роковой изъян, и приказал министру, отвечающему за образование, провести всестороннее обследование. Быть может, предположил он, невзначай была допущена какая-то роковая ошибка.
Но никаких признаков того, что в нашей стране изменились методы обучения, обнаружено не было.
Директор ЦРУ Планнер заподозрил, что японские агенты ведут подрывную деятельность, и рекомендовал президенту установить в учебных заведениях строгий контроль над преподавателями японского и восточноазиатского происхождения. Но госсекретарь и главный советник выступили против, заявив, что это только вызовет обвинения в расизме. (По правде говоря, невозможно было представить, что это происки японцев. В конце концов, это люди, которые думают только о себе, если бы у них достало ума пробраться в чужую страну и активно вести подрывные работы, они бы вряд ли скатились к нынешнему состоянию…)
Министр торговли Пьюзо предположил, что вирус японизации распространяют дети работающих в бывших японских корпорациях.
Однако и эта гипотеза показалась не слишком убедительной.
Ведь японизация молодежи шла полным ходом в разных местах по всему миру, и, например, могла цвести пышным цветом в какой-нибудь африканской глубинке, где и японца-то никто никогда не видел.
Эта проблема затронула не одну только нашу страну, она нагнала страх на весь мир и стала в том году главной темой на встрече в верхах.
Великобританский премьер-министр Эль подчеркнул, что существование Японии на земле противоречит божественному промыслу, а втихаря предложил «дезинфицировать» с помощью ядерного оружия определенный участок суши в Восточной Азии.
Резко против идеи дезинфекции выступил канцлер Германского союза Лебенброй, выразивший мнение, что по отношению к Японии достаточно политики сдерживания.
Президент Франкии Шампаню разглагольствовал о том, что франкам, имеющим прочную народную культуру, в отличие от других стран, эпидемия японизации не грозит, чем вызвал у нас саркастические усмешки.
Однако, когда через пару дней стало известно, что в провинциальном франкском городе Лила несколько сот японизированных молодых людей устроили бойкую распродажу комиксов и один из них, типичный «ботаник», был арестован по обвинению в распространении порнографической литературы, президент изменился в лице.
Излишне говорить, что увлечение комиксами всегда воспринималось нами как самый яркий символ ненормальности японской молодежи.
После этого господин Шампаню серьезно включился в дискуссию.
Лувель, премьер-министр страны Кленолистии, который и прежде не воспринимался нами всерьез, только подтвердил свою репутацию, предложив сделать обязательной для всех жителей земли прививку антияпонской вакцины. Разумеется, ему тотчас указали, что если бы таковая существовала, мы бы не знали сейчас никаких забот, после чего он снял свое предложение.
В результате, встреча в верхах так и не смогла выработать ни одного конкретного решения. Никто не знал, что делать. Ограничились тем, что постановили проводить раз в месяц совещания на уровне заместителей министров, раз в три месяца совещания министров образования, а детальное рассмотрение проблемы перенести на следующую встречу в верхах.
К тому времени, когда по окончания саммита главы государств вернулись в свои страны, положение еще более ухудшилось.
Комично, что перемены проявились в резком скачке вверх экономических показателей во всех странах мира.
В результате японизации люди стали трудиться, как проклятые, забыв обо всем на свете, благодаря чему экономика активизировалась.
Согласно докладу, за последние два года в различных отраслях производства резко снизился процент использованных оплачиваемых отпусков. Одновременно наблюдался стремительный рост накоплений.
На совещании, созванном для обсуждения доклада, министр торговли Пьюзо и министр финансов Игл, точно решившись, наконец, высказать то, что думают, взяли слово один за другим.
Министр торговли: «А что если нам молча признать свершившийся факт? У нас уже лет шестьдесят не было столь отличных экономических показателей. Даже в таких отраслях, как металлургия и автомобилестроение, на которые давно уже все махнули рукой, наблюдается удивительный рост производства. Представляется целесообразным терпеть эпидемию японизации до тех пор, пока экономика не поднимется хотя бы до уровня 1960-х годов. И еще скажу, если наша страна будет излишне бояться японизации и попытается обуздать нынешний бурный экономический подъем, то тем самым мы обречем себя на то, чтобы плестись в хвосте стран, одобривших японизацию».
Президент: «Госсекретарь, какова вероятность, что другие развитые страны примут японизацию?»
Госсекретарь: «Если так пойдет дальше, вероятность близка к ста процентам. Даже если и остались страны, которым какое-то время удавалось избегать японизации, увидев, что их страна экономически отстает, они уже не смогут позволить себе придерживаться прежней политики. Другое дело, если мы и другие развитые страны Запада, сплотившись, займем жесткую позицию и сообща станем на пути японизации. Скажем, можно было бы по примеру договора о нераспространении ядерного оружия заключить многосторонний договор о нераспространении японизации и создать систему взаимного контроля…»
Президент: «Но в таком случае нужно установить суровые санкции против нарушителей договора».
Госсекретарь: «Так точно».
Президент: «Возможно ли это?»
Госсекретарь: «Возможно… Надеюсь, что возможно».
Министр финансов: «С точки зрения финансовой политики я полностью согласен с министром торговли. Господин президент, излишне напоминать, что финансы нашей страны в плачевном состоянии. Если мы упустим этот шанс, через пять лет наша финансовая система полностью обанкротится и нас захлестнет невообразимая инфляция. Я отнюдь не выступаю за безудержную японизацию нашего народа. Лично я нахожу образ жизни японцев богомерзким и убежден, что он угрожает основам западной цивилизации. И все же, речь идет о здоровом функционировании государства. Если погибнет государство, все наши идеалы навсегда потеряют всякий смысл. Господин президент, все зависит от вашего решения».
Тут, не выдержав, вмешался главный советник президента Джугашвили.
«Что ты мелешь! — закричал он. — Низкопробное политиканство, вот как это называется! Ты готов рассчитаться за беспомощность министерства финансов, сделав из нашего народа японцев! Это преступление! Господин президент, государственному деятелю должно, не поддаваясь сиюминутным проблемам, смотреть на сто лет вперед. Если вы сейчас молчаливо допустите японизацию в обмен на краткосрочное финансовое оздоровление, историки грядущих веков заклеймят вас позорным именем политикана! Эта проблема затрагивает человеческое достоинство. Я жду от вас взвешенного решения».
Всегда мягкий министр обороны Роммель, вспыхнув, поддержал его.
«Поистине госсекретарь прав! Тут вопрос государственного суверенитета. А государственный суверенитет — это то, что мы обязаны защищать, даже если в кровавой резне погибнут сотни и сотни юношей. Приносить такие жертвы ради решения каких-то там финансовых и экономических проблем было бы неслыханной глупостью. Если это случится, я не смогу взглянуть в глаза тем бесчисленным солдатам, которые погибли во имя сохранения государственного суверенитета, и тем, которые в наше время, ради его защиты, подвергают себя жестокой муштре».
Министры финансов и торговли на два голоса принялись яростно ему возражать.
Президент, не зная, на что решиться, попросил меня высказать свое мнение.
«Марио, что ты думаешь по этому поводу?»
(Президент называл меня по имени).
«Прежде всего мы должны признать, что у этой проблемы две стороны, поскольку и государственные финансы, и государственный суверенитет имеют для нас чрезвычайную важность. Невозможно, да и не нужно определять, чему отдать предпочтение. Самое опасное — это медлить с определением своей позиции. Мы должны принять политическое решение, осознавая, что какую бы политику мы ни избрали, у нее есть обратная сторона, сулящая неисчислимые издержки. Если взглянуть непредвзято на сложившуюся ситуацию, безболезненно нам отделаться не удастся: какую бы политику мы ни избрали, она потребует от народа величайших жертв. Не следует ли нам в таком случае более внимательно прислушаться к общественному мнению? Конечно, я понимаю, что времени у нас в обрез. Может быть, мы уже опоздали. Но если в данную минуту мы примем какое-либо решение без учета общественного мнения, без всякого сомнения в стране произойдет глубокий раскол».
После этого дискуссия еще продолжалась, но, в конце концов, мое мнение возобладало — было решено слить в прессу сведения о мерах, которые могло бы предпринять правительство, и проследить за общественной реакцией.
По различным каналам мы запустили в прессу две информации о планах правительства, а именно: «Для того чтобы восстановить экономику и финансы, на несколько лет приостановить борьбу с японизацией», и «Для того чтобы сохранить суверенитет государства, решительно противодействовать японизации, даже если это вызовет замедление экономического роста».
Разумеется, мы рассчитывали, что средства массовой информации подхватят тему и развернут шумную, разнузданную дискуссию. Ведь это в традициях нашей страны.
Но к нашему удивлению, прошла неделя, вторая, а средства массовой информации так и не высказали ясно своего мнения.
Тоже — оппозиция.
Мямлили что-то невнятное, но никаких конкретных предложений не выдвигали.
Будучи в замешательстве, мы решили, что оттягивать дольше нельзя и начали проводить политику решительного противодействия японизации.
Тотчас пресса и оппозиция обрушились на нас с нападками. Народ их поддержал, и уже повсюду в стране начали проводить демонстрации протеста под лозунгами: «Правительство плодит безработных!», «Крупный капитал рвется к власти!»
Поскольку протесты нарастали, мы через три месяца сменили политику и стали молчаливо допускать известную степень японизации. (В немалой степени это отражало мнение Дюгана.)
Но мы опять встретили яростное сопротивление. Если бы на сей раз на нас ополчились военные круги и ультраправые, было бы понятно. Но с протестами выступали те же самые люди, которые прежде отстаивали противоположную позицию.
Что же все-таки происходит?
Мы были в смятении.
Мы оказались не в состоянии проводить вообще какую бы то ни было политику.
Тотчас оппозиция и пресса успокоились.
Пользуясь моментом, мы объявили о новом политическом курсе, и сразу же возобновились яростные протесты.
Отказались от какой бы то ни было политики, и вновь тишина. Мы больше не могли делать вид, что не замечаем…
Пресса и оппозиция — полностью японизировались.
Как выразить охватившее нас отчаяние?
Однако предаваться праздному отчаянию у нас не было времени.
Дело в том, что на носу были промежуточные выборы.
Оппозиционная Народная партия в чрезвычайно резких выражениях продолжала нападать на правящую Партию мира и согласия. Пресса в большинстве своем была с ними заодно, мы остались буквально в полной изоляции, без какой-либо поддержки.
По мере усиления предвыборной борьбы эта тенденция стремительно нарастала, и в день голосования мы были в таком загоне, что уже готовились потерпеть историческое поражение. В нижней палате наберем меньше ста мест. В верхней палате, вероятно, не сможем удержать и десяти… Да и на губернаторских выборах у нас нигде не было уверенности в победе. Администрация президента напоминала сборище смертников, ожидающих приведения в действие приговора.
Госсекретарь Беллоу, мучаясь желудком, ходил как в воду опущенный, министр финансов Игл из-за аритмии находился под присмотром врача. Министр торговли Пьюзо не поднимал глаз, а руководитель избирательного штаба Майк Дюган вообще три дня не подавал о себе никаких вестей.
Президент, разумеется, бодрился, но выглядел постаревшим на десяток лет.
Однако результаты выборов, ставшие известными на следующий день, наполнили нас ликованием.
Победа! Вопреки ожиданиям, нами была одержана историческая победа! В нижней палате мы отхватили три пятых мест, в верхней — две трети, на губернаторских выборах наши кандидаты завоевали больше половины постов.
На заседании кабинета президент расплывался в довольной улыбке, а корреспондентам заявил: «Народ — здоров!»
Но с нашей победой положение в стране не изменилось ни на йоту. Непосредственно после своего сокрушительного провала оппозиция говорила: «Мы должны извлечь уроки», «Будем бороться за здоровые демократические ценности», но им хватило недели, чтобы напрочь забыть все свои обещания и начать с еще большим остервенением нападать на любое действие правительства. Их речь запестрила словами «решительный отпор», «полная обструкция», «нет и еще раз нет».
Им вторила пресса, безудержная в своих нападках на правительство.
Наше правительство заклеймили как «бездействующее, пассивное, более того — недееспособное», называли «самым худшим за всю историю». Парламентского секретаря Партии мира и согласия Джона Ховарда совершенно огульно объявили закулисным руководителем, навесив на него кличку «серый кардинал».
Одновременно поднялись крики, что администрация президента — не более чем марионетка в руках Ховарда.
В истории нашей страны никогда еще не было ничего подобного.
Растерявшись перед неслыханными нападками, мы, однако, были искренне убеждены, что народ на нашей стороне.
Но довольно скоро наступил день, когда это заблуждение рассеялось.
Три крупнейших телекомпании опубликовали результаты опроса общественного мнения о доверии президенту.
Тринадцать процентов…
Это были самые позорные цифры со времен администрации Никсона.
Как только стали известны результаты опроса, президент принял решение подать в отставку.
Никто из высших чинов его не удерживал.
Все были готовы единодушно подать в отставку.
Президент попросил меня объявить об этом в шесть часов на традиционном брифинге для журналистов.
Я набросал текст заявления.
За все время моей работы в администрации у меня не было более тяжелой обязанности.
Однако заявление об отставке было в срочном порядке отозвано.
Дело в том, что открылись новые, совершенно удивительные факты. А именно, уровень доверия к вице-президенту Моргану был еще ниже, чем у президента, всего лишь семь процентов. И это еще не все. Поддерживающих формирование правительства оппозиционной Народной партией набралось еще меньше — каких-то четыре процента.
В анкетах были приведены мнения некоторых граждан, большинство из которых сводилось к следующим.
«В нынешнем правительстве сидят дураки, но оппозиция-то ничем не лучше. Я не доверяю ни тем, ни другим, думаю нынешнее правительство все-таки предпочтительнее, чем оппозиция» (служащий фирмы, пятьдесят лет).
«Политика? Плевать я хотел. Все политики давно прогнили. Совесть совсем потеряли. Подумали бы хоть немного о нас!» (разнорабочий, двадцать лет).
«Мне не нравится родимое пятно на лице президента» (служащая, двадцать семь лет).
«Оказывается, президент даже не знает, почем редька! Тут как-то в интервью сказанул, что шестьдесят три цента. Разве купишь сейчас редьку дешевле семидесяти центов? Как может управлять государством человек, не знающий даже, сколько стоит редька?» (домохозяйка, тридцать девять лет).
«Да никакой разницы, что президент, что оппозиция. Считаю, что пресса тоже во многом виновата: покричат, покричат и умолкнут. Если так пойдет дальше, народ вообще разуверится в политике. Хватит пренебрегать народом!» (управляющий фирмы, шестьдесят лет).
Ознакомившись с опросом, президент понял, что в нашем народе произошли чудовищные изменения. Он решил, что оставить сейчас пост президента значило бы изменить своему долгу.
Президент немедленно созвал японоведов и попросил высказаться по поводу опроса.
Ответ был единодушным.
«Господин президент, нет никакого сомнения. Это типичная политическая психология японцев».
На следующий день на заседании кабинета вступительная речь президента была исполнена неподдельным трагизмом и пафосом. Вот что он сказал:
«Друзья! Мы с вами сейчас остались в полном одиночестве. Все то прекрасное, что от самого основания государства было заложено в характере нашего народа, повержено в прах. Но мы не имеем права отказываться от своего долга. Что бы ни произошло с народом, что бы ни произошло с прессой, мы будем следовать избранному пути, как велит нам долг. Будущие историки вынесут свой вердикт. Через сто лет, может быть, через тысячу… Это не важно».
Вдохновленные его словами, мы вернулись к своим обязанностям.
Но, увы, нашего мужества хватило ненадолго.
Вскоре нам стало известно о невероятной коррупции, поразившей ряды нашей Партии мира и согласия.
Депутаты ушли с головой в дележ прибылей от государственных концессий. Государственные предприятия в мгновение ока стали их удельной вотчиной. Они с гордостью именовали это «депутатским подрядом», и сыпали такими фразами: «Здравоохранение — мой кусок пирога», «Пусть только эта строительная фирма поартачится, сто лет будут сидеть на голодном пайке!» «Телекоммуникации — вотчина моего босса! Пусть президент не сует свой нос, куда не следует!»
Довольно скоро нижняя палата перешла под контроль фракции, образованной этими «подрядными» депутатами, верхняя палата не замедлила последовать их примеру.
Из-за этого властные полномочия президента резко сократились, и, как «предупреждала» пресса, он сделался марионеткой в руках лидера парламентской фракции.
Вслед за этим, высшие правительственные чиновники один за другим потеряли свои посты (впрочем, теперь это на японский манер называлось «провести реорганизацию»).
На их место пришли рядовые, совершенно недееспособные депутаты, известные лишь своим долгим сидением в стенах парламента. А для того, чтобы как можно больше депутатов могли побыть в высоком ранге, срок руководителей министерств был ограничен от полугода до года, и самых тупоголовых, ни на что не способных депутатов направляли туда в порядке очереди.
Так что к концу президентского срока в его команде ни осталось ни одного из первоначально назначенных сотрудников. (Мне тоже полгода назад пришлось уступить свое место заднескамеечнику из Партии мира и согласия. Я не высказывал особых возражений. В тот момент я подсознательно руководствовался японской поговоркой «Плетью обуха не перешибешь».)
Президент во всем прислушивался к мнению партии, с лица его не сходило раболепное выражение. Когда пришел срок оставить свой пост, он, учтиво склонив голову, произнес следующую маловразумительную речь:
«Власть — это то, что мы торжественно наследуем от начальствовавших верховных правителей, издревле трудившихся молча, сжав зубы, в поте лица своего. При всей моей неспособности, я дерзнул на протяжении восьми лет нести на себе тягостное бремя президентства, в избытке благодарности, навек запечатленной в моем сердце, добросовестно ступая шаг за шагом, внимательно прислушиваясь к мнению окружающих, какой бы пост они ни занимали, старательно исполнял все, что исполнить мне надлежало, в соответствии с чаяниями народа…»
Таким образом, с лица земли исчез последний неяпонец, и мы вступили в новую, головокружительную эпоху. В эпоху, когда в мире, кроме японцев, никого не осталось…
Nihonkoku no gyakushu by Kyoji Kobayashi
Copyright © 1996 by Kyoji Kobayashi
Было это лет десять назад. Энокида совсем не помнит, как он оказался в том месте. Поздно вечером от станции Ниппори ему надо было идти к станции Угуисудани, расположенной на линии железной дороги Яманотэ; по дороге он заглянул в странного вида кофейню. С маленького пустыря у шоссе, ведущего в Иридани, он свернул направо; там вплотную к железнодорожным путям теснилось множество построенных десятки лет назад развалюх. Чтобы скрасить унылый вид, перед некоторыми домами стояли кадки с деревцами, но все равно оставалось ощущение, что жители квартала с трудом доживали там свои дни в ожидании неизбежного сноса домов. Оказавшись в столь неприглядном месте, Энокида несколько растерялся, но, когда за извилистой тропинкой его взору открылся маленький скверик с крохотными качелями и детской горкой, на душе немного потеплело.
На дальней стороне скверика стоял неказистый домик с вывеской «Кофейня „Аллея“». Вспоминая об этом позже, Энокида никак не мог взять в толк, что побудило его толкнуть открывающуюся в обе стороны замызганную стеклянную дверь, как вообще он мог войти в сомнительного вида заведение почти в полночный час. То ли начинавшийся дождь загнал его в эту кофейню, то ли хмель еще не выветрился, а может, просто захотелось выпить кофе. Как бы то ни было, Энокида открыл дверь и заглянул вовнутрь: безрадостное ощущение вызывали стоявшие почти вплотную друг к другу три столика, каждый на двоих, и убогое убранство — репродукции безвкусных картин на белесых стенах и дешевая утварь. К тому же в этом тесном заведении не было ни одного клиента, и Энокиде тут же захотелось повернуться и уйти. Но все же он вошел; возможно, на него благотворно подействовала необычайная мелодичность голоса пожилой женщины, которая поприветствовала его не слишком радушно, но и не холодно.
— Можно войти? Поздновато, правда…
— Проходите, пожалуйста. — Женщина неопределенным жестом указала на один из столиков. Увидев, что посетитель замешкался, она пробормотала: — У нас и второй этаж есть.
«Надо же, а я и не заметил», — подумал про себя Энокида.
Действительно, от самой двери наверх вела узкая крутая лесенка. Рядом с пожилой женщиной стояла, прижав к груди круглый поднос, девица, судя по возрасту — ее дочь. Своим безразличным видом она показывала, что Энокида прервал их разговор. Он почувствовал себя посторонним в этой маленькой кофейне, где две женщины вели свою, не для чужих ушей, беседу.
— Ладно, пойду на второй этаж, — бормоча это, он стал подниматься по лесенке.
— Извините, обувь снять забыли…
«А, туда надо без обуви… Вообще, куда меня занесло? — подумал Энокида. — Маленькая забегаловка, или что посолиднее? Впрочем, на двери написано „Кофейня“.»
Чувствуя что-то вроде досады, он все же снял обувь и, прежде чем подняться на второй этаж, заказал именно кофе. Убедившись, что женщина поняла его, о чем свидетельствовал кивок головой, он взошел на ступеньки скрипучей, пропахшей плесенью лестницы.
Наверху лампочка без абажура еле освещала узкий коридорчик, который заканчивался пожелтевшей от времени раздвижной стеной-перегородкой. Поскольку рядом, вероятно, был туалет, идти, наверное, следовало, за перегородку. Помещение ничем не отличалось от самого обыкновенного жилища. За перегородкой оказалась приблизительно десятиметровая комната в традиционном японском стиле — в ней стоял маленький комод, в углу валялось несколько подушек для сидения, к окну был придвинут низенький столик с пепельницей. Испытывая недоумение (черт-те куда занесло) пополам с апатией (будь что будет!), Энокида поднес к столику подушки, скрестив ноги сел на них, облокотился о стол и закурил. Тут же послышалось скрипенье лестницы, шаги, после чего с невозмутимым видом вошла молодая подавальщица, неся кофе и сахар. Пробормотав формальное «Приятного аппетита», она удалилась вниз по скрипучей лестнице.
Почти час провел Энокида в этой странной комнате. Впрочем, странность ее заключалась единственно в том, что она была слишком обычная — миллионы японцев спят, едят в таких комнатах: ни малейшего намека на «заведение», «кофейню». Так и осталось невдомек Энокиде, как случилось, что он сидит тут и прихлебывает кофе. На стенах висели календари с фотопейзажами, несколько хрупких безделушек украшали комод, на нем же стояли в рамочках фотографии: улыбающиеся женщины-подавальщицы, которых он встретил внизу, а также дети и старики. Притолоку украшала стрела от лука «Хама»[22] с надписью «Храм Симоя». Приоткрыв грязное, с обветшавшей рамой окно, можно было увидеть тот самый скверик, на котором старшеклассники — мальчики и девочки, — не обращая внимания на дождь, в сандалиях на босу ногу катались на качелях. Двое, лениво раскачиваясь, вели неторопливый беззаботный разговор. Солнце давным-давно село, но влажная духота конца лета не спадала и в этот час. Неподалеку, за домами и сквером, проходила кольцевая линия электрички Яманотэсэн и связывающая Токио с Йокогамой линия Кэйхин — Тохоку, по которым каждые несколько минут мимо маленькой станции с грохотом проносились поезда.
Энокида вдруг ощутил полный покой, будто забрел случайно в чайную комнату какого-то дома и знай попыхивает там сигаретой. Неожиданное сравнение пришло ему в голову: он, как воришка, ночью пробрался в чужой дом, совершил задуманное, потом, убедившись, что хозяева крепко спят, уселся себе в укромной комнате и не спеша закурил в свое удовольствие. «Впрочем, — ухмыльнулся Энокида, — будь он вор, вряд ли был бы так безмятежен». Вспомнилась давняя история: умер кто-то из дальних родственников, и ему вместе с другими людьми пришлось провести ночь у гроба покойника в доме, куда он попал впервые. Захотев в туалет, он прошел в дальний конец огромного дома и, отодвинув легкую перегородку, очутился в полутемной заброшенной комнате, вдали от гостиной, где подавали суси[23] и сакэ и откуда едва слышно доносились людские голоса. Радуясь своему одиночеству, Энокида приятно проводил время, куря сигарету за сигаретой. Из-за стенки-окна просматривался двор, еще полностью погруженный во тьму, однако напрягши зрение, можно было различить деревья, кусты, неясные контуры камней — все это дарило покой и отдохновение. Лунный свет, заливавший этот пейзаж, наполнил его грудь неизъяснимой радостью. Вдруг возникло странное чувство, что всем облаченным в черное людям, собравшимся в этом доме, и ему в том числе, нет никакого дела до покойника. Мягкому лунному свету, обволакивавшему землю, безразличны были и усопшие, и живые. То, что Энокиду не слишком тронула чужая смерть, возможно объяснялось тем, что покойника при жизни он почти не знал, никоим образом не был с ним связан. Но так или иначе, в безразличии луны и в собственном безразличии Энокида не находил ни холодности, ни жестокости; было нечто другое — ощущение свежести наполняло душу.
Почему-то здесь, в убогой комнатке на втором этаже заведения под названием «Аллея», где он потягивал не совсем дрянной, но и не слишком вкусный кофе, вспомнилась Энокиде та ночь. Свет луны, будто навеваемый этим воспоминанием, ласково касался сверкавшей за окном реки и вызывал в памяти другие — о длинных вечерах, когда вот так же светилась за окном река Сумидагава. В то время некая особа, с которой он сожительствовал, снимала квартиру с прекрасным видом на эту реку. Домой она порой возвращалась очень поздно, Энокида своим ключом открывал ее квартиру и до рассвета проводил там в одиночестве томительные часы. Он был уже не в том возрасте, когда судорожно пытаешься мысленно воссоздать образ отсутствующей подруги, однако гнетущее ожидание томило сердце смутной и одновременно острой ревностью. В такие минуты он подходил к окну, раздвигал шторы, вглядывался в освещенную луной реку, и постепенно на него находило тихое умиротворение. Да, связь с этой женщиной послужила ему хорошим уроком. Он по-своему любил ее, но, желая избежать сердечных терзаний, сдерживал себя, старался сохранять покой в душе. Долго так продолжаться не могло, возлюбленная бросила его и вернулась в деревню. А у Энокиды осталось только воспоминание о спокойно текущей в лунном свете реке. «Удивительное дело, — размышлял Энокида, — память сохранила не интимные сцены, не прогулки вдвоем, а лишь бесконечные ожидания и такой вот ночной пейзаж…» Вероятно, именно ночной пейзаж, сопровождавший томительные переживания, разбил их любовь.
…На втором этаже кофейни «Аллея» Энокида погружался в подобные воспоминания, они приходили одно за другим, но, как ни странно, такое времяпрепровождение не тяготило его. А мысль о том, что и ныне, как в своей прежней жизни, он абсолютно одинок, даже показалась ему отрадной.
С сожалением подумав, что пора уходить, Энокида вышел из комнаты и спустился по лестнице вниз. Молодой подавальщицы уже не было. Уплатив за кофе не ахти какую сумму, он пытался разговориться с подавальщицей постарше, по всей видимости хозяйкой кофейни. Это была уже порядком потрепанная жизнью женщина лет сорока пяти.
— Надолго я у вас застрял, — сказал он, но она лишь улыбнулась в ответ:
— Да будет вам…
Энокида вышел на улицу. Лил дождь, и в скверике было уже пусто. Ориентируясь по гудкам поездов, он направился к станции, сворачивая то вправо, то влево. Он был так погружен в себя, что невольно оторопел, оказавшись на улочке, где со всех сторон его окружали маленькие, сомнительной репутации отели с навязчивой неоновой рекламой.
С тех пор по настроению Энокида заходил в кофейню «Аллея». Раз или два в месяц, когда выпадало свободное время, он не спеша шел вечером от станции Ниппори до угла, открывал дверь кофейни, снимал обувь, поднимался на второй этаж и курил там, облокотясь на столик; иногда брал с собой книгу, но в нее редко когда заглядывал, просто сидел и думал — ни о чем. Со временем календари на стенах менялись. Однажды зимой поздно ночью заглянув в «Аллею», Энокида обратил внимание на невесть откуда появившуюся тут печурку, а когда наступило лето, заметил вентилятор. На первом этаже, бывало, сидели один-два посетителя, кое-кто держал перед собой развернутую спортивную газету; на второй этаж, однако, никто никогда не поднимался, так что чье-либо общество Энокиде не грозило.
Эту убогую десятиметровую комнатку Энокида стал воспринимать как свою персональную комнату отдыха. Есть же на вокзалах и в аэропортах комнаты отдыха и залы ожидания, в кинотеатрах и больницах — помещения для курения; вот и у него в Токио в кофейне «Аллея» имеется собственная комната, пусть маленькая и не очень опрятная. Эта мысль радовала Энокиду. В Италии, во Флоренции есть знаменитый монастырь с фресками этого… как его?.. Фра Анджелико. Для размышлений о Боге и общения с ним монастырь располагает двадцатью — тридцатью кельями. Обстановка в них скромная: кровать, стол да стулья. Но в каждой келье Фра Анджелико оставил свои великолепные фрески. Много лет назад, посетив эти места, Энокида живо представил себе, как богопослушные монахи-затворники дни напролет проводят в этих тесных каморках, и почувствовал в этом своеобразную прелесть. И еще ему подумалось тогда, что вряд ли созерцание чувственных цветов и линий способствует рождению аскетических мыслей. Ну а вдруг именно в раскованных чувствах, которые вызывают такие цвета и линии, — вдруг именно в них скрыта таинственная составляющая Веры? Это может показаться несколько смешным, но в комнатенке на втором этаже «Аллеи» он сам невольно предается таким же аскетическим и благостным мыслям, как монахи средневекового итальянского монастыря. Разница лишь в том, что «Аллея» не предназначена для бесед с Богом, здесь можно лишь полностью отдаться расслабляющим воспоминаниям.
Молодая подавальщица, с которой он столкнулся первый раз, незаметно исчезла, ее сменила другая, ту — третья… Энокида и не пытался запомнить их всех, но неизменно в памяти оставалась женщина в летах. Кажется, ей приходилось по несколько месяцев работать одной. Не так уж часто посещал Энокида «Аллею», но по прошествии некоторого времени хозяйка, встречая его в дверях, стала улыбаться ему как давнему знакомому, ни словом, правда, не выдавая особой симпатии, что отнюдь его не огорчало. Обычно между постоянными клиентами и хозяевами подобных заведений устанавливаются вполне доверительные отношения, происходит обмен любезностями и все такое прочее. Энокиде это было бы в тягость и казалось бы чем-то провинциальным. «Добрый день!», «Пожалуйте!» — вполне достаточно.
Так прошло ни мало ни много десять лет; само собой, и хозяйка «Аллеи» поседела, и в волосы Энокиды закралась седина. За все эти годы ничего, кроме кофе, Энокида не заказывал.
Зима в тот год была очень холодной, морозной. Только раз Энокида зашел в кофейню. А потом — дело было уже в середине мая, стояла ясная погода — после долгого отсутствия, к тому же днем (что совсем удивительно!), Энокида, оказавшись на углу улицы Инэгиси, прошел чуть вперед к знакомому дому, но… таблички «Кофейня „Аллея“» не увидел. Дом, ставший для него почти родным, опустел и стал похож на все прочие вокруг. Заглянув в дверную щель, Энокида разглядел пустую комнату без столов и стульев; опорожненные бутылки, бумага и другой хлам довершали впечатление полной разрухи. Чувствовалось, что сюда давно уже не ступала нога человека. Толкнул провисшую дверь — она не поддавалась: либо на ключ была заперта, либо перекосился дверной проем. Толкнул еще раз, посильнее — дверь никак не открывалась. Энокида вспомнил, что такое уже бывало. Может и сегодня здесь выходной? Или кофейню закрыли на ремонт? Однако все говорило о том, что «Аллея» закрылась навсегда. Энокида направился к станции Угуисудани, с каждым шагом все сильнее ощущая горечь и досаду.
Где еще в Токио найдешь подобное место? Такое же необычное? Можно, конечно, снять квартиру и превратить ее в свое тайное убежище. Но это казалось ему пресным и вряд ли доставило бы удовольствие. Снять квартиру, чтобы убивать время, сидя там в полном одиночестве, скучать, пытаться как-то развлечь себя — одна мысль об этом была нестерпима. Другое дело — облюбованная им комнатка на втором этаже «Аллеи»: не покидавшее его там чувство, будто он тайком вторгается в чужое жилище, делало еще более притягательным пребывание в ней, это неведомое никому место позволяло ему лениво отдаваться всплывающим одно за другим воспоминаниям…
«Аллея». Что стоит за этим названием? Ни одна загадка в последние десять лет так не мучила Энокиду. Может быть, когда-то владельцем кофейни был некий господин Намики?[24] А может быть название связано с тем, что вблизи и в самом деле была настоящая аллея? В любом случае, думал Энокида, это название очень подходило кофейне.
На платформе станции Угуисудани в ожидании поезда он слушал, как высоко в голубом небе, перекрывая земной гул, пел свою бесконечную песню жаворонок, и до него вдруг дошло: хозяйка кофейни умерла.
Namiki by Hisaki Matsuura
Copyright © 1996 by Hisaki Matsuura
Однопутка Биёро — Хоромаи в черте города идет параллельно с основной линией.
Сверкающий стеклами курортный экспресс, поравнявшись с тепловозом серии КХ-12, обгоняет его медленно, будто желая вдоволь налюбоваться этой диковиной.
То ли это случайная прихоть расписания, то ли так было задумано специально, чтобы порадовать взоры едущих из города лыжников — пассажиры экспресса, гроздьями свисая из окон, не отрывают глаз от ярко-красного — цвета, принятого на старых железных дорогах, — локомотива. Вот экспресс приближается к развилке, где линия Хоромаи резко сворачивает влево, и в его широких стеклах мелькают вспышки сразу нескольких фотоаппаратов.
Рейсов до Хоромаи всего три, и КХ-12, отправляющийся в восемнадцать часов тридцать пять минут — последний из них.
— Надо же, ну дают! Нашли что снимать! А, начальник? — проводив взглядом быстро удаляющийся по снежной равнине экспресс, молодой машинист поднял глаза на Сэндзи, стоявшего на месте помощника.
— Ну уж ты хватил! Как это «что снимать»? Ведь наш КХ-12, считай, теперь вроде памятника культуры. Некоторые даже с Хонсю сюда приезжают, чтобы только поглядеть на него.
— А чего тогда закрывают нашу линию?
— Какие-то сложности — то ли интенсивность движения не та, то ли дело в рентабельности.
«Да уж…» — и машинист, подняв руку, ткнул большим пальцем себе за спину в сторону единственного вагона. Там не было ни души, пустые зеленоватые сиденья поблескивали в тусклом свете флуоресцентных ламп.
— Кто бы такое говорил, только не начальник центрального вокзала Биёро… — сказал он.
— А что?
— Да ведь на линии Хоромаи отродясь не было никакой ихней дерьмовой интенсивности! Я уже четвертый год работаю, и в школьные каникулы тут всегда так. Чего же они именно теперь придумали закрывать линию?
— Кто их знает? Думаю, нас до сих пор не трогали только благодаря былым заслугам. Ты-то ведь сам из Хоромаи, небось помнишь, как тут жизнь кипела в прежние времена.
Процветание Хоромаи, конечной станции местной железной дороги, началось в эпоху Мэйдзи, тогда этот городок быстро вырос в один из самых значительных центров каменноугольной промышленности на Хоккайдо. По железнодорожной ветке длиной в двадцать с лишним километров, вдоль которой располагалось шесть станций, непрерывно курсировали паровозы Д-51, до отказа груженные углем. Теперь же по ней ходил один-единственный тепловоз, утром отвозивший старшеклассников в школу, а вечером привозивший их обратно, и все промежуточные станции обезлюдели. С тех пор как закрылась последняя шахта, прошло десять лет.
— Я слышал, Отомацу-сан со станции Хоромаи в этом году уходит на пенсию. Наверное, потому и…
— Ну вот, и ты туда же. Нечего повторять за другими. Да и кого в Саппоро волнуют такие вещи?
КХ-12 больше из чувства долга, чем по необходимости, остановился на пустынной станции Северная Биёро.
— Ну и снегу! Хоть бы почистили платформу, того гляди ее совсем занесет.
— Да ладно, плевать. Внимание, внимание! Поезд отправляется! — зычно закричал Сэндзи, поторапливая несуществующих пассажиров. Неожиданно громко запыхтев, КХ-12 снова заскользил по снежной равнине.
Поправив меховой воротник рабочего плаща, Сэндзи вернулся к прежнему разговору.
— Тут все одно к одному. В этом году Отомацу-сан выйдет на пенсию, в следующем — я…
— Ну, вы-то вроде станете директором всего вокзального комплекса.
— Кто это тебе сказал?
— Да все говорят. В Биёро об этом каждая собака знает. Вот достроят в будущем году новое вокзальное здание, вы сразу же туда и перейдете.
— Хватит пороть ерунду. Ничего еще не решено. Да вроде мне и не пристало… Там ведь придется, нацепив костюм с галстуком, кланяться всем подряд вместе с продавцами из универмага, которых привезут с Хонсю.
— Это точно! Вы ведь путеец до мозга костей. Вам бы все машинистом на паровозе — ту-ту!.. — Кстати, а что будет со мной? Мне все говорят — переходи на основную линию.
— И что?
— Как что? Там эти новые поезда, я в них ничего не смыслю. Да еще начнут гонять кому не лень — то в ларек сбегай, то лапшу подай… Нет, все это не по мне!
— Ну, не велика беда. Уж если тебе удается управляться с этой рухлядью, ты и с суперэкспрессом наверняка совладаешь. Еще и спасибо скажешь.
— Ну нет, скорость больше пятидесяти километров — это не для меня. Я сразу в штаны наложу. Уж это точно.
Взяв перчатку, Сэндзи протер ветровое стекло.
КХ-12 полз по пологому подъему, справа и слева к дороге вплотную подступали холмы. Несколько раз по пути попадались короткие тоннели, и с каждым новым тоннелем снежный покров становился все толще.
— Гляньте-ка, начальник, похоже, завтра без снегоуборщика не обойтись.
Фары выхватывают из темноты световую дорожку, если не отрываясь долго смотреть на нее, начинает казаться, что мчишься в какой-то неведомый сказочный мир. Облокотившись на распределительный щит, Сэндзи вглядывался в даль, в свет и тьму впереди.
— Доберемся до Хоромаи — и сразу же двинешь обратно. А то еще застрянешь в снегу, а на дороге никого, Новый год ведь.
Машинист с сожалением посмотрел на стоявшую у ног Сэндзи двухлитровую бутыль.
— А я-то думал заночевать в Хоромаи.
— Еще чего! А если кто-нибудь захочет поехать последним рейсом?
— Да откуда?..
КХ-12 остановился на станции в ложбине. Какие там пассажиры, перед зданием вокзала не было ни одного фонаря, лишь темнели заброшенные, полуразрушенные дома.
— Дело даже не в том, что я еду к Отомацу-сан нарочно, чтобы с ним вдвоем выпить за Новый год. Ты только представь себе, какие разговоры поведут два старика. Или, может, тебе тоже хочется с нами выпить да всплакнуть? А?
— Да я пошутил. Не берите в голову… Внимание! Поезд отправляется!
— Вот это голос так голос!
— Учусь у Отомацу-сан.
Скоро вдали за замерзшей рекой показались огни Хоромаи, над городком нависали темные силуэты терриконов.
— Погуди-ка. Мы задержались на пять минут, Отомацу наверняка уже стоит на платформе.
КХ-12, словно жалуясь, что годы его сочтены, загудел слабым от старости голосом, и окрестные горы откликнулись далеким эхом.
Когда тепловоз вынырнул из круглого отверстия тоннеля, впереди показался вокзал Хоромаи. За заснеженным зданием вокзала виднелась разработка с полуразрушенными строениями, вдали, словно привидение, вырисовывался силуэт конвейера.
Машинист и Сэндзи одновременно вскинули руки, указывая на подвесной семафор, и подали голосом сигнал.[25] Лобовой прожектор выхватил из тьмы платформу с кирпичом. Там, где прежде был пакгауз, где днем и ночью раздавался скрежет грузовых платформ и локомотивов, расстилалась бескрайняя снежная равнина.
— Гляньте-ка, начальник, совсем как в сказке.
Даже колеса стучали по рельсам как-то особенно глухо. Старый начальник станции Хоромаи стоял на вокзальной платформе с фонарем в руке, не обращая внимания на летящий ему в лицо мелкий колючий снег.
— Даже и не подумал уйти, а ведь мы задержались на пять минут. И это при морозе в двадцать с лишним градусов!
Отомацу в толстом форменном пальто и темносиней фуражке с опущенным ремешком неподвижно стоял на самом краю платформы конечной станции, плечи его были припорошены снегом. Вытянувшись в струнку, он взмахнул рукой в белой перчатке, точным движением указывая на путь.
— Хорош Отомацу-сан, правда? Хоть картину с него рисуй.
— Какой он тебе Отомацу-сан? Молод еще. Лучше называй его господин начальник. Да ты только посмотри на него — ведь настоящий путеец! Куда до него нынешним начальникам станций: эти олухи только и годны на то, чтобы зачислить их в штат вокзальной обслуги.
— Меня почему-то всегда слеза прошибает, когда я его вижу.
Машинист еще раз дал гудок и затормозил. КХ-12, прогромыхав, остановился у конечной станции.
Поскрипывая сапогами по снегу, успевшему тонким слоем покрыть платформу за те пять минут, на которые опоздал КХ, к ним подошел начальник станции Отомацу.
— Вот и мы, Ото-сан. Совсем закоченели. Прости за опоздание.
Улыбаясь, Сэндзи спустился на платформу.
— Что ты, не велика важность. С Новым годом!
— И тебя тоже! Собственно говоря, я собирался встретить его с тобой, да этот паршивец Хидэо заявился к нам со своим сынишкой.
— Да что ты, неужто наш малыш Хидэ стал отцом? А ты, Сэн-тян, значит, теперь у нас дедушка? Первый внук, поди души в нем не чаешь.
— Да, он у нас очень славный. — Тут, осознав, что, сам того не желая, больно ранил Отомацу, Сэндзи прикрыл рот перчаткой.
— Я звал Хидэо поехать со мной, думал, отметим Новый год втроем, но у него завтра первый рабочий день… Извинись, говорит, за меня.
— Не велика важность. Он небось занят по горло: шутка ли — начальник отдела в Саппорском центральном управлении. Скажи ему, чтобы не беспокоился.
— Я уж прослежу, чтобы еще до весны он заехал к тебе, как положено, уважил. А то ведь что получается: когда он переводился в Саппоро — обещался костьми лечь за линию Хоромаи… Прости, что я ничем не сумел помочь. Нехорошо получилось. — И сорвав с головы шапку, Сэндзи низко склонил свою лысую голову.
— Полно тебе, Сэн-тян. Не хватало еще, чтобы начальник Центрального вокзала Биёро мне кланялся. Я и ответить должным образом не умею.
С донельзя сконфуженным видом Отомацу проскользнул мимо Сэндзи и заглянул в кабину.
— Да, досталось тебе сегодня, — обратился он к машинисту. — Зайди-ка, погрейся.
Не отводя глаз от спины продолжающего кланяться Сэндзи, тот ответил:
— Очень уж сильный снегопад, господин начальник, пожалуй, я двинусь обратно не задерживаясь.
— Вишь ты, господин начальник, значит. Небось это Сэн-тян тебя научил. Да какой я начальник! Совсем старика в краску вогнали! У меня и подчиненного-то ни одного нет.
С этими словами Отомацу извлек откуда-то из-за спины сигнальный флажок. Затем, согнув свое длинное и худое, как у журавля, тело, похлопал Сэндзи по спине:
— Сэн-тян, да никак ты еще больше раздобрел?
— Не говори. — Сэндзи наконец поднял голову. — И на Новый год ел за четверых. Да, кстати, вот хозяйка моя просила тебе передать.
— Ох ты, ну спасибо. Вот и у меня Новый год. Проходи покуда в дом, я только отправлю его и тут же приду.
Оставив Отомацу провожать КХ-12 в обратный рейс, Сэндзи пересек путь и двинулся к вокзалу.
Вокзал в Хоромаи, построенный еще в эпоху Тайсё,[26] до сих пор не утратил былого великолепия. В просторном зале ожидания был высокий потолок с янтарного цвета балками и треугольными окнами, украшенными витражами весьма романтического содержания. На стене, над выходом на перрон, окаймленным деревянной рамой, все еще, будто кем-то забытое, висело ведущее колесо — символ государственной железной дороги. Каждая из отполированных временем до блеска скамей представляла собой историческую реликвию.
«Неужели нельзя сохранить хотя бы это здание?» — подумал Сэндзи. Протянув озябшие руки к мазутной печурке, он опустился на скамью.
В полной тишине прозвучал гудок КХ-12.
— Вот и я. — Принеся с собой запах снега, вернулся Отомацу и, сматывая флажок, сказал, указывая на привокзальную площадь:
— Видал? Уже и трактир закрыли.
— Да ну? Надо же, в самом деле… А что случилось с бабусей? — спросил Сэндзи, заметив, что света не было и в покосившейся мелочной лавке, которая единственная держалась до последнего.
— Ее сын вроде бы купил дом в Биёро. Сам понимаешь, не мог же он бросить тут старуху, которой за семьдесят. Теперь приходится самому торговать сигаретами да газетами.
— Ну, это уж слишком, Ото-сан. Мало того, что ты должен сам продавать билеты, сам убираться, охранять пути, — так неужто еще и газеты?
— А что делать? Ведь у нас в Хоромаи еще осталось около ста домов. Конечно, одно старичье, но ведь и им хочется хотя бы газеты читать.
Из конторы донеслась печальная эстрадная мелодия.
У Сэндзи вдруг возникло неприятное чувство, будто терриконы, силуэты которых окружали вокзал, вот-вот обрушатся на него. Вытащив сигареты, он закурил.
— А это тебе к Новому году. Особое саппорское сакэ, Хидэо просил передать.
— Вот спасибо, такую тяжеленную коробку пришлось везти… А я, с тех пор как моя хозяйка скончалась, уж и забыл как Новый год справляют…
— Сколько же лет с тех пор, как Сидзуэ-сан?..
— Какое там лет — всего-то в позапрошлом году. А кажется, будто уже лет десять прошло.
— Одиноко небось тебе здесь?
— Да нет. Вокруг такое же старичье, так что ничего. Пойдем в дом, я только погашу огонь в печке.
Сэндзи решил начать с серьезного разговора, а потом уж перейти к выпивке.
— Кстати, Ото-сан, похоже, будущей весной меня переведут на работу в новый вокзальный комплекс.
— Что ты говоришь! Отлично!
— Вот я и подумал — не перебраться ли и тебе в Биёро? Сам посуди — двенадцать этажей, стеклянные лифты. Финансируют все это один токийский универмаг и Японская железная дорога. И я могу замолвить за тебя словечко…
— Ну, если так, то лучше не надо.
Сообразив, что допустил бестактность, Сэндзи прикусил язык.
— То есть спасибо тебе, конечно, но я, пожалуй, пока воздержусь.
— Но почему, Ото-сан?
— Да я эскалаторов и тех страх как боюсь. Я ведь совсем не то что ты. Правда, ты тоже был раньше простым путейцем, зато дослужился до начальника Центрального вокзала Биёро, а я, куда уж мне до тебя…
— Но Ото-сан, ты ведь прекрасный механик.
— Вовсе нет, ни в чем, кроме железной дороги, я не смыслю. Я и школ никаких не кончал, все, что знаю, добыто собственным потом и кровью. Да для этих, которые из Токио, я все равно что иностранец.
Они замолчали, и на них навалилась гнетущая тишина снежной ночи.
— Слушай, Сэн-тян, а Хидэо удалось что-нибудь сделать для меня?
— Вроде бы нет. Не смотри, что он кончил Хоккайдский университет, пост занимает высокий, то да се… На самом деле не такой он большой начальник, чтобы с ним считались, когда решается судьба линии.
— Ну что ж, нет так нет.
Сэндзи снова не нашелся, что сказать, и только попытался стряхнуть с пальто Отомацу снег, который, так и не растаяв, на глазах превращался в лед.
— Хозяйка-то здорова?
— Да, все толстеет.
Вдруг неприятное воспоминание мелькнуло в голове Сэндзи.
Он вспомнил, как в тот день, когда умерла жена Отомацу, тот неподвижно, глядя себе под ноги, стоял в морге больницы Биёро. Жена Сэндзи до сих пор не может простить Отомацу, что он не был рядом с женой, когда она умирала. «Каменный человек», — говорит она.
Отомацу неоднократно сообщали, что жена при смерти, но он приехал только последним поездом, после того как собственноручно погасил все фонари на станции Хоромаи. Возможно, жена Сэндзи была не так уж и неправа, упрекая его, тем более что сама она постоянно справлялась о состоянии больной по телефону, а в последние часы и вовсе не отходила от нее.
В тот день пальто Отомацу тоже было покрыто заледеневшим снегом. Опустив голову, он неподвижно стоял у изголовья покойной. «Ото-сан, почему вы не плачете?» — спросила жена Сэндзи, пытаясь расшевелить его, но Отомацу только буркнул в ответ что-то невнятное.
(Я ведь путеец, негоже мне плакать из-за родни.)
Тогда, глядя на Отомацу, который стоял, машинально комкая полу пальто, и не проронил ни единой слезинки, Сэндзи почему-то явственно ощущал стук колес Д-51 по рельсам и запах жирного паровозного дыма.
— Слушай, Сэн-тян… — Отомацу снял шапку и пристроил ее поближе к печке. Это была фуражка служащего государственной железной дороги, темно-синяя с темно-красным околышем и колесом на кокарде.
— Что?
— Я-то ладно, но что будет с КХ?
— Ну, что ни говори, а двенадцатая серия выпущена аж в двадцать седьмом году Сева.[27] Мы с тобой тогда еще были кочегарами на Д-51.
— И значит — на металлолом?
— Наработался, хватит.
Оба прекрасно помнили тот день, когда новенький, с иголочки, КХ-12 подошел к станции Хоромаи.
Сэндзи обтирочными концами начищал колеса Д-51, а Отомацу, взобравшись на тендер, сгребал в кучу уголь. По обе стороны железнодорожного полотна плотной толпой стояли жители деревни, шахтеры. Когда сверкающий КХ-12 предстал взорам собравшихся, вынырнув из тьмы тоннеля, толпа издала громкий ликующий вопль, приветствуя его, словно вернувшегося с победой воина.
(Вот это да, Сэн-тян! Глянь-ка, тепловоз пожаловал. Вот так КХ-12!) — кричал с тендера Отомацу, размахивая лопатой. Крики «ура» не смолкали до тех пор, пока стоявший на краю платформы начальник станции не принял у машиниста жезл.
— Да, раз уж и паренек, который подбрасывал уголь в паровозную топку, на пенсию собирается, наверно, жестоко заставлять работать КХ — в конце концов, чем он хуже людей?
— К тому же, Ото-сан, ведь это едва ли не последний тепловоз во всей Японии, если постараться, его можно определить в музей или в парк железнодорожников, там он наверняка попадет в хорошие руки.
— Может, попросишь, чтобы и меня заодно выставили в музее?
Оба наконец расхохотались.
— А не пора ли нам и о Новом годе подумать?
После того как были погашены фонари на вокзальной платформе, зал ожидания озарился неясными отблесками снега.
— Глянь-ка, кто-то забыл.
На одной из опоясывающих зал скамеек, растопырив руки, сидела целлулоидная кукла.
— А, тут одна малышка играла. Я и не заметил, как она ушла.
Выскочив на подъездную площадку, прямоугольник которой был словно вырезан из окружающей тьмы, Отомацу огляделся.
— Целлулоидный пупс. Сейчас такие редкость. Может, кто из пассажиров забыл?
— Да нет, это девчушечка все здесь крутилась, я ее раньше никогда не видел.
— Ну уж положим! Откуда взяться кому-то, кого ты не знаешь?
— Видать, приехала погостить к родне на новогодние каникулы. Может статься, на машине. Совсем крошечная, вот такая, очень славная. У нее еще был красный ранец.
— Ранец?
— Она сказала, что весной пойдет в школу, поэтому отец купил ей ранец. Очень милая. Все вертелась вокруг меня, никак не отставала. «Глядите, — говорит, — господин начальник, какой у меня ранец».
— Поняла, небось, что ты любишь детей.
Своих детей у Отомацу не было.
Позади конторы находились жилые помещения: две комнатушки с маленькой кухонькой. На домашнем алтаре стояла фотография отца Отомацу в форме и фотография его жены в молодые годы.
Поставив на алтарь курительные палочки, Сэндзи некоторое время молча рассматривал фотографии.
— Снимка дочки у тебя нет?
— Да ведь ей и было-то всего два месяца, когда она умерла.
— Я забыл, как ее звали?
— Юкко. Она родилась десятого ноября, в тот день как раз выпал первый снег, ну мы и назвали ее Юкико — Снежное дитя. Помнишь, ты еще говорил — вот и невеста нашему Хидэо?
— Помню. Хидэо учился тогда в средней школе. Когда я сказал: «вот тебе невеста», он надулся и отказался взять ее на руки.
Сидя друг против друга за низеньким столиком, они подливали друг другу холодное сакэ. Радио выключили, и звук текущей тоненькой струйкой воды назойливо отдавался в ушах.
— Может, это дурно, но я ведь до сих пор считаю, сколько Юкко лет. Будь она жива, ей бы в этом году исполнилось семнадцать.
— Она ведь была поздним ребенком?
— Да, мне было сорок три, а жене тридцать восемь. Видать, судьба…
Отомацу редко жаловался.
Ночью Отомацу Сато проснулся, почувствовав, что у кассы кто-то стоит. Это было в тот миг, когда неизменно точные стенные часы пробили двенадцать.
— Господин начальник, господин начальник! — донесся до него чей-то нежный голосок, ему показалось, что кто-то пытается заглянуть внутрь сквозь щели между пластинами из органического стекла.
— Чудно, в такое время… Уж не захворал ли кто? — Стараясь не разбудить Сэндзи, который крепко спал, накрывшись с головой одеялом, Отомацу неслышными шагами подошел к окну и, приоткрыв штору, увидел девочку с красным шарфом на шее. Она стояла возле кассы, облокотившись на окошко.
Девочка была старше той малышки, которую он видел накануне вечером, но в узких глазах было что-то сходное.
— А, ты за куклой?
Девочка утвердительно кивнула. Накинув поверх пижамы куртку на вате, Отомацу вышел в зал ожидания. Снег неизвестно когда перестал идти, и со стороны подъездной площадки тянулась дорожка лунного света. Небо глухо постанывало.
— Ты, наверное, ее старшая сестра?
Он протянул ей куклу, и девочка приветливо улыбнулась:
— Она все плачет: «Где моя кукла?..»
— Молодец, что пришла! Только я что-то вас до сих пор не видел. Вы чьи? — спросил Отомацу, а про себя подумал: «Понятно, городские, вон какое личико беленькое да тонкое».
— Мы живем неподалеку от храма Тэндзин. Наша фамилия Сато.
— Сато, значит. Ну, здесь все Сато. Я и сам Сато. Говоришь, рядом с храмом? Там, где масляная лавка?
Девочка отрицательно замотала головой.
— Тогда, может, вы приехали к Иса? Или к Торао?
Девочка молча трясла головой, как будто не желая отвечать.
— Ты к дедушке приехала? На Новый год?
Девочка по-прежнему не отвечала, и, решив, что довольно с нее вопросов, Отомацу заговорил о другом:
— Ты бы лучше не ходила одна, это опасно. Медведи у нас, правда, не водятся, но можно увязнуть в снегу или упасть с насыпи. Так и до беды недалеко. Погоди-ка, я сейчас тебя провожу.
— Да что вы, не надо. Мне недалеко. Да и светло, луна яркая.
Девочка говорила складно, да и вообще казалось очень смышленой.
— Сколько тебе?
— Двенадцать.
— Так ты уже учишься в средней школе? Я думал, тебе меньше.
— Я пока еще в шестом классе младшей школы. В этом году перейду в среднюю. Послушайте, господин начальник… — тут девочка замялась. Словно озябнув, она переступала с ноги на ногу.
— А, наверное, хочешь по-маленькому. Туалет справа от входа. Погоди-ка, я сейчас зажгу свет.
Приоткрыв дверь конторы, Отомацу повернул рубильник на распределительном щите. Лампочка заморгала, высвечивая заснеженную платформу.
— Господин начальник, мне что-то боязно, вы меня не проводите?
— Конечно, конечно, пойдем.
Слегка наклонившись вперед, девочка потянулась к Отомацу и ухватилась за его руку.
— Вообще-то, бояться тут нечего. Ну ладно, ладно…
Сжав маленькую ладонь, Отомацу ощутил безотчетную грусть. Возможно, потому, что вчерашняя девочка и эта ее сестра до невозможности живо напомнили ему его покойную Юкко. А может, потому, что его здешней жизни осталось всего три месяца?
Если бы только они не застудили ее тогда, Юкко наверняка бы стала такой же, как эта девочка, и каждый вечер просила бы проводить ее в туалет. Но ее нет. А все потому, что она родилась в этой глухой деревне, где даже врача нет, потому, что ее укладывали спать в смежной с конторой комнатенке, где всегда был сквозняк. Отомацу с ужасом подумал: это его работа убила его ребенка.
Поджидая девочку возле туалета, Отомацу рассеянно смотрел на противоположную платформу. Семнадцать лет назад, вьюжным утром, он стоял на этой платформе, провожая свою Юкко, которую мать крепко прижимала к груди. Он дал сигнал к отправлению точно так же, как делал это всегда, и проводил взглядом удаляющийся КХ-12. А вечерним рейсом Юкко, завернутая все в то же одеяло и уже похолодевшая, вернулась домой.
(Неужели ты и своего мертвого ребенка готов встречать, размахивая флажком?)
Так сказала жена, опустившись на корточки на заснеженной платформе с Юкко на руках.
А что он ей тогда ответил?
(Что поделаешь, я же путеец. Кто, кроме меня, может принять КХ в такую круговерть? И если я не буду размахивать флажком на платформе… Да и стрелку кому-то надо переводить. Ведь этим рейсом дети возвращаются из школы.)
Жена огрызнулась в ответ:
(Вот и твой ребенок вернулся. Посмотри во что превратилась наша Юкко, она холодная как лед…)
Это был единственный раз, когда жена позволила себе повысить голос на Отомацу, ни до этого, ни после такого не случалось. Отомацу никогда не забыть, каким неожиданно тяжелым оказалось мертвое тельце, которое жена почти насильно всунула ему в руки, таким тяжелым, что он едва устоял на ногах. Куда тяжелее обледеневшей стрелки…
И еще один голос ожил в его памяти.
(Дядя Ото, а что, Юкко умерла и ее больше не будет?)
Это был голос Хидэо. Отбросив в сторону парусиновую сумку на ремне, мальчик вклинился между супругами и вырвал Юкко из рук остолбеневшего Отомацу.
(Бедная Юкко. А я еще не хотел, чтобы она была моей невестой. Простите меня, тетя. И не ругайте дядю Ото, что он помахал для нас флажком, ладно?)
Запрятав горькие воспоминания поглубже, под толстый слой ваты, прикрывавший его грудь, Отомацу поправил воротник и стал смотреть себе под ноги.
«Весной я уже не буду путейцем, тогда и поплачу», — подумал он.
— Спасибо, господин начальник.
— Вот, попей-ка на дорожку. — И Отомацу протянул вышедшей из туалета девочке банку согретого за пазухой кофе. — Ты такая хорошенькая. Наверное, и мать у тебя красивая. Интересно все же, чья ты.
— Вот, возьмите, здесь еще половина осталась.
— Да я не хочу, пей до конца, не стесняйся.
Все деревенские ребятишки росли на глазах у Отомацу. Все они в конце концов уехали в город, но их лица остались у него в памяти. «Если даже чужие дети так меня трогают и мне доставляет такое удовольствие наблюдать за тем, как они растут, то что же я чувствовал бы, глядя на свою плоть и кровь?» — думал иногда Отомацу.
Он никогда не ездил в Биёро, и в основном потому, что не мог спокойно смотреть на выросших девочек. Когда Отомацу бродил по подземным торговым рядам, ему назойливо лезли в глаза вещи, которые могли бы подойти Юкко. Однажды он даже повертел в руках красный ранец. Иногда, не выдержав, он действительно покупал шарф или джемпер, но обычно тут же дарил их первому встречному ребенку — не везти же домой, в самом деле.
Допив кофе, девочка потянула Отомацу за рукав и жестом показала, чтобы он нагнулся.
— Что тебе?
Он склонился к ней, и девочка, совершенно спокойно обхватив его руками за шею, притянула к себе. Внезапно он ощутил вкус кофе во рту.
— Это еще что за штучки? Вот уж не ожидал!
Девочка подпрыгнула и, шлепнувшись на обледенелую платформу, засмеялась:
— Просто захотелось вас поцеловать.
— Нечего подлизываться. Ну и проказница же ты!
— Я завтра опять приду, ладно? Пока!
— Что ж, пока так пока. Иди осторожнее, не торопись, да старайся держаться поближе к середине дороги, а то еще провалишься в снег.
Девочка легко, словно танцуя, пробежала мимо турникетов и, несколько раз оглянувшись, скрылась в здании вокзала.
— Не беги так быстро!
Когда Отомацу вернулся в зал ожидания, девочки там уже не было. В зал струился яркий лунный свет. Проходя через витражи на окнах, он, будто волшебный фонарь, расцвечивал желтоватые оштукатуренные стены причудливыми радужными узорами.
Скрипнула дверь, и в дверном проеме показалось заспанное лицо Сэндзи:
— Что это с тобой, Ото-сан? Ведь еще совсем темно. Точно, двенадцать часов. Мы ведь вроде бы только что легли.
Оглянувшись на стенные часы, Сэндзи широко зевнул:
— Сестра той вчерашней малышки приходила за куклой. Ой, да что же это! Она опять забыла ее!
Целлулоидный пупс по-прежнему лежал на скамье.
— Придет еще раз.
— Да, наверное. Я мог бы и сам отнести, да не знаю, чьи они, эти дети.
Окинув взглядом заснеженную платформу, Сэндзи подозрительно уставился на Отомацу:
— А не приснилось ли тебе все это? Какой ребенок станет бродить по улицам в такой поздний час?
— Она очень самостоятельная, эта девочка, и такая славная. Думаю, она из Саппоро или из Асахигавы. Городской ребенок, они все полуночники.
— И все же слишком уж поздно. Может, то была снежная королева?
— Ха-ха. Будь это снежная королева, я бы уже превратился в ледышку.
— Что?
— Да нет, ничего.
С куклой в руках Отомацу вернулся в контору и, усевшись за стол, открыл тетрадь ежедневных донесений, куда давно уже нечего было записывать.
Из Саппорского главного управления позвонили во второй половине дня, когда Сэндзи здесь уже не было, он уехал утренним рейсом. Подняв телефонную трубку и услышав слова: «Главное управление», Отомацу невольно стал по стойке «смирно». В трубке раздался дорогой его сердцу голос.
(С Новым годом! Это Хидэо…)
— Неужто малыш Хидэ? Ой, прости, разве так говорят с начальником отдела! А отец утренним рейсом уехал в Биёро.
(Я собирался приехать вместе с ним, но сегодня первый рабочий день после Нового года…)
В трубке наступило молчание.
— Не велика важность. У тебя и так работы невпроворот, а тут еще я со своими проблемами… Зато теперь я наконец могу уйти на покой вместе с линией Хоромаи. Вот и с отцом мы как раз говорили, что быть путейцем — не самая завидная должность.
Отомацу старался говорить веселым голосом, живо представляя себе, что сидящий за своим рабочим столом в главном управлении Хидэо не знает куда девать глаза от смущения.
(Дядя Ото, я только что отправил вам все бумаги. Я понимаю, что очень виноват перед вами, и вот решил позвонить, чтобы попросить у вас прощения…)
— Не велика важность. Ты и так без конца хлопотал за меня перед начальством. Надеюсь, это не повредило твоей карьере?
(Да нет же, я ничего такого не делал. Это все отец, он каждый день ходил в главное управление и вел переговоры с начальством. Еще он ежегодно собирал подписи среди жителей Биёро, ему удалось набрать тысяч десять.)
— Вот оно что… Я и не знал. Сэн-тян ведь и словом о том не обмолвился.
(Он нарочно переодевался в рабочую спецовку и в выходные с утра до вечера стоял у подземного торгового центра. Конечно, негоже мне расхваливать собственного отца, но мне не хочется, чтобы вы на него обижались. Простите меня, пожалуйста, что так вышло. Я ничем не сумел помочь…)
— Да что ты, не велика важность… Не хватало еще тебе, начальнику отдела, беспокоиться о всякой ерунде.
Некоторое время Хидэо молчал, слышно было лишь его дыхание.
(Дядя Ото, я… я хотел сказать, что я вам очень благодарен за все.)
— Не говори чепухи, ты меня краснеть заставляешь.
(Но ведь это правда. Я бы никогда ничего не добился, если бы вы и в дождь и в снег не провожали и не встречали нас на платформе в Хоромаи. Я не умею красиво говорить, но это именно так.)
— Да неужто ты бы без меня не поступил в Хоккайдский университет? А экзамены на высший разряд? Неужто бы ты…
(Я уже сказал, что не умею красиво говорить, но не я один так думаю. Те наши ребята, которые уехали в Токио, тоже не могут вас забыть.)
— Вот как… Ну, это уж чересчур…
Повесив трубку, Отомацу почувствовал, что совершенно выбился из сил.
Прошедшие полвека будто разом опустились ему на плечи, своей тяжестью придавив к земле; он долго стоял, ухватившись руками за конторский стол, и не мог сдвинуться с места.
Снегопад, снова начавшийся после полудня, все усиливался, в густой снежной пелене сделались почти неразличимыми силуэты терриконов. Стояла такая тишина, что у Отомацу начало звенеть в ушах, ему вдруг почудился скрип колес по рельсам, и он изо всех сил сжал руками свою седую коротко остриженную голову.
Внезапно он прислушался: кто-то стучал по стеклу кассы. Девочка-старшеклассница с длинными, заплетенными в косу волосами стряхивала снег со своего габардинового пальто.
— Добрый день, господин начальник.
В том, как она склонила голову, Отомацу почудилось что-то знакомое. «Наверное, это старшая сестра вчерашних малышек», — подумал он, и у него вдруг стало легко на сердце.
— А, ты, видать, самая старшая?
— Вы догадались?
И прижав к щекам ладони в рукавичках, девочка рассмеялась.
— Как тут не догадаться — вы все трое на одно лицо, да и голоса похожи.
— Извините, что вчера так получилось. Простите нас, господин начальник.
— Не велика важность. Наоборот, хорошо развлекли старика. Ну, входи же. Что стоять на ветру.
Девочка с любопытством осмотрела зал ожидания и восхищенно ахнула, увидев толстые балки и старинные витражи. От ее тонкого профиля невозможно было оторвать глаз.
— Вы что, приехали погостить к родным?
— Да, — оглянулась на него девочка, взмахнув длинной своей косой.
— Так ведь… — наконец сообразил Отомацу, — вы, верно, дочки Ёсиэ из храма Эммёдзи?
— Как? — девочка на миг растерялась, но тут же звонко расхохоталось. — А что, мы на нее похожи?
— Ну да, вот ты, к примеру, точь-в-точь Ёсиэ, какой она была в школьные годы. Наконец-то! А то я измучился, никак не мог понять, чьи же вы дети. Перебирал в памяти всех хорошеньких девочек, которые теперь по возрасту могли бы годится вам в матери… Ну конечно же, Сато Ёсиэ. Одна из лучших учениц биёрского колледжа, ее даже старостой выбрали. Ну, входи же. Раз уж я наконец сообразил, кто ты такая, придется угостить тебя хотя бы супом сируко.
— Спасибо, — сказала девочка, открывая дверь конторы. Сняв пальто, она аккуратно сложила его и протянула руки к печке. Взглянув на ее темно-синюю с белыми лентами матроску, Отомацу поразился:
— Надо же, форма у тебя точь-в-точь такая же, какие были раньше в биёрском колледже. В последнее-то время все стали носить блейзеры… Да в этой матроске ты просто копия Ёсиэ-тян.
— Во многих школах Хоккайдо носят матроски.
Отомацу живо вспомнилось то время, когда еще продолжалась разработка последней шахты и зал ожидания кишел галдящими старшеклассниками. Каждое утро их собиралось здесь человек по тридцать, а то и больше — мальчики в сюртуках с золотыми пуговицами, девочки в матросках. Перед отправлением поезда Отомацу лично проводил перекличку, а жена его часто угощала детей супом сируко и сладким сакэ.
— Я сварил этот суп к Новому году, но еще не успел доесть, попробуй-ка.
Присев на порог, девочка приняла из рук Отомацу пиалу с сируко.
— Господин настоятель Эммёдзи небось не нарадуется. Еще бы, такие славные внучки приехали навестить деда, лучшего Нового года и пожелать невозможно.
Грея озябшие руки о пиалу с супом, девочка оглядела комнату:
— Как тут у вас чисто!
— Такая уж у меня натура. Да и занять себя нечем, особенно в дневное время… — почему-то принялся объяснять Отомацу и тут же подумал, что теперь болтун настоятель не упустит возможности почесать языком на его счет. Ему, шестидесятилетнему вдовцу, не пристало так откровенничать.
Девочка, вытянув нежные, как цветочные лепестки, губки, втягивала в себя сируко и время от времени, сосредоточенно нахмурив умненькие бровки, внимательно взглядывала на Отомацу.
— Что, никогда не видала начальника такой захолустной станции?
— Да нет, просто у вас, дяденька, очень красивая форма.
— Эта? — И Отомацу, разведя в стороны руки, посмотрел на свое старое пальто с двойным рядом пуговиц. — У меня есть и новая, но эта мне больше по душе, привык.
За оконным стеклом завыл ветер.
— Похоже, начинается пурга. Лучше бы тебе переждать. Ишь ты, метет-то как.
Не получив ответа, Отомацу обернулся и увидел, что девочка прошла в жилую комнату и рассматривает его коллекцию, разместившуюся на полке.
— Это что, марка Д-51?
— Неужели тебя интересуют такие вещи?
— Она стоит целых триста тысяч йен. Вот здорово, сколько у вас тут эмалевых трафаретов!
— Вот тебе на! Ты что, помешана на железных дорогах?
— Я даже занимаюсь в кружке «Юный железнодорожник» в нашем колледже, я там единственная девочка.
— Да что ты говоришь! Чудеса, да и только.
Отомацу обрадовался. Иногда, раз или два в году, к нему приезжали такие вот «юные железнодорожники» из разных городов. Отомацу испытывал ни с чем не сравнимую радость, рассказывая им о старых добрых железных дорогах. Бывало, что во время таких бесед разгорались оживленные споры, такие долгие, что он оставлял ребятишек ночевать. Однако одни и те же ребята никогда не приезжали сюда во второй раз. Эта захолустная дорога, по которой курсировал один-единственный тепловоз, очевидно, не казалась им объектом, достойным внимания.
Отомацу с удовольствием принялся показывать девочке свои сокровища. Трафареты. Марки локомотивов. Разные мелкие детали и старинные билеты. Жезловые аппараты. Печатающее устройство для датировки, которое мало где теперь увидишь.
— Бери, если что приглянулось. Все одно этой весной…
Отомацу хотел было сказать, что этой весной все равно линию закроют, но осекся.
— Но у меня нет денег.
— Что ты, какие деньги. Бери, не стесняйся.
— Я правда могу взять все, что хочу? Даже марку Д-51?
— Конечно, бери. Твой дедушка столько раз выручал меня, да и все мои домашние были прихожанами храма Эммёдзи.
Девочка доела сируко и решительно, словно была у себя дома, направилась в кухню.
— Да ладно, не стоит, оставь как есть…
Повернувшись к нему спиной, девочка начала мыть посуду, ее матроска белоснежной лилией светилась в полутемной кухоньке.
— Дяденька, расскажите еще что-нибудь.
Все же этот пустоголовый настоятель, невольно подумал Отомацу, мог заранее позвонить и сообщить мне… Не исключено, впрочем, что он просто хотел как лучше… Да и то сказать, не приди ко мне эта девочка, я непременно напился бы еще до полудня и, завалившись спать, проснулся бы только к вечернему рейсу. А может, и Сэндзи его подговорил…
В Хоромаи разыгралась страшная метель, невозможно было отличить день от ночи, все терялось в густой снежной мгле. Старое здание вокзала скрылось под белым покрывалом, не пропускавшим ни звука, ни света.
Девочка оказалась благодарной слушательницей и с восторгом внимала рассказам старого начальника станции о прежних временах. Отомацу иногда вдруг спохватывался: «Не слишком ли я…» — однако, не в силах остановиться, выкладывал все, что накопилось в нем за полвека, жаловался на неудачи, хвастался успехами.
Все эти воспоминания осели на дне его души, прятавшейся под ветхой формой железнодорожника, и хранились там вместе с запахом жирного паровозного дыма и шероховатостью зажатого в руке куска угля. С каждым новым рассказом на сердце у него становилось все легче и легче.
Период подъема, связанный с военными заказами. Авария в шахте и горы трупов на вокзале. Беспорядки среди шахтеров, для усмирения которых на станцию прибыли особые полицейские подразделения. И — словно гаснущие огни — оставляемые одна за другой шахты.
Когда девочка спросила, какое воспоминание он считает самым тяжелым, Отомацу не стал рассказывать ей о смерти дочери. Это было его частное дело. Несомненно, для человека по имени Сато Отомацу самым тяжелым испытанием в жизни была смерть дочери, а вслед за тем — смерть жены.
Но путейцу Отомацу, пожалуй, тяжелее всего было вспоминать о том, как каждый год он провожал местных ребятишек в город. Они обычно уезжали туда большими группами по найму какой-нибудь фирмы.
— Эти детишки были двумя-тремя годами младше тебя. Ну и ревели же они! А мне нельзя было плакать. Я заставлял себя улыбаться, похлопывал каждого по плечу, подбадривал: «А ну, гляди веселей!» А у самого просто сердце разрывалось! Потом я долго — уже и поезд скрывался из виду — стоял на краю платформы и отдавал им честь. До тех пор, пока вдали не смолкал паровозный гудок.
Да, а Сэндзи был тогда машинистом. Поезд, с которым уезжали эти ребята, гудел особенно долго.
Путеец не имеет права распускаться, как бы ему ни было плохо: ему хочется плакать — а он свистит в свисток, ему хочется потрясать кулаками — а он размахивает флажком, ему хочется завыть от горя — а он как ни в чем не бывало кричит, подавая сигнал к отправлению. Такая уж у него работа.
— Ох, ну и заболтались же мы с тобой. Сейчас придет последний поезд. Погоди, вот освобожусь и провожу тебя до храма. На-ка, накинь, а то простудишься.
Отомацу набросил на плечи девочки ватную куртку и прошел в контору. Надев пальто и затянув под подбородком ремешок фуражки, он взял фонарь и вышел на вокзальную платформу. Стенные часы пробили семь.
Торопливо счистив с платформы снег, Отомацу стал в самом ее начале. Скоро в тоннеле показался круг света. Затем снежную завесу раздвинул могучий снегоуборщик ВВ-15.
Снегоуборщик на полном ходу приближался к станции, таща за собой пустой тепловоз и извергая клубы снежной пыли. Глядя на него, Отомацу почувствовал себя виноватым. «До самого конца плясал под мою дудку, — подумал он, — и вот остался без выходного пособия и без пенсии».
Подняв правой рукой фонарь, а левой указывая на путь, он громко закричал, подавая сигнал.
Вместе с молодым машинистом на платформу спустился знакомый механик.
— А, Мит-тян, небось досталось тебе сегодня. Зайди, передохнешь да перекусишь, у меня есть сируко.
— Спасибо, Ото-сан. Но на обратном пути предстоит еще чистить и основную линию. Только забегу в уборную. А вот вам от нашего депо. — И механик вытащил корзину с великолепными фруктами.
— Это еще зачем? До прощального банкета вроде бы еще далеко. Целых три месяца впереди.
— Да нет, не к тому, поставьте на алтарь.
И механик с машинистом вразвалку направились в уборную.
Проводив снегоуборщик, Отомацу с корзиной в руках вернулся в вокзальное здание.
Он прекрасно понял, хотя и виду не подал, почему они привезли эти фрукты. Его старые приятели из депо хорошо помнили день смерти Юкко. Они вручили ему корзину как бы между прочим, словно передавая жезл, да и сам Отомацу не сказал ни слова, принимая этот знак внимания.
Остановившись у турникета, Отомацу снял припорошенную снегом фуражку и поклонился снежной мгле, в которой затихал, удаляясь, стук колес.
Подумав, что ему вряд ли удастся самому справиться с таким количеством фруктов, он решил отнести их в храм в качестве поминального приношения, тем более что все равно надо будет идти туда провожать девочку.
— Ну что, сестренка, пошли? Не забудь марку Д-51. Да и куклу тоже.
С этими словами он толкнул запотевшую от пара дверцу конторы, и тут же замер на месте, оцепенев от страха.
(Мать, ты?!)
Нет, не может быть! Однако на миг ему в самом деле почудилось, что женская фигура в красной ватной безрукавке, уютно устроившаяся в комнате спиной к нему, — его покойная жена.
— Что с вами, дяденька? Прошу к столу!
— Вот это да! И ты сама все это настряпала?
— Извините, что я без спроса забралась в ваш холодильник…
— Ничего страшного. Неужели, пока меня не было, ты успела столько всего наготовить?
На маленьком столике, накрытом на двоих, были аккуратно расставлены тарелочки с сушеной рыбой, омлетом и вареными овощами. Подавая дымящийся рис, девочка сняла с полки пиалу и палочки для еды:
— Можно взять?
— Этими палочками ела моя жена, но если хочешь, бери. Ну и мастерица же ты, просто чудеса, да и только!
— Можно было варить рис в электрической рисоварке, но это слишком долго, и я сварила в простой. Я его не замачивала, поэтому он не очень-то хорошо проварился.
— Да, хозяйка ты отменная! Не всякий сумеет из жалких остатков состряпать такое отличное угощение. Прямо как в сказке. Что ж, попробуем.
— Я ведь мечтаю выйти замуж за железнодорожника, а значит, надо научиться быстро готовить.
— Ну, экзамен ты выдержала на отлично.
Отхлебнув мисосиру,[28] Отомацу замер, охваченный каким-то странным чувством, выходившим за рамки простого изумления. Точно такое же мисосиру готовила когда-то его покойная жена.
— Ну как, вкусно?
— Да, давненько мне не было так хорошо…
— Почему?
«Если бы Юкко была жива, — думал Отомацу, — она наверняка угостила бы меня теперь именно таким мисосиру. Мать научила бы ее стряпать. Каждый вечер, отправив последний поезд, я находил бы дома на столе именно такой ужин».
Отложив палочки, Отомацу уселся поудобнее.
— Знаешь, вообще-то мне очень везло в жизни. Я всегда делал только то, что хотел, правда потерял ребенка и жену… И все же тут все ко мне очень хорошо относятся. Так что я все же счастливый человек.
— Правда?
— Конечно, правда. А теперь и смерти не боюсь.
Зазвонил телефон. Сунув ноги в сандалии, Отомацу прошел в контору:
— Да, слушаю. А, это вы господин настоятель. С Новым годом вас! Это из-за меня ваша внучка задержалась. Очень славная девочка. Даже ужином меня накормила.
Однако, как выяснилось, настоятель звонил вовсе не потому, что волновался за внучку. После того как они обменялись привычными любезностями, он спросил, как Отомацу предполагает в этом году проводить поминальную службу.
Положив телефонную трубку, Отомацу, не найдя в себе сил обернуться, обессиленно опустился на стул. В его ушах назойливо звучал голос настоятеля.
(Да вы что, Ото-сан, окончательно из ума выжили? Никакая Ёсиэ ко мне не приезжала.)
Отомацу взял со стола целлулоидную куклу и провел рукой по ее пожелтевшему кружевному платьицу:
— Но ведь она же существует…
В стекле билетной кассы отражалась фигура девочки, сидящей с опущенной головой.
— Зачем ты меня обманула?
В обледеневшее окно стучал снег.
— Прости, я боялась тебя испугать.
— А почему, собственно, я должен был пугаться? Где это видано, чтобы отец боялся собственной дочери?
— Прости меня, отец.
Отомацу поднял глаза к потолку, по щекам его невольно потекли слезы.
— Значит, со вчерашнего вечера ты нарочно показывалась мне, с каждым разом становясь все старше? Сперва явилась малышкой с ранцем за плечами и постаралась, чтобы я тебя заметил. Потом, ночью, пришла опять, став немного постарше, а теперь появилась в форме биёрского колледжа. Ты хотела, чтоб твой отец увидел, как ты выросла за эти семнадцать лет?
Голос девочки был тих, как падающий на землю снег:
— Но, отец, в моей жизни не было ничего хорошего. Я умерла, так и не успев ничем тебя порадовать. Поэтому…
Отомацу прижал к груди целлулоидного пупса:
— А ведь я вспомнил. Эту куклу мать, рыдая, положила тебе в гроб.
— Да. Я очень ее берегла. Ведь это ты купил мне ее в Биёро. А мама сама связала для нее платьице.
— И ты… Ведь в тот день, когда ты умерла, я, как всегда, счищал снег с платформы. А потом за этим самым столом, составляя ежедневное донесение, написал: «Никаких происшествий не было».
— Но ведь ты путеец. Ты просто не мог иначе. Я ничуть не обижаюсь.
Повернувшись вместе со стулом, Отомацу взглянул на девочку. Юкко в красной куртке сидела съежившись и грустно улыбалась ему.
— Сейчас ты поужинаешь, потом примешь ванну, и мы вместе ляжем спать. Да, Юкко?
В тот вечер, составляя ежедневное донесение, Отомацу написал: «Никаких происшествий не было».
К полуночи снег перестал идти, и над терриконами Хоромаи засияла серебряным светом полная луна.
— Вот уж не думал, что линия Хоромаи может приносить прибыль. Глянь-ка, ни одного свободного места!
Молодой машинист с кожаной сумкой в руке шел по платформе, заглядывая в окна КХ-12.
— А что тут удивительного? Ведь скончался начальник станции, прослуживший здесь сорок пять лет. Небось ваших начальников так не хоронят.
— А какое хорошее лицо у Отомацу-сан, извините, у господина начальника станции, правда? Я бы и сам не прочь так выглядеть в гробу. Он упал в сугроб вон там, на краю платформы, все еще крепко сжимая в руке флажок. Со свистком во рту.
— Довольно, хватит об этом.
Прежде чем взобраться на место машиниста, Сэндзи подошел к самому краю платформы и некоторое время стоял там, приминая ногами снег. Именно в этом месте упал Отомацу через день после того, как они в печальном одиночестве справили Новый год и он, Сэндзи, уехал. Первый утренний снегоуборщик обнаружил начальника станции лежавшего ничком в снегу.
— Значит, ты приезжал сюда и вечером?
— Да, со снегоуборщиком, со мной еще был Мит-тян из нашего депо.
— И вам он не показался странным?
— Вроде нет. Он был очень бодр. Хотя, что-то такое все-таки было…
— Что именно?
— А, вот, вспомнил! Мы с Мит-тяном зашли в уборную. Потом я подумал: «Дай-ка позвоню своей девушке», и заглянул в контору. Гляжу, а там стол накрыт. Причем на двоих.
— На двоих?
— Ну да, у меня просто душа в пятки ушла. К чему бы, думаю, Отомацу-сан ужинать с кем-то вдвоем?
— А что тут такого? Мало ли кто к нему мог зайти. Ничего особенного.
— Нет, не скажите. Когда еще его хозяйка была здорова, он частенько зазывал меня к себе и угощал. Так вот, на столе стояла именно ее чашка. А на подушке для сиденья лежала ее красная ватная безрукавка. Я как увидел, у меня прямо мороз по коже.
— Ну, это уж ты загнул! Он сам мне рассказывал, что к нему часто забегают деревенские ребятишки.
— А может, за ним тогда приходил бог смерти?
— Вздор! Где ты видел бога смерти в облике хорошенькой девочки? Не иначе как Ото-сан немного повредился в уме. Хозяйка его умерла, линию вот-вот закроют, его самого отправляют на пенсию… Тут кто угодно свихнется.
— Похоже на то. Знаете, что мне недавно говорил настоятель храма Эммёдзи? Будто бы Ото-сан последнее время вел себя как-то странно.
Сэндзи окинул взором горы Хоромаи, подступавшие к станции со всех четырех сторон. После недавнего снегопада небо было пронзительно голубым, словно его залили краской; более выигрышного фона для ярко-красного КХ-12 и не придумаешь.
— Хорошая смерть. Ждать на занесенной снегом платформе первого поезда и мгновенно скончаться от апоплексического удара… Послушай, дай я поведу поезд вместо тебя. Мне хотелось бы самому проводить Ото-сан в последний путь.
— Что? Вы хотите сами вести поезд?
— Да не бойся. Ведь я лет десять проработал на Д-51, а потом еще десяток на КХ. Еще неизвестно, кто из нас больше в этом смыслит. Отойди-ка.
И, оттолкнув машиниста, Сэндзи с трудом втиснулся в кабину.
— Спусти-ка шторки. А то еще испугаются, увидев, что поезд веду я. Ну как, Отомацу-сан, вы уже заняли свое место?
В проходе между сиденьями, заполненными железнодорожниками, стоял покрытый парчой гроб Отомацу.
— Да, он уже на месте. Здрово придумали — доставить Отомацу-сан в крематорий Биёро на КХ. Это так торжественно. Лучшей поминальной службы для него и быть не может. Однако завтра этот вагон снова будет пуст, и мне предстоит еще три месяца таскаться на нем туда и обратно.
— Перестань говорить глупости! Кстати, вроде бы Мит-тян с сегодняшнего вечера будет выполнять обязанности начальника станции, ему придется и ночевать здесь.
— Неужто? Да об этом даже подумать боязно!
Раскрыв старую кожаную сумку, Сэндзи извлек оттуда вещи Отомацу, которые взял на память. Натянул перчатки, надел темно-синюю фуражку с изогнутым козырьком и аккуратно застегнул ремешок под подбородком. От знакомого мужского запаха, смешанного с запахом машинного масла, защемило сердце.
— Внимание! Поезд отправляется! — что было мочи закричал Сэндзи.
Подняв руку, он ткнул указательным пальцем в сторону семафора впереди, и вечерний свет резанул его по глазам.
Переводимая вручную стрелка перед зданием вокзала. Прибитые костылями шпалы. Пакгауз с ржавыми рельсами. И вот в окне кабины уже замелькали ничуть не изменившиеся со времен его детства пейзажи Хоромаи.
Старый тепловоз безропотно подчинялся рукам Сэндзи, и в душе его невольно всколыхнулись воспоминания об их с Отомацу суровой юности.
— Смотри же, Ото-сан, ты и я, мы с тобой вместе отслужим отходную этой старой развалине.
— Ах, начальник, меня просто слеза прошибает…
Стоящий на месте помощника машинист шмыгнул носом.
«Как бы ни менялся мир, мы так и останемся путейцами, ты и я. Нелепо пыхтя, мы должны мчаться вперед, не сворачивая с пути, нам не подобает плакать как простым людям», — думал Сэндзи, кусая губы.
Поезд въехал в тоннель, и слух наполнился мощным перестуком колес.
— Послушай, старшой, какой приятный голос у нашего КХ. Конечно, у суперэкспрессов и «Большой медведицы» гудки помощнее, но когда гудит наш КХ, просто плакать хочется. У меня почему-то всегда глаза на мокром месте, когда я его слышу.
— Значит, еще не дорос. Вот когда перестанешь пускать слезу при звуках гудка, тогда, считай, ты стал настоящим путейцем.
Каждый раз, когда Сэндзи чувствовал, что к глазам его подступают слезы, он распрямлял спину и изо всех сил давил на гудок КХ.
Poppoya by Jiro Asada
Copyright © 1997 by Jiro Asada
Правая нога Токусё внезапно распухла в середине июня, в тот день, когда он, стараясь укрыться от жгучего солнца, которое, несмотря на сезон дождей, нещадно палило целыми днями, прилег вздремнуть на раскладушке в дальней комнате. Дело шло к вечеру, жара начинала понемногу спадать, и Токусё безмятежно спал, как вдруг проснулся от какого-то странного жжения в правой ноге. Взглянув на нее, он обнаружил, что голень сильно раздулась, став толще ляжки, и приобрела правильную цилиндрическую форму. Испугавшись, он попытался встать, но тело утратило свободу движений, голос тоже ему не повиновался. По затылку заструился липкий пот. «Уж не инсульт ли у меня?» — подумал он, но голова оставалась совершенно ясной, мысли не путались. Пока, глядя в потолок, он предавался размышлениям, нога продолжала увеличиваться в объеме, ему стало щекотно, словно по натянутой до предела коже ползали муравьи. Он хотел было почесать ногу, но безуспешно — пальцы тоже не слушались. Так он лежал примерно полчаса, ругаясь про себя последними словами, пока его жена Уси не вошла в комнату, чтобы разбудить его. Солнечные лучи уже не были такими палящими, и она рассчитывала, что он вместе с ней пойдет работать в поле.
К тому времени нога Токусё, достигшая размера среднего по величине воскового огурца «субуй», приобрела бледно-зеленый оттенок, растопырившиеся веером пальцы торчали, как змеиные головы. Редкие волоски на икре выглядели как-то непристойно.
— Эй, отец! Пора, поднимайся!
Жена потрясла Токусё за плечи, и его голова безвольно свесилась с изголовья: из открытых глаз, в которых застыло какое-то отсутствующее выражение, потекли слезы, из полуоткрытого рта — слюна.
— Вставай, да поживее.
Подумав, что он, как всегда, притворяется спящим, отлынивая от работы, она схватила мужа пальцами за нос и крутанула с такой силой, будто хотела оторвать, но никакой реакции не последовало. Тут, впервые заподозрив неладное, Уси внимательно осмотрела тело мужа и обнаружила, что предмет, который она до сих пор принимала за восковой огурец, принесенный в подарок кем-то из соседей, на самом деле его правая нога.
— Что это у тебя с ногой? — воскликнула Уси и с опаской дотронулась до нее — нога была, пожалуй, немного горячее обычного, но на ощупь вполне твердая. — Видать, этот лодырь подхватил какую-то непотребную хворость, да еще в самую страдную пору!
Уси пришла в ярость, она хорошо понимала, что одной ей с хозяйством никак не управиться — надо было и полоть, и косить траву для козы, и много чего еще переделать, поэтому, тут же смекнув, что причиной столь странной болезни, без сомнения, была непреодолимая тяга мужа к вольной жизни, в которой, помимо песен, сямисэна и азартных игр, немаловажную роль играли женщины, она что было силы треснула его по икре. Глаза Токусё вывалились из орбит, и он потерял сознание, но тут же раздался легкий хлопок, кончик раздутого большого пальца лопнул, и из него хлынула вода.
Перепугавшись, Уси подвинула ногу к краю кровати и подставила под струю кувшин. Постепенно напор жидкости уменьшился, но она все текла и текла, не иссякая, и на вид ничем не отличалась от самой обыкновенной воды.
— Вот тебе раз!
Вода, вытекая из трещины на большом пальце, каплями падала вниз. Глядя на эти капли, Уси вдруг ощутила приступ любопытства и, слегка смочив палец в воде, лизнула его. Жидкость оказалась сладковатой на вкус и пахла свежей зеленью, словно сок из стебля луффы. Это показалось Уси странным, ведь обычно все, вытекающее из человеческого тела, будь то кровь, пот или моча, бывает солоноватым, поэтому, сунув ноги в резиновые шлепанцы, она отправилась в поликлинику за врачом.
На следующее утро слух о распухшей ноге Токусё распространился по всей деревне. Желающих проведать больного — а на самом деле поглазеть на его ногу — оказалось так много, что уже к полудню перед воротами дома выстроилась длиннющая очередь. Подобных очередей в деревне не видели с конца войны, с того времени, когда американцы распределяли продукты по карточкам, поэтому даже самые равнодушные в конце концов не выдержали и тоже встали в очередь. Уси сначала благодарила гостей, подавала им чай и сладости, но после того, как в доме появился случайно забредший в деревню продавец мороженого, вышла из терпения.
— Нечего глаза пялить! — закричала она и, сбегав в сарай за топориком, принялась размахивать им. Деревенские знали, как привязана Уси к мужу, хотя поедом ест его, обзывая бездельником да шелопаем, поэтому, решив, что она и впрямь способна зарубить всякого, кто посмеет ей перечить, тут же разбежались.
Вскоре после того, как Уси скрылась в доме, возле кооперативной лавки в тени развесистого фикуса, под навесом Дома собраний, а также у лавочек, расположенных по бокам площадки для игры в гэйт-болл, под ветвями огромной шелковицы начали группами собираться люди. Каждый спешил поделиться своими соображениями по поводу происшедшего. В центре внимания были те, кто успел посетить больного и лично освидетельствовать его ногу. Обсуждалось все — форма и цвет ноги, ее запах, какая она на ощупь — твердая или мягкая, как деформировались ногти… Заодно припомнили все имевшие место в прошлом случаи гипертрофии отдельных органов у местных жителей, заспорили, добрый это знак или дурной, дошло до того, что многие стали заключать пари — через сколько именно дней спадет опухоль. Когда речь зашла о том, возможно ли из этого извлечь какую-то экономическую выгоду для деревни, начало смеркаться и появилось сакэ. Кто затянул песню, кто забренчал на сямисэне, когда же дело дошло до танцев и каратэ, то человек, который собирался баллотироваться на следующих выборах в сельский совет, распорядился зарезать козу, а его предполагаемый соперник отправил сына за новым сакэ. Пошли в дело даже залежавшиеся в лавке манго и ананасы, их сладковатый аромат смешивался с запахом консервов из скумбрии и сушеных кальмаров. Дети взрывали петарды, женщины колдовали над кастрюлями с козьим бульоном, и отблески огня играли на их лицах; молодые парни, спустившись на берег, прыгали в волнах прибоя, собаки бегали по деревне со свиными ребрами в зубах.
— Дурачье, до чужой беды им и дела нет, — сказала Уси, слышавшая через окно весь этот шум и гам. Погрозив собравшимся кулаком, она вернулась к кровати, на которой лежал Токусё, и заменила лед, приложенный к его ноге. «И за что мне такая напасть?» — не удержавшись, роптала Уси: ведь, казалось бы, она была непременной участницей всех храмовых праздников в деревне и никогда не забывала подносить поминальные дары душам предков. Токусё, слегка похрапывая, спокойно спал, похоже, жар у него был небольшой, пульс оставался ровным.
Правая нога увеличилась до размеров большого воскового огурца в обхват толщиной. У Уси возникло было искушение слегка полоснуть ногу бритвой, но она испугалась, что сознание так и не вернется к нему, и у нее не поднялась рука, хотя, что касается решительности, любой житель деревни уступил бы ей тут пальму первенства. Вода равномерно капала из большого пальца, примерно по капле в секунду. Заменив стоявшее под кроватью ведро на новое, Уси выплеснула воду на задний двор.
Врача местной поликлиники звали Осиро, это был изящного сложения мужчина лет тридцати с небольшим, добродушный и приветливый, он пользовался большой популярностью среди местных стариков. Не сумев скрыть недоумения, Осиро измерил Токусё давление, взял кровь на анализ, произвел пальпацию ноги, но поставить диагноз так и не смог. Он предложил положить Токусё в университетскую больницу и подвергнуть тщательному обследованию, но Уси, не задумываясь, отрезала: «Ни за что!» Она много раз слышала, как приятели Токусё, с которыми он вместе играл в гэйт-болл, говорили: «Загремел в университетскую больницу — все, пиши пропало!», и свято верила в это, так что никакие доводы врача на нее не действовали. В конце концов, набрав немного вытекающей из опухоли воды в бутылочку и положив ее в портфель, доктор Осиро несколько раз повторил, что завтра необходимо снова сделать анализы, пообещал заходить каждый день и отправился восвояси.
Уси и Токусё были бездетны, вот уже около сорока лет они жили вдвоем, занимались крестьянским трудом и, казалось, были вполне всем довольны. Убедив себя в том, что жизни мужа ничто не угрожает, Уси решила понаблюдать, как будет дальше развиваться болезнь, и пошла в сарай за топориком — на случай, если придется отваживать назойливых деревенских зевак.
Доктор Осиро стал приходить дважды в день и осматривать Токусё. В промежутках между его визитами заходила медсестра — меняла капельницу и помогала переодевать больного, поэтому Уси удавалось, хоть и ненадолго, выбраться из дома и поработать в поле.
— Ну вот, наконец-то готовы результаты анализов, их сделал мне приятель из университетской больницы, — сообщил Осиро однажды вечером. Шел четвертый день с того момента, как опухла нога. Усевшись на веранде и похрустывая маринованной редькой, которой его угостила Уси, доктор показал ей листок бумаги, испещренный плотными рядами цифр.
— Короче говоря, это самая обыкновенная вода. Чуть больше окиси кальция, и только.
Уси спросила, с чего это вдруг из пальца ноги стала течь вода.
— Это действительно странно, — с добродушной улыбкой ответил Осиро. Уси так и подмывало наброситься на него: «Какой из тебя доктор, если не понимаешь?», но она сдержалась и только попросила:
— Ну ладно, причина — дело десятое, только поднимите его на ноги побыстрее.
Врач снова повторил, что единственное, что можно сделать, это положить захворавшего в университетскую больницу.
Однако Уси твердо запомнила разговор, который слышала в автобусе, когда с группой от Общества престарелых ездила на экскурсию по местам боевых действий, кто-то рассказывал, что в университетской больнице стариков используют как подопытных животных. Поэтому она только пробурчала себе под нос: «Вот дерьмо, толку-то от тебя!» и убрала опустевшие тарелки.
— Что? — переспросил Осиро, но Уси, вежливо улыбаясь, поблагодарила его, а про себя решила, что иного выхода, кроме как выхаживать мужа самой, у нее нет.
Сначала она подумала, что у Токусё слоновая болезнь. Когда-то давно, еще в детские годы, она видела в деревне людей, которые ходили, волоча за собой похожие на сосновые чурбаки ноги или болтая вываливающимися из набедренной повязки яйцами, каждое величиной с хорошую свиноматку. Особенной известностью пользовался дед с тачкой, который бродил по деревням и занимался разными починочными работами. Его огромные твердые, как камни, яйца были чуть сплюснуты, наподобие тыквы, и он, усевшись на землю, чинил прямо на них кастрюли, сковородки, зонты, даже точил ножи, доставляя немалое удовольствие деревенским ребятишкам, сбегавшимся поглазеть на его мастерскую работу. Выполнив все заказы, дед вместе с инструментами погружал в тачку свои яйца и отправлялся в следующую деревню. Вспомнив его тщедушную фигурку в рваных одеждах, Уси растрогалась, и глаза ее увлажнились. Она боялась, что у мужа тоже распухнут яйца, но, к счастью, пока ничего подобного не намечалось. Токусё и раньше не мог похвастаться волосатостью, теперь же волос у него на ноге почти не осталось, покрытая нежным пушком нога с каждым днем становилась все зеленее, и если бы не торчащие, как змеиные головы, пальцы, и по форме, и на ощупь ее было бы невозможно отличить от воскового огурца. Из ноги с неизменным постоянством сочилась вода.
Как-то раз явились трое врачей, друзей Осиро, чтобы взять воду на анализ, но Уси не пустила их даже на порог. Сам Осиро, придя в следующий раз осматривать больного, ни словом не упрекнул ее. Уси также без лишних слов подала ему чуть больше, чем обычно, маринованной редьки. И температура, и пульс у Токусё нормализовались, дни шли, а он все спал, слегка похрапывая. Уси все чаще уходила работать в поле, а однажды ночью, подставив под водосток ведро пообъемистей, легла спать, как прежде, в своей комнате.
Именно с той ночи у кровати стали появляться солдаты.
С того дня, как Токусё слег, он все время был в полном сознании. Со стороны казалось, что он спит, но он все слышал и хорошо понимал, о чем Уси говорила с врачом. Он только не мог выговорить ни слова, не мог ни жестом, ни взглядом подать Уси какой-нибудь знак. Токусё удручало, что и тело оказалось полупарализованным и отказывается повиноваться мозгу, но, с другой стороны, он всегда был оптимистом, а потому верил, что очень скоро пойдет на поправку, и коротал часы, сочиняя про себя покаянные письма женщинам, которые наверняка теперь обижаются на него за невнимание.
Вскоре после того, как Уси удалилась в свою комнату, Токусё вдруг очнулся от дремоты, ощутив в кончиках пальцев правой ноги какое-то неприятное покалывание — то ли зуд, то ли боль. Больно слепил свет не выключавшейся всю ночь флуоресцентной лампы. Токусё удалось поднять веки и повернуть голову. Ему даже удалось исторгнуть из себя хриплый возглас.
— Уси, Уси! — позвал он, но голос его был слишком слаб и не достигал соседней комнаты. Тем не менее Токусё страшно обрадовался и завертел головой, осматриваясь. И почти сразу же заметил нескольких мужчин, стоявших у изножья его кровати. Оборванные, в мокрой, заляпанной грязью военной форме, эти мужчины стояли с опущенными головами, словно погруженные в глубокую задумчивость, и не отрывали глаз от ступней Токусё. Приподнявшись, он увидел, что внизу у его ног сидел на корточках еще один мужчина. Его коротко стриженная голова была наполовину замотана пожелтевшим бинтом, обеими руками поддерживая правую ногу Токусё, он пил сочащуюся из опухоли воду. Было слышно, как он причмокивал. Стоящие рядом глотали слюну.
Мужчин было пятеро. Из четверых, стоящих в изножье кровати, двое были в касках, у двоих других выбритые наголо головы замотаны пожелтевшими бинтами. У того, кто стоял в строю первым, правая рука была в лубке, второй он опирался на костыль. У него отсутствовала правая нога, начиная от колена. Третий выглядел не старше четырнадцати-пятнадцати лет. Правая половина лица у него потемнела и вздулась, а по верхней части обнаженного туловища бежали наискосок три ряда глубоких длинных ран. По краям раны обросли лиловыми, напоминающими тутовые ягоды, сгустками крови. Четвертый мужчина имел правильные черты лица, и в нем угадывался уроженец Хонсю. На теле у него вроде бы не было никаких ран, но, переведя взгляд на шею, Токусё заметил, что она перерезана сзади более чем наполовину.
Между тем сидевший на корточках у ног Токусё мужчина, припав ртом к опухоли, принялся лизать подошву ноги. Лицо Токусё перекосилось от страха и от щекотки, изо всех сил стараясь не лишиться рассудка, он принялся распевать песню, под которую обычно в деревне плясали на празднике Урожая. Спустя некоторое время мужчина, пивший воду, поднялся. И тут же стоявший первым в строю уселся на корточки на его место и приник к воде. Предыдущий посмотрел на него с явной досадой, но немедля повернулся кругом, отвесил Токусё почтительный поклон, затем повернулся направо и медленно исчез в стене. Почти одновременно из левой стены появился новый солдат и занял свое место в конце строя. Новичок с явным интересом оглядел комнату и, встретившись взглядом с Токусё, изобразил на своем небритом лице улыбку, после чего слегка поклонился. На вид ему было за сорок. Токусё показалось, что он где-то встречался с ним, но где именно, он так и не смог вспомнить. Подросток с замотанной бинтами головой, вдруг застонав, принялся рукой стряхивать что-то с израненной груди. На пол градом посыпались крупные черви цвета слоновой кости. Они резво поползли к кровати. У Токусё вырвался хриплый стон. Одолев сантиметров тридцать, черви, превратившись в черное пятно, исчезли.
Скоро закончил пить второй солдат и, почтительно поклонившись Токусё, исчез в правой стене. Тут же из левой появился новый солдат и встал в строй. Так продолжалось до рассвета.
Солдаты вели себя смирно. Токусё вскоре перестал бояться, что они причинят ему вред. Тела всех были покрыты глубокими ранами, и он даже стал испытывать острую жалость, наблюдая за тем, как они стоят, с трудом удерживаясь на ногах, как, поклонившись ему, исчезают. Были среди них и такие, на которых он не мог заставить себя смотреть. У одного солдата, лет двадцати на вид, был вырван кусок шеи от горла до самой ключицы, и каждый раз, когда он делал вдох, из его трахеи булькая извергалась кровавая пена. Но даже он пил воду жадно и сосредоточенно. По часам на стене Токусё высчитал, что на каждого солдата приходится около двух минут. Похоже, что за столь короткое время им не удавалось утолить жажду, тем более что вода сочилась каплями, во всяком случае, почти все, отходя от кровати, бросали на ногу взгляд, полный сожаления, и многие уступали свою очередь только потому, что их отталкивали следующие. Некоторые лизали подошву ноги, а некоторые, очевидно потому, что вода текла не быстро, взяв в рот большой палец, сосали его, и тогда Токусё, которому становилось щекотно, сверлил их грозным взглядом. Но постепенно он привык и к этому и лежал спокойно, то и дело погружаясь в неглубокий сон.
Новые солдаты перестали появляться в пять часов утра. Небо уже начинало светлеть, когда последний солдат, закончив пить воду, нетвердой походкой, опираясь на посох, направился к стене и исчез в ней. Медленно повернув осоловевшую голову, Токусё посмотрел на свою правую ногу. Опухоль заметно спала, и вода уже не текла. Сон у Токусё как рукой сняло, будь у него голос, он бы громко рассмеялся. Сильно напрягшись, он попытался подняться, но внезапная острая боль пронзила правую ногу от кончиков пальцев до паха. Из большого пальца снова хлынула вода, и Токусё, не успев даже закрыть рта, потерял сознание.
К полудню уменьшившаяся было в объеме нога приобрела свои прежние размеры.
Разумеется, Уси из кожи вон лезла, только бы вылечить мужа. Она расспрашивала древних деревенских бабок, и когда узнавала о каком-нибудь средстве, по их мнению, весьма действенном при болезнях ног, тут же пробовала его на Токусё. Чего только она не делала: поила его отваром из дождевых червей и мелких рыбешек, водившихся в заливных полях, давала ему сок травы, которая называется фупа и растет среди утесов на скалистых морских берегах (ей говорили, что, отведав этого сока, даже умирающая бабочка может снова взлететь), услыхав от кого-то о замечательных целебных свойствах мяса морских черепах, она не пожалела сил и достала его. Компрессы с алоэ, иглоукалывание, прижигания моксой… Да что там — однажды она даже сама попробовала пустить ему кровь. Уси очень боялась, что если по натянутой гладкой коже полоснуть бритвой, то из надреза ручьем хлынет либо кровь, либо вода, поэтому она лишь слегка надсекла кожу и дождалась появления красивой красной капли. Кровь, собранная в стакан, по цвету и по вязкости казалась вполне здоровой. Явная чистота этой крови успокоила ее, но больному все не становилось лучше.
По настоятельному совету деревенских старух Уси попробовала пригласить знахарку, которая пользовалась большой известностью в здешних краях. Но дело кончилось тем, что та, выманив у Уси основательную сумму денег, заявила, что ей следует проявлять большую почтительность к предкам, после чего Уси, устыдившись своего малодушия, решила впредь не прибегать к помощи знахарей.
— Нет, не выходить мне тебя. Пощади меня, Токусё.
Услышав эти слова, вырвавшиеся у Уси однажды, когда она сидела рядом с ним, тихонько поглаживая его ногу, Токусё почувствовал, как его словно обдало горячей волной.
Солдаты стали появляться каждый вечер. Около полуночи Уси, заменив ведро, удалялась в свою комнату, и вскоре из левой стены один за другим начинали возникать солдаты. К этому моменту шея и глаза Токусё обычно обретали подвижность. Все то время, пока солдаты находились в комнате, они не обращали на Токусё никакого внимания и смотрели в его сторону, только когда кланялись ему. Взгляд этих израненных, с трудом стоящих на ногах людей был прикован к большому пальцу ноги Токусё.
Он довольно быстро понял, что это японские солдаты, получившие тяжелые ранения. Большинство из них явно родились на Хонсю. Возраста они были самого разного, среди окинавцев оказалось немало седых стариков, согнанных, скорее всего, для укрепления частей гражданской обороны. При виде их Текусё изумился: «Неужели можно было и таких…» Солдаты почти не разговаривали друг с другом, они тихо дожидались своей очереди. Тех, кто не в силах был держаться на ногах, поддерживали стоящие впереди или сзади. Токусё постепенно надоедало рассматривать их, и он закрывал глаза, надеясь забыться сном.
Шла к концу третья ночь с той самой, когда к нему стали приходить солдаты. Очнувшись от дремоты, Токусё проводил рассеянным взглядом исчезающего в стене солдата и, повернув голову, стал смотреть, как из противоположной стены появляется новый. При виде фигуры с опущенной головой у него вырвался невольный стон:
— Исиминэ…
Да, перед ним стоял Исиминэ, тот самый Исиминэ, с которым когда-то вдвоем они — одни из всей деревни — уехали в Сюри поступать в педагогическое училище, тот самый Исиминэ, с которым вместе они стали членами общества «Служение трону железом и кровью». И вот теперь этот Исиминэ стоит перед ним точно такой же, каким он был в тот день, когда они расстались. Портянки, намотанные вместо бинтов вокруг его бедер, потемнели от крови. Это были портянки Токусё, он снял их с себя, чтобы перебинтовать рану Исиминэ. Он же наложил на его сломанную правую ногу этот лубок из сосновой ветки. Глядя на склоненную голову друга, на его тонкий профиль, Токусё почувствовал, что у него снова отнялся язык.
Токусё и Исиминэ были земляками, но познакомились только в педагогическом училище и очень скоро, спустя несколько месяцев, сделались закадычными друзьями: только между собой говорили они о самом заветном, о том, о чем в обществе обычно умалчивали, предпочитая отшучиваться или переводить разговор на другое. Поскольку же Исиминэ, превыше всего ценивший чтение, был молчалив, в большинстве случаев говорил один Токусё. Ответы Исиминэ, отличаясь предельной лаконичностью, всегда казались Токусё очень убедительными, и хотя он выслушивал друга со снисходительной улыбкой, в глубине души неизменно считался с его мнением.
Когда начались военные действия на Окинаве, Токусё и Исиминэ как члены общества «Служение трону железом и кровью» попали в одно подразделение, в качестве связных и подносчиков патронов. Их подразделение первым вступило в бой с американцами, которые, высадившись на берег в центральной части острова, стали быстро продвигаться к югу, но уже во втором сражении подразделение было наголову разбито, после чего, больше не принимая участия в боевых действиях, только отступало все дальше и дальше на юг. Исиминэ и Токусё вместе с несколькими солдатами-яматцами[29] переходили от одной пещеры к другой. Это продолжалось до той самой ночи, когда Исиминэ был ранен осколком снаряда в живот во время артобстрела, и они расстались у естественного укрытия в Симадзири.
Пивший воду солдат поднялся и, поклонившись, исчез. Исиминэ, волоча ногу и опираясь на плечи стоявшего впереди солдата, сделал два шага вперед. Новые солдаты не появлялись. Близилось утро. Внезапно до сознания Токусё с предельной очевидностью дошло то, о чем он давно уже начал догадываться, но в чем боялся себе признаться.
Эти солдаты были теми самыми солдатами, которых он бросил в ту ночь возле укрытия.
Возобновилась боль в правой ноге. Когда подошла очередь Исиминэ, Токусё, приподнявшись, попытался окликнуть его. Тот так и не поднял головы. Не сумев выдавить из себя ни звука, Токусё откинулся на изголовье и закрыл глаза. Две холодные ладони обхватили его раздутую лодыжку. Тонкие губы раскрылись, принимая в рот большой палец. Когда кончик языка Исиминэ коснулся раны, внезапная острая боль пронзила ногу Токусё от кончиков пальцев до паха и выплеснулась через вдруг отвердевший член. Коротко вскрикнув, Токусё вдохнул свежий запах трав, исторгнутый его одряхлевшей плотью.
— Эй, как делишки?
Увидев неожиданно вошедшего в комнату Сэйю, Уси, как раз обтиравшая тело Токусё, насупилась:
— Чего притащился?
Не обращая внимания на язвительный тон Уси, Сэйю изобразил на своем красном, пропитом лице дружелюбную улыбку и протянул ей белый пакет из супермаркета:
— Пришел проведать больного. А что? Это вот ему.
Извлеченные из мешка плоды папайи и гуайявы были наверняка где-то украдены.
— Уматывай лучше подобру-поздорову вместе со своими гостинцами.
Разложенные на столе плоды папайи, перезрелые, истекающие соком, раздражающе пахли, из одного, прорвав оранжевую кожицу, выполз жук. Ухватив жука пальцами, Сэйю вышвырнул его в окно, и тот, сверкнув зеленым блеском, растворился в небесной синеве.
— Откуда спер?
— Да ты что? Купил в лавке.
— Враки! — не скрывая своего отвращения, отрезала Уси. Облокотившись на оконную раму, Сэйю заискивающе улыбался, почесывая свою плешивую голову. Он изрядно состарился за те несколько месяцев, что они не виделись, и, почувствовав, как в ее душе шевельнулось что-то вроде жалости, Уси раздумала его выгонять.
Сэйю и Токусё были ровесниками и приходились друг другу двоюродными братьями. Сэйю никогда не имел семьи и не любил сидеть на одном месте: он то ездил на заработки на Хонсю, то нанимался на поденную работу в Наху, однако перед Новым годом по старому календарю неизменно возвращался в деревню и, обосновавшись в доме, который достался ему от родителей, зарабатывал себе на жизнь резкой сахарного тростника. Но в нынешнем году он не появился перед старым Новым годом, что немного обеспокоило Токусё, хотя обычно присутствие двоюродного братца скорее раздражало его. Сэйю имел прозвище Лесная Мышь и соответственно отличался хилым телосложением и мелкими чертами лица, с которыми контрастировали великолепные крупные, как у лошади, зубы. Теперь на нем были дважды подвернутые снизу брюки, некогда купленные на распродаже у американцев, и яркая майка. Он с любопытством разглядывал Токусё.
— Уже под семьдесят, а дурак дураком, — пробурчала Уси. Она всегда подозревала, что именно Сэйю был виною тому, что Токусё пристрастился к спиртному и азартным играм. Приблизившись, Сэйю протянул руку, чтобы снять прикрывающее ногу Токусё полотенце, но Уси, схватив лежащую рядом мухобойку, шлепнула его по руке.
— Какого черта ты меня бьешь?
— Нечего тут лезть со своими вонючими руками.
— Но ведь я тоже переживаю…
— Плевать мне на твои переживания. Сказано — не лезь.
Поскольку Уси продолжала размахивать мухобойкой, Сэйю поспешно отступил и стал с другой стороны кровати. Отсюда ему еще лучше было видно, как сочится вода. На кончике белого набухшего большого пальца виднелась небольшая ранка, на ней образовывалась капля, которая, стекая по подошве, падала в подставленное ведро.
— Это вода, что ли? — спросил он, но Уси не ответила. Капли бесцветной, прозрачной жидкости, на вид еще более легкой и чистой, чем простая вода, падали в ведро, оставляя круги.
— Эй, ты что это там делаешь? — И на голову Сэйю, который, нагнувшись, разглядывал ногу, с громким хлопком опустилась мухобойка.
— Пошел прочь! Нечего тут глаза мозолить! — Недовольно ворча, Уси дала Сэйю пинка под зад, затем, обеими руками ухватив ведро, поднесла его к окну и замешкалась, пытаясь поднять.
— Не след тебе так надрываться! — Сэйю хотел помочь ей, но, осыпаемый грубой бранью, вынужден был отступить и, прислонившись к оконной раме, стал смотреть, как вода растекается по саду. Задний двор густо зарос сорными травами. Очевидно, у Уси, несмотря на все ее трудолюбие, не доходили до них руки.
Живая изгородь из китайской розы тоже была неухожена — ветки как попало торчали в разные стороны, на фоне синего неба четко выделялись красные цветы. Какие-то плети — то ли луффы, то ли тыквы — лезли вверх, цепляясь за живую изгородь, на них цвели два ярко-желтых цветка. Засмотревшись на эти крупные цветы, Сэйю вдруг заметил, что и сорняки, и китайские розы буйствовали только в той части сада, где сверкали капли воды, выплеснутой Уси из ведра. Там, куда брызги не долетали, виднелись лишь редкие и чахлые ростки, а живая изгородь хранила те очертания, которые ей, очевидно были некогда приданы при стрижке. Он задумался, пытаясь разгадать причину этого странного явления, но его размышления были прерваны грубым окриком:
— Эй, если у тебя нет никакого дела, то давай выметайся.
Сидя рядом со стоящим у кровати вентилятором, Уси злобно сверкала на него глазами.
— Что-то у тебя, сестрица, сорняки-то больно уж разрослись…
Взгляд Уси сделался еще более злобным, лицо ее запылало от ярости.
Сэйю хорошо знал, что для Уси не было большего позора, чем заросший сорняками огород или сад, поэтому, приступая к переговорам, постарался не задеть ее самолюбия.
— А что бы тебе, сестрица, не нанять меня в подмогу? Я ведь и прополю, и на поле повкалываю, если надо. Могу и за Токусё ходить. А возьму немного, самую малость. Кормить станешь, и тому буду рад.
Уси, сохраняя на лице гневное выражение, задумалась. Вообще-то был нужен помощник. Ей удавалось вырываться в поле лишь на очень короткое время, его на одну прополку и то не хватало, а тут еще Токусё — конечно, следовало бы почаще поворачивать его, чтобы не возникло пролежней. Кое-кто из соседей предлагал ей свою помощь, но не в характере Уси было перекладывать свои заботы на других. Мысль о том, что у нее нет иного выхода, как только принять предложение Сэйю, приводила ее в ярость, но она все же решилась нанять его, определив жалование в тысячу йен в день при трехразовом питании и пригрозив: «Будешь лодырничать или воровать — кости переломаю».
Наказав Сэйю, во-первых, менять ведро на новое по мере его наполнения водой, во-вторых, каждые тридцать минут менять положение больного, в-третьих, сегодня же скосить всю траву на заднем дворе и, в-последних, немедленно дать ей знать, если что случится, Уси влезла в телегу и отправилась в поле, по дороге раза два едва не сбив возвращавшихся из школы ребятишек.
Сначала Сэйю развлекал себя тем, что осматривал ногу Токусё, пытался заговаривать с ним, присев у изголовья, но, поскольку тот ни на что не реагировал, он быстро соскучился, включил погромче приемник, и, настроившись на волну, по которой передавали народные песни, прислонился к стене и задремал. Примерно через час он очнулся от того, что нижнюю часть его тела начал пробирать холод. Посмотрев на свои ляжки, Сэйю на какой-то миг испугался — не обмочился ли он ненароком во сне? Вскочив, он поспешил заменить ведро. Струя, сочившаяся из большого пальца, стала больше, и вода, переполнив ведро, вылилась на пол.
— Вот балда! Нешуточное ведь дело…
Выплеснув воду из окна, он торопливо начал вытирать пол.
— Чудно, однако!
Остановившись, чтобы перевести дух, Сэйю некоторое время наблюдал за водой, падающей из кончика раздутого большого пальца Токусё, потом, взглянув на свои руки, которые с недавнего времени ужасно зудели, обнаружил, что их тыльная часть сплошь покрыта какими-то черными точками. «Уж не насекомые ли какие?» — подумал он и, испугавшись, принялся тереть руки, но точки не стирались. Вдруг он понял, что это растут его собственные волосы, и весь покрылся холодным потом от страха. Сэйю, так же как и Токусё, не отличался волосатостью. Чего только братья не делали, чтобы волосяной покров стал погуще, иногда даже сбривали волосы на груди и на руках, но безуспешно, ничего, кроме нежного пушка, у них не вырастало. А тут по всей тыльной части руки Сэйю, от пальцев до запястья пробивались жесткие черные волоски. Пока он рассматривал эту великолепную щетину, что-то вдруг блеснуло за окном. Выглянув на задний двор, Сэйю увидел, что повсюду сверкала выплеснутая им недавно вода, а от вставших во весь рост трав пахло свежей зеленью. Красные и желтые цветы на живой изгороди поражали особенной яркостью красок. Вернувшись к ведру, Сэйю подставил руку под капающую воду, затем похлопал ладонью по своей плешивой голове. Результат не заставил себя ждать. У Сэйю возникло такое ощущение, будто под кожей, щекоча ее, ползли маленькие червячки; дотронувшись рукой до головы, он нащупал жесткую щетину, которая быстро превращалась в тонкие мягкие волосы. Сдерживая внезапное сердцебиение, он зачерпнул воды из ведра и принялся ее рассматривать. Но с виду это была самая обычная вода. Он поднес ее к носу, но никакого запаха не почувствовал. Собрав в пригоршню немного сочившейся из опухоли воды, Сэйю с опаской лизнул ее. Она оказалась чуть сладковатой и гораздо приятнее на вкус, чем можно было вообразить. Набрав в рот побольше воды, он повертел языком и вдруг почувствовал, как где-то в области заднего прохода образовался сгусток тепла и горячая волна быстро распространилась по всему телу. Сладостная боль пронзила поясницу. Брюки впереди вздулись. И то, что уже много лет напоминало головку мертвого воробышка, оказываясь совершенно никчемным в присутствии женщины, стало величиной с голубиную голову и закрутило шеей.
— Ну, держись теперь!
Сделав пару-тройку каратистских пасов рукой, Сэйю бросился из комнаты в поисках сосуда для воды.
Токусё проснулся от звуков чьего-то смеха и ощущения, что кто-то сосет его большой палец. Сегодня солдаты пришли в четвертый раз. Поняв, что это именно те солдаты, которых он оставил в укрытии, Токусё сначала испугался — не убьют ли они его. Но, не замечая никаких признаков агрессивности с их стороны, постепенно успокоился и, найдя утешение в мысли, что утолять их жажду — это единственный доступный ему способ искупить свою вину перед ними, стал даже испытывать радость, когда они сосали его палец. Впрочем, сейчас ему было что-то уж очень не по себе.
За три прошлые ночи солдаты разительно изменились внешне. То ли они окрепли, то ли освоились в доме Токусё, только, дожидаясь своей очереди, они теперь увлеченно болтали, а иногда даже смеялись, да так громко, что, пожалуй, можно было услыхать в соседних домах. Токусё с опаской и беспокойством посматривал на дверь, ожидая, не войдет ли Уси, проснувшись от шума, но ничего подобного не происходило. Солдаты по-прежнему не обращали на него ровно никакого внимания. Они смотрели в его сторону, только когда кланялись. Среди них, помимо Исиминэ, было еще несколько человек, с которыми он в укрытии иногда перекидывался словечком, и ему досадно было, что все они в равной степени его игнорируют.
Почему именно с ним должно было случиться такое? Десятки раз в день Токусё, вздыхая, задавал себе этот вопрос, но не особенно утруждал себя в поисках ответа. Стоило ему задуматься об этом, как все, что скопилось в его душе за последние пятьдесят с лишним лет, начинало безудержно рваться наружу, и ему становилось страшно.
Токусё вспомнились школьники младших классов, которые вместе с учителем приходили днем навестить его. В последние десять лет, каждый раз накануне 23 июня — Дня поминовения погибших на Окинаве, — Токусё выступал с лекциями в окрестных школах, рассказывая детям о разных военных эпизодах, которых был свидетелем. Не свали его хворь, он бы как раз в эти дни разрывался на части, разъезжая по школам с лекциями. Навестить его пришли ученики той школы, где он когда-то выступил впервые и где с тех пор бывал каждый год.
Началось же все с того, что молодой учитель, односельчанин Токусё, попросил его выступить перед классом. До того момента Токусё неизменно отклонял подобные просьбы — слишком велико было желание побыстрее забыть все, что случилось с ним во время войны. Но этот молодой учитель, его звали Канэки, оказался слишком напористым, к тому же он только что окончил университет и не сделал еще ничего такого, что позволило бы усомниться в его добрых намерениях. Вместе с ним пришли две девочки-школьницы, которые нарочно ездили по разным школам, чтобы слушать рассказы о войне, втроем они так умоляли его, что он просто не смог отказать.
И вот в аудитории шестого класса, ни разу не оторвавшись от заранее подготовленного текста, Токусё произнес свою первую лекцию. Он говорил на непривычном ему литературном языке и закончил свое выступление, первоначально планировавшееся на полчаса, минут за пятнадцать. Закончив же, с опаской поднял глаза, но зал тут же взорвался аплодисментами. Увидев заплаканные лица детей, которые изо всех сил хлопали в ладоши, Токусё пришел в замешательство. Он не мог понять, что привело детей в такой восторг. С тех пор он неоднократно выступал в других младших и средних школах деревни, мало того — его стали приглашать даже в колледжи соседнего городка. Примерно в те же годы Совет по делам просвещения в сельской местности начал работу по составлению сборников военных мемуаров, и за первой же беседой Токусё с интервьюером последовали другие: им заинтересовались университетские социологические группы, газетчики. В поисках материала для передач неоднократно приезжали и с телевидения. Дошло до того, что его стали приглашать для участия в беседах со школьниками, которых привозили на учебные экскурсии из центральных районов. В первое время, выступая перед детьми, Токусё едва помнил себя от волнения, но скоро стал понимать, что именно хотят от него услышать, и заметил, что лучшее впечатление производит тогда, когда говорит не слишком складно. Он чутко улавливал настроение аудитории и нередко, ловя внимательные взгляды детей, испытывал смущение и даже угрызения совести.
— Не брал бы ты греха на душу, — недовольно ворчала Уси, — негоже всякие байки о войне рассказывать да греть руки на чужом горе. Вот настигнет тебя кара, помяни мое слово.
Да Токусё и сам, заканчивая выступление, каждый раз думал: «Ну все, в последний раз». Но ему так нравилось, когда его встречали аплодисментами и цветами, когда дети говорили ему ласковые слова. Случалось, от умиления он даже пускал слезу и думал: «Вот если бы у меня были свои дети или внуки…» Разумеется, не менее приятно было, возвращаясь домой, пересчитывать деньги, которые он получал как вознаграждение. Большую их часть он тратил на спиртное или азартные игры, но иногда позволял себе купить новый сямисэн или дорогую удочку.
Дети, пришедшие навестить Токусё, украдкой поглядывая на его завернутую в полотенце ногу, говорили:
— Пожалуйста, поскорее выздоравливайте.
Перед уходом каждый положил у его изголовья цветок или бумажного журавлика. Был момент, когда Токусё подумал: «Не повиниться ли мне в своем вранье? Не рассказать ли о том, что действительно происходило во время войны?» Но дальше раздумий дело не дошло.
«Негоже греть руки на чужом горе. Вот настигнет тебя кара, помяни мое слово» — эти слова Уси постоянно всплывали в его памяти.
Один из солдат пристально смотрел на Токусё. В его испуганных глазах было что-то знакомое. Лица остальных за последнее время оттаяли и смягчились, только с лица этого двадцатилетнего юноши не сходило прежнее напряженное выражение. Низко поклонившись Токусё, он прижал руку к груди, лицо его передернулось, затем, медленно опустившись на колени, он начал пить воду.
Подразделение Токусё, потерпев сокрушительное поражение, продолжало отступать и в конце концов соединилось с остатками других частей в расположенном на юге острова естественном укрытии, служившем полевым госпиталем. Там они встретили студенток своего училища, мобилизованных в качестве санитарок. Тут же оказался кое-кто из преподавателей, поэтому для начала все принялись поспешно обмениваться информацией об общих знакомых. Последующие дни были заполнены однообразной отупляющей работой: налаживали связь, добывали пищу и воду, выносили и захоранивали трупы.
С этим солдатом Токусё встретился в тот момент, когда шел выносить бадью с нечистотами. Он продвигался вперед, увертываясь от рук, тянущихся к нему с расставленных вдоль стены коек, как вдруг кто-то вцепился в край бадьи, и содержимое ее, выплеснувшись, попало прямо в лицо одному из солдат. Токусё сжался, ожидая потока брани, но солдат молчал. Он лежал неподалеку от выхода, поэтому Токусё было видно его залитое нечистотами лицо. Вытянув язык, солдат слизывал с губ жидкую грязь. Его обмотанная бинтами грудь ходила ходуном. Голова медленно повернулась, и Токусё понял, что запавшие глаза внимательно следят за ним. «До завтра ему не продержаться», — подумал он.
— Сейчас принесу воды, — сказал Токусё и двинулся дальше, но так и не смог выполнить свое обещание.
Зубы человека, который сосал его палец, причиняли ему боль. Похоже, что вода шла плохо. «Вот я и выполнил то, что обещал», — подумал Токусё. Однако удовлетворение, которое принесла ему эта мысль, быстро уступило место страху: он испугался, что призраки солдат будут преследовать его до самой смерти.
Солдат с вмятиной на черепе коленом надавил на плечо юноши. Тот нехотя поднялся на ноги, испуганно посмотрел на Токусё, поклонился и, по-прежнему прижимая руку к груди, исчез в стене. Следующий солдат, сев на корточки, жадно припал к большому пальцу. Из зияющей на его голове раны вылетела муха. Полетав некоторое время вокруг, она опустилась на простыню и тут же исчезла. Этот солдат тогда в укрытии тоже тянул к нему руки, требуя воды. И тот верзила, что стоял следующим, и тот окинавец, который скрывался за его спиной, и тот, с выбитым глазом, который только что появился из стены, — все они были там, и все тянули к нему руки, беспрерывно требуя воды. У Токусё возникло ощущение, что его снова пытаются затолкать в темноту укрытия.
Сэйю показалось, что за дверью кто-то стоит. Испугавшись, он поспешно собрал лежавшие на столе деньги и спрятал их под сиденье. Затем, высунувшись в окно, посветил в сад карманным фонариком, плотно закрыл ставни, проверил крючок на входной двери и только после этого продолжил пересчитывать деньги.
Эффект от воды превзошел все его ожидания. Даже покрытые пятнами головы стариков, облысевших лет пятьдесят тому назад, за какие-нибудь пять минут зарастали нежным пушком. А молодые учителя колледжа, страдающие от раннего облысения? Сначала они только посмеивались, полагая, что их водят за нос, но уже через три минуты спускали все имеющиеся при них деньги, чтобы купить побольше воды. Этой водой можно было протереть лицо, и тогда старая кожа слезала клочьями, уступая место новой. Воду можно было выпить, и тогда некий предмет, ранее свисавший бессильно, вставал торчком, да так резко, что ударялся о нижнюю часть живота. Некоторые сначала поглядывали с недоверием — дескать, мошенничество, не иначе, но стоило им увидеть, как восьмидесятивосьмилетний старик, поглаживая себя между ляжками, довольно улыбается, прищурив свои слоновьи глазки, они повалили валом, громкими криками требуя воды. Сначала Сэйю опасался, что непомерно взвинтил цену — 10 тысяч иен за одну бутылочку ёмкостью не более 200 грамм, — но и часа не прошло, как все было раскуплено.
В первый и второй дни он, разлив воду в бутылки из-под сакэ, торговал ими на перекрестке в соседнем городке, но уже на третий день заказал добротные флаконы коричневого стекла и наклеил на них этикетки, на которых по красному фону золотыми знаками было написано «Чудо-вода». Он обзавелся и более приличной торговой точкой, сняв подходящее помещение на углу торговой улицы. Его магазинчик работал всего час в день, с семи до восьми часов вечера, но и этого оказалось более чем достаточно, весь товар распродавался меньше чем за полчаса. Люди, прослышавшие о чудесной воде, выстраивались в очередь сразу после полудня, пришлось даже ввести ограничения и продавать по одному флакону в руки, однако всем все равно не хватало, недовольные покупатели поднимали шум, не желая расходиться, Сэйю даже придумал давать им специальные купоны, чтобы хоть как-то отделаться от них. Он стал наливать во флакон в два раза меньше воды, одновременно увеличив цену тоже в два раза, но покупателей становилось все больше. Некоторые, исследовав содержимое бутылки и обнаружив там простую воду, пустили слух, что Сэйю шарлатан. Но старики, испытавшие на себе действие воды, стали поклоняться Сэйю как святому.
Спрятав деньги в сумку и налюбовавшись сберегательной книжкой, Сэйю самодовольно ухмыльнулся, но тут же подумал, что дело пора закрывать. Несомненно, в ближайшее время заявят о себе рэкетиры. Раза два к нему уже обращались жадные до сенсаций журналисты, и, пожалуй, самым лучшим выходом из создавшегося положения было перебраться на Хонсю, прежде чем его возьмет на мушку налоговая полиция или нагрянет инспектор из санэпидемстанции. К тому же вода из ноги Токусё текла все медленнее, в последние дни с трудом набиралось три ведра за день. Конечно, соблазнительно было, подняв цену, положить в карман еще миллион иен, но Лесная Мышь нюхом чуяла опасность. Сэйю боялся рэкетиров и налоговой полиции, но еще больше он боялся, что его разоблачит Уси. Стараясь, чтобы она ничего не заметила, он всячески сдерживал свои аппетиты.
«Еще три дня — и все, конец!» — Поставив перед собой такую цель, Сэйю положил сумку с деньгами под подушку и улегся, рисуя в своем воображении, как он обходит все турецкие бани от Хаката до Токио.
Прошло две недели с того дня, как у Токусё распухла нога. Стоял жаркий июль, пронизанный звоном цикад: их голоса то рассыпались мелкими брызгами, то обрушивались ливнем. Постепенно односельчане стали справляться о здоровье Токусё таким тоном, каким обычно справляются о состоянии прикованного к постели старика. Человек, из ноги которого текла вода, занял свое место среди прочих курьезов, о которых так любят посудачить деревенские жители, — вроде того, как кто-то выбил глаз живущей при храме красной змее или как бабка Макато дожила до ста десяти лет и у нее на лбу выросли рога. Случаи, конечно, из ряда вон выходящие, но по мере их удаления в прошлое, о них начинают вспоминать как о чем-то совершенно заурядном.
Уси постепенно вернулась к своей прежней жизни: вставала около шести, пила горячий чай с кусочком темного сахара вприкуску и до наступления жары уезжала в поле. Сэйю являлся, когда Уси пила чай, и оставался в доме до вечера. В дневное время он самостоятельно занимался домашним хозяйством: ходил за покупками, убирал в доме, даже косил иногда траву для коз, причем проявлял такое рвение, что Уси в какой-то момент усомнилась, все ли в порядке у него с головой. Вот только задний двор совсем зарос сорной травой, на что Уси, конечно же, не преминула указать Сэйю, но он возразил, что скашивает траву каждый день, просто на следующее утро она вырастает снова. Уси подумала, что он, как всегда, врет, но, принимая во внимание его усердие во всем остальном, решила не придавать этому большого значения.
В шесть часов вечера она возвращалась домой, отпускала Сэйю, после чего, обтерев и переодев Токусё, принимала ванну и ужинала. Затем она садилась у постели мужа и, слушая радио, рассказывала ему последние деревенские новости. Доктор Осиро поочередно с медсестрой аккуратно навещали больного. Токусё постоянно меняли капельницы, а кроме того вставили в нос трубки и кормили его через них жидкой пищей, отчего он немного похудел, зато цвет лица заметно улучшился. Давление у него тоже нормализовалось, наверное потому, что он не курил и не пил. Внешне опухоль не изменилось, но воды вытекало теперь гораздо меньше. Похоже, что по ночам она вообще иссякала. Впрочем, это обстоятельство вызывало скорее беспокойство, потому что трудно было понять, хороший это признак или дурной.
При каждом визите Осиро предлагал положить Токусё в больницу. Да Уси и сама в душе начала склоняться к тому же, хотя и продолжала твердить, что университетская больница не внушает ей доверия. Судя по всем признакам, состояние больного вряд ли ухудшалось, но лучше ему тоже не становилось. При мысли о том, что он будет вот так лежать до конца жизни, Уси приходила в ужас и готова была ухватиться за любое предложение.
— Как же быть? — постоянно вырывалось у Уси, а ведь она даже во время войны никогда не падала духом.
В ту ночь солдаты появились, как обычно, едва Уси исчезла в своей комнате. Когда первый солдат нетерпеливо припал к его большому пальцу, Токусё вздрогнул, словно мурашки по спине пробежали. Прикосновения холодных чужих губ и языка раздражали его, и он не мог заснуть. Болтовня солдат тоже действовала ему на нервы, он даже несколько раз пытался прикрикнуть на них, но у него вырывался только сдавленный хрип, на который никто не обращал внимания. Токусё подумал, что, если так пойдет дальше, он точно свихнется. Он не мог ни зажать уши, ни закрыться с головой одеялом: стоило ему задремать, как его тут же будили. Но вот где-то вдалеке прозвучал сигнал точного времени: пять часов — понял он и, открыв глаза, увидел стоящего у кровати Исиминэ. Кроме них, в комнате никого не было. Исиминэ, подняв наконец свою всегда опущенную голову, внимательно разглядывал Токусё. Оторвавшись от подушки, тот попытался что-то сказать, но не мог произнести ни слова. Исиминэ снова склонил голову и, схватившись за край кровати, чтобы не упасть — его сильно кренило на бок, — медленно опустился на корточки. Взяв в рот большой палец Токусё, из которого вода почти уже не текла, он начал нежно лизать его.
Токусё живо вспомнилась та ночь, когда они расстались. Вечером их отделение отправилось за водой, и тут совсем рядом разорвался снаряд, выпущенный судовой артиллерией. Три девушки, которые пошли вместе с ними, скончались тут же на месте. Исиминэ был ранен осколком в живот, и Токусё оказался единственным, кто мог еще как-то передвигаться. Исиминэ стонал, прижимая ладонь к животу, и из-под его ладони вылезало что-то ужасное, нечто подобное Токусё видел прежде, когда разделывали тушу свиньи или козы. Стащив с ног портянки, он замотал Исиминэ живот и дотащил его до укрытия, где на них тут же обрушился шквал брани — солдаты требовали воды и пищи. Уложив Исиминэ неподалеку от входа, Токусё снова побежал за водой.
Ночью в окопе поднялся переполох. От связных был получен приказ о перемене дислокации: тем, кто мог двигаться, предписывалось переместиться дальше на юг, взяв с собой только то, что можно было унести в руках.
Густая темнота укрытия наполнилась стонами солдат, которые догадывались, что их оставят, и взывали о помощи, а также громкой бранью сержантов и старшин. К гулу голосов присоединились возня собирающих вещи и шум внезапно хлынувшего дождя. Все эти звуки грохотом отдавались в ушах Токусё, сидевшего у койки Исиминэ. Какая-то очень важная мысль мелькала в его голове, но он так и не смог ее поймать. Укрытие располагалось на середине поросшего лесом склона невысокой горы из знаменитого рюкюсского известняка. Нескончаемый дождь хлестал по листьям, образуя легкий туман, сырость пронизывала тела Исиминэ и Токусё, спрятавшихся во впадине отвесной скалы неподалеку от выхода.
Вот из глубины укрытия появляются два разведчика и с ружьями наперевес бегут вниз по лесистому склону. Похоже, что передислокация началась. Из тьмы укрытия одна за другой возникают бесформенные черные тени и, принимая человеческие очертания, спускаются вниз. Прижимая к себе Исиминэ, Токусё сидел у стены и, затаив дыхание, провожал взглядом передвигающиеся по склону фигуры. Только очень немногие могут идти самостоятельно. Поддерживая друг друга за плечи, опираясь на палки, солдаты скользят по мокрому склону, падают, увлекая за собой других, и переругиваются. Время от времени раздается сдавленный окрик: «Тише!» Вдруг от группы девушек-санитарок, которые несли носилки с ранеными, отделилась одна и метнулась к ним:
— Как Исиминэ?
Это была Сэцу Мияги, их односельчанка, с которой они при случае перебрасывались фразой — другой. Исиминэ, привалившись к скале, прерывисто дышал, он был так слаб, что сразу же упал бы, если бы его не поддерживали. Токусё только вздохнул, покачав головой. Сэцу больше не стала ни о чем спрашивать. Ее загрубевшие пальцы крепко сжали запястье Токусё и всунули ему в руку флягу с водой и бумажный сверток. Он попытался вернуть ей флягу, но Сэцу, оттолкнув его руку, наклонилась к нему.
— Мы перемещаемся в укрытие под Итоманом, там есть хирургическое отделение, вы должны непременно догнать нас, — твердо и решительно сказала Сэцу, сжав плечо Токусё. Легким движением она коснулась лица Исиминэ, прощаясь с ним, а еще через мгновение ее фигурка с двумя косами за спиной уже скользила вниз по круче и скоро исчезла в лесу.
Токусё не знал, как долго они просидели там. Один за другим шли мимо них солдаты, их фигуры, отдаляясь, словно бы укорачивались: тот, кто раньше опирался на палку, опускался на четвереньки, кое-кто полз на животе, люди с оторванными конечностями продвигались вперед, извиваясь всем телом, словно амфибии. Хлюпанье грязи под ползущими телами смешивалось с истошными, отчаянными криками тех, кого бросили в укрытии, с рыданиями и бранью. До слуха Токусё доносились сдавленные стоны солдат, которые, соскользнув с обрыва, уже не могли двигаться дальше.
Ему послышалось, что кто-то позвал его слабым голосом: «Токусё…»
— Исиминэ, — окликнул он друга, наклонившись к самому его уху, но ответа не было. Приблизив щеку к груди Исиминэ, Токусё уловил чуть слышное дыхание. Немного отодвинувшись, он уложил Исиминэ на землю. Портянки, которыми был замотан его живот, сбились, и в животе что-то слабо булькало. Вынув из оставленного Сэцу бумажного свертка сухарь, Токусё вложил его в руку Исиминэ. Затем налил немного воды из фляги себе на ладонь и попытался влить ее в щель между губами Исиминэ, туда, где виднелись белые зубы. Увидев, как вода, вылившись изо рта, потекла по его щеке, Токусё не смог совладать с собой — припав губами к фляге, он, задыхаясь, принялся пить. Остановившись на миг, чтобы перевести дыхание, Токусё обнаружил, что фляга пуста. Частицы воды, покалывая, словно измельченное стекло, постепенно распространялись по его телу. Опустившись на колени, Токусё посмотрел на лежащего перед ним Исиминэ. Его пропитанное мраком и грязью тело выглядело неподъемно тяжелым. Крики, ранее доносившиеся из укрытия, стихли. Токусё положил пустую флягу рядом с другом.
— Прости меня, Исиминэ… — с этими словами он скользнул вниз и, не обращая внимания на ветки деревьев, которые секли его по лицу, побежал сквозь лес. В лунном свете белела известняковая дорога, валявшиеся на ней тела казались черными раковинами. Впереди темнело что-то вроде длинного змеиного хвоста, этот хвост медленно полз по склону, теряя чешуйку за чешуйкой. Токусё бросился вдогонку, но тут же упал — в него вцепилась рука солдата, поначалу показавшегося ему мертвым. Солдат из последних сил пытался подползти к нему. Когда, оттолкнув его руку, Токусё попробовал подняться на ноги, его правую лодыжку пронзила внезапная боль. Страх, что он отстанет и окажется брошенным, погнал его вперед и Токусё побежал, волоча за собой ногу. Вдруг за спиной раздался взрыв, и сразу же лес озарился яркими вспышками. Испугавшись, что их обнаружили американцы, Токусё на бегу обругал подорвавшегося на ручной гранате солдата-самоубийцу.
Спустя четыре дня Токусё добрался до побережья Мабуни, самой южной оконечности острова, где попал в плен к американцам. Его подобрали, когда, потеряв сознание, он валялся в воде, у самой кромки прибоя. С той поры в его душе поселился страх: он постоянно боялся разоблачения, боялся встретить человека, знающего, что он бросил Исиминэ в укрытии. Этот страх преследовал его и в лагере для военнопленных, и дома, в деревне, куда он вернулся вскоре после войны.
Через неделю после того, как Токусё вернулся домой, к нему зашла мать Исиминэ. Она принесла ему бататы вместе с полученными по карточкам американскими консервами и радовалась его благополучному возвращению так, словно он был ее близким родственником. А Токусё не мог смотреть ей в глаза. Он соврал ей, сказав, что, когда их подразделение спасалось бегством, он отбился от группы и не знает, куда девались остальные. В течение нескольких лет он намеренно загружал себя работой, пытаясь обрести забвение и стереть из памяти воспоминание об Исиминэ.
Отец Токусё, Сотоку, был призван в войска гражданской обороны и до сих пор числился пропавшим без вести. Дед и две младшие сестры вскоре после освобождения из лагеря друг за другом скончались от малярии. Вернувшись, Токусё застал в деревне только бабку и мать с грудным младенцем на руках. У Томи, его матери, которая и раньше-то никогда не отличалась крепким здоровьем, не хватало молока, и ребенок, по голове которого, покрытой чирьями, постоянно ползали полчища мух, в конце концов умер, не дотянув и до года. Оставив мать, которая почти не вставала, на попечение бабки, восемнадцатилетний Токусё, прибавив себе несколько лет, устроился грузчиком в построенный в соседнем городке американский порт, там он работал в дневное время, а по утрам и вечерам трудился в поле. Через два года скончалась Томи, и они остались вдвоем с бабкой. Несколько раз он уезжал из деревни: то устраивался на поденную работу в центральной части острова, где развернулось строительство базы, иногда ездил в Наху, где пробовал заниматься малярными работами, но нигде подолгу не задерживался. В двадцать пять лет Токусё окончательно вернулся в деревню и, смастерив лодчонку из топливной цистерны с американского самолета, стал в промежутках между полевыми работами ловить рыбу, что помогало ему кое-как сводить концы с концами. Спустя два года он познакомился с Уси, которая тогда торговала рыбой на рынке, и они стали жить вместе. Радости бабушки не было границ. Уси, будучи двумя годами старше Токусё, оказалась женщиной не только волевой, но и очень доброй, в течение трех лет до самой смерти бабушки она заботилась о ней, как не всегда заботятся и о родной матери. Когда они остались вдвоем, Токусё стал выпивать, а там пристрастился и к азартным играм. Уси, подозревая, что причиной тому их бездетность, тайком ходила в больницу.
Однако на самом деле причина была совсем в другом. На сорок девятый день после смерти бабки, во время поминальной службы, он, подслушав разговор деревенских старух, случайно узнал о судьбе Сэцу Мияги.
Когда Токусё добрался наконец до укрытия в Итомане, хирургического отделения уже не было и в помине, его разгромила американская кавалерия. Ничего не узнав о Сэцу, Токусё двинулся дальше и в конце концов добрел до побережья Мабуни. Так вот, оказалось, что Сэцу шла почти по той же дороге, только достигла побережья днем раньше, чем он. И потом вместе с пятью своими подругами покончила с собой, подорвавшись на ручной гранате, в каких-нибудь двухстах метрах от того места, где он плавал в воде без сознания, контуженный взрывной волной.
После того как родственники и гости разошлись, Токусё один спустился на берег моря. Перед его глазами стояло лицо Сэцу, такое, каким оно было в тот миг, когда она, отдавая им фляжку с водой и сухарями, положила руку ему на плечо. Печаль, охватившая его, тут же сменилась неистовым гневом — ах, с каким удовольствием он уничтожил бы тех мерзавцев, которые загнали Сэцу, довели ее до самоубийства! Но вместе с тем он невольно испытал облегчение, хотя даже самому себе не мог бы в том признаться: ведь теперь не осталось никого, кто знал об Исиминэ правду. Рыдания подступали к его горлу, но слез не было. Именно с тех пор Токусё и стал много пить. И Сэцу, и Исиминэ навсегда остались жить в глубинах его памяти.
Бережно обхватив ладонями ногу Токусё, словно боясь причинить ему боль, Исиминэ сосредоточенно пил воду. В комнате повеяло прохладным ветерком. За окном со стороны моря занималась заря. Обычно в это время солдаты уже исчезали. Ночная рубашка Токусё была распахнута, из-под нее виднелся живот, дряблый от чрезмерного употребления алкоголя. Этот белесый живот, на котором только вокруг пупка темнело несколько волосков, и вздувшаяся, похожая на гигантский восковой огурец правая нога внушали ему отвращение. Токусё понял, что с этого момента начнет стремительно стареть. Ему стало страшно. Неужели до самой смерти он будет вот так лежать один на один со своей памятью, которую старательно обманывал в течение пятидесяти лет?
— Исиминэ, прости меня…
На землистом лице Исиминэ проступил румянец, к губам вернулась прежняя яркость. У Токусё, охваченного страхом и мучительной ненавистью к самому себе, внезапно встал член, и, ощутив ковыряющийся в ране язык, он, коротко вскрикнув, изверг сперму.
Губы отдалились. Слегка вытерев рот указательным пальцем, Исиминэ поднялся на ноги — точно так же он выглядел в семнадцать лет. В его глазах с длинными ресницами, смотрящих прямо перед собой, во впалых щеках, в уголках покрасневших губ играла легкая улыбка. Токусё вдруг вспылил:
— Ты хоть понимаешь, каково мне было все эти годы?!
Исиминэ только улыбнулся, не сводя глаз с Токусё, который корчился, пытаясь подняться. Затем слегка кивнул:
— Спасибо. Наконец-то я утолил свою жажду.
Он сказал это на правильном литературном языке и, погасив на лице улыбку, склонился перед Токусё в глубоком-глубоком поклоне. Затем, больше ни разу не взглянув на него, медленно исчез. По грязноватой стене проползла ящерица и поймала какое-то насекомое.
На рассвете деревня огласилась громкими рыданиями Токусё.
Сэйю, в тот день явившийся раньше обычного, удивился, обнаружив в изголовье кровати плачущую Уси. Он и помыслить не мог, что когда-нибудь ему доведется видеть Уси в слезах, поэтому, подумав: «Не умер ли часом Токусё?» — с опаской заглянул в комнату — и тут же уперся взглядом в его широко раскрытые глаза.
— Похоже, на поправку… — проговорил Токусё и улыбнулся, скривив небритое лицо, затем закрыл глаза. Взглянув на его ногу, Сэйю увидел, что опухоль спала и вода уже не течет. На дне ведра воды было всего на сантиметр, в ней плавали крылатые муравьи. Сэйю попытался тихонько выскользнуть из комнаты, но Уси его окликнула. Разом покрывшись холодным потом, он оглянулся и увидел, что она приближается к нему, даже не пытаясь вытереть грязное от слез лицо. Он готов был обратиться в бегство, но Уси успела схватить его за руку:
— Спасибо тебе, одна бы я не управилась.
Она вытащила из-за пазухи конверт и, всунув его в руки Сэйю, поклонилась ему.
— Да родня ведь, чего уж тут, само собой…
Сэйю благодушно улыбнулся и, бросив на прощанье: зайду, мол, потом, — помчался домой. Поскольку было ясно, что воды больше не будет, оставаться в деревне не имело никакого смысла. Забрав сумку с деньгами и сменой белья, Сэйю вызвал такси из телефона-автомата напротив кооперативной лавки. Только сев в машину, где работал кондиционер и было прохладно, он смог наконец перевести дух, и тут нащупал в кармане брюк конверт. В нем оказалось три купюры по десять тысяч иен каждая. Для Уси это было верхом щедрости. Сэйю ощутил легкий укол совести, но тут же подумал, что его хлопоты так или иначе тоже пошли больному впрок, и приказал водителю поторапливаться. Самолет, на который у него был забронирован билет, вылетал через неделю. Оставшиеся до отлета дни он собирался прожить в отеле в Нахе. Сэйю погладил стоявшую рядом сумку. Там были деньги, которые он оставил на текущие расходы, около пяти миллионов иен. Помимо этой суммы, больше десяти миллионов иен хранилось в разных банках. В сумке находились не только деньги и смена белья. Ему удалось припасти четыре стальные фляжки с той самой водичкой. Вынув одну из них, он принялся посасывать ее, чередуя с виски, бутылочку которого всегда носил с собой в кармане. Сразу же в паху у него сладко заныло. Предвкушая путешествие и довольно улыбаясь, Сэйю заехал в город, чтобы довести до конца дела с закрытием магазина.
Подъехав к магазину, он увидел перед ним галдящую толпу из нескольких сотен человек и быстро прикрыл дверцу такси, которую уже начал было открывать. Сначала он решил, что толпа ждет открытия магазина, но пока раздумывал, выйти ему или нет, сообразил, что происходит что-то из ряда вон выходящее. Все собравшиеся прятали лица под шляпами, марлевыми повязками и черными очками, у некоторых в руках были металлические биты, палки с цепями, ножи. Сэйю уже раскрыл было рот, чтобы сказать водителю: «Давай дальше», но кто-то из толпы заметил его. Такси было моментально окружено, Сэйю вместе с сумкой вытащили из машины. Он пытался пригнуться и опуститься на корточки, но не успел, его схватили сразу несколько рук и заставили подняться.
— А ну стой, мразь! — прокричал мужской голос у самого его уха. — Отвечай, что это за вода?
На дне флакончика, который ему ткнули прямо в нос, плескалось немного воды.
— Это… Извольте, это «чудо-вода»… — Сэйю не договорил, потому что стоящая рядом женщина закатила ему оплеуху:
— Я тебе покажу «чудо-воду»!
Женщина попыталась вцепиться в него, но ее удержал полицейский. Высокий каблук ее туфли больно ударил Сэйю по ноге. Завопив, он повалился было на колени, но стоящий перед ним мужчина схватил его за ворот и силой поднял на ноги.
— А ну, погляди, мерзавец, что со мной сделала твоя дерьмовая вода! — С этими словами мужчина сорвал с себя шапку, марлевую повязку и очки. На его голове торчали неровные, отвратительные, похожие на плесень клочки, лицо было испещрено пятнами, изрезано глубокими морщинами.
— Что прикажешь с этим делать? — рыдая, кричал мужчина, и по голосу Сэйю узнал учителя колледжа, который был его вторым покупателем. Стоявшие вокруг люди тоже стали срывать свои шапки, марлевые повязки и солнечные очки. Из-под них возникли лысые головы, пятнистые, заплесневелые лица древних стариков и старух. Сэйю, перепугавшись, схватился за голову, и у него в руке осталась прядь волос.
— Вот те на, вы только гляньте! — воскликнул он, и тут же на него обрушился удар кулака. В стекле такси, к которому Сэйю прижала толпа, отражалось его дряхлеющее на глазах лицо. Сумка разорвалась, и деньги закружились в воздухе. Машины, резко тормозя, сталкивались друг с другом и отскакивали, как бильярдные шары; отовсюду сбегались шедшие на работу люди, их крики смешивались с автомобильными гудками. Воспользовавшись суматохой, Сэйю попытался опуститься на четвереньки и сбежать, но его поймали за воротник и прижали к асфальту. На скрючившееся тщедушное тельце Лесной Мыши обрушился град ударов — его били палками, каблуками, старческими кулачками, больше похожими на птичьи лапки. Женщина с плешивой головой, обвисшими щеками и тройным подбородком, схватив три фляжки с водой, вскарабкалась на крышу такси и, громко хохоча, поливала водой ничего не подозревающих людей. Еще одна фляжка, прокатившись между людскими ногами, упала в реку и поплыла к морю, сверкая в утренних лучах и бросая отблески на беснующуюся толпу, которая уже успела перевернуть и такси, и подоспевшую патрульную машину.
Прошло десять дней. Токусё, сидя у окна, разглядывал двор, заросший летними травами. После того как вода иссякла, солдаты больше не появлялись. И все же ему было страшно оставаться на ночь одному, поэтому дня три Уси спала на полу рядом с его кроватью. В общем-то, несмотря на свой острый язык, Уси была не так уж и плоха. Слушая, как при свете лампы она рассказывает ему деревенские новости, накопившиеся за время его болезни, Токусё никак не мог решить, стоит ли рассказать ей о солдатах, приходивших пить воду, и об Исиминэ. В конце концов он так и не собрался с духом. И вряд ли когда-нибудь соберется. Возможно, позже, когда он окончательно оправится, они с Уси съездят взглянуть на то укрытие. Достаточно будет сказать ей, что он прятался там во время войны, они возложат туда цветы, поищут останки погибших… Однако дальше намерения дело не пошло. Токусё все мешкал, тянул время, постепенно память его туманилась, иногда его охватывало беспокойство — а не старается ли он нарочно забыть об Исиминэ? Он снова пристрастился к спиртному, хотя совсем еще недавно горячо клялся, что не возьмет больше в рот ни капли. Началось с того, что однажды Токусё пошел навестить Сэйю, который отлеживался дома, после того как его до полусмерти избила толпа; там случились общие приятели, и он не устоял. Пирушка затянулась и продолжилась после того, как сам Сэйю напился до потери сознания — у него были сломаны обе руки, и он весь вечер потягивал через соломинку авамори.[30] Дошло и до карт. На следующее утро, оттолкнув ногой валяющегося у ворот мужа, Уси молча уехала на поле.
— Ладно, завтра выхожу в поле и начинаю вкалывать, — сказал сам себе Токусё и, решив для разминки скосить травы, буйствовавшие на заднем дворе, достал из кладовки серп. Сорняки напугали его своим могучим ростом, они доходили ему до пояса. Опасаясь, что может наткнуться на змею, Токусё подобрал какую-то палку и стал бить ею по земле у корней. Но очень скоро кончик палки обломился, натолкнувшись на что-то твердое. Токусё двинулся дальше, выкашивая перед собой траву и, добравшись до живой изгороди из китайских роз, обнаружил там восковой огурец, да такой большой, что и не поднимешь. На темно-зеленой кожуре сверкал нежный пушок. Токусё невольно вздохнул. Он пнул огурец ногой, но тот даже не сдвинулся с места. Длинная плеть толщиной с большой палец тянулась от огурца к китайским розам. На ее конце, четко выделяясь на фоне голубого неба, дрожал желтый цветок. Он был таким ярким, что глаза Токусё невольно увлажнились.
Suiteki by Shun Medoruma
Copyright © 1997 by Shun Medoruma
Когда скорлупа становится тусклого свинцово-серого цвета, яйца всмятку готовы. Значит, минут пять придется еще подождать.
Кадзама снимает рабочие рукавицы, достает из кармана куртки сигареты. Такого же неброского темно-синего цвета куртки носят рабочие на стройке. В студенческие времена, когда он подрабатывал поденщиком на станции Ёёги, ему выдали похожую. Правда, теперь на груди красуется вышитая мелкими желтыми буквами надпись «Отель „Миноя“». Летний ли слепой дождик поливает городок, тонет ли он в глубоком снегу, — всегда гостиница «Миноя»… «С той поры как надел эту форменную куртку, небось весь пропах сероводородом», — думает Кадзама.
Над поверхностью сернистого источника то ли горячий пар клубится, то ли табачный дым. Он давно отчаялся разгонять клубы рукой, запах сероводорода все равно неистребим. Пока в горячей сернистой воде варятся настоящие черные яйца, он сбрасывает лопатой снег с железного навеса, прикрывающего источник, покуривает, смотрит на ослепительно белеющую сквозь снежную пелену вершину горы Набэкура. Так начинается каждое его утро.
Сквозь снегопад едва доносится голос, зовущий: «Кадзама! Кадзама!» Кадзама выпрямляется. Завеса серного пара на миг раздергивается, и в лицо ему, обжигая ноздри, ударяет ледяной снежный аромат. Внизу на склоне в глубоком снегу Хёто, официантка и ответственная за прием гостей, заслоняется рукой от порывов вьюги.
— Поторопись!
На завтрак всегда подают сваренные в сероводородном источнике яйца всмятку, сегодня их нужно всего четыре — по числу постояльцев, семейства из Ибараки. Он считал, что четыре штуки можно вполне сварить и на кухне, но хозяин Такэмура настаивает на источнике — это, утверждает он, фирменное блюдо отеля «Миноя».
Кадзама махнул Хёто рукой и присел на корточки. Только часть крыши под ветвями криптомерии да ее ствол с подветренной стороны свободны от снега, укутавшего все окрест. Иногда, не выдержав снеговой тяжести, дрогнет ветка, и соскользнувший ком, рассыпавшись хлопьями, реет в воздухе, словно полотнище шелка. Отбросив сигарету в сугроб, он подтягивает сетку с яйцами поближе к поверхности. Всякий раз бурление воды в источнике напоминает ему когда-то привычное бульканье аппарата искусственного дыхания, которым пользовался покойный отец. Он резко дохнул на яйца в сетке, отгоняя плотные клубы пара. Судя по свинцово-серому цвету скорлупы, готовыми оказались штук двадцать; четыре яйца он положил в корзинку, остальные вернул в пузырящийся источник. Поверхность на мгновение расслоилась на мерцающие красно-желтые струи — так в кипятке раскрывается капустный кочан; и снова все затянуло паром.
Пару яиц для себя и те, что шли на сувениры «Яйцо тысячелетней жизни», он обычно доваривал до иссиня-черного цвета. Завтракать яйцами и кофе вошло у него в привычку после одной американской книжонки начала 20-х годов. Так, чепуха, низкопробное чтиво: шпион, женщина, плюющийся огнем «смит-вессон», запах дешевой пудры, татуировка в виде крохотной бабочки-дриады — вот, пожалуй, и все.
Перед тем как вернуться в гостиницу, Кадзама снимает с трубы, по которой горячая вода из источника подается в ванное отделение отеля, металлическую сетку и чистит ее, несколько раз, втыкая в снег.
Зимой сюда мало кто ездит. Лыжники ночуют в отеле у подножия горы, километрах в десяти ниже по склону возле трассы Иваки, ведущей к вершине.
«Мы им автобус для прибытия и отбытия предоставляем, но они все равно не едут. А ехать сюда каких-то пятнадцать минут! Ведь так, а, Кадзама? В автобусном расписании на полстраницы подробная реклама: „Насладитесь отдыхом в Акаю!“ В зале — танцы до упаду, вволю сакэ, хочешь — просто расслабляйся. Все расписано. „Высококлассное заведение отель „Миноя“ — зимой и летом!“» — жалуется хозяин Кадзаме.
У Такэмуры землистый цвет лица, словно у него пошаливает печень. Ему за шестьдесят, он худ, росточку в нем — едва Кадзаме по грудь, черные волосы отвратительно лоснятся. Зато держится даже с какой-то неестественной прямизной. Кадзама поддакивает каждому его слову, а про себя усмехается. Он-то знает, что реклама никуда не годится.
К тому же ее всегда печатают на фоне силуэта танцующей пары. Кадзаме кажется, что вьющееся волнами платье и острые стрелки фрачных брюк отдают дешевкой. Не случайно молодежь, приезжающая кататься на лыжах, никогда сюда не заглядывает. Не помогает и реклама огромного танцзала, площадью аж в 110 цубо, единственного на весь город.
Кадзама достает из источника поспевшие яйца и с силой дует на них. Из горячего пара завиднелась их почерневшая скорлупа. В тех местах, где они касались друг друга, остались светлые пятнышки, похожие на глаз тунца. Хозяйка гостиницы уверяет, что черные яйца варят в здешнем источнике с незапамятных времен. Не снимая рукавиц, он очищает одно яйцо.
Поверх черного свитера со стоячим воротником Кадзама накидывает оранжевую куртку; он смотрится в зеркало шкафчика, приглаживает обеими руками волосы, выбившиеся из-под вязаной шапочки. Физиономия в зеркале, сколько ни всматривайся, вряд ли пристала служащему гостиницы. Он и сам это понимает.
Недаром Такэмура говорит, что у Кадзамы «лицо из номера», намекая на его сходство с тем клиентом их отеля, который лет пятнадцать тому назад покончил с собой прямо в номере, вскрыв себе вены.
— Ну, вылитый ты, Кадзама, и возраста твоего. Он снял комнату на ночь и вид имел такой же поникший. Я еще подумал: странный какой-то. Кажется, он служил в банке провинции Фукуи. Ты похож на него. И твое лицо, когда ты через силу улыбаешься гостям, всегда напоминает мне о том постояльце.
Унылая гримаса сделалась приметой его облика еще со времени службы в рекламном агентстве возле Нихонбаси. Там он «отвечал» за видеоряд и обязан был подбирать на мониторе кинокадры подводного мира для использования в коммерческой рекламе. Общаясь с рекламодателями и телевизионщиками, он даже в интересах дела не баловал их улыбками. Зато смеялся, споря с завотделом, который предлагал пускать избитые «морские» картинки под гитарные аккорды Сеговии. С тех пор и застыла на его лице унылая мина.
— Эй, Кадзама!
Он оборачивается. Ага, сам Такэмура. Стоит у служебного входа, волосы набриолинены.
— Послушай, Кадзама, Саваки отлучился в столовую… Неудобно просить тебя — но не съездишь ли в химчистку Мацубара за моим фраком и платьями жены? Мне, право, неловко… Сегодня приезжают пятьдесят человек из танцевального общества «Сальвия» из Канагава. Такое случается раз в сезон. Будь непременно! Все должно быть в лучшем виде. Прошу не забыть, там два жениных платья — розовое и голубое… Ты уж извини, дружище…
Такэмура никогда не разговаривал на диалекте. Отец Кадзамы уверял, что хозяин запрезирал местный говор после того, как продал часть принадлежавшей ему земли в городе Каминояма и построил в отеле «Миноя» танцзал. «Эта семейка с ума спятила: в нашем захолустье — и вдруг современные танцы! Что-то в этом подозрительное. Зачем? — не понятно! Коли уж продал землю — припрячь денежки… Пока ты жил в Токио, тут у нас мэра выбирали. Так за него ни одна душа не проголосовала», — говорил отец. Сам он сорок пять лет держал в городке лавку, торговавшую соевым творогом, и вел оптовую торговлю с «Миноя».
Кивнув Такэмуре, Кадзама скинул куртку. Интересно, приехали уже постояльцы-танцоры? Господи, какая тоска! Все эти коллективные танцы, ужимки, музыка были ему отвратительны до тошноты. Напялил вязаную шапочку, взял сушившиеся у керосиновой печурки еще влажные рукавицы.
…Из снежной пелены выплывет набитый туристами автобус, верно, токийский или кансайский. Пятьдесят человек разом облачатся в шикарные костюмы и примутся отплясывать современные бальные танцы в зале площадью 110 цубо: вальс и джайв, мамбо, танго, самбу и кубинскую румбу…
Кадзама припомнил атмосферу зала: пронзительный запах косметики, нафталинный дух от одежды, острый аромат бриолина… Он закуривает. Молодежь… старики… Одним словом, вечер знакомств типа «танцуют все!».
Выпустив дым носом, Кадзама вышел из гостиницы через служебный подъезд. «Больше всего на собачью выставку похоже», — решает он напоследок.
Снегопад поутих, но сейчас на улице даже темнее, чем утром. Свинцово-серое небо, словно капюшоном, накрыло городок в ущелье. Кадзама натягивает на уши вязаную шапочку и глядит на тени от домов и деревьев, контрастно-черные на фоне снега. Куда ни посмотри, все необычайно четкое, будто в фокусе. Кое-где по белоснежным склонам чернеют прогалы — там из чрева гор выходят на поверхность термальные воды, так что снег не залеживается; только вьются слегка желтоватые струйки прозрачного пара. Если напрячь зрение, можно различить даже водовороты на поверхности источников.
Он залез в серый автофургон, включил зажигание, и из радиоприемника тотчас раздался оглушительный голос диктора местного вещания. Он поспешно убавил звук.
«…и был обстрелян, когда направлялся к автомобилю охранного агентства Томэй, стоявшему перед главным входом…»
Дворники с тягучим скрипом соскребали наледь с лобового стекла. Кадзама тронул педаль газа.
«…получил ранение в левое плечо и потерял сознание. Его состояние расценивается как тяжелое. Преступник захватил три мешка с деньгами — всего около двухсот тридцати миллионов иен…»
Зимние шины мягко сминали снежный наст, фургон двигался по пологой дороге вниз по склону; кузов ощутимо трясло, но стоило выехать на трассу, как под колесами захлюпал талый снег, словно машина мчалась по залитому дождем шоссе.
«…Инкассаторский автомобиль находился к югу от входа в здание филиала компании. В тот момент, когда охранники погрузили мешки с деньгами в кузов и собирались отъехать…»
Снег ложился на ветровое стекло; отдельные хлопья, попадавшие туда, где по дуге двигались дворники, на миг задерживались на стекле и сразу исчезали. Перед взором Кадзамы тянулся мокрый до черноты асфальт. Дорога чуть заметно шла под уклон, высоченные снеговые отвалы по обочинам, казалось, скреблись о борта машины.
Жизнь проходит, и ничего с этим не поделаешь.
Кадзама приоткрыл окно, выбросил окурок и потянулся настроить приемник, но, сколько ни нажимал на клавиши, из динамика доносились только хрипы и треск помех. Здесь в ущелье устойчиво принимались только передачи местной станции, которая круглые сутки сообщала криминальные новости.
Время от времени из-за снежных сугробов на обочине сиротливо выглядывали черные крыши домов. Иногда от шоссе ответвлялись узкие снежные коридоры к гостиницам или дешевым мотелям, но нигде, кроме разве что гранд-отеля «Окагура», похоже, не было постояльцев. На берегу находилась еще одна гостиница, где большинство номеров с видом на реку были устроены на традиционный японский лад и только пять комнат обставлены в европейском стиле. Половина тамошней обслуги зимой нанималась на работу в Дзёэцу, поближе к отрогам гор, где были оборудованы трассы для катания на горных лыжах — так, во всяком случае, он слышал от своего сослуживца Току. Собственно, настоящая его фамилия — Вакасуги, но с давних пор местные всю их семью прозывали Току. Он года на два моложе Кадзамы и уже десять лет служит в отеле «Миноя».
Издали заснеженный склон горы с черной сеткой дорог напоминал огромный, иссеченный трещинами известняк; кажется, что жестяные вывески гостиниц, забытый дорожный знак, крестьянские домики, теснящиеся среди заснеженных рисовых полей, и подступающие пики гор буквально громоздятся друг на друга…
«Терпеть не могу такие городки, где круглый год словно бы межсезонье. Я прав, а, Кадзама? Помню, возвратившись сюда из Осаки, порой чувствовал, как меня словно бы оплетают лезущие из-под земли узловатые корни старых криптомерий. Только что с ума не сходил. Воздуха не хватало», — брюзжал Току, а еще раньше, когда Кадзама только-только поселился в этом городке на дне ущелья, ворчливо предрекал: «Небось в будущем унаследуешь отцовскую лавку. Вон как отец рад, что ты вернулся. Даже слезу пустил, выпивая в „Блю-лейке“». «Пожалуй, что унаследую. Но сейчас время перезарядить батарейки, пожить в чужом городке», — отвечал тогда Кадзама.
Он и правда живет не дома, а в городке по-соседству, снимает за двадцать тысяч иен в месяц комнату в многоэтажке, выставленной на торги после обвала спекулятивных цен на землю. Отец с матерью обрадовались его возвращению в родные места, но о наследстве помалкивали. Вероятно, полагал Кадзама, рано или поздно дом все-таки перейдет к нему, но пока это его мало волновало. Так прошел год.
«Платья его жены, голубое и розовое, так-так…»
Кадзама поглядывает на крупные ячейки противолавинных заграждений, рядами тянущихся по склонам. Пласты снега кое-где почти переползли через верхний край изгороди и, казалось, вот-вот рухнут вниз. Он остановил машину возле тоннеля, ведущего к торговому кварталу; не выпуская изо рта сигарету, открыл дверцу и вышел. Дорога делала большую плавную петлю, спускаясь под уклон к мелкой речушке в низине. Поглядывая на горы, он помочился в снег.
Плотный наст впитывал жидкость, только на поверхности оставалась точечная россыпь глубоких отверстий. Послышался глухой рокот мотора, и из тоннеля выплыл туристический автобус, на крыше которого лежал тонкий слой снега. Продолжая справлять нужду, Кадзама проводил взглядом автобус, который, скрежеща колесными цепями, двигался на подъем. Сквозь запотевшие окна тускло просвечивали лица путешественников — любителей группового туризма, мелькнуло лицо молодой женщины в солнечных очках.
— Хозяйский заказ? — поинтересовалась продавщица сувенирного киоска Маюми Ёсимура и засмеялась; мелкие облачка пара смешно вылетали из ее ноздрей; она также подрабатывала официанткой в кафе. Кадзама ухватил крючки от вешалок и перебросил полученные в химчистке вещи за спину. Хозяйкины платья оказались до ужаса громоздкими, перья на рукавах торчали из целлофановых мешков, путались в ногах.
— Придешь сегодня, Маюми?
Лицо Ёсимуры с тонким изгибом губ казалось совсем детским. Она окончила коммерческое училище, что в часе езды от их городка, и сразу поступила в «Миноя». На мочке ее левого уха белела крохотная щелка — отверстие для сережки. На службе серьги носить запрещалось. Под нежно-розовым форменным платьем — свободная прозрачная блузка, длинные волосы забраны на затылке в конский хвост.
«Все молодится», — подумал Кадзама.
— А вы, господин Кадзама, пойдете?
— Это моя работа, куда я денусь, — слегка кивнул он, поправляя угол коробки с «колобками счастья».
— Но там же одни старики соберутся, лыжники ведь не приехали?
— Похоже, сегодня и молодые будут, видел тут одну.
— Правда? Тогда, может, и загляну, а то всегда одно старичье…
По коридору приближалась Тиэко, хозяйка заведения. Ёсимура отвела взгляд и сделала вид, что поправляет лежащие на прилавке сувениры. Кадзама снял с плеча вешалки с одеждой.
— A-а, Кадзама, платья привез. Прекрасно, прекрасно, — и она провела рукой по упокованным в целлофан нарядам, оглядывая их по-хозяйски.
Сейчас на ней было блекло-пепельное кимоно, видно, собралась гостей принимать; но подкрасилась она весьма умеренно, на европейский манер.
«Ну и комичный же у нее вид», — пробормотал Кадзама.
— Итак, Кадзама, сегодня у нас гости — пятьдесят танцоров из общества «Сальвия». Помни: ресторан и танцзал — за тобой. Вакасуги и Хара отвечают за источник, обход номеров — Саваки с помощниками. Платья попрошу не оставлять в гардеробе, отнесите их в мою комнату.
Отдав распоряжения, хозяйка направилась к стойке администратора. Глядя, как в такт с белыми пятками носков таби колеблются рукава ее кимоно, Кадзама внезапно ощутил усталость от долгой поездки в химчистку Мацубара.
У входа он видит Хёто, проверяющую в рецепции карточки гостей; двойные двери парадного подъезда распахнуты настежь; ему почему-то чудится, что холл отеля пропах пылью — этот пыльный запах слышится ему всегда, когда приезжает туристическая группа.
И всякий раз, разглядывая на снегу перед входом следы могучих колес автобуса, он — условный рефлекс! — припоминает до ужаса безвкусный ковер на стене танцзала, вытканный по мотивам картин Тулуз-Лотрека. Даже занавес в стрип-баре на источнике Сакибана куда изящнее. Он отворачивается от подготовленных к чаепитию стульев в красных чехлах, от алого бумажного зонта, слегка колеблющегося в струях воздуха от обогревателя, и говорит Ёсимуре:
— Значит, как договорились…
Поклонившись недавно приехавшей паре немолодых постояльцев, которые расположились в глубине холла на диване, он скрывается в служебном помещении.
— Ах, прости, что затруднил, — Такэмура замечает упакованный в целлофановый мешок фрак, и в его глазах вспыхивают огоньки. С этими блестящими глазами-бусинками на болезненно-сером лице он смахивает на мышь.
— Гости из «Сальвии» уже начали прибывать… Что-то рановато… И все замечательно держатся! А их президент, господин Фукано, и вовсе в отличной форме — носочек оттянут и все такое. Не случайно он победил на конкурсе Мастеров в Канагаве.
Оттого, что хозяин постоянно сосет пастилки дзинтан, воздух напитался острым лекарственным запахом. Кадзама, стараясь дышать пореже, пристально смотрит на восторженно болтающего Такэмуру. В уголках его анемичных губ белеет слюна.
— Заранее проследи за подбором мелодий. Чтобы все было в лучшем виде. Начнем, полагаю, с «Рубиновой Малайи», танго «Эль Текуро» и «Гран премио-4». Смотри не подведи! Знаешь, бальные танцы обязывают…
Стягивая синюю куртку, Кадзама думал о своей комнате в доме, где обитали всего три семьи. Из завалившего балкон снега он в шутку вылепил крохотного снеговика. Собственно, он вышел положить в стакан с виски свежего снега вместо льда, а фигурку сделал так, мимоходом, без всякой идеи. Потом смел снег с балконных перил и водрузил туда снеговика. Конечно, скоро его облепит снегом, и он утратит первоначальный облик. «С чего это я вдруг вспомнил об этом, не понимаю», — удивился он. И тут же ему почему-то привиделся черный носок, который уже с полгода одиноко болтался на балконе. Кадзума закрыл дверцу шкафчика для одежды.
— … должно быть в комнате хозяйки… — кому-то втолковывал занятый своими мыслями Такэмура, приложив к губам палец и хлопая ресницами.
— Что? A-а, Кадзама, так о чем это я? Ах да, платья! Ты отнес их в комнату? Извини, что затруднил.
В коридоре навстречу ему попался Саваки. С угрюмым видом тот растопырил правую пятерню, а два пальца левой руки сложил в кольцо — то ли просто о количестве гостей сообщал, то ли хотел посетовать — вон сколько их понаехало, и теперь работы невпроворот. В этом месяце танцевальная программа уже дважды проваливалась из-за нехватки участников.
Кадзама слегка кивнул Саваки, тот в ответ только нахмурился.
Двери некоторых номеров в новом корпусе, видимо, закрыты неплотно: звучали мужские голоса, громкий женский смех, они слышались даже в бойлерной, у Кадзамы. Всякий раз, когда он снимал показания старого водяного термометра, красного от долголетнего соприкосновения с сульфатом серы, ему приходил на память допотопный тонометр с круглой шкалой, которым у них в доме мерили кровяное давление: руку охватывала манжетка, от нее тянулась трубка с резиновой грушей на конце. Отец купил его на всякий случай в собственной закусочной у аптечного торговца. Маленького Кадзаму забавлял мерный перестук, доносившийся из фонендоскопа, — это ведь его собственный пульс; множество раз он просто из любопытства мерил себе давление. В детстве он думал, что колебание тонкой стрелки, типичной для тогдашней точной аппаратуры, передает не только состояние его организма, но всей земли и даже космоса. Однажды он обернул манжеткой зайца, которого поймал в горах — не то в роще, не у железнодорожной насыпи, — и долго стискивал грушу…
Кадзама рукавом куртки стер изморозь со шкалы термометра. Теперь громкий смех доносился из гостиной — должно быть, гости постепенно перебираются в большой зал.
Отчего-то ему припомнилось беспокойное мерцание красных и зеленых лампочек на пульте звукозаписи в монтажной студии. Видно, причуды памяти соединили это воспоминание с теми, детскими. Он открыл кран. Так-то лучше. В нос шибанул запах сероводорода. Ударила сильная струя горячей воды. Он уменьшил напор и подставил кружку, чтобы определить цвет жидкости. Тоже ржавая, но попрозрачнее, чем в Цуногами. Ему пришло в голову, что похожего цвета бывает моча сильно уставшего человека.
Зеркало прямо на глазах затуманилось от горячего пара, и Кадзума протер его ладонью. Позади собственного запотевшего отражения он различил чью-то тень. Может быть, это оптический обман, но в зеркальной глубине двигалось женское лицо в солнечных очках, то самое, которое он углядел в окне автобуса по дороге в химчистку Мацубара.
Завернув вентиль, Кадзама обернулся. У входа в бойлерную никого не было. Он выглянул в коридор. Держась за стену, медленно удалялась женщина в вязанном костюме. В ее фигуре ему почудилось что-то из другого мира, даже воздух в коридоре, казалось, изменил цвет… И тут же этот привидевшийся ему образ — молодая женщина в солнечных очках, идущая по коридору, — стремительно исчез, испарился, словно его всосало в какое-то крохотное отверстие.
Опираясь левой рукой о стену, она шарит правой в воздухе, движется с медлительной осторожностью; со спины ее фигура видится необыкновенно хрупкой. Сверкает, отражая коридорные лампы дневного света, кольцо на пальце, но сама рука неприятна своей жилистой худобой. Кадзама некоторое время глядит ей вслед, отмечает неестественность ее походки, а потом тихо спрашивает:
— Куда изволит направляться многоуважаемая гостья?
Она не отвечает.
— Куда вы? Это же запасной выход!
Женщина останавливается. Кадзама выходит из бойлерной, намереваясь подойти поближе. Взметнулась в воздухе грива собранных на затылке смоляных волос, и к нему обернулось лицо в темных очках. Немолодое лицо. За притемненным окном автобуса и в глубине зеркала там, в бойлерной, блеск солнечных очков не позволял разглядеть лицо. Пожилая дама, лет шестидесяти пяти, а то и семидесяти, в уголках губ прячется улыбка, она хочет что-то сказать, но Кадзама успевает спросить:
— Вы наша гостья из клуба «Сальвия»? Вам куда?
Пожилая дама приблизила к нему лицо и слегка вздернула подбородок; в темных очках причудливо преломился свет ламп; за морщинстыми губами забелел ровный ряд зубов:
— Вы здешний? Сейчас, мне нужно сообразить…
Голос мягкий, спокойный. Кадзама ощутил резкий запах незнакомых духов.
— Прошу прощения, я плохо вижу. Глаза, знаете ли… У меня… как это? — воспаление сетчатки.
Кадзама пробормотал короткое «да», понимая, что дама и вправду слепа, но зеркальные стекла очков не позволяют разглядеть ее глаза. Разговаривая с гостями, полагалось фиксировать взгляд чуть пониже переносицы. Женщина слегка улыбнулась, снова продемонстрировав прекрасные зубы. Вставные, скорее всего.
— Позвольте проводить вас, госпожа… — Кадзама посмотрел сначала на золотую цепочку под широким воротником свитера, потом перевел взгляд на золотую подвеску в виде какого-то животного, похожего на ламу.
— Да-да, ужасный снегопад…
Женщина слегка повернула голову, словно откликаясь на шорох снега за окном. В тепле мочка ее уха слегка порозовела. Кадзама заметил отверстие для серьги, точно как у Ёсимуры, и улыбнулся про себя. Слегка вытянутая дырочка напоминала надрез скальпелем, сделанный твердой опытной рукой.
— Прошу прощения… Мне нужно к стойке администратора, да, именно туда. Могу я отправить телеграмму… известить… Сан-Николас?…
— Что, простите?
— Телеграмму можно послать?
— Телеграмму?
— Да, телеграмму… Сан-Николас…
Что это — имя человека, название города? Кадзама никогда не слыхал такого. Он подумал: старуха плетет что-то несусветное, это точно. А может, она не в своем уме?
— Позвольте сейчас же проводить вас в рецепцию. Обопритесь на меня, пожалуйста!
Кадзама поймал ее худую руку, безвольно плавающую в воздухе, и тотчас почувствовал, как по телу побежали мурашки. Кроме тех случаев, когда он бывал партнером в танце, он никогда вот так запросто не брал женщин за руку. Она перестала держаться за стену.
— Как страшно… У меня такое чувство, словно я двигаюсь вдоль обрыва. Вы позволили опереться на вашу руку, но прошу, пожалуйста, помедленнее. Извините меня…
В глубине коридора появилась пожилая дама лет шестидесяти. Мелко семеня, она торопливо шаркала шлепанцами и громко повторяла: «Иду, иду».
— Это же Ёсико! — проронила женщина из-за плеча Кадзамы.
— Ах, сестра, я уж не знала, что и думать. Куда ты запропастилась?
Ёсико, запыхавшись, приблизилась к Кадзуме и его спутнице и наклонилась, силясь перевести дух.
— Прости, сестра, я же ничего не вижу, вот и причинила тебе беспокойство. Мне ведь телеграмму нужно отправить… да, Сан-Николас…
Ёсико, слушая, глянула снизу на Кадзаму и слегка ему подмигнула, а тот широко распахнул глаза и кивнул.
— Значит, сестра, пойдем в рецепцию, чтобы телеграмму отправить?
— Да-да, надо сообщить Брогарду, что деньги задерживаются.
Кадзама видит, как в темных очках Мицуко, словно капли воды, поблескивают огоньки, и они же отражаются от полированного оникса в ее перстне. «Постаревшей коже идут обсидианы», — думает он, но, смутившись собственных мыслей, быстро отводит взгляд.
— Мы сию минуту отправляемся в рецепцию! — Ёсико смотрит снизу на Кадзаму и молитвенно воздевает руки.
— Позвольте проводить вас.
Кадзама снова подставляет даме руку, чтобы она смогла на нее опереться. Ее пальцы с неожиданной силой впиваются в него, и он кожей чувствует страх, охвативший в незнакомом месте эту незрячую пожилую даму.
Сойти по ступеням, свернуть направо, еще на одну ступеньку вверх, потом длинным коридором с красной ковровой дорожкой… И все это время Мицуко негромко посмеивается — слышатся ее короткие горловые смешки.
— Что ты, сестра?
— Этот господин… — тонкими пальчиками она прикрывает ровные зубы за приоткрытыми губами, — этот господин… от него пахнет яйцами из горячего источника. Вот здорово!
— Как можно, сестра… И тебе не стыдно?! Ужасно! — Ёсико легонько ударяет сестру по руке, но сама точно так же подносит ко рту ладошку, чтобы скрыть смех.
— Прошу вас, не стоит беспокоиться…
Кадзаму буквально в жар бросило, лоб взмок от пота.
Вот как круто переменилась его жизнь! Теперь в этой высокогорной гостинице среди высоченных снежных сугробов он ежедневно варит в горячем источнике яйца, и сам съедает два. Служа в рекламном агентстве, он душился одеколоном «О соваж» от Диора, но в этой дыре запала хватило всего на неделю.
— И вовсе не ужасно! Удивительно приятный серный запах. Мой муж… он уже пятнадцать лет как умер… рак легкого… он курил и всегда прикуривал от спичек. С молодых лет все спичками чиркал, — и Мицуко снова прикрывает рот ладошкой и тихо смеется. — Говорят, в земном нутре так пахнет… А как вас зовут?
— Кадзама.
— Вот оно как, Кадзама…
У стойки администратора Мицуко заявила Хёто, что хочет послать телеграмму. Хёто так и застыла с открытым ртом; Кадзама молча наблюдал, как Ёсико, ни слова не говоря, развела руками, а потом воздела их в молитвенном жесте и нахмурилась.
— Имя… Нестор, Нестор Брогард. Гостиница… Гостиница… ах, вылетело из головы! Гостиница… а эта как называется?
— Наша гостиница называется «Миноя».
— Вот-вот, «Миноя»! Именно так! Отель «Миноя», улица Кордова, 640… Буэнос-Айрес, Аргентина… Прошу простить за беспокойство… Неловко, право… но денежный перевод может задержаться… мне нужно телеграмму отправить.
Сцепив на животе руки в старческих жилах, Мицуко что-то живо втолковывает Хёто. Время от времени она выпрастывает руку из рукава своего вязаного костюма и указательным пальцем быстро по памяти пишет в воздухе, верно, поясняя служащей орфографию имени и адреса.
Распустив галстук-бабочку, так, что концы его болтаются у пояса, поникший Току сидит на стуле в служебке. Он цедит сквозь зубы сигаретный дым и тоненько выводит мелодию «Испытания».
— Что действительно испытание для нас, так это — чертова «Сальвия». Свалились, понимаешь, на нашу голову! Неси, говорят, это… белое… Гадаю — что бы это могло быть? Вино, что ли, белое? Так бы и сказали.
— «Бордолино»?
— Как же! В той комнате, где циновки, не пьют. Оказалось, белую доску! Спросишь зачем? Президент этой «Сальвии» надумал на доске одну из танцевальных фигур изобразить: быстрый поворот, пробежка…
Такую фигуру Кадзама запомнил еще по урокам Такэмуры, тот даже схему шагов тогда рисовал. Кадзаме все это показалось полным идиотизмом, и по дороге домой он скомкал рисунок и зашвырнул его под насыпь. А сколько часов он провел, наблюдая все эти шажки и повороты! От одного воспоминания тошно делалось.
— Видал эту странную старуху? Солнечные очки носит и, похоже, впала в детство.
— Солнечные очки? Мне не до того было. Там такой шум стоял, что заказы трудно расслышать.
— Только что телеграмму отбила. В Аргентину.
— В Аргентину?!
У Току глаза лезут на лоб, он роняет пепел с сигареты, которой размахивал в такт внутренней мелодии, под которую двигался даже сидя на стуле; ловким движением гитариста он стряхивает пепел со своего фрака.
— Ну, точно, ненормальная. Потрясающе! Ты бы ее на танец пригласил, то-то был бы восторг!
Току смеется собственной шутке, поблескивают серебряные коронки на коренных зубах.
Кадзама застегнул пуговицы на манжетах сорочки, приладил галстук-бабочку и зацепил крючок. Достал с полки тюбик с гелем, выдавил чуть-чуть на ладонь, натер руки. Потом с отвращением, будто его с ног до головы водой окатили, провел ладонями по волосам, гладко укладывая их назад; они заблестели, отражая лампы дневного света.
«Вылитый черный таракан», — подумал Кадзама.
— Хару ушла?
— Нет, видно, сегодня в ночь дежурит. Ее к ванным приставили. Скоро и Танака явится.
Танака — второй сын владельца бензозаправки Такэнокура — шесть лет назад считался, пожалуй, лучшим правым крайним в Косиэн. По всему Кадзама должен бы по телевизору в Токио видеть его первые матчи, но его игра ему совершенно не запомнилась. В свои двадцать три года Танака производил впечатление туго сжатой пружины, и в «Миноя» только он один умел по-настоящему зажигательно танцевать «латину».
Над раковиной в глубине комнаты Кадзама смыл с рук остатки геля. За овальным оконным стеклом в металлической раме клубилась тьма. Свежий снег налип на раму, очертив белым контур окна. Он протер запотевшее стекло, и за ним встала тусклобелая ночь. Казалось, что особенно густо снег валил под уличным фонарем, свет которого придавал снеговым шапкам на деревьях, гостиничной вывеске, камням у крыльца странные, причудливые очертания. «Прямо-таки белый морок», — подумал Кадзама.
— Ну, я пойду потихоньку, — Току поднялся. Глотнул чая из кружки, прополоскал рот.
По внутреннему телефону Кадзама связывается с кухней, подтверждает заказ на вино и шампанское, потом гасит в служебке свет. Белизна за окном свидетельствует о сильнейшем снегопаде, «Миноя» постепенно утопает в снегу. По потолку мечутся черные тени от стола и шкафа — это пылает огонь в керосиновой печурке, которую зимой никогда не выключают. Пламя пульсирует, и тени то сгущаются, то становятся почти прозрачными, а окно уже совсем залепило белым снегом.
В клозете рядом с танцзалом Кадзама сидит на унитазе и курит. Доносится мелодия песенки Джонни Мэтиса «Moon River», Кадзама неторопливо выпускает дым. Следом зазвучит вальс из «Крестного отца», потом «May each day» и «Золотое танго», затем «Эль полито», «Славный парень», «О, это чувство!», «Эта девчонка мне по вкусу». От всей этой музыки его давно наизнанку выворачивает.
Он потянулся к маленькой пепельнице, погасил сигарету и единым махом забросил в рот сразу три подушечки жевательной резинки «Клоретс». Наверное, открылась наружная дверь, потому что музыка из зала вдруг зазвучала очень громко и послышались голоса мужчин, явно не первой молодости:
— Что-то я совершенно не держу спину! Обвис, точно бегун на финише.
— И со мной то же самое!
Теперь выйти из кабинки показалось Кадзуме не вполне удобным, и он остался сидеть на крышке унитаза. Голоса мужчин, справляющих малую нужду, зазвучали тоном ниже.
— Зачем Цудзиикэ притащил ее сюда, да еще с сестрой? Ну, ты понимаешь, про кого я говорю.
— A-а, про эту, как ее? — Саватари, что ли.
— Твержу-твержу, чтобы в «Сальвию» людей тщательно отбирали! Говорят, она в порту Хоммоку иностранцев по вызову обслуживала. Сестра вице-президента с ней в одной школе училась. Уж она-то знает.
— Вроде как шлюха, значит…
— Слепота небось — последствие сифилиса, да и слабоумие тоже. С такой потанцуешь — потом сраму не оберешься.
— А что муж? Знал?
— Понятия не имею. Теперь темные очки нацепила, чтобы не позориться.
— Что до меня, то я не прочь поразвлечься с женой этого Иэнага из Исикавы.
— Как же, как же, отменная красотка…
Раздался высокий металлический звук — это разом засмеялись оба собеседника. Смех престарелых астматиков напоминал собачий лай. Когда они наконец ушли, Кадзама закурил еще одну сигарету. Из коридора доносится испуганный голос Ёсимуры: «Потом сделаю это, следом — то. Все расписано наперед». Ему делается грустно. Возникает ощущение deja vu, будто с ним все это уже происходило прежде; жизнь кажется ему лишенной всякого блеска; он словно преодолевает ползком бесконечные ухабы на заснеженной дороге.
Пока Такэмура произносил приветствие, Кадзама разлил шампанское по бокалам на серебряном подносе. Глядя на золотисто-прозрачный винный круг, он на какие-то мгновения даже теряет представление о перспективе. Чуть припозднившись, в зал вошел Танака и встал, дожидаясь шампанского. Он замечает, что стекла очков намокли от снега, быстро отступает на несколько шагов и протирает их носовым платком, поглядывая в сторону Кадзамы.
— Теперь давай.
В зале не продохнуть от ароматов бриолина и прочей косметики. Да еще примешивается нафталиновый запах, которым пропиталась одежда. Аляповатые люстры ярким светом заливают блестящее колышащееся многоцветье розовых и золотистых, пурпурных, изжелта-зеленых, красных и голубых платьев. Их нелепо отороченные воланами подолы скорее подошли бы для маскарада, чем для танцевального вечера.
Кадзама взглянул на Такэмуру. Тот, раскачиваясь на каблуках лакированных танцевальных туфель, держал торжественную речь. «Ну, сейчас затянет свое…» — пробормотал себе под нос Кадзама.
— С ним рядом в розовом (все-таки розовом!) платье, приосанившись, стоит хозяйка. Забранные в пучок волосы присыпаны пудрой с блестками, на веках — ядовито-розовые тени, словно она «латину» собралась танцевать.
— Итак, слово имеет президент танцевального клуба «Сальвия» господин Фукано! — наконец-то Такэмура открыл вечер.
По его знаку Саваки и Току разлили оставшееся шампанское и с отменной выправкой заскользили с подносами по залу. Проверили сервировку для аперитива, в который раз подтвердили последовательность мелодий. Теперь — танцы.
— Клуб «Сальвия» был основан в шестьдесят первом году Сёва, иначе говоря, в 1986 году. Спустя год мы стали членами Ассоциации спорта Центрального района Йокогамы и вот уже одиннадцать лет ведем активную деятельность. В конце минувшего года мы одержали победу на более престижном, чем Кубок Лиги, конкурсе Мастеров, и удостоились чести блеснуть в заключительных показательных выступлениях…
По знаку Такэмуры Кадзама проверяет, все ли бокалы наполнены, и начинает обносить гостей шампанским, стараясь никого не пропустить. В этот момент за спинами собравшихся таинственно возникла Мицуко в солнечных очках. Рядом держалась ее сестра Ёсико, прикрыв рот рукой, она чему-то смеялась.
Голубое платье с косой серебряной вставкой от левого плеча дополняли серебряные туфельки. Издалека разглядеть было трудно, но затененная худая шея и ямки между ключицами рождали ощущение ее крайней изможденности.
— …танцы больше, чем что-либо другое, способствуют сохранению молодости и могут считаться наиболее подходящим для этого видом спорта. Так, один профессор медицины, с которым мы состоим в дружеских отношениях, утверждает, что с точки зрения физиологии…
Нудные приветственные речи навевают скуку, и Кадзама почему-то припоминает токийскую станцию Симбаси в ночную пору. От нее тянется улица в сторону Гиндзы. Улица, по которой чудесно гулять. Брести вдоль вереницы красных огоньков такси, застрявших в пробке, мимо сияющих витрин, а потом свернуть направо и оказаться в узком переулке в самой глубине квартала. Здесь, в темноте, ничто не напоминает о близости Гиндзы; виднеются несколько вывесок над крохотными рюмочными. Почудилось, что именно там он сейчас и находится, размышляет, как бы порешительнее изменить свою жизнь, уехать из Токио и стать служащим в отеле, вот так стоять в танцевальном зале погребенной под снегом гостиницы…
Он даже тост расслышал не сразу. Поднял голову. В разновысоких бокалах искрилось шампанское, и Кадзама, повернувшись, включает музыку. В зале под аплодисменты плывет тихая мелодия. «Сент-Луис блюз». Первая по порядку.
Некоторые дамы, подхватив широкие подолы платьев, спешат удостовериться, что шампанское охлаждено в самый раз. Но большинство уже кружится в танце, плавно изгибаясь в такт музыке. Три пары средних лет с отменной выправкой заправских танцоров двигаются точно след в след, исполняя одну из важнейших фигур.
— Ну, Кадзама, давай-ка потанцуй! Видишь, старушки ждут.
Току, точно говорящая кукла, с застывшей улыбкой на недвижном лице стоит рядом с Кадзамой. Смотрит он на гостей.
— Я лучше потом, ближе концу. Сейчас что-то не тянет.
— Меня тоже.
— Можно вас на минутку! — обратился к ним один из гостей.
Току, слегка наклонив голову, устремился на зов. Господин лет шестидесяти с лишним постукивал об пол носком бальной туфли и что-то говорил. Опустившись на колено, Току провел пальцем по полу и сначала выразительным жестом показал Кадзаме, а потом и прошептал ему, нарочито шевеля губами, что требуется клейкая лента. Видно, какой-то изъян в полу, и гость зацепился башмаком. Когда принесли ленту, выяснилось, что откололась крошечная щепочка, похожая на наконечник стрелы каменного века.
Едва Кадзама возвращается на свое место, как к нему, благоухая своими мятными пастилками дзинтан, подлетает Такэмура. С нарочитой улыбкой на бледных губах он твердит: «Какая неприятность, ах, какая неприятность!», — и, обращаясь к Кадзаме, шепчет:
— Послушай, у нас может возникнуть проблема с компенсацией… Все наши гости — люди почтенного возраста, если кто упадет и переломает себе кости, это будет ужасно… А если какой постоялец окажется прикованным к постели — подумать страшно!..
Продолжая улыбаться, Такэмура исподлобья смотрит на Кадзаму. Потом возвращается в круг и танцует с хозяйкой, обряженной в пышное розовое платье.
Постепенно танцующие своими движениями словно бы взбивают воздух в зале, усиливается аромат косметики, к которому примешивается запах пыли. Будь среди гостей аллергики, не избежать бы приступов насморка или астматического удушья.
В вихре танца подолы платьев плотно обвивают женские фигуры. Кадзаме приходит в голову, что молча танцующие и даже не глядящие друг на друга кавалеры и дамы смотрятся до невозможности комично. Напряженные шейные мышцы, откинутые назад женские плечи да напомаженные затылки мужчин. Шаркают лакированные башмаки, ярко сверкают, кружась, золотые и серебряные туфельки на каблуках.
Вот Саваки предлагает руку сидящей на стуле и облаченной в белое платье даме лет шестидесяти пяти. Следом Току приглашает даму в изысканном лилово-желтом наряде. Кадзама, сверившись со списком мелодий, неторопливо отходит к стене.
Звучит вальс, и в круг устремляются почти все гости; через минуту уже весь зал бурлит. Похоже, как если бы в воду разом швырнули краски разных цветов и мигом перемешали. Время от времени чей-то развевающийся подол задевает ноги прогуливающегося Кадзамы, и тогда он отвешивает легкий поклон.
В дальнем углу смеялись и болтали, попивая вино, трое мужчин.
— Позвольте принести вам еще вина, — предложил Кадзама и двинулся дальше, когда его окликнул один из них, господин в очках в черепаховой оправе.
— Скажи-ка, дружище, не правда ли, в здешнем источнике красные термальные воды?
— Да, с разными минеральными солями.
— Помню, помню. Приходилось бывать. После ванны полотенце всегда совершенно красным становилось. Я даже затосковал по молодости — ведь тридцать лет минуло! Сам я из строительного министерства…
Из-за толстых, обвисших складками щек виднелась одинокая фигурка Мицуко.
— Шоссе номер четыреста пятьдесят девять, от Кита в эти края. Был, понимаешь ли, план, укрепить бетоном склон горы.
Мицуко веером распустила по полу подол своего голубого с серебром платья и с великолепной осанкой восседала на стуле. Черные очки чуть сдвинуты книзу, на тонких сморщенных губах застыла улыбка. Она настороженно ловит каждый звук, словно ждет приглашения на танец.
— В самом деле, получился прекрасный зал. А ты небось здорово «латину» отплясываешь, а?
Толстяк в черепаховых очках похлопывает Кадзаму по руке и смеется. Передние зубы с золотыми коронками почернели от никотина. Помахав толстой пятерней, он возвращается к разговору с соседями.
А Кадзама оказывается прямо перед Мицуко. Глубокое декольте обнажает острые ключицы. На шее массивное ожерелье из горного хрусталя. В черных, явно крашеных волосах сверкает хрустальная заколка.
— Как ваши дела?
Будто отзываясь на звук его голоса, черные очки слегка приподнимаются, и ползут вверх тонкие ниточки бровей. Кадзама не сразу понимает, то ли это она неумело подкрасила губы, то ли помада чуть смазалась.
— A-а, это опять вы, молодой человек! У меня все в порядке. Все хорошо.
— Ну, если так…
— Знаете, я так люблю все это… Шорох платьев, перестук каблуков… Обожаю запах пудры и… камфары… Странно, правда? Люблю запах камфарных шариков, которыми перекладывают платья от моли!
Кадзаме неудобно стоять, наклонившись к ней, и он опускается на одно колено.
— А тут еще… да, эти танцы… понимаете, так было и пятьдесят лет назад… Нынче я слушала проповедь отца Хосе Кориеры в йокогамском храме… мы были вместе с моей младшей сестрой… стыдно сказать, но в храме мне одной лучше, спокойнее.
Свет потолочных ламп проник за темные стекла очков, и завиднелись прикрытые веками глаза. Левый, похоже, чуть приоткрылся, показался влажный зрачок, а от внешнего уголка нитяной кисточкой разбежались глубокие морщины. Слышится короткий горловой смешок, конвульсивно дергается тощая шея.
«В пору анатомию изучать», — думает Кадзама.
— От вас… приятно пахнет яйцами из горячего источника. Вы местный?
— Да.
Кадзама разглядывает перстень на среднем пальце ее левой руки. На правой тоже перстень — крупный сапфир на морщинистом пальце сверкает всеми своими гранями; его он еще в коридоре заприметил. Тыльная сторона ладони в мелких крапинках, словно в россыпи прозрачных чернильных клякс. Красивы только ее ногти без всякого лака.
— Мой муж… он умер от рака легких. Так вот, когда он курил…
Взглянув на танцующих, Кадзама замечает сияющую от счастья чету Такэмура, которая движется в танце с выражением необыкновенного счастья на лице; потом снова смотрит на руки Мицуко.
— Говорят, это запах земных недр…
— …Серы, да?
— Именно! Напомните, как вас зовут?
— Кадзама.
Кажется, она ничегошеньки не помнит. Всего-то лет на пять-шесть старше его матери, а, похоже, совсем в маразме… Правду сказать, покойная бабка Кадзамы, которая не только в лавке, но и в поле трудиться успевала, уже в шестьдесят лет страдала от старческого слабоумия, и он до сих пор с ужасом вспоминает, как в снежные дни, лепеча «судьба! судьба!» и легко вздыхая, она пригоршнями ела снег.
— Послушайте, господин… э-э, Кадзама… Мне бы хотелось съесть яйцо из горячего источника.
— Утром на завтрак я принесу вам яйца, которые сам сварю в источнике. Или вы хотите прямо сейчас?
— Вы их сами варите? Понятно… Но мне хочется сейчас… посолить, по одному… и медленно, не торопясь, съесть.
«По одному!» Он не понял, что значит «по одному», но встал со словами:
— Одну минуту, пожалуйста.
Когда он вернулся в зал, звучала мелодия «Кумпарситы», движения танцоров сделались более энергичными. Толкая перед собой тележку, он пробрался вдоль стены, издали поглядывая на Мицуко, которая продолжала с благопристойным видом восседать на стуле. Она походила на куклу-старуху, изготовленную талантливым мастером из Европы. Скрестила ноги в плотных чулках, пальцы сложенных рук едва подрагивают в такт мелодии танго.
— Простите, что так долго.
Мицуко подняла голову.
— Вот, прошу вас, яйца из источника.
— Яйца… какие яйца? Зачем?
— Вы же хотели попробовать…
Уголки ее рта приподнимаются, точно сведенные судорогой, она застывает на несколько мгновений, потом на черной поверхности очков вдруг искривляются, подрагивая, отблески ярких лампочек — она смеется.
— Хотела? Я? Так и сказала? Может и правда. С возрастом, знаете ли, ужасные вещи происходят. Все забываю. Память ничего не держит. Меня обмануть проще простого. Сестра называет меня muerto del angel… Впрочем, сестра ли?.. Может, какой-то мужчина? Да, именно так… Конечно, мужчина… Его убили в предместье, он-то и говорил, что я — ангел. Где же это происходило? Я вам наскучила, простите… Говорите, яйца из источника? Они мне нравятся. Когда бываю в Хаконэ, всегда их ем. Правда, они для здоровья вредны…
Кадзама собрался было заметить, что яйца из здешнего источника Миноя называют «яйца тысячелетней жизни», но промолчал.
— Хотите нарежу, чтобы есть было удобнее?
— Нет-нет, благодарю вас. Дайте-ка салфетку! Боюсь платье испачкать. Оно для меня, кажется, слишком яркое. Какое-то чересчур красное, да? С детства мне цвет камелии не к лицу. Лучше бы с розовой ниткой…
Перед Кадзамой маячит лиф голубого с серебром платья, под которым кожа Мицуко — иссохшая, белесая, сморщенная — туго обтянула тощие ребра; два убогих холмика напоминают о былом бюсте. На такое и смотреть-то без жалости невозможно; и он отводит взгляд.
Время для нее совершенно распалось. Она услаждала мужчин, сходивших на причал йокогамского порта Хоммоку… Кадзама так и не понял, была ли хоть крупица правды в той подслушанной им сортирной болтовне, но прошлое у нее явно путается с настоящим. А соображает ли она, где сейчас находится? Размышляя об этом, он облупил яичную скорлупу. Сомнений нет, ангелом ее называл тот мужчина, которого убили где-то в предместье.
— Прошу вас, — Кадзама вложил ей в руку влажное полотенце, а на коленях расстелил салфетку. Когда он дотронулся до ее руки, Мицуко, принявшая его прикосновение за приглашение к танцу, собралась встать со стула. У него буквально горло перехватило.
«Старушонка, похоже, не прочь потанцевать. Даром, что слепая. Танцевать. Танцевать. Танцевать. Ну и пусть себе потанцует. Давай-давай, бабка, пляши!»
— Вот, пожалуйста, яйцо из источника. Уже без скорлупы.
Он держал яйцо сверху, прихватив его пальцами правой руки, и эта рука напомнила ему скрюченную куриную ногу.
— Ох, яйца ведь и вправду вредны для здоровья… У меня ведь диабет. А как началось воспаление сетчатки — стала терять зрение…
Но, улыбаясь, осторожно берет яйцо, чуть склоняет голову к плечу. Кончиками пальцев проверяет, на месте ли соль, откусывает добрую половину, набивая рот так, что дышать ей приходится через нос, и смеется. В этот момент она разом похожа и на вполне здорового человека, и на ребенка-дебила, хохочущего с набитым ртом.
— Вкусно… Еще соли, пожалуйста.
Кадзама сыплет соль на надкушенный желток и сам удивляется происходящему: гостиничный служащий в танцевальном зале солит вареное яйцо в руках сумасшедшей старухи. Его токийским друзьям подобное и в самых буйных фантазиях не привидится.
— Ой!
Он услыхал вскрик, понял, что это Мицуко, и в ту самую секунду половинка яйца выскользнула из ее пальцев. Кадзама дернулся, чтобы помочь, но недоеденное яйцо упало на салфетку, расстеленную на коленях, кусок желтка отскочил и покатился по полу. Он смотрел, как Мицуко, словно прислушиваясь, наклонила голову, и тут же чей-то золоченый каблук вонзился в злополучный кусок.
Донесся резкий возглас:
— Что это, что?!
Раздавленный желток налип на каблук, перепачкал воланы, украшавшие платья партнерши. На миг все пары замерли, но вскоре продолжили танцевать, правда чуть медленнее — всем было любопытно узнать, что случилось.
— Гадость! Фу, какая гадость! Что это, откуда?!
Дама задирает подол и принимается очищать каблук. Сквозь чулок виднеется лодыжка и безобразно-черный педикюр. Кадзама отворачивается, потом неожиданно для себя говорит Мицуко:
— Все хорошо.
За ночь снегу навалило почти на метр. Видимо, движение по трассе Иваки не возобновится, покуда снегоуборочные машины не расчистят дорогу.
Но Кадзаме пришлось, нацепив на высокие ботинки снегоступы, подняться к источнику. На завтрак опять требовалось множество фирменных яиц. Он уложил сырые яйца в коробку и отправился вверх по заснеженному склону. Вокруг еще царила ночная тьма, только чуть засветлел край горы Окура. Под косую крышу источника намело снеговой сугроб, но горячий пар пробил себе дорогу сквозь подтаявший вокруг горловины источника снег и теперь клубился густым облаком. Соли серной кислоты окрасили красным края проталины. Кадзаме даже померещилось девичье лоно, и он усмехнулся про себя: «Экий вздор лезет в голову!»
Неужто старуха в темных очках надумает и сегодня явиться в танцзал? Току с Кадзамой уверены, что так и будет, зато Ёсимура, Хёто, Саваги, Танака утверждают обратное. Кадзама даже поспорил на три тысячи.
«Ну нет, после такого скандала ни за что не придет! Как ее все поносили! Сестру ее жалко. Я и разглядел-то ее, когда шум вокруг старухи поднялся. Стоит, бедная, рядом и смотрит. Ни слова не проронила. А про старуху кто-то вроде сказал, что она… ну, мол, в прошлом была, что называется, продажной… То есть за деньги… Проститутка, а может, содержанка, кто там разберет. Но я думаю, навряд ли… Говорят, и ослепла она от этого. Про глаза не знаю, а со слухом у нее вроде порядок, небось все про себя расслышала».
Стоило Кадзаме вспомнить голос Ёсимуры, напившегося к концу вечера, как подступила тошнота. Потом, помнится, примчался Такэмура с искаженным лицом и затараторил извинения. И тут же воскресла вчерашняя атмосфера с запахами помады, нафталина, косметики.
Он зачерпывает рукой мягкий, пышной шапкой лежащий снег и запихивает себе в рот. Ломит носовые пазухи, острее чувствуется аромат воздуха на высоте скольких-то там тысяч метров над уровнем моря. Сквозь беззвучие снегопада сюда долетает позвякивание цепей на колесах снегоуборочных машин, которые за гостиницей расчищают нижнюю дорогу. Лопату тоже замело снегом. Кадзама отряхивает ее и принимается выгребать снег, набившийся за ночь под навес. Из глубины широкой промоины вырывается столб горячего пара. Кадзама чувствует его жаркое дыхание. Булькает, пенится горячая вода. Он ищет под снегом бамбуковую корзину и нелепейшим образом попадает в нее ногой.
В памяти проплывают черные очки Мицуко, ее морщинистая рука, лицо… За ее спиной должно бы светиться занесенное снегом окно гостиницы, а видятся огни ночного причала, невесть откуда взявшиеся заграничные пароходы… «Ну прямо приевшаяся реклама вина или виски, — вздыхает Кадзама. — Видать, я настолько отупел, что из этой дыры уже не выберусь. Впрочем, какая разница… Неужто старуха и правда торговала собой в Йокогаме?..» Он осторожно складывает сырые яйца в корзину, некоторое время держит их над горячим паром, чтобы скорлупа не лопнула, и опускает в бурлящую воду.
«А есть ли у нее дети? Эти отцы-основатели клуба „Сальвия“ болтали о ее бессчетных абортах». Он закуривает и садится прямо на снег. Внизу перед гостиницей толпятся люди, человек десять. Собираются сбивать снежный навес с крыши, чтобы он сам собой не рухнул. Видно, пожарники из деревенской пожарной команды да строители. Внимание одного из них привлекает столб горячего пара на склоне, и он, приложив руку к козырьку фуражки, другой рукой принимается отчаянно размахивать над головой. До Кадзама долетает его пронзительный крик, но слов не разобрать.
Он покуривает, сидя на снегу, молчит. Пусть думают, что не заметил. Резкий голос снова прорывается сквозь снежную завесу, и он лениво машет в ответ. «Значит, я окончательно пропах… этими яйцами». Он гасит окурок в снегу, достает готовые яйца к завтраку.
В дверях гостиницы к нему бросается Танака с искаженным лицом. В такую рань — и на ногах, экая редкость! Перед стойкой — Такэмура и Хару, неподалеку топчется Ёсико. Его охватывает тревожное предчувствие. Неужто старуха померла?
— Послушай, Кадзама, тут кое-что случилось… Вчера… — Танака оборачивается к стойке и уточняет у Ёсико имя. — Да-да, Саватори… Ну, эта… старуха с яйцом… Она исчезла…
Кадзама смотрит на Такэмуру. Тот хмурится и прижимает к губам указательный палец. Видно, углядев Кадзаму, к ним бочком протискивается Ёсико; в лице у нее ни кровинки. Без косметики она кажется ровесницей Мицуко.
— Э-э, господин… Кадзама, да? Ужасно! Сестра пропала. Проснулась, а ее нет. Что же делать?! — Она энергично растирает себе грудь под домашним кимоно, бесцветные губы мелко подрагивают. — Лучше бы нам вовсе не приезжать сюда.
Такэмура поворачивается к Танаке:
— Может, попробуешь поискать ее по следам на снегу?
К бойлерной отряжают Хару.
— Схожу к ванным, а ты, Кадзама, обследуй старый корпус.
Шаркая тапками, Такэмура удаляется.
— В молодости она обожала танцевать, вот я и подумала, что здесь ей будет хорошо. А тут… кошмар! Про сестру говорят, будто у нее старческое слабоумие… Глупости! По временам она бывает удивительно разумной. Иногда и правда перестает что-либо соображать. Вы, верно, заметили. Так и идет периодами, понимаете? Мне ли не знать. Но вчера, когда случилось… ну, с желтком… она просто опустила голову и спокойно молчала, да? Помните, какое удивительно ясное было у нее лицо? Значит, все нормально. А вот когда она принимается похохатывать, значит, не в себе, лет на пятьдесят назад перенеслась. А я ведь за нее в ответе…
Ёсико закрыла лицо руками. Они у нее крупнее, чем у сестры. Блестя снежинками в волосах, появляется Танака и безнадежно машет им. Кадзама, перепоручив ему Ёсико, решает, перед тем как отправиться в старый корпус, быстренько осмотреть танцзал, глянуть на то место, где вчера разразился злополучный «яичный скандал». Вдруг она преспокойно восседает на стуле, прямая и недвижная. «От вас пахнет яйцами из источника».
В зале он сразу смотрит в дальний угол — никого. Все стулья аккуратно составлены у стены — видно, Танака с Саваги постарались. В пустом пространстве заметно холоднее, сюда не доходит тепло от обогревателя. Сквозь высокие окна вливается дневной свет и отражается в блестящей поверхности пола, на котором заметна глубокая царапина.
Возвратившись в холл, Кадзама сталкивается с Такэмурой, идущим со стороны ванного отделения; тот дрожащим голосом повторяет: «Нету, ее нету».
— А записки она в номере никакой не оставляла? — Такэмура склоняется к Ёсико, понуро сидящей на диване.
— Знаете, я, едва проснулась — сразу об этом подумала. Принялась искать, но… она же слепая! Какая же записка?
Оставив Такэмуру разбираться с запиской, Кадзама направляется по коридору в старый корпус. И тут звучит пронзительный возглас Ёсико: «Сестра!» В противоположном конце коридора в призрачном сумраке виднеется крохотная фигура в теплой накидке поверх домашнего кимоно. Это Мицуко. Она медленно движется к ним, придерживаясь рукой за стену.
— Сестра! Сестра!
Мицуко в черных очках, как вчера, только волосы распущены; заслышав знакомый голос, она замирает, чуть приподняв лицо; шарканье тапочек прекращается.
— Ну где ты разгуливаешь, сестра? — чуть не плача спрашивает Ёсико и подходит к ней.
Кадзама замечает, как дрогнул несколько раз ее сморщенный рот, мельком поглядывает на Такэмуру.
— Как это — где? В ванной… в ванной. На источнике. Утром гораздо приятнее, чем вечером.
Мокрые волосы достают почти до пояса и блестят на свету; худое не накрашенное лицо в черных очках в обрамлении длинных волос кажется лицом призрака; на щеках лихорадочный румянец. «Какой удивительный облик», — думает Кадзама.
— Вы были в ванной? — встревает Такэмура.
— Да, купалась в горячем источнике.
— Ага! В мужском отделении! — в восторге от собственной догадливости Такэмура аж языком прищелкнул.
— Почему же ты пошла одна, сестра?
— Так у меня в голове карта… много географических карт… и Сэкиути, и Сакураги, и Коганэе… есть и Сан-Трумо в Буэнос-Айресе, и Бока… Знаешь, это ведь в Аргентине…
«Нормальна ли она сейчас? Или разум опять покинул ее на время? — Кадзама всматривается попристальнее. — Вроде не хохочет, и помада не расплылась, как вчера».
— Ладно, сестра, главное, все обошлось! Только прошу — надумаешь куда пойти, скажи мне. Ладно?
— Но иногда мне хочется куда-нибудь и одной сходить. Слышишь, Ёсико? Я и в церковь пойду одна… Надо с отцом Хосе поговорить… Деньги у меня есть… А ты еще дитя совсем…
Ёсико в замешательстве оглядывается на Кадзаму, чуть качает головой. На глазах слезы, но губы растянуты в улыбке.
— Сегодня у Брогарда дебют, все должно быть в лучшем виде… А то вчера… вон какой шум из-за яйца поднялся…
И Мицуко кривит рот. В ее лице, прическе, черных очках, наконец, есть что-то от ведьмы и от иностранки разом. Кадзума смотрит на руку, которой она опирается о стену, и вспоминает руки своей матери, такие же морщинистые, в старческих пятнах, с узловатыми венами.
— Опомнись, сестра, при чем тут Брогард?! Мы в отеле «Миноя», на границе префектур Ниигата и Фукусима возле горячих источников.
— Понятно, понятно: горячий источник. Уж это я в силах сообразить…
Взгляд из-под темных очков устремлен на Ёсико, приоткрытые губы обнажают ровный ряд зубов. Такэмура вместе с другими служащими отеля уже спустились по лестнице к главному входу, только Кадзама не может отвести взгляд от розовой мочки ее уха с дырочкой для серьги.
— Вы придете сегодня на танцы?
Ёсико хмурится и делает отрицательный жест рукой. Да и сам Кадзама не ожидал от себя такого; просто необходимо как-то выразить свои чувства при виде крохотного надреза в ухе старой Мицуко.
— …Танцы? Где?
Уже в своем номере, куда ее за руку отводит Ёсико, она вдруг говорит:
— Даже здесь, в южных краях, случается ужасный снегопад… А как долго ехали… на автобусе…
Танака с Саваги досталось расчищать снег перед крыльцом, Кадзаме — вощить полы в танцзале. Чистить снег, разумеется, приятнее, можно позаимствовать мини-бульдозер на каком-нибудь крестьянском подворье и быстро разгрести все сугробы в гостиничном дворе. Навощить полы тоже можно специальной машиной, но бальные туфли оставили на паркете множество царапин и шероховатостей, которые приходится зачищать наждаком. Сначала Кадзама оглядел пол в том углу, где вчера сидела Мицуко, и теперь, ползая на корточках, устранил мелкие шероховатости. Царапину, давеча заклеенную скотчем, он закрепил столярным клеем, потом затер наждачной бумагой.
В углу под столом валялись крошки вчерашнего яйца; их он аккуратно замел на газету. Тут же припомнился раздавленный острым каблуком желток и черный педикюр пятидесятилетней танцорки — Кадзама даже языком прищелкнул.
Интересно, эта истеричка приехала сюда одна или с мужем? Ему отчетливо привиделось, как господин лет шестидесяти — семидесяти прильнул губами к черным ногтям, толстый с лиловыми прожилками язык елозит между женскими пальцами; дама, подавшись вперед, следит за происходящим из-под опущенных ресниц. Придурки! Раз или два в год покупают себе «танцевальные туры», рекламой которых пестрят журналы, и едут на горячие источники. Для них это и светская тусовка, и место для знакомств.
— Эй, Кадзама! — опершись о колонну при входе в зал, Такэмура делает насколько боковых наклонов и продолжает: — Прошу повнимательней с полом. Вчера сначала щепка, потом это яйцо — уж ты меня извини, но яйцо тоже. Думаю, сегодня сестрички вряд ли пожалуют на танцы. Утром нагулялись. Вот и пусть отдохнут. Кстати, о бальных туфлях госпожи Сэйта. Мы на двадцати тысячах сошлись. Так что уж будь любезен… Мне, право, очень неприятно.
С этими словами он перешел к наклонам вперед, потом, щуря свои мышьи глазенки, приступил к упражнению для мышц шеи и плеч.
— И еще вон там, под гобеленом… метра на два левее… что это? Да-да, кривая такая царапина, потрудись зачистить.
Даже на расстоянии Кадзама ощущает запах мятных пастилок. Такэмура торопливо исчезает за колонной.
— Будет исполнено! — бурчит Кадзама и возвращается к работе.
Похоже, Ёсико решила, что им с сестрой не следует больше посещать танцевальные вечера. Хотя именно она была поначалу инициатором их вступления в танцевальный клуб «Сальвия» и привезла сюда сестру, надеясь, что танцы окажут благотворное воздействие на ее здоровье. Но Мицуко ухитрилась такое учудить, что весь вечер пошел наперекосяк. Надо же было Кадзаме это злополучное яйцо в зал принести!
— Господин Кадзама!
На этот раз Ёсимура пожаловала.
— Что за кошмар творился у нас утром! В конце концов сошлись на трех тысячах с каждого. Кругленькая сумма, нечего сказать!
Она стоит у входа в зал, руки заложила за спину и смеется. Видно, что недавно сделала себе макияж: до отвращения жирно поблескивает свежая губная помада, словно губы медом намазаны. На глазах — контактные линзы; сразу вспомнился портрет в рекламном буклете — там вообще вместо зрачков красные точки. И подпись: «Вы украсите собой танцевальный вечер в роскошном отеле „Мицуя“».
Кадзама с досадой помахал Ёсимуре рукой. Значит, четверо — Саваки, Танака, Хёто и Ёсимура — вместе должны заплатить двенадцать тысяч. Да еще туфли этой мадам с черным педикюром. Плюс двадцать тысяч.
В зал начинают вносить вино. Снегопад усиливается. Все никак не стемнеет: вечерние сумерки уравновешиваются снежной белизной. Но когда наконец зажигается свет, за окном уже совсем ночь. Тихонько толкая тележку по коридору, Кадзама поглядывает на снег за окном, думает, что послезавтра у него выходной. Он поедет домой, где в лавке торгуют соевым творогом тофу, и хорошо выспится в своей комнате на втором этаже, над кладовой. Впрочем, он об этом думает всякий раз перед выходными, но в конце концов никуда не едет, хотя до дому всего-то пять километров. Неохота вести машину по заснеженной дороге.
Завидя четырех гостей из клуба «Сальвия», свернувших в коридор откуда-то слева, Кадзама склоняется перед ними в поклоне. Они уже облачились во фраки, редкие волосенки напомажены чуть ли не до самых корней.
— Ишь, как валит! — замечает один из них мимоходом; его глаза за стеклами очков смотрят мимо Кадзамы.
«Откуда этот приторный запах ванили?» — думает Кадзама и тут же замечает в руке у гостя сигару. Табачные листья покрыты белесым налетом; тонкой лентой колышется в воздухе дымок, словно сперма в ванне с горячей водой.
В зале уже полно членов клуба. Танцы начались с «Ча-ча-ча». Ужин сегодня до восьми, и в столовую можно наведаться в любое время. На столах в зале приготовлены закуски и напитки — вино, пиво. В насыщенном ароматами воздухе уже трудно дышать. Под сверкающими люстрами скользят танцующие пары. Кадзама, удостоверившись в безупречной гладкости пола, оглядывается. Току застыл возле музыкальной аппаратуры, и с перекошенным ртом пялится на Кадзаму. Что он там углядел?
Кадзама обозревает зал и на вчерашнем месте обнаруживает Мицуко. То же голубое с серебром платье, та же сверкающая заколка из горного хрусталя в крашеных черных волосах. «Не забыть, с меня и Току шесть тысяч причитается в счет возмещения убытков». Ее фигуру иногда накрывает тень танцующей пары, иногда видно ее всю, вместе с черными очками и улыбающимся ртом. Выражение лица совершенно слабоумное. Рядом стоит Ёсико и часто часто кланяется гостям.
Начинает звучать медленный вальс «Эдельвейс». Пары теснятся в центре зала, но постепенно их круг расширяется. Эта неразбериха всякий раз напоминает Кадзаме утреннюю суету в начальных классах.
Лихо закручивает штопором подол своего платья хозяйка гостиницы. Ее партнер, разумеется, Такэмура. Платье на ней голубое с золотыми блестками. Мрачная ухмылка застыла на лице Такэмуры; впечатление такое, будто ему в макушку загнали длинный кол, но, вопреки всему, он продолжает, сжимая хозяйку в объятиях, вести ее в вальсе.
Кадзама останавливает тележку у стола, расставляет на нем бокалы, водружает ведерко со льдом. За его спиной — музыка, шелест и шорох платьев, перестук каблуков. Вряд ли найдется желающий пригласить Мицуко танцевать. И его-то с души воротит. Чувствуя, как время от времени летящий подол скользит сзади по его ногам, он продолжает сервировать столы. Мысль пригласить на танец старуху в черных очках иногда всплывает в голове и неизменно отзывается мурашками где-то в области поясницы.
«И все-таки я с ней потанцую. Пусть все решат, что служащий гостиницы пожалел семидесятилетнюю старуху. Возьму иссохшую руку этой дряхлой йокогамской потаскухи и опять услышу про то, как от меня воняет черными яйцами, про мужа, умершего от рака, про захолустное кабаре, где кто-то назвал ее ангелом. Полный бред! И сам поинтересуюсь тем убийством в предместье, расспрошу про глазные болячки — мол, глаукома это или катаракта, и от чего она слепнет — от диабета или, может, от сифилиса; разузнаю, зачем она омывалась в источнике, уж не перед исповедью ли у отца Хосе, которому она должна покаяться в том, что когда-то торговала собой, а деньги посылала некоему Брогарду… Да он ли это танцует с сумасбродной старухой в черных очках здесь, в почти занесенной снегом деревенской гостинице на горячих источниках? Пожалуй…»
Не успел Кадзама развить этот фантастический сюжет до конца, как оказался рядом с Мицуко и протянул руку:
— Не окажете ли честь потанцевать со мной?
Мицуко поднимает ему навстречу лицо в темных очках и слегка выпрямляет спину. Он видит сапфир в ее ухе, точно такой, как в кольце на левой руке, под его тяжестью дырочка в мочке растянулась, превратившись в узкую вертикальную щелку.
— Мы ведь знакомы… да-да, знакомы… Верно, встречались где-то?
— Я служу в этом отеле, мое имя Кадзама.
— Ах вот как, господин Кадзама…
Рядом хмурится Ёсико. Потом складывает ладони и кланяется Кадзаме. Она вовсе не собиралась приходить сюда. Ей наплевать на горячее желание сестры послушать танцевальную музыку, вдохнуть любимый камфорный аромат.
— Так вы окажете мне честь?..
— Но… может быть, танго?.. Остальное вряд ли осилю… Степ и уок я совершенно забыла…
Ее рот с прекрасными зубами чуть приоткрыт, но стоит ей поджать губы, уголки рта опускаются, и лицо делается замкнутым. Погруженная во мрак слепоты, она, видно, сама пыталась сделать себе макияж — яркая помада положена не вполне удачно. Он берет ее левую руку, лежащую на колене, и помогает подняться, приобнимает ее, и тотчас правый бок пронзает ознобом. Но Мицуко тут ни при чем.
— Боюсь, что и танго… не смогу.
— Все будет хорошо…
— Начинаем с поворота? Наверное, я не смогу… не сумею…
Продолжая говорить, она тонкими пальцами берется за дужку очков и медленно снимает их. Слепые глазницы тонко подведены синим, глазное яблоко медленно перекатывается под морщинистыми веками. Вдруг левый глаз чуть приоткрывается, обнажая слегка влажный зрачок. Ёсико забирает у нее очки. Мягко потянув ее за собой, Кадзама входит с ней в круг. Указательным пальцем правой руки она прикасается к кончику своего носа и негромко смеется:
— Стыдно признаться, но… Но все-таки танго… по правде сказать, это мой любимый танец.
Правой рукой он обнимает Мицуко, крепко прижимает ее к себе. Она невообразимо худа, и его рука может разом обхватить ее всю. Откинувшись назад, Мицуко кладет свою легкую руку ему на спину, обтянутую фраком. От нее пахнет какими-то неизвестными ему духами; будто чуткий сейсмограф, он регистрирует странные колебания, внезапно возникшие в его собственном мозгу. Она шепчет:
— Мне страшно…
— Страшен только первый шаг…
Кадзама чувствует, как его касается что-то мягко податливое — то ли ее грудь, то ли складки лифа.
— Все будет хорошо.
Он осторожно делает шаг. Мицуко чутко следует за ним. Еще шаг. Ее пальцы впиваются ему в спину… и снова шаг. Проход, переворот, и он уже оказывается сбоку от партнерши, которая ловко повторяет его движения. Кадзама отступает, ведет ее за собой, потом мягко поворачивает. Они не всегда соблюдают верный темп, но фигуры танго Мицуко помнит безошибочно.
— Кажется, не столкнулись, а? — шепчет Мицуко, опустив голову ему на грудь.
После прохода — открытый реверс-поворот.
— Как вы? Я почему-то о воде подумала… Ощущение — будто плывешь… Когда танцуешь, а глаза не видят, что происходит вокруг…
Дорожка шагов, закрытый поворот, снова дорожка.
— Эти движения… не правда ли… напоминают водный поток…
Сапфир в ее ухе сверкает, раскачиваясь в ритме танца.
— Слепота — вовсе не беспросветная тьма… Видишь что-то синее-синее…
При развороте, когда Мицуко поднимает голову, мелькает ее левый глаз. Зеленовато-белесый мерцающий зрачок кажется Кадзаме похожим на мятный леденец или на виноградину.
— Наверное, синева мерещится только мне… Чуть помедленнее, прошу вас.
Они снова сбились с ритма, Кадзама успевает исполнить только проход с поворотом.
— Синий цвет… такое впечатление… Зачем я говорю это вам, человеку из гостиницы, вы же ничего обо мне не знаете…
Эти слова заставили Кадзаму взглянуть ей в лицо. Впервые его назвали человеком из гостиницы. И тут же ее рука напряглась, она тесно прижала свое хрупкое тельце к груди партнера, а летящий подол ее платья на миг обвил ее щиколотки.
— Вы не думайте… Я все помню. Отель «Миноя». Господин… Кадзама! Господин, пахнущий яйцами из горячего источника!
Мицуко смеется; мелкие морщинки во множестве разбегаются к крыльям носа. Контур ее руки необыкновенно легок и хрупок, и сама рука напоминает Кадзаме скорлупку, сброшенную летней цикадой. Да и все ее старушечье тельце кажется бесплотной оболочкой.
— Кажется, такой цвет называется «полночный синий»… Давным-давно у меня был близкий портеньо… из Буэнос-Айреса. Может, слыхали? Их там называют «портеньо»…
— Он и есть Нестор? Нестор Брогард?
Она поднимает голову. На этот раз слегка приоткрылся правый глаз, совершенно белый, с нечетким зрачком, похожим на срез агата.
— Я уже рассказывала, да? Напрасно! Иной раз что-нибудь скажу или сделаю — а потом ничего не помню. Даже не знаю точно, со мной ли это случилось. Впрочем, это — точно со мной.
Теперь ее очередь делать поворот и шаг в сторону.
— Так о чем мы говорили?
— О «полночном синем»… или обо всем на свете.
— Ну вот, этот мой знакомый портеньо… Так, знаете ли, называют в Аргентине жителей Буэнос-Айреса… Этот человек всякий раз, выходя из кафе в Хоммоку на причал… смотрел на огни в порту и заводил бестолковые ночные разговоры, спрашивал меня, как это сказать — ну, густой синий цвет… как тьма в полночь…
Уголки ее губ так и остаются приподнятыми, но улыбка исчезает.
— И что потом?
Кадзама энергично кружит ее, ведет в пробежке. Она несколько раз ударяет носком туфли в пол, изгибается назад и откидывает голову. Фиксируя позу после вращения, легко восстанавливает дыхание. Похоже, она и вправду бывалая танцорка.
— Ах, этого я вам сказать не могу… Знаете ли, вы — глупец!
— Что вы такое говорите?!
— А вы не заигрываете со мной!
— Да, не заигрываю.
Кадзама почувствовал, с какой силой впились ему в спину кончики ее пальцев. Рука дряблая, со старческими пятнами, но ногти сохранили молодую крепость, и словно какое-то злое зелье вливается по ним в его тело. Какой-то дурман старости. «Как пьянит аромат духов, к которым он так и не привык, как мягка и податлива грудь под складками лифа», — думает Кадзама. Худеньким тельцем Мицуко прижимается к нему, и он ощущает ее страстную истому. Ему неприятно; вспоминается пронзительное ощущение озноба, испытанное недавно. Он будто бы проникает в неведомую воздушную щель; с хлюпающим звуком расступается воздушная стена, пропуская его в иное пространство; взгляд устремляется вперед, и перед ним распахивается дверь в спальню; это какой-то дешевый отельчик.
— Вы ничуть не заигрываете со мной!
На постели с грязными простынями распростерлась обнаженная молодая чужестранка в чулках со стрелками и в черных подвязках.
— Вы не улыбаетесь мне!
Лежа навзничь, женщина тянется рукой к оконной раме, демонстрируя волосатые подмышки. Кадзама догадывается, что тьма за окном именно того цвета — «полночного синего». Кое-где светятся уличные фонари. Красивое лицо, но, скорее всего, у нее венерическая болезнь; почему-то он в этом уверен.
«И ты ведь тоже умрешь… в этом нездешнем мире», — нашептывает ему внутренний голос.
— Я улыбаюсь.
— Нет, не улыбаетесь.
— Улыбаюсь.
На старом буфете синяя склянка с лекарством густо-лилового цвета. Им смачивают ватные катышки и закладывают между пальцами ног. Но если, почти не снимая, носишь туфли на высоких каблуках, опрелости ни за что не вылечить.
— Чем вы занимаетесь… на работе?
— Варю яйца в горячем источнике.
— И где это?
— Да вы не знаете… В Японии.
Рассеянным взглядом Кадзама вдруг отчетливо видит бисеринки пота на лбу Мицуко и приходит в себя.
— Какое чудесное настроение… До чего же приятно танцевать! Тысячу лет так не танцевала…
Звучит уже другая мелодия, не танго. Теперь это блюз, но Кадзама с Мицуко продолжают двигаться в прежнем ритме, повторяя привычные па. Такэмура таращит глаза, подавая им грозные знаки, чтобы танцевали, что положено.
— Все-таки я стесняюсь… Неловко как-то, небось все смотрят…
Кадзама оглядывает зал. Току, округлив удивленные глаза, вытянул губы трубочкой, разве что не присвистывает. Всякий раз, когда они исполняют поворот, взоры танцоров устремляются на них. Смотрят танцующие и смотрят в изумлении те, кто отдыхает у стен за бокалом вина, смотрят как на пришельцев из какой-то неведомой страны.
— Все в полном порядке… никто на нас не смотрит.
В Буэнос-Айресе снова сильный снегопад.
Buenosu Airesu gozen reiji by Shu Fujisawa
Copyright © 1998 by Shu Fujisawa
Несколько лет тому назад — я обитал тогда в общежитии в пригороде Парижа, — уж не помню почему, то ли вследствие событий на площади Тяньаньмэнь, то ли по какой-то другой политической причине (Франция в то время делала первые шаги в направлении защиты от эмигрантов), наше общежитие заполонили студенты из Китая. Жили они у нас, как правило, до тех пор, пока не обрастали мощными связями, благодаря которым можно было найти жилье поприличнее. Обычно это занимало примерно месяц: только успевали примелькаться их лица, как они внезапно исчезали, а в освободившиеся комнаты вселялись новые китайцы, и все повторялось сначала. Некоторые из них, как и мы, немного понимали французский, при встречах мы обменивались короткими приветствиями, и хотя все, вероятно, сознавали, что общение вряд ли будет длительным, меж нами все же возникало нечто вроде дружеского расположения. Контактов со студентами из других стран мы избегали.
Постоянные обитатели общежития по утрам разбегались по своим научным центрам или университетам, вечерами рано ложились спать, и поэтому днем праздношатающихся студентов почти не бывало. Вновь прибывших китайцев временно, пока не освободится комната, к кому-нибудь подселяли. Для приготовления обеда и ужина «нахлебники» обычно собирались на общей кухне. К ним один за другим, невесть откуда взявшись и как-то очень вовремя, присоединялись студенты. Варили огромное количество риса, здоровенными ножами тонко резали брошенные на столы, еще с утра замороженные, куски свинины, брокколи, морковь, сушеные грибы «сиитакэ» (они растут на дубовых стволах), все это тушили с устрицами в масле и соевом соусе, добавляя иногда помидоры и огурцы. Блюдо на шесть-семь человек приготовлялось в мгновение ока. Некоторым нравился суп быстрого приготовления с лапшой «рамэн» — с привкусом говядины, свинины, морепродуктов; такие супы производились в Сингапуре для жителей Юго-Восточной Азии, в Японии некоторые из них совсем не были в ходу, китайцы же лопали с удовольствием по несколько пакетиков сразу.
Во второй половине дня, когда жильцы общежития собирались на кухне пить кофе, там часто появлялся небольшого роста китаец лет сорока, которого очень вежливо называли «учителем»; по-видимому, он и в самом деле был им.
«Учитель» носил очки в черной оправе, одет был всегда в простой серый костюм; одного переднего зуба у него не было, а соседний выпирал вперед, и оттого «учитель» производил довольно жалкое впечатление. Иногда он выходил в коридор и, если встречались никуда не спешившие студенты, говорил с ними по-китайски — то возбужденно бранил за что-то, то смеялся, отчего лицо становилось морщинистым. В течение месяца мне тоже раза два-три представлялся случай пообщаться с ним. Он был гораздо старше студентов, политическое прошлое явно было непростым. Я не интересовался ни его именем, ни происхождением, ни профессией — и не столько из деликатности, сколько, вероятно, из-за того, что нас не представили друг другу официально.
Он тоже не пытался выяснить мою национальность, но, между прочим, упомянул на плохом французском, что прежде ему приходилось бывать в Токио. Причем долго подыскивал подходящее французское слово, означающее это «прежде», даже покраснел от напряжения, и наконец произнес: «Auparavant». Надо сказать, что многие китайцы в общежитии почему-то употребляли книжное «auparavant» вместо разговорного «avant». Из-за того что одного переднего зуба у «учителя» не было, а другой выдавался вперед, слово прозвучало так, будто рот его был набит кукурузными хлопьями, но при этом приобрело японскую мелодичность, напоминая заклинание колдуна с далекого острова. Внимая звукам его речи, я порой, не в силах дождаться конца высказывания, подсовывал собеседнику кисть и бумагу, чтобы он мог закончить свою мысль с помощью иероглифов.
Через несколько дней по местному телевидению я смотрел в общежитии развлекательное шоу, половину, впрочем, не понимая по причине скудости своих лингвистических познаний. Есть и в Японии такого рода передачи, когда ведущий пародирует чье-либо произношение или характерное словечко, намеренно подчеркивая национальную принадлежность говорящего, и зритель безошибочно угадывает: «Китаец!» Надо же, французы верно подметили свойственную китайцам особенность, не без удивления подумал я. Но шутка была мне неприятна: в ней было что-то дискриминационно-издевательское.
Спустя несколько дней в коридоре общежития я случайно столкнулся с «учителем» и, имея в виду ту программу, осторожно поинтересовался у него письменно, почему, говоря о прошлом, китайцы всегда употребляют именно наречие «auparavant», и еще спросил иероглифами, где он изучал французский. «Учитель» жестом попросил меня подождать, затем принес из своей комнаты потрепанную брошюрку «Краткий сравнительный словарь китайско-буддийских терминов». Ткнул пальцем в страницу, где перечислялись наречия времени, и, к своему удивлению, я увидел, что слово «прежде» переводится там как «auparavant». Пройдя извилистый путь, это слово из брошюрки, популярной среди живущих во Франции китайцев, в конце концов как устоявшийся анекдотический стереотип перекочевало в телевизионное шоу, где над ним вдоволь насмеялись. Взглянув на пожелтевшие страницы этой потрепанной книжонки, я несколько растерялся, но потом все же сказал «учителю»: «Простите великодушно, но мне очень нравится, когда вы медленно произносите по-французски это слово; сам не пойму почему, оно действует на меня умиротворяюще». Думаю, «учителю» было приятно чувствовать мое к нему расположение — он заулыбался, стал энергично махать головой, потом радостно похлопал меня по плечу и, сказав «мерси», удалился в свою комнату.
Это был наш последний с ним разговор: подобно прочим китайским студентам, он внезапно исчез из общежития. Не встречал я его и на улице. А потом мне сказали, что «учитель» устроился в общежитии для иностранцев в Антони или где-то еще.
Той же осенью в одно из воскресений меня пригласили на обед в китайский ресторан, построенный в виде пагоды, — он находился в 13-м квартале Чайна-тауна на мощеной плиткой оживленной площади около угрюмого высотного здания. Пригласила меня семья нашего куратора — сотрудника художественной галереи, переводчика книги по почерковедению, консультанта по еще бог весть каким вопросам. Его семья — жена и двое маленьких детей — могла позволить себе питаться либо в кафе самообслуживания, либо в гамбургерной; огромный китайский ресторан в 13-м квартале, куда раз в месяц они приезжали из-за города на машине, считался для них шиком.
Детишки тотчас опрокинули суп, то и дело роняли палочки для еды, ревели во весь голос, затевали под столом игры, но официанты-китайцы и бровью не повели, отнесясь к этому как к само собой разумеющемуся; все их внимание было сосредоточено на работе: не мешкая принять заказ, быстро обслужить клиентов. В Париже питейные заведения разрешается посещать только взрослым, а этот ресторан был исключением, к тому же на недопустимые в других местах детские шалости здесь смотрели снисходительно.
Отобедав в шумном ресторане, обращенном на улицу Торбяк, я распрощался с семьей — детям захотелось спать, и они все заторопились домой. Я же по обыкновению отправился бродить по торговой улице. Купил металлическую кастрюлю, чтобы тушить в ней еду, несколько чашек, грубой выделки, но удобную в движении одежду для занятий кунфу и даже зачем-то какие-то консервы. Товары стоили тут даже дешевле, чем в разгромленном во время террористического акта дешевом магазинчике на Монпарнасе. Слегка хмельной от пива, с огромной сумкой я бродил меж высоток.
До середины шестидесятых годов 13-й квартал был чисто рабочим районом, жизнь бурлила вокруг множества мелких и средних предприятий. Позднее сюда перевели «Порт де Жази», большое автомобильное предприятие, которое дало рабочие места огромному числу выходцев из Магриба; городок приобрел арабский колорит. Сохранившиеся до сих пор дешевые отели с кафетериями — отголосок того времени, когда рабочие-эмигранты были не в состоянии снять себе жилье. Ныне за тем местом, где была когда-то крепостная стена, раскинулась так называемая «нищая зона», слившаяся с другим районом бедняков. Угрюмая атмосфера этих мест отражена в рассказах Луи Марэ и других писателей. В конце 50-х здесь, как грибы после дождя, стали появляться блочные дома, так называемое «дешевое жилье», которое заселяли многочисленные иммигранты из Азии, обитавшие тут до середины 70-х годов. С тех пор доля иностранцев в 13-м квартале неуклонно увеличивалась, и в 1982 году достигла восемнадцати процентов, то есть намного превышала средние показатели по Парижу.
А большую часть иммигрантов здесь составляли китайцы, причем выходцы не из самого Китая, а из множества азиатских стран, в которых китайцы в конце прошлого — начале нынешнего веков являлись национальными меньшинствами, — из буддийского Индокитая, Вьетнама, Лаоса, Камбоджи. Их предки занимались в этих странах мелкой торговлей, погрузочными работами, представители же нового поколения, спасаясь от беспорядков и войн, попадали в лагеря беженцев, из которых позднее эмигрировали во Францию. Были, конечно, и выходцы из континентального Китая или Тайваня, но чаще официальной родиной этих людей являлись все же страны Юго-Восточной Азии. В 70-х годах в связи с нашествием иммигрантов возникла идея реконструкции 13-го квартала; об этом много трубили в прессе и на телевидении. К тому времени уже весь микрорайон, включая Ивли, Насиональ, Торбяк — от бульвара Массэна до кольцевой автотрассы, — стали называть «Чайна-таун».
Населенная простым людом, южная часть 13-го квартала вызывала особый интерес спекулянтов, намеревавшихся построить там жилые дома в тридцать и более этажей, рассчитанные на зажиточный управленческий класс, а также соорудить роскошный спортивный комплекс, начальные школы, детские сады, ясли, библиотеку, кинотеатр, больницу. Однако уже на первой стадии, несмотря на то что в Париже установили относительно низкие земельные ставки, торговые операции с землей шли вяло. Вопреки планам, часть готовых уже квартир пришлось сдавать в аренду; на фоне общего экономического спада все громче раздавались голоса противников такой застройки. Проект пришлось свернуть, начатые стройки заморозить, в миражи обратились и всевозможные, в том числе развлекательные, сооружения. В результате продажа участков сокращалась, в то время как цены на аренду безудержно росли. На короткие договорные сроки старались привлекать молодые семьи и приезжих из провинций. Однако же пустых квартир оказалось в избытке, в них и ринулись беженцы из Юго-Восточной Азии. За исключением вьетнамцев, быстро получивших французское гражданство, у остальных иммигрантов возможности вселиться в «дешевое жилье» равнялись нулю, и у них не оставалось другого выхода, кроме как снимать квартиры в обычных домах. Даже за рассчитанные на холостяков малогабаритки приходилось платить очень дорого. Квартиросъемщикам это оказывалось не по карману, и потому они вынуждены были подселять к себе кого ни попадя — дальних родственников, друзей, любовниц… Плотность заселения становилась катастрофической. В результате в этом районе довольно быстро скопилось не поддающееся обсчету количество иммигрантов, которые до неузнаваемости изменили облик района, придав ему специфический колорит.
Я любил этот квартал, потому что тут ходили похожие на меня люди. В воскресные дни с удовольствием наблюдал за толпами, слонявшимися возле огромного супермаркета, мне нравилось слушать гудки становившихся на рейд судов, детский гомон радовал меня до слез.
В этот день я тоже прогуливался около пагоды, блаженствовал на скамеечке под солнышком, рассматривая лица мелькающих перед моим взором людей. Какими же разными они бывают! Вот среди азиатских лиц бросилось в глаза бесстрастное лицо крупной темнокожей женщины, вероятно с Мартиники. Она тащит за руку славного малыша и держит себя удивительно непринужденно, выгодно выделяясь на фоне виляющих бедрами европеек; даже когда она останавливается передохнуть, в ней ощущается что-то настоящее, природное. И в этот самый момент я вдруг замечаю прямо перед собой медленно бредущего человека в сером костюме — «учителя». Прямая спина, шаркающая походка (ноги как бы не связаны с верхней частью туловища) — память в точности воспроизводит его силуэт в темном коридоре общежития. Я встаю, с покупками в руках семеню ему вслед и, догнав, легко трогаю за плечо.
«Учитель», повернув ко мне испитое лицо, сначала смотрит с недоумением, а потом говорит по-французски: «А, это вы!», и смущенно улыбается: «Как… вы себя… чувствуете?» — «Спасибо, здоров. Вы, наверное, здесь недалеко живете?» — «Я… играть в пинг-понг… сейчас тут… Не желаете ли?» Он произносит раздельно каждое слово, сопровождая его соответствующим жестом правой руки. Мы не виделись несколько месяцев, к тому же я не настолько дружен был с этим китайцем, чтобы сразу принять его приглашение поиграть в настольный теннис. Причиной моего замешательства было и то, что облик этого человека никак не вязался со спортом. Я знал, конечно, что пинг-понг в Китае можно считать национальным видом спорта, что число одних любителей его, возможно, превышает численность населения всей Японии. И все же кого-кого, но «учителя» представить себе играющим в пинг-понг мне было трудновато.
Все же я принял его предложение. Как-никак, в юности я считался хорошим игроком, наследовал таким мастерам теннисного мяча, как Мицуру Коно, Сэйдзи Оно, звездой тенниса тех лет был для меня Го Яохуа — в начале 80-х годов победитель всемирных чемпионатов. Сразиться с китайцем мне представлялось чрезвычайно лестным. Я пошел вслед за «учителем»; с первого этажа высотки, под крышей которой в основном размещались различные офисы, мы спустились на лифте в подземный этаж. Как только дверь раскрылась, послышались упругие, подобные накатам морских волн удары шарика. Эти звуки будто отбросили меня на десять лет назад. За стенами здания располагалась огромная автостоянка, но в воскресный день машин почти не было. В зал проникал дневной свет, и наверное поэтому он казался высоченным и был неожиданно светлым. Здесь стояли ряды складных столов для пинг-понга, группа детей самозабвенно тренировалась.
Может быть, «учитель» — на самом деле тренер по настольному теннису? «Ви, да… в прежние времена… часто… в пинг-понг… играл» — сказал мне «учитель». Я даже слегка занервничал: «Я, видите ли, тоже играл, но очень, очень давно… auparavant…»
Вот так! Неожиданно я сам употребил это слово как связующую нас ниточку! Но на «учителя» сантименты не действовали, отойдя в угол, он вытащил из деревянного ящичка две ракетки, одну передал мне. Потом попросил ребятишек освободить стол посредине, и какое-то время мы с явным удовольствием перебрасывались с ним шариком. Когда-то я был опытным игроком, но уже более десяти лет не притрагивался к ракетке, и потому сначала тело не слушалось меня. Но вскоре почувствовал уверенность, движения ног и рук стали более плавными. Разминка дает очень важную информацию о партнере. Когда играешь с кем-нибудь впервые, нужно за короткое время уловить ритм, в котором работает партнер, его манеру подачи шарика, траекторию самого шарика.
Нынче же я играл после долгого перерыва и слишком много старания вкладывал в то, чтобы более или менее удачно отражать удары. Но шарик летал не так, как мне бы хотелось. И загвоздка была в резине, которой обклеивается ракетка. Присмотревшись, я увидел, что ракетка настолько отшлифована временем, что впору глядеться в нее как в зеркало. Это несправедливо, подумал я. Ведь если партнер выполняет крученую подачу, отразить удар такой ракеткой — дело безнадежное. Я прервал игру и попросил «учителя» показать мне его ракетку. Оказалось, что она — я этого даже предположить не мог — была обклеена такой же дрянной резиной, как и моя. Но «учитель» умудрялся использовать то обстоятельство, что при такой резине трение было минимальным, это позволяло ему посылать шарик резко и неожиданно — он летал словно кидающаяся на добычу змея. Высочайшее мастерство моего соперника не подлежало сомнению.
В школьные годы я упорно тренировался с угловатой формы ракеткой, которая была обклеена красной резиной с иероглифом-лозунгом. Помню, как, заняв позицию и приготовившись к броску, я переводил шарик с левого угла стола на правый, дабы ввести противника в заблуждение; ракетка позволяла великолепно делать это. Мы понимали, что ракетки требуют надлежащего ухода. После тренировок краешком влажного полотенчика легонько протирали поверхность резины, заворачивали ракетку в салфетку и осторожно укладывали ее в целлофановый пакет. Для нас, провинциальных юношей, увлекавшихся настольным теннисом, это было неким ритуалом. Не допускалось ни единой малюсенькой складочки. «Священнодействие» происходило в молитвенной тишине. Если так проделывать каждую неделю, то, после того как с резины сдунешь тальк, шарики начинали будто прилипать к ней. Для игрока, не отличавшегося ни умением, ни силой, такая ракетка была воистину палочкой-выручалочкой.
Но от той ракетки, которой мне пришлось играть с «учителем», никакого чуда ждать не приходилось.
Вот «учитель», приняв стойку, нужную для проведения «резаной» подачи, выпрямил указательный палец левой руки и посмотрел на меня. Этот жест означал предложение играть один сет. Ребята, забросив свои игры, сгрудились вокруг нашего стола: «Невесть откуда взявшийся японец взялся тягаться с самим „учителем“!» Мы привлекли всеобщее внимание, будто открывали товарищескую встречу по настольному теннису, стартовавшую в подземном гараже многоэтажного здания в китайском квартале.
Соревнования, однако, явно не получалось. Пришла моя очередь подавать. Я рассчитывал, что решающим будет мой второй или третий удар, но реакция «учителя» была настолько стремительной, что шарик будто сам натыкался на его вездесущую ракетку.
Предполагая по перемещениям «учителя», что он готовит мне ловушку на моей диагональной подаче, я решил бить напрямую, но в ответ незамедлительно следовал атакующий «резаный» удар справа. Я невольно засматривался на то, с какой ловкостью и изяществом он орудовал ракеткой.
Серьезность, сосредоточенность «учителя» поражали. Каждый третий его удар был атакующим, цепкий взгляд неотрывно следил за белым шариком. Теперь это был совершенно другой человек, ничуть не похожий на того, кто на кухне в сыром общежитии мучительно искал нужное французское слово, устремив глаза к потолку, будто там надеялся его прочесть. Судья — молодой китаец — ради меня вел счет на непривычном французском языке. Вспоминая старые свои навыки, я отчаянно пытался не уступать «учителю», но практически сразу же отстал, и когда опомнился, счет уже был 20:5. Игра подходила к концу, а тут еще и подача оказалась у «учителя».
Всего одно очко. Разыгрывая заготовленную комбинацию, он набрал в легкие воздуха и строго перпендикулярно, словно дернув за ниточку, подбросил шарик кверху, маленькими глазками сквозь толстые линзы следя за его полетом. И едва тот с ускорением пошел вниз, как мгновенным движением кисти «учитель» нанес «резаный» удар. Бах! — в следующий миг бешено вращающийся шарик, очертив немыслимую дугу, чуть не утыкается мне в грудь. А, будь что будет! Отклонившись в сторону, я с разворота в прыжке отбиваю удар по диагонали, а «учитель» уже ждет. Ловко отступив назад, изогнувшись, он с видимым удовольствием самой серединой ракетки принимает шарик, а затем сильнейшим, неуловимым для глаз ударом посылает его на правый угол стола. Но шарик, не теряя скорости, летит прямо в сторону наблюдающих за игрой ребят и попадает одному из них в щеку. «А-а!» — вопит подросток, не удержавшись, боком валится на деревянную коробку и опрокидывает ее. Сотня тренировочных шариков со стуком разлетается по залу. «Учитель», на глазах у которого произошла эта жалкая сцена, что-то закричал по-китайски своим ученикам, возможно, что игра закончена, после чего принялся подбирать шарики, причем с такой осторожностью, будто это были яйца морских черепах. С лица его в мгновение ока пропала божественная одухотворенность атакующего, и он снова превратился в человека из общежития со своей обычной жалкой улыбкой. Это перевоплощение буквально ошарашило меня. Среди детского гомона и бестолковой беготни я словно окаменел; в ушах назойливо, безостановочно раздавался сухой стук шариков о холодный бетон.
Oparaban by Toshiyuki Horie
Copyright © 1998 by Toshiyuki Horie
ян согиру
Ян Согиру, или Ян Сукуиру — японизированное произношение корейского имени Янг Сук Ил.
Ян Согиру родился в 1936 г. в Осаке. Принадлежит ко второму поколению так называемых «корейцев, проживающих в Японии». Имеет южнокорейское гражданство, но пишет на японском. В настоящее время живет в Токио.
В 1998 г. за свою работу «Кровь и кость» получил премию Юкио Мисимы. В том же году снялся в главной роли в фильме «Семейный кинематограф» по произведениям Ю Мири, тоже японоязычной писательницы южнокорейского происхождения. Среди его произведений «Переплыви ночную реку», «Колыбельная в матке», «На карту поставлена ночь», «Z», поэтический сборник «Им, дьяволам» и другие.
В районе Икаино, где родился и вырос Ян Согиру, была большая диаспора «корейцев, проживающих в Японии». В возрасте двадцати девяти лет Ян Согиру потерпел неудачу на деловом поприще, обанкротился и оказался кругом в долгах. Скитался по всей Японии, сменил много разных профессий, десять лет работал таксистом. Этот жизненный опыт лег в основу его сборника «Такси-рапсодия» (1981), где в публицистическом жанре с глубоким знанием темы описывается городская жизнь. Помещенный здесь рассказ «На Синдзюку» взят из этой книги.
макото сиина
Родился в 1944 г. в г. Макухари префектуры Тиба. Учился в Токийском институте фотографии, но учебы не закончил, работал редактором в различных журналах, в 1976 г. основал журнал литературной критики «Книжный вестник» и стал его главным редактором. С 1979 г. начал карьеру писателя. В 1980 г. его автобиографическая повесть «До свиданья, бабушка из книжной лавки „Кокубундзи“!» стала бестселлером. Его проза приобрела необыкновенную популярность, особенно среди молодых читателей, не в последнюю очередь благодаря бойкому разговорному стилю, обильно уснащенному экспрессивными звукоподражательными наречиями. В дальнейшем М. Сиина не только опубликовал большое количество книг в разных жанрах — эссе, путевые очерки, романы, но, будучи заядлым путешественником и разъезжая по миру, снял в качестве режиссера множество фильмов и, в частности, получил известность как один из создателей популярного в Японии фильма «Любимец публики». Ныне живет в Токио.
Среди художественных произведений Макото Сиины есть автобиографические романы, такие как «История Гаку», в которой он описал детские годы своего сына, но большинство его книг написаны в жанре научной фантастики. Рассказ «Когда дождь кончится» взят из одноименного сборника научно-фантастических рассказов (1983). Среди других его заметных произведений — воспоминания «Печальные улицы окутал туман», научно-фантастический роман «Птица-реклама» (японский гран-при за научную фантастику) и др.
нацуки икэдзава
Родился в 1945 г. в г. Обихиро на о-ве Хоккайдо. Отец — писатель Такэхико Фукунага. Учился на факультете естественных и технических наук университета Сайтама, но образования не закончил. Начиная с 1975-го, три года жил в Греции. Прекрасно владеет английским и греческим языками, переводил современных греческих поэтов, а также субтитры к фильмам Тео Ангелопулоса. Вначале писал стихи, но вскоре перешел на прозу, и в 1988 г. его повесть «Натюрморт» получила премию Акутагавы и премию журнала «Тюо корон» за лучший дебют. В 1995 г. стал членом жюри премии Акутагавы. Ныне живет в г. Наха на о-ве Окинава.
Среди его сочинений можно выделить повести «Плиний в полдень», «Тио с южных островов», «Падение Матиаса Гири», «Сестра, несущая цветы», сборники стихов «Соленый путь», «Самопознание в отношении самой длинной реки», сборник критических очерков «Привычка читать», сборники эссе «Невидимый музей», «Книжная картина мира», «Сосцы матери-природы», а также путевые очерки «Путешествие на Гавайи».
Повесть «Я, чайка» вошла в сборник «Натюрморт» (1988).
гэнъитиро такахаси
Родился в 1951 г. в г. Ономити префектуры Хиросима. Учился в колледже Надо гакко, одном из самых престижных в префектуре Хёго, затем поступил в государственный университет Йокогамы. Во время учебы в университете стал активным участником Всеуниверситетского движения совместной борьбы (леворадикальное студенческое движение), подвергался аресту. Бросив учебу, в течение десяти лет зарабатывал себе на существование, работая чернорабочим в Йокогаме. Дебютировал в 1981 г. романом «Пока, хулиганье!», получившим премию журнала «Гундзо» за лучший дебютный роман. В 1988 г. повесть «Японский бейсбол, элегантный и сентиментальный» получила премию Юкио Мисимы. Сейчас проживает в Токио.
Среди других его произведений выделяются «По ту сторону радуги», «Джон Леннон против марсианина», «Кошка, прочитавшая Джеймса Джойса», «Охотники за привидениями», «Только для взрослых», а также сборник эссе на литературные темы «Возможно, именно так следует понимать литературу». Он также пишет репортажи со скачек, выступает в телевизионных шоу.
Гэнъитиро Такахаси — яркий представитель постмодернизма в японской литературе, для которого характерно широкое пародийное использование телевидения, комиксов и прочей массовой культуры. С другой стороны, он из самых начитанных японских писателей и его постмодернистские игры стали возможны не в последнюю очередь благодаря глубокому знанию мировой литературы. Его повести и рассказы демонстрируют одну из крайних форм развития современной японской литературы. Рассказ «В деревне Пингвинке перед заходом солнца» вошел в одноименный сборник (1989).
масахико симада
Родился в Токио в 1961 г., вырос в г. Кавасаки, неподалеку от Токио. В 1984 г. закончил Токийский университет иностранных языков, где специализировался по русскому языку. Литературный дебют М. Симады состоялся еще в студенческие годы: в 1983 г. в журнале «Кайэн» был опубликован его рассказ «Дивертисмент для добрых леваков». С тех пор из-под его пера вышло (и продолжает выходить) немало нашумевших произведений, и хотя премия Акутагавы Симаде не досталась, он прочно занимает в литературном мире место одного из самых значительных писателей, представляющих современную японскую литературу. В 1992 г. была поставлена на сцене пьеса М. Симады «Руна». В 1996 г. он стал президентом Союза японских литераторов. В настоящее время живет в г. Кавасаки.
Очевидно, занятия русским языком в студенческие годы не пропали даром — писатель обнаруживает несомненный интерес к русской литературе и русской культуре, у него даже есть произведения, действие которых происходит в России. Это повесть «Путешественники-эмигранты кричат-ворчат» и рассказ «Чернодырка». Среди других наиболее значительных его произведений: «Нисходит Царствие Небесное», «Я — имитация человека», «Посланный за мечтой», «Наставник с того света» (премия Идзуми Кёка), «Плавающие женщины, тонущие мужчины», «Свободная казнь» и др.
Рассказ «Дельфин в пустыне» в 1988 г. был опубликован в литературном журнале «Синтё», а позже вошел в сборник рассказов Масахико Симады «Царь Армадилл» (1991).
хидэо леви
Родился в 1950 г. в Беркли, штат Калифорния. Гражданин США не японского происхождения. Вместе с отцом, американским дипломатом, жил на Тайване, в Гонконге и пр. В 1967 г. перебрался в Японию, после чего несколько раз переезжал из Японии в США и обратно. В настоящее время является профессором университета Хосэй в Токио.
Изучал японскую литературу в Принстонском университете, в 1978 г. получил ученую степень доктора наук. После этого некоторое время преподавал японскую литературу в Принстонском и Стэнфордском университетах, перевел на английский язык антологию классических танка «Манъёсю» («Мириады листьев»). За этот труд был удостоен премии Американской библиотеки (1982). Однако внезапно прервал свою благополучную карьеру преподавателя и специалиста по японской литературе, осел в Токио и начал писать книги на японском языке.
В 1992 г. за дебютное произведение «Комната, где не слышно звездно-полосатого флага» был удостоен литературной премии Нома. Это — первый случай подобного рода, когда японским писателем официально признан человек, для которого японский язык — не родной. Леви является также автором следующих произведений: «Ворота Тяньаньмэнь», «Народная песня», «Маньчжурский экспресс», а также сборников эссе «Победа японского языка», «Путешествие к последней границе» и т. д.
кёдзи кобаяси
Родился в 1957 г. в г. Нисиномия префектуры Хёго. В 1981 г. окончил отделение эстетики филологического факультета Токийского университета. Во время учебы в университете вступил в клуб любителей хайку и начал изучать историю японского языка. В 1984 г. его повесть «Человек-телефон» получила премию журнала «Кайэн» за литературный дебют. Среди других его произведений — «Жизнь в лабиринте», «История романа, история чистой любви», «История упадка садов Зевса», «Дорожная тоска в бутылке», «Дни Кабуки» (премия Юкио Мисимы). Он также активно выступает как поэт в жанре хайку и является автором посвященных хайку книг «Хайку: практическое руководство для молодежи» и «Играем в хайку». Он глубокий знаток театра Кабуки и мастер игры в «японские шахматы» сёги. Ныне проживает в Токио.
Кёдзи Кобаяси с успехом использует в своих произведениях пародию и пастиш, деконструируя повествовательные условности литературы нового времени. Один из характерных примеров — рассказ «Ответный удар Японии» (вошел в одноименный сборник рассказов 1994 г.). Автор прибегает здесь к иронии и гротеску, дающим возможность взглянуть на себя со стороны.
Глубокое знание традиционных искусств, таких как хайку, театр Кабуки, сёги, позволяет Кёдзи Кобаяси парадоксально сочетать в своем творчестве постмодернизм и японскую классическую культуру.
хисаки мацуура
Родился в 1945 г. в Токио. Изучал французскую литературу в Токийском университете, стажировался во Франции. В 1981 г. за исследования творчества Андре Бретона в Третьем Университете получил степень доктора наук. В настоящее время профессор Токийского университета; живет в Токио.
Хисаки Мацуура активно работает в очень многих областях литературы и культурологии, причем в каждой области обнаруживает свой незаурядный талант. Прежде всего, он профессор Токийского университета по французской литературе и культуре. Далее, поэт, создающий интеллектуальные чувственные стихи, яркий представитель современной японской поэзии и, кроме того, исследователь современной поэзии Японии. Известен и как кинокритик. А сравнительно недавно с энтузиазмом начал писать прозу. В 1995 г. журнал «Дайкокай», занимающийся литературой и искусством, начал публикацию цикла его рассказов под общим названием «Игры вещей»; в 2000 г. за повесть «Испорченный цветок» получил премию Акутагавы.
Издал сборники стихотворений «Заячьи танцы», «Зимняя книга» (удостоена премии Дзюн Таками), сборники прозаических произведений: «Игры вещей», «Еле видимое».
Среди критических работ «Кино п-1», «Замедленная съемка», «Заметки о Сэкикути Нобуо» (премия Юкио Мисимы). Из научных трудов по французской литературе и культуре назовем «Теорию плоскости — Западная Европа в 1880-х годах» (премия Клоделя — Сибудзавы), «Сад знаний — пространственное оборудование Парижа в XIX веке» (поощрительная премия Министра просвещения за достижения в искусстве), имеются и другие работы.
дзиро асада
Родился в Токио в 1951 г. После самоубийства Юкио Мисимы вступил в Силы Самообороны. Выйдя в отставку, пробовал себя на разных поприщах, а в сорок лет дебютировал как писатель. В 1997 г. за рассказ «Путеец» получил премию Наоки. Сборник его рассказов под тем же названием стал бестселлером, сам же рассказ «Путеец» был экранизирован, в главной роли снялся популярный актер Такакура Кэн. В настоящее время писатель живет в Токио.
Дзиро Асада, если следовать принятому в Японии делению, относится к представителям «массовой», а не «чистой» литературы, однако ему нет равных в умении передавать тончайшие человеческие переживания и волновать сердца читателей. Он работает в самых разных жанрах: политический детектив, городская проза, исторический роман, фэнтези.
Среди произведений Дзиро Асада такие, как «Плутовское настроение», «Отель Призон», «В мире якудза», «Наследство солнечного круга», «Поездка на метро» (литературная премия для начинающих писателей им. Эйдзи Ёсикавы), «Лунные брызги», «Моей незнакомой жене», «Сто миль до рая».
сюн мэдорума
Родился на Окинаве в 1960 г. Окончив филологический факультет Рюкюсского университета, работал сначала охранником, потом учителем в частной школе и в колледже. В настоящее время живет на Окинаве.
Действие произведений С. Мэдорумы всегда происходит на Окинаве. В 1983 г. писатель получил премию газеты «Рюкюсинпо» за рассказ «Записки косяка рыб», а в 1986 г. был удостоен литературной премии «Новая Окинава» за рассказ «Идя по улице, названной улицей Мира». Рассказ «Капли воды» получил премию Акутагавы за 1997 г., после чего положение писателя на литературной арене страны окончательно упрочилось и он приобрел широкую известность. В 2000 г. С. Мэдорума был удостоен премии Ясунари Кавабаты за рассказ «Зарядка орудия».
сю фудзисава
Родился в 1956 г. в г. Ниигата. Окончил филологический факультет университета Хосэй в Токио. С 1984 по 1996 г. работал редактором в литературно-критической газете «Тосё симбун». Дебютировал в качестве писателя в 1993 г. романом «Обойди зону слева». Повесть «Полночь в Буэнос-Айресе» получила премию Акутагавы. Среди других произведений — «Сайгонский звукосниматель», «Смертельная игра», «SATORI», «Татуировка». В настоящее время проживает в г. Камакура.
Сю Фудзисава напрямую обращается к темам секса, насилия и наркотиков, жестокий мир его романов, действие которых происходит в современной Японии, напоминает творчество американских писателей У. Берроуза и Ч. Буковски. Однако основу его произведений, даже самых экстремальных, стоящих на грани фантастики, составляет дотошное изучение современного общества.
тосиюки хориэ
Родился в 1946 г. в г. Тадзими префектуры Кифу. В университете Васэда в Токио, а затем в аспирантуре Токийского университета изучал французскую литературу. В течение трех лет с 1989 г., получив грант правительства Франции, в Парижском Третьем Университете готовил докторскую диссертацию. Специалист по французской литературе XX века, в настоящее время также активно занимается переводами современной французской литературы. Автор многих статей и книг по французской литературе и искусству. Доцент университета Мэйдзи в Токио.
Закончив учебу за границей и возвратившись домой, публикует основанные на опыте учебы в Париже своеобразные сочинения, которые трудно назвать эссе или новеллами. Собранные в книгу «В пригород» (1995), они вызвали большой резонанс. В отличие от большинства японцев, направляющих свои усилия на изучение центрального во французской культуре, Хориэ был поглощен изучением культуры периферийной. Особенно наглядно это проявилось во второй книге Хориэ — сборнике «Auparavant» (1998). В этой книге с точки зрения японца описаны будни живущих в Париже и его пригородах иммигрантов, каким, собственно, ощущал себя и сам автор. Хориэ — молодой писатель, но его стиль отличается отшлифованностью. Избранный им жанр — не совсем воспоминания, не совсем эссе, не совсем художественный вымысел, — будучи свойственным именно ему, во многом является традиционным для японской литературы.
За сборник рассказов «Auparavant» в 1999 г. Хориэ была присуждена премия Юкио Мисимы.
Без трусиков (англ.)
Исикари — местность на Хоккайдо, известная своей рыбной кухней.
Сёги — японские шахматы.
Пак Чжон Хи — один из участников военного переворота (1961 г.) в Южной Корее, президент Южной Кореи в 1963–1979 гг.
Ким Дэ Чжун — активный участник политической оппозиции власти Пак Чжон Хи, в 1997 г. избран президентом Южной Кореи. В 1973 г., когда он находился в Японии, на него было совершено покушение (похищен из гостиницы).
Мун Се Гван — член «Объединения корейцев, проживающих в Японии», в 1974 г. застрелил жену президента Пак Чжон Хи.
«Риджент стайл» — название музыкальной группы, участники которой носят короткую стрижку с торчащими волосами.
Немного возвышающаяся над полом часть помещения, где снимают обувь и сидят по-японски (на коленях) на специальных подушках.
1 сентября 1923 г. в районе Токио — Йокогама произошло землетрясение огромной разрушительной силы. Во время вспыхнувших сразу после него массовых беспорядков толпы японцев творили расправу над беззащитными корейцами.
Бумажная куколка, которую вешают под карнизом, чтобы призвать хорошую погоду.
Тохоку — область на севере о. Хонсю.
Намек на искусственные насыпи в Токийском заливе.
Традиционный в японских кустарных промыслах способ обработки древесины.
Острова, которые Япония оспаривает у России.
Фугу — ядовитая рыба, которую можно есть только специально приготовленной. В Японии — дорогой деликатес.
Умихико — персонаж легенды о двух братьях — рыбаке и дровосеке — из «Записей о делах древности» (VIII в.).
Фамилию Сунагава можно перевести как «песчаная река».
Футон — тюфяк, постель.
Татами — соломенный мат, служит для застилки полов в жилых помещениях.
Коидзуми Якумо (1850–1904; наст, имя — Лафкадио Херн) — англичанин, натурализовавшийся в Японии. Писатель, публицист, эссеист. «Квайдан» — серия рассказов фантастического содержания.
Сборник «Котто» (1814) — включает гравюры знаменитых художников.
Эдо — старое название Токио.
Кун — обращение к молодому человеку.
Гэта — японская деревянная обувь типа сандалий.
По повериям японцев луком «Хама» уничтожали чертей.
Суси — традиционное японское блюдо: кусочки сырой рыбы и других морепродуктов на рисовых колобках; едят с соевым соусом и хреном.
Намики — по-японски «аллея», «бульвар».
Такие правила приняты на японских железных дорогах.
Считается, что это повышает безопасность движения.
1912–1926 годы по европейскому летосчислению.
1952 год по европейскому календарю.
Мисосиру — суп из бобовой пасты «мисо».
Солдаты с исконной (центральной) территории Японии.
Авамори — окинавская водка.