Бабушка говорила раздраженно. Отмывая под умывальником замерзшие руки, Дина старалась понять, что вызвало бабушкино раздражение. Бабушка обычно редко раздражалась.

— Походка у нее, как с прожога. Встает утром — все из-под ног летит. Шаг — споткнулась, второй — табуретку за собой поволокла. А как топает, слышал? Рота солдат. Чхать ей, что люди рядом.

«А! — догадалась Дина. — Это о Чуксинше».

Она вошла в комнату, швырнула в сидящего подле бабушки Борьку полотенце и, пропустив мимо ушей его злое: «С цепи сорвалась?», ткнулась замерзшим носом в бабушкину теплую шею:

— Бабунь! Есть хочу.

— Кто не дает? Носит тебя до темноты. Белье поснимала?

— Ага. Баб! Что Чуксинша сделала?

— Да пропади она пропадом. — Бабушка в сердцах крутанула свою знаменитую «зингеровку», словно собиралась весь гнев, предназначенный Чуксинше, выместить на машине.

Дину поразило Борькино лицо. Обычно оно выражало превосходство и жалость ко всем, кто живет и думает не как он, Борис Долгов. Сейчас Борькино лицо выглядело растерянным. Размешивая в стакане марганец, он время от времени бросал тревожные взгляды за бабушкину ширму.

— Что? — Дина в секунду очутилась за ширмой.

На бабушкиной кровати, уронив голову на лапы, лежал Залом. Он дышал тяжело и неровно, будто кто-то выталкивал из его легких воздух. С его бурого языка падала белая пузырчатая пена. По длинным сильным ногам дога, по пятнистой спине волнами проходила дрожь.

— Заломушка, миленький, что с тобой? — Дина стала перед собакой на колени, но мгновенно вскочила, впилась пальцами в Борькино плечо. — Что с ним? Кто его?

Бабушкина машина по-прежнему продолжала верещать, а Борька сбросил с плеча Динину руку.

— Чуксинша, да? Что она сделала?

— Отравила. Вот что, проклятая, сделала. — Бабушка вытащила из машины шпульку, принялась наматывать на нее нитки.

— Как — отравила? Чем? — Травить, по представлению Дины, можно было мух, клопов, тараканов. Но чтобы отравить Залома, умную добрую собаку, чуть не утонувшую в речной полынье и спасенную Борькой?.. Отравить дога, которого оба они выхаживали? Да что она, Чуксинша, белены объелась? — Чем она его, бабунь?

— Не мотай душу, Христа ради. Иди к Лексевне, она расскажет.

Комната Алексеевны — напротив Долговых, дверь в дверь с Чуксиншей. Едва ли кто-нибудь в большом старом доме знал имя старухи, как едва ли кто помнил ее трезвой. Тощенькая, с кирпичным носом и слезящимися глазками, она бог весть чем зарабатывала на жизнь, смысл которой заключался в том, чтобы вечером выпить, а утром опохмелиться-За ней водилось несметное количество прозвищ: Пьянчуга, Старая Бестия, Хитрый Черт, Колдунья, Зола. Но, несмотря на эти клички и лицо, похожее на выкорчеванную из земли старую корягу, Дина уважала Алексеевну больше, нежели опрятненькую, напоминавшую свежевыпеченный калач Чуксиншу. Голос у Чуксинши ласковый, с «колокольцами», зеленые ее глаза прощают людям даже то, чего они никогда не совершали, руки всегда белые, как отпаренные, словно они день-деньской стирали, хотя Дина знала: Чуксинша белья не стирает, у нее есть «приходящая». Среди коридорных соседок Чуксинша слыла «чистюлей из чистюль». Бабушка как-то сказала о ней: «Полы протирает, на свой след смотрит». У Чуксинши был муж — Гавриил Матвеевич, бухгалтер «Кожгалантереи, но никто не называл его по имени-отчеству, даже по фамилии, а вот так: «Чуксиншин муж». Детей у Чуксинши не было, и Дина соглашалась с бабушкой: «Бодливой, дескать, корове бог рог не дает». «Бодливость» Чуксинши заключалась в том, что она всех учила, всем делала замечания, со второй осуждала третью, с третьей — четвертую, и уж на что мать Дины, для которой любой человек был хорош по одному тому, что он человек, и та старалась побыстрее ретироваться, если ее останавливала Чуксинша.

— Алексеевна! — затормошила Дина свернувшуюся на топчане старуху. — Проснитесь, пожалуйста! Ну, прошу вас. Алек-се-е-вна!

Хитрый Черт продрала наконец глаза, непонимающе уставилась на Дину:

— Чего тебе?

— Что Чуксинша Залому сделала?

Старуха опустила на пол сухие тонкие ноги в полосатых чулках, шумно вздохнула. Ее коричневый нос мелко-мелко задрожал, из слезящегося глаза выкатилась крупная, с горошину, слеза.

— Так, ить, мешал ей, зануде, пес. До ветру просился, спал в углу на подстилке, а мешал, и все. Така вона проклятуща.

— Чем она его?

— Стеклом. У нее стакан из-под сметаны разбился. Она возьми мелкие куски и кинь их в миску Залому. Тот как раз щи доедал. Я кинулась, шумнула на него: не смей, дурак. Так, ить, разве послушал? Слизнул все до конца. Щи-то получились со сметаной. Теперь подыхает, болючий. Стекло не токо горло, а все кишки, небось, ему порезало.

Выскочив от Коряги, Дина рывком, без стука, распахнула дверь Чуксинши. Та сидела на полумягком стуле, опираясь ногами о придвинутую скамейку. Чуксиншин муж лежал рядом на самодельной тахте, читал вслух газету. При Динином появлении он отогнул край газеты, вопрошающе поглядел на Дину поверх роговых очков.

— Ди-и-ну-ша! — протянула Чуксинша, и колокольцы в ее голосе бархатно зазвенели. — Заходи, голубушка. Двери прикрой, дует.

Дина оставила дверь раскрытой, подошла к Чуксинше:

— Если завтра я вам набросаю стекла в еду, что вы тогда скажете? Если стекло это будет резать ваше горло, ваши кишки, добрая придет к вам смерть? Вы… Вы знаете, кто вы? — Дина задыхалась. Миллионы молотков стучали по затылку, колотили в виски. Огромные, с непогашенным испугом, глаза Чуксинши то уплывали, то приближались, а вскочивший с тахты бухгалтер беспомощно замахал руками.

— Ты так разговариваешь со старшими? — лепетал он. — Нехорошо, нехорошо. Я пожалуюсь бабушке. Ворваться без стука да еще…

— Оставь ее, Гаврюша! — произнесла Чуксинша, поднимаясь. — Ты, собственно, о чем, Диночка?

— Не Диночка я вам. За что вы погубили Залома?

— Я? Господь с тобой, душа моя! Зачем бы я губила такую превосходную собаку с рыбьим именем?

Она уже прогнала минутный испуг, ее крупный рот нагловато усмехался.

— Так что вам мешало?! — сильнее вскипая от откровенной Чуксиншиной насмешки, крикнула Дина. — Рыбье имя или сама собака?

Дина чувствовала: ее несет куда-то, несет. Если она сейчас не остановится, она либо ударит по круглому ухоженному лицу Чуксинши, либо плюнет в него. Пусть потом с нею делают что угодно.

— Почему ты думаешь, что Залома погубила я?

Чуксинша стояла перед Диной в длинном атласном халате, с брезгливо опущенной губой — сама оскорбленная невинность.

— Мне Алексевна сказала. Она видела. Вы ответите. Слышите? Вы ответите.

— Боже мой, Гаврюша! Она поверила пьяному бреду подонка с мостовой. Уходи, Дина! Бог тебе судья. Завтра ты застыдишься того, что наговорила сегодня. Впрочем, тебя неважно воспитывают. Может, и не застыдишься. Я прощаю тебя. Иди, иди.

Чуксинша указательным пальцем подталкивала Дину к двери.

— Хорошо же!

Угроза прозвучала внушительно, хотя сама Дина совершенно не представляла, что надо разуметь под обещанным «хорошо».

Она вылетела от Чуксинши, словно из парной. В коридоре стояла бабушка. Ее седые, легкие, как одуванчик, волосы взметались кверху, будто по коридору гулял ветер. Из-под нахмуренных белых бровей осуждающе глядели глаза.

— Марш домой! Нашла с кем объясняться.

…Залом умирал, печально оглядывая склонившихся над ним людей.

Дина вспомнила, как Борька привел его с речки — мокрого, оледенелого, как она гладила его короткую шерсть и обнимала, стараясь согреть, а потом до хрипоты спорила с Борькой, надумавшим назвать собаку Заломом. «Что за дурацкое имя? — кипятилась она. — Это же не рыба, а собака». А Борька со своим вечно поражающим спокойствием отвечал, что раз он выловил дога из реки, то ему и следует дать рыбье имя, что если бы «чебак» оказалось словом позвончее, он назвал бы дога Чебаком. Залом — крупная жирная волжская сельдь. Пес тоже крупный и жирный, и кто знает, может, его завезли сюда с Волги! Пусть же он носит необычное, несобачье имя.

Спорить с Борькой — все равно, что спорить со стеной. И дог стал Заломом. И скоро все забыли, что залом — это крупная волжская сельдь, всем казалось, что сильный добрый пес с чуточку тупой мордой, острыми ушами и умнющим взглядом от рождения был и мог быть только Заломом.

А сейчас Залом умирал.

Стиснув край бабушкиной ширмы, Дина потерянно смотрела, как Борька вливал Залому в пасть горячую воду с марганцовкой, как он массировал его вздувшийся живот, как всхлипывал, свирепо стараясь скрыть слезы, и ненавидела Чуксиншу до глухого отчаяния.

Гибель Залома сблизила Дину с Борькой. Обычно о ней и о Борьке говорили: «Неужели брат и сестра? Непохожи». Они действительно были разные. И дело не в том, что у Борьки крупный, с горбинкой, нос, а у Дины — прямой и малюсенький, что у нее белесые, чуть намеченные брови, а у него — лохматые, темные. Борька ни об одном предмете, человеке или явлении не думал, как она. Он смеялся над тем, что было дорого Дине, нахваливал то, что претило ей. Они не дружили.

Но бросив последний ком мерзлой земли на могилу Залома, вырытую позади дворовых сараев, Дина и Борька почувствовали себя единомышленниками, потерявшими одинаково дорогое обоим существо.

Они шли по сугробам, намеренно выбирая те, что круче, и впервые думали об одном и том же.

— Ты в школу? — спросила Дина, хотя отлично знала, что Борька идет в школу.

Он кивнул, пощупал спрятанные за поясом тетради, в свою очередь спросил:

— Ты к Леле?

Он упорно не называл Ларису Лялей. Только Лелей. Дина и в этом усматривала желание делать ей назло. Но сейчас Борис спросил без обычного ехидства, спросил оттого, что нельзя было, как прежде, уйти от Дины молча, сейчас надо было что-нибудь спросить.

— Ага. Нам передовую в стенгазету писать. Пока!

Дина затолкала под шапку вывалившуюся косу, махнула Борьке перчаткой. Пробежав несколько шагов, она оглянулась. Борька шел медленно, очень медленно, спина его ссутулилась, руки утонули в карманах…

Камера предварительного заключения (сокращенно ее называли КПЗ) представляла собой длинную комнату, в которой день и ночь горела неяркая электрическая лампочка. Было в камере зарешеченное окно с металлическим козырьком извне, оно едва пропускало дневной свет. На сплошных широких нарах, занимавших треть камеры, легко могло уместиться с десяток арестованных. Сейчас на них сидели две женщины — одна пожилая, другая помоложе. Та, что помоложе, вся в черном, напоминавшая монашку, ворожила пожилой, медленно отделяя от колоды замусоленные карты.

— Для тебя. Для сердца. Для дома, — серьезно говорила она, веером разбрасывая перед старухой «знаки судьбы». — Сами видите: на сердце — пикейный король. Военный, значит. Не отстанет он, не отступится, пока не признаетесь. Ну? Пожалста! Десятка бубен легла в ноги. Незаслуженно добытые денежки. О-ох, Севастьяновна! В могилу, что ли, богатство с собой возьмете? Для дома: две дороги. Одна дальняя, другая ближняя. Чего яснее? Признаетесь — скоренько домой соберетесь. Не признаетесь — отправят вас в тюрьму. Не зря казенный дом дважды у вас в головах был.

Монашка смешала карты, повалилась на нары.

— Лемона! — страстно зашептала ей в ухо Севастьяновна. — Как же признаться? Ведь засудют?! А разберись, какая я растратчица? Так, плевок один. Ежели вокруг тебя кладовая добра, как не взять по мелочи? Там урвешь, тут надбавишь. Мне мой начальник не раз говорил: «Ты, Севастьяновна, от рождения кладовщица». По призванию, то есть. И скажи: на чем споткнулась? На обыкновенной сарже. Метров десять, не более, с рук сбыла, а заактировала всю. Никак, память на тот момент отшибло. Бац: ревизия. Туда-сюда… обнаружила. Потянули ниточку, за нею весь клубок к ногам выкатили. — Она горестно вздохнула. — Так чего ты мне присоветуешь, Лемонушка?

— Не знаю, милая! Скроете правду, продержат бог весть сколько. Мы, греки, не любим запираться. Помолитесь да признайтесь.

Дина с любопытством приглядывалась к «товарищам» по заключению. Золотова, назвавшая себя Марусей, ходила по узкому проходу камеры, заложив руки за спину. Даже при тусклом освещении лампочки нельзя было не заметить красоты ее лица. Дерзкие глаза, дерзкий вздернутый нос, дерзкие губы. Каждый поворот ее головы говорил о гордом характере, о неумении уступать.

Кладовщица Севастьяновна с дряблым желтым лицом и торчащими, как у гончей, ушами, вызывала чувство брезгливости. Одежда на ней была замусоленная, под стать игральным картам, шея темна от грязи. Судя по тому, что Севастьяновна сверила в ужин пайку: не меньшую ли ей принесли, она еще была и до противности жадной.

Гречанка усиленно изображала смирение: опущенные глаза, молитвенно скрещенные на груди руки. Арестовали ее, если Дина верно поняла, за незаконное производство абортов.

— Не иначе, меня та негодяйка из Александровки выдала, — поделилась она с Севастьяновной. — Шел четвертый месяц, никто ей не брался делать.

Заснула Монашка мгновенно. Только, кажется, уговаривала кладовщицу: «Помолитесь да признайтесь», как послышался ее мощный храп.

— Тьфу, провались ты! — не выдержала Маруся и швырнула в спящую Лемону свой сапожок. — Довольно бока отлеживать, вставай.

Монашка раскрыла глаза, проговорила ничуть не смиренно:

— Будешь беситься, свяжу.

— Вяжи, если одолеешь, маломощная!

Севастьяновна угодливо хмыкнула, гречанка повернулась на другой бок, собираясь снова уснуть, но Маруся толкнула ее. Монашка вскочила.

— Чего хулиганишь? Управы, думаешь, на тебя не найду?

— Кто много спит, тот быстрее старится, — издевательски-вежливо ответила Маруся. — Вас же оберегаю.

Обвисший подбородок Лемоны вздрогнул.

— Пошла отсюда.

Золотова расхохоталась, но в глазах ее блеснули слезы. Дина молча взяла ее за руку. Маруся вырвала руку:

— Не жалей. Терпеть не могу. Меня уже раз пожалели. У меня эта жалость вот где! — Она хлопнула себя по шее. — Я ее как мешок соли несу.

— Когда вы злитесь, вам легче? — тихо спросила Дина.

Золотова глядела, насупившись, в затянутое морозным узором окно. На ней была простенькая кофточка с открытым воротом, короткая, опять же не по моде, юбка. Казалось, она старается, чтобы все у нее было не как у других, не как у всех. Даже то, что она ходила в хромовых сапожках, а не в резиновых ботах, в платке, а не в берете.

«Что она написала на газетном клочке?» — в который раз спрашивала себя Дина.

С той минуты, как их привели в КПЗ, прошло около двух часов, но она так и не отважилась узнать об этом у Маруси. А та, переполненная своим, ничего не думала объяснять, лишь сказала:

— Втянула я тебя.

— Ничего! — с независимым видом ответила Дина. Словно Золотова наступила ей на ногу, извинилась, и она вежливо успокоила: «Ничего, ничего».

Тревога от сознания, что ее не собираются ни допрашивать, ни выпускать, росла с каждой минутой.

«Еще проторчу здесь всю ночь! — обожгла мысль. — Бабушка ума лишится».

Она забарабанила в дверь:

— Почему меня тут держат? Эй, слышите? Откройте. Ну!

Щелкнул замок отпираемой двери.

— Кузьмина!

Севастьяновна хлюпнула носом.

— Пресвятая дева Мария, услышь меня! — взмолилась она, выходя.

— Послушайте! — крикнула Дина дежурному милиционеру. — Нельзя же так. Схватить ни за что, ни про что и…

— Как же, как же! Вы тут, как одна, невиновные, — прозвучал спокойный ответ.

Дверь захлопнулась.

Под потолком раздражающе мигала лампочка, громко, с присвистом, храпела Лемона. Маруся окинула полным ненависти взглядом вытянувшуюся, как в гробу, гречанку.

— Всех, кто храпит, стреляла бы.

В камере долго соревновались два звука: Лемонин храп и шаги Дины.

— Знай я, что мильтон заметит, разве ж бы я бросила тебе записку?! — заговорила наконец Маруся. — Я, малохольная, поначалу хотела какого-то мужика просить, чтобы позвонил. Потом, гляжу, ты подходишь. Пока они с обыском орудовали, я раз, и нацарапала на газете, чтоб Золотову позвонила.

Маруся говорила тихо, словно не доверяла ни крепкому сну Монашки, ни стенам, по которым от неверного света лампочки разбросались фантастические тени.

— Понимаешь… как откинули они перину, увидела я, что там, веришь, по́том прошибло. И ведь не ужаснулась от того, что сызнова он, проклятый, подвел меня. За него испугалась. Думаю: если кто позвонит ему, скажет — домой не приходи, он догадается. А не сообразила, что его, надо полагать, прямо с работы уже взяли. Звони не звони — один толк.

Маруся остро посмотрела на Дину.

— Ты-то хоть поверишь, ничего не знала я?

— Конечно, — как можно убежденней ответила Дина. — Он кто вам — Золотов? Муж?

— Господи, — простонала Маруся. — Кто ж еще? Горе он мое. Страдание неизбывное. Как теперь быть? Они мне не поверят, это точно. Вор не тот, кто украл, а кто поймался. Для них: факты налицо. Какое им дело до остального? — Она роняла слова, как скупые слезы, тяжелые и редкие. Видно, откровение давалось ей нелегко, и чего больше было в ее рассказе — тоски, отчаяния или злости на самое себя, когда ум и воля разлажены, Дина определить не смогла бы.

Маруся работала в привокзальном буфете. Торговля шла бойко. Во-первых, буфет находился на людном месте, во-вторых, мимо Марусиной красоты мало кто мог пройти равнодушным. Однако никому не удавалось заслужить Марусино расположение. Не в меру расчувствовавшегося ухажера она немедленно обрывала: «Я, милок, сухарь черствый. Зубки обломаешь». Была у нее одна большая забота: отец. Он лежал второй год парализованный, к нему она и спешила с работы.

Однажды в буфет зашел парень. Невысокий, крепкий, одет обыкновенно. Ничего в лице примечательного, разве что крутые брови да цепкий ястребиный взгляд. Зашел он, выпил стакан вина (пока пил, не сводил с нее глаз!) и исчез надолго. Маруся самой себе удивилась, обнаружив, что думает о нем. Вторично появился он в буфете через несколько месяцев. Отозвал ее в сторонку, протянул сверточек, попросил: «Спрячь». Будто навязал ей свою волю: взяла сверток, не расспрашивая. Вечером взглянула, охнула: дамские золотые часы. «Как посмел, ворюга несчастный?». На другой день столкнулась с ним у ворот дома. «Кто ты? — спросила. — Что тебе надо?». — «Друзья зовут меня Беркутом. Зови и ты так. Полюбилась ты мне. Часы попросил спрятать, чтоб ты без всяких объяснений узнала, кто я». — «Ишь ты, — удивилась Маруся. — Я ж могла…» — «Могла да не сделала». Вынесла она ему часы, приказала, чтоб позабыл о ней. Не послушал. Зачастил в буфет. Возьмет вина или пива, потягивает молча, глазищами тревожит. Поняла она скоро: конец ее свободе. «Да он же вор, вор», — твердила себе. «А ты его человеком сделай», — шептал проклятый второй голос. Чего долго рассказывать? После смерти отца пришел Беркут к ней и остался. Пообещал бросить дурное занятие, забыть кличку Беркут. Имя-то у него теплое: Славка. Есть птичка певчая с таким именем. Маленькая, быстрая. Кричит: фьюить, фьюить. Славка — это поле, луг. Разве для певчей птички годится тюрьма? На работу Славка устроился, жалованье стал приносить приличное. Но однажды исчез на всю ночь, с рассветом вваливается — лицо темное, нехорошее. «Не ругай, просит, и прибери». Протягивает несколько сотенных пачек. Прикрыла она рот рукой, чтоб не закричать. Ей бы выгнать его, пойти в милицию. Не выгнала, не заявила. «Скоро он отцом станет!» — оправдывалась перед собой. Спрятала те горькие деньги, а потом отвечала наравне с ним. Прокурором по их делу была женщина. Как нынче Дине, так в ту пору ей все открыла. И добилась та прокурорша чуда: Марусю освободили. Славка отбыл положенное, вернулся. Увидел дочку — вылитую свою копию, заплакал. Да, видно, горбатого могила исправит. Через два года сызнова сорвался…

Маруся оборвала рассказ, заметалась по камере, пнула ногой парашу. Лемона, успевшая за это время опять повалиться на спину, вымучивающе храпела.

— Да проснись ты, идол! — крикнула Маруся, стукнув гречанку по пяткам.

Монашка села, бессмысленно глядя перед собой, поняв же, что спать ей не дает все та же Золотова, выругалась.

«Хороша монашка!» — удивилась Дина. Рассказанное Марусей не шло из головы. Чужая жизнь имеет то удивительное свойство, что в ней все необычно и странно. И как бы ни текла твоя собственная — дурно ли, хорошо ли, — кажется, будто так и надо, и пусть мал твой опыт, поверхностны суждения, а столкнувшись с чужой необычностью, чужой бедой, ты полагаешь, что в этакой же ситуации поступил бы и умнее, и дальновидней.

— Не стоило отдавать записку? — спросила Дина Марусю. — Хуже вам от этого не будет?

— Куда хуже, чем есть. Нет, не путайся промеж нас.

Вернулась Севастьяновна. Ее лицо напоминало лицо божьей матери, перед которой теплится праздничная лампадка.

— Послушалась я тебя, Лемона, — кротко сообщила она. — Призналась гражданину следователю. Во всем, как есть, призналась. Велел собираться. В тюрьму, наверное. А разберись, какая я растратчица? Так, плевок один.

Она поправила под платком седые лохмы, что-то выгребла из-под подушки и метнула за пазуху, застегнула кофтенку, достала из пристенного шкафчика оставшийся от ужина кусок хлеба, постояла, раздумывая, положила обратно:

— Тебе, Лемонушка.

Поклонилась:

— Не поминайте лихом!

И ушла.

— Сильна! — презрительно отозвалась Маруся. — Такие, когда подают нищему милостыню, кричат богу: «Видишь, какая я добрая?». От нее, паскуды, какая нам вера?

— Ай-ай, нехорошо покойников да заключенных оговаривать, — попеняла, снова натягивая на себя монашескую личину, гречанка.

Маруся негромко ругнула ее. Та не обиделась.

— Эпоха нынче! — сладко зевая, говорила она. — И днем, и ночью люди работают. Племянник у меня есть, в горторге кем-то. Так он детей своих почти не видит. Уйдет — они спят. Придет в час-два ночи — они опять спят. Вот и тут так-то.

Снова щелкнул отпираемый в двери замок.

— Выходите.

— Кто? — подняла от подушки голову гречанка.

— Все. К следователю. В коридоре подождете. Ходи за каждой.

Следователем оказался тот самый сержант со шрамом, что отнял у Дины записку. Первой он пригласил в комнату Лемону.

— Ну, так как, гражданка Дрангианова, — послышалось из-за неплотно прикрытой двери, — сегодня поведете себя умнее? Скажете правду?

— Я и вчера, гражданин Войко, говорила правду, — степенно, с достоинством отвечала Монашка.

Дина представила: руки ее молитвенно сложены на груди, глаза потуплены. Артистка!

— Да, да! Никто из вас не врет, — в голосе сержанта слышалась насмешка. — Кузьмина тоже… двое суток клялась-божилась, а сегодня, извольте, покаялась… Давайте и вы, Дрангианова, не тяните. Вам лучше будет.

— Чего тянуть, гражданин следователь? Тянуть нечего. Вы, пожалуйста, не сравнивайте меня с Кузьминой. Она сама по себе, а я сама по себе. Мы с нею разные.

— Полно врать! — повысил голос Войко и стукнул ладонью по столу.

— Гражданин следователь! — канючила Лемона. — Какой мне смысл обманывать? Мы, греки, не любим запираться. Мать моя была повивальной бабкой и меня научила облегчать муки женские. Но чтобы я убила зарождающуюся жизнь? Бога прогневила? Оклеветанная я. Одинокую простую женщину оклеветать, что плюнуть.

— Бросьте простотой прикидываться! — крикнул Войко. — Либо говорите правду, либо…

— Клянусь вам, клянусь.

Неплотно прикрытая дверь раскрылась пошире, и Дина увидела, как Монашка истово крестится, округляет глаза, бьет себя в грудь, и чем энергичнее она это проделывала, тем большим презрением проникалась к ней Дина. Увидев, как безнадежно махнул Войко рукой, она подумала, что на его месте тоже никому бы не верила, презирала клятвы. Сержант продолжал уговаривать Лемону признаться, а она твердила, что признаваться ей не в чем, и весь их разговор напоминал заколдованный круг, из которого ни один, ни другой не мог выбраться.

— Та-ак, — нараспев протянул Войко. — Не желаете по правде? Жаль. Ступайте.

Он вышел в коридор, пригласил Золотову. Маруся не двинулась с места.

— Не стану давать показаний, пока не отпустите девчонку.

Войко сощурился, обидно рассмеялся.

— Садитесь за мой стол, Золотова. Ведите следствие.

Маруся не обратила внимания на иронию, повторила:

— Пока не отпустите девчонку, я не отвечу ни на один ваш вопрос.

— Ого! — воскликнул Войко. — Ультиматум за ультиматумом.

Он перевел глаза на Дину, и она неожиданно поняла, что все ее слова, как бы правдивы и честны они не были, потонут в сержантовом водянистом взгляде.

— Заходи, — пригласил он Дину. — Какие дела у тебя были под окнами Золотовой?

Дина через силу принялась рассказывать. Обстоятельно, точно решая труднейшую задачу, излагала она человеку со шрамом несложные события минувшего вечера. Войко слушал, постукивая по столу карандашом, с его лица не сходило насмешливо-ироническое выражение, которое Дина так презирала в каждом, кто хотел показать, что он умнее, выше другого. Ей уже не казалось, что сержант попал в заколдованный круг, она не осуждала теперь ни Монашку, ни Севастьяновну, изворачивавшихся, ловчивших, потому что правду открыть можно лишь тому, кто способен уважительно к ней отнестись. И сколько потом Войко ни задавал Дине вопросов, она отвечала, кидая на молодого следователя насмешливые взгляды. В конце концов сержант не выдержал поединка, шрам на его лице покраснел. Он закричал, что насквозь видит Дину, что они с Золотовой два сапога пара, и они у него попляшут. Кто-то заглянул в комнату. Войко метнулся к двери, плотно прикрыл ее.

— Добро! — процедил он сквозь зубы, растирая ладонью шрам. — Разговор на сегодня окончен. Обе отправляйтесь назад. Проспитесь — поумнеете. Спокойной ночи!

Он закатил манжету темно-серой рубашки, с деловым видом посмотрел на часы.

Перенесенное волнение не прошло даром. Бабушка слегла. Ни микстура, ни порошки не помогали. У Дины валились из рук учебники, она не находила себе места. «Вот что я наделала, вот что наделала!» — мучилась она.

Рынок, магазины, уборка — все было на ней. Она и нынче поднялась чуть свет, купила мяса, картошки, круп. Корзина оттягивала руки, но нельзя было позволить себе остановиться передохнуть: ждало неоконченное сочинение по литературе, задачи по геометрии.

— Дина!

Дорогу ей преградили Шурка Бурцев и Алик Рудный.

— Идем в добровольное рабство: давай корзину, — предложил Шурка.

— Сама донесу. Чего увязались?

— Пардон! Мы не увязались, а, мягко говоря, напросились в провожатые. Иннеса не в настроении?

Шурка никогда не говорил просто. Именно эта черта привлекала в нем Ляльку и отталкивала Дину.

С полгода назад Бурцев начал дружить с Аликом Рудным, навязчиво рекламировал везде и всюду достоинства новоиспеченного друга. Алик-де и шахматист, и в искусстве разбирается, как никто в классе, и спортсмен. Дина втихую посмеивалась: спортсме-ен! На шею этого спортсмена посмотрите!

Недавно Дина стала замечать: Алик выделяет ее среди других девчонок. То пальто в раздевалке подаст, то провожает после уроков. В прошлое воскресенье на каток пригласил. Хотела отказаться, но, вспомнив, что о Рудном говорят, будто он здорово катается, согласилась.

Алик в самом деле катался мастерски, и вечер прошел бы отлично, не начни он «ухаживать».

— Разреши! — Рудный цепко взял Дину под руку.

— Пусти, — Дина рванула руку.

— Да что ты, Дин, маленькая?

Он снова потянул к себе ее руку, но Дина решительно высвободилась.

— Земля тебя плохо держит? В поводыре нуждаешься? — грубо спросила она.

Алик удивленно взглянул на нее, долго шел рядом молча.

— Хочешь знать, какой должна быть женщина? Как чай: крепко заваренная, горячая и не слишком сладкая. Вижу: ты крепко заваренная.

— И абсолютно не сладкая, — в тон ему ответила Дина, швырнула на плечо перевязанные коньки, ушла, не попрощавшись.

Три вечера Алик поджидал Дину после уроков у дверей школы, чтобы «выяснить отношения», но Дина убегала от него черным ходом.

— Всё, рыцари, прибыли. Отдавай, товарищ Бурцев, корзину.

Дина упорно не смотрела на Алика.

Шурка приподнял шапку, изогнулся в шутовском поклоне, хитро стрельнул в нее и Рудного глазом:

— До скорой встречи, Дульцинея!

…В школе, на большой перемене, Дину отозвала в сторону Лялька:

— Вечером мы придем к тебе — я, Шурка и Алик. Не злись, не злись. На операцию он завтра ложится. Тебе что — трудно поговорить с ним? Ты ему нравишься, Динка!

— Дальше что?

— Ничего. Нравишься хорошему парню. Мало?

— Микроскопически.

— Почему так?

— Потому что мне он не нравится. И тебе тоже. Ты поешь с чужого голоса.

Она шла домой, повторяя, как заученное: «Скажу бабушке, кто б ни спрашивал, меня нет».

Бабушка тотчас откликнулась на скрипнувшую дверь:

— Ты, внучка?

— Я, бабунь. Тебе не лучше?

— Будто чуток полегчало.

Дина радостно обняла худые бабушкины плечи.

— Умница ты на-а-ша! Быстро выздоровеешь. Ты крепкая.

Готовя ужин, Дина не переставала думать о Золотовой. Чем же ей помочь? К кому обратиться? И тут она вспомнила, что Иванова, которая живет в их доме, на первом этаже, — прокурор. Ну конечно, надо обратиться к ней. Она поможет Марусе. Она непременно поможет.

— Дома? — послышался Лялькин голос.

— Дома. Заходи, — пригласила бабушка.

«Тьфу! — сплюнула Дина. — Забыла предупредить…»

— Одевайся, Динухастик! Мальчишки ждут внизу.

— Скажи им: меня нет.

— Ты что? Кто так делает? Человек завтра на операцию ложится… — Лялька не на шутку рассердилась.

— Выйди, внучка, да объясни: «Не до гулянок, мол, мне, бабка болеет». А не хоронись. Некрасиво, — подлила масла в огонь бабушка.

— Вот наказание! — Дина укуталась в бабушкину клетчатую шаль, накинула на плечи пальто, побежала впереди Ляльки.

Осуждение можно чувствовать спиной, видеть закрытыми глазами. От Лялькиного молчания исходило возведенное в куб осуждение.

«И пусть, и пусть! — шагая через три ступеньки, твердила Дина. — Пусть не навязывает, пусть не навязывает…»

Алик и Шурка курили, облокотясь о решетчатые ворота. Дина впервые увидела их с папиросами.

— Ты хотел со мной поговорить? Я слушаю.

— А если не так официально? — попросил Рудный, гася о ворота папиросу. — Спасибо, Лариса! — сказал он, пожимая руку Ляльке и Бурцеву. Пожатие выражало, вероятно, не столько благодарность, сколько надежду на то, что его с Диной оставят наедине. Друзья поняли.

— До завтра, Дина, — сухо бросила Лялька.

— Прощай, донна Дина! — щелкнул пальцами Бурцев.

Дина и Алик пошли по Соляному спуску, к реке. Было странно видеть, как мальчишка, которого Дина знала столько лет, знала, что он не из робких, идет, глядя себе под ноги, подыскивает особые слова, путается, не находит их, и в голосе его то звучит надежда на ее, Динину, к нему милость, то страх, что сейчас она его прогонит, не станет слушать.

— В прошлом году, Дина, я познакомился в Крыму с девушкой — Светланой. От нее узнал, что каучук означает «слезы дерева» и что женщина должна быть, как чай: крепко заваренной, горячей и не слишком сладкой. Светлана мне нравилась, но мы расстались, и я забыл о ней. Почему? Тебя увидел. Не смейся. Увидел вдруг тебя. Ты не похожа ни на кого в классе. Прикажи: «Алька, искупайся в ледяной воде» — вырублю прорубь в речке и искупаюсь. «Прыгни с крыши самого высокого дома» — прыгну. Не вышла б ты ко мне сегодня, завтра б я не лег на операцию. — Он помолчал в ожидании. — Скажи что-нибудь, Дина.

Дина поддела тупым носком ботинка свалявшийся черный ком снега, отбросила его на дорогу. Непривычными и странными казались услышанные от Алика слова. Что это — объяснение? Ей, десятикласснице, говорят: «Прикажи искупаться в ледяной воде — искупаюсь»? Кому-то, пусть всего-навсего Рудному, она кажется особенной, не такой, как все?!

Только сейчас Дина заметила, что Алик идет без шапки, что ворот пальто распахнут и шея открыта. Она остановилась, сосредоточенно, не торопясь, застегнула его пальто, подтянув к шее шарфик, провела рукой по его влажным, чересчур мягким волосам, изменившимся голосом сказала:

— Даже не знаю, что тебе сказать.

Бывают минуты, когда не нужно слов. Никаких. Ни высоких. Ни значительных. Алик этого не знал, но его обрадовала скупая забота Дины, и он поспешил выдать ей все накопленное вечерами ожидания, когда Дина убегала от него черным ходом.

— Удивительная особь — человек. Он не может без труда произнести простое и великое: «Я люблю». Наверное, поэтому у многих народов до сих пор существуют традиционные способы признаний. Влюбленный австралиец надевает на голову «чилара» — повязку, натертую корой эвкалипта. В этой повязке он старается как можно чаще попадаться на глаза своей избраннице. Конголезец подает любимой жареную птицу и говорит: «Убита моею рукой». Что должен сделать я, Дина?

Новизна и необычность минуты исчезли. Перед Диной стоял прежний, давно знакомый ей Алька Рудный, с толстой шеей и мягкими, длинными, как у священника, волосами.

«Интересно, — подумала Дина, — это он специально для меня вызубрил или многим уже демонстрировал свою «ученость»? Толкнуть ему цитатку из «Рудина», что ли? «Дарья Михайловна изъяснялась по-русски. Она с намерением употребляла простые народные обороты, но не всегда удачно».

— Ты молчишь, Дина?

— Разве? — Дина коротко рассмеялась. — Нечего мне сказать, Рудный. Право, нечего. И что ты во мне увидел особенного? Белобрысая. Никакой э-ру-ди-ции. Я правильно произнесла? Прическа у меня, по словам бабушки, «черт летел — копейку искал». И вся я такая. Дружить со мной — одно беспокойство. Счастливо тебе завтра прооперироваться!

Она едва не произнесла излюбленное бурцевское: «Счастливо, дон Алик!». Но она не произнесла, и после, вспоминая, радовалась, что издевательское «дон Алик» не сорвалось с ее языка.

До самых ворот Дина бежала. Запоздалый морозец пытался прихватить чавкающую грязь, тонкие ледяные пластинки обламывались под ногами. Захлопнув железную калитку, Дина с облегчением вздохнула, словно прочно отгородила себя и от чавкающей грязи, и от Рудного с не по-мужски мягкими длинными волосами, и от своей минутной нежности, которая теперь и обижала, и смешила.

Прыгая через ступеньку, Дина спустилась к Юлии Андреевне Ивановой. Сегодня она не была столь уверена, что Иванова обязательно согласится помочь Марусе, однако пошла к ней.

— Что налегке? — спросила Юлия Андреевна, выходя на ее стук.

— Теплынь.

Иванова повела Дину в огромную комнату, похожую на танцзал, в который наспех внесли шкаф, кровати, письменный стол да поставили, где попало, и стоят они до сих пор не на месте, в ожидании хозяйской руки. Только крошечный круглый столик у окна был аккуратно прибран, альбомы сложены стопочкой, накрыты пестротканой салфеткой.

— Посиди. Я обед разогрею, папа вот-вот придет, — сказала Юлия Андреевна.

В облике Юлии Андреевны ничего не было женственного. Короткая мужская стрижка, узловатые жилистые руки, грубый голос. Она ходила в темных юбках, кофтах английского покроя, глухо застегнутых у ворота, туфлях на низких каблуках. Ее удлиненные серые глаза можно бы назвать красивыми, но их портили вечно разлохмаченные чернющие брови, похожие на щетки. Дворовые мальчишки называли Юлию Андреевну старой девой, ее отца — буржуем, не успевшим сбежать в октябре семнадцатого. Дина вечно с ними спорила.

Андрей Хрисанфович Иванов был действительно «из бывших». До революции он содержал контору по семенной торговле и огородничеству, его коллекции семян завоевывали дипломы на выставках. Решив, что Советам такие, как он, не нужны, Андрей Хрисанфович уехал из России в Германию, а Юлия Андреевна осталась. В двадцать седьмом году Иванов возвратился с женой-немкой, которую во дворе стали называть по-простому: теткой Паулой. (Мать Юлии Андреевны умерла от родов). Тетка Паула легко сходилась с людьми, была частым гостем то в одной, то в другой квартире, охотно садилась обедать, если приглашали, везде говорила один и тот же комплимент: «Ах, Анычка (Лизанка, Ксенушка), как ви аппетитно варитэ». Поговаривали, что она до ужаса жадная, на завтрак дает старику Иванову по половине крутого яичка и хвост селедки, но когда тетка Паула умерла, хоронили ее всем двором, даже плакали, и уж, конечно, вспомнили с десяток ее добродетелей.

Дине Иванов был симпатичен. Высокий статный старик с белой гривой волос оживлялся, лишь заговаривая о сортах овощей, фруктов или цветов.

Как-то Дина попросила у него семян флокса для пришкольного участка. Он долго расспрашивал ее, что значит «пришкольный участок», и все повторял: «Кто бы мог подумать?» Потом он объяснил, что в девятьсот девятом, памятном для него девятьсот девятом, когда он получил за коллекцию семян на Каменской выставке сельского хозяйства высшую награду «Почетный диплом» — двадцать пятый по счету, — он горевал, что у него нет сына — продолжателя его прекрасного дела. Юлька? Э! Уже тогда ее интересовала только юриспруденция. И вот через много лет приходит девочка и просит его образцовых семян для пришкольного участка. Подумайте, для пришкольного! А намедни приезжали из северных районов области, также кланялись: помогай, мол!

— Я-то, дурак. Понимаете, такой глупейший старый дурак (Андрей Хрисанфович даже двенадцатилетним говорил «вы»), бежал из России, считая, что у большевиков мне нечего будет делать. Вы знаете, какие я рассылал своим покупателям визитные карточки? «Вниманию господ покупателей! Все наши семена, за исключением русских сортов овощей и некоторых немногих сельскохозяйственных — клевер, тимофеевка, — прибывают от первоклассных заграничных (слышите, заграничных!) специалистов. Дешевого заграничного, так называемого рыночного товара, а равно продуктов русских семеноводов-любителей, совсем не имеем». Так и объявлял, дорогая девушка: своих, русских, не имеем. А сейчас вы просите у меня семена флокса. Вы, обыкновенная школьница! Кто бы мог подумать! Да, да. Я их дам вам. Пренепременнейше. И астру «канарейка». В девятьсот десятом на Российской выставке общества садоводства мы за нее получили Большую золотую медаль. Эту астру очень любит Юлька. Ах, Юлька, Юлька! Ей спасибо, что правду о новой России написала. «Возвращайся, отец. Ты нужен». И я вижу: ну-жен. Кто бы мог подумать?!

Альбомы Иванова вводили в мир удивительных названий: дыня «жемчуг», капуста «эрфуртская», морковь «несравненная», огурцы «уникум». Иванов был в душе поэтом, что очевидно не только из названий, а и из подписей, поставленных его рукой под фотографиями:

— Чего не садишься, Дина? — прервала Динины мысли вошедшая в комнату Юлия Андреевна.

Дина рассказала ей о своем «приключении», о ночи в КПЗ, о Марусе Золотовой. Пока она не называла Маруси, Юлия Андреевна слушала спокойно. Но только с языка Дины сорвалась Марусина фамилия, Иванова поднялась, закурила, ее узловатые пальцы забарабанили по спичечной коробке.

— Эка он ее, — произнесла она непонятную для Дины фразу и вдруг устремилась к письменному столу, стоя принялась что-то писать на голубом листе бумаги. Писала она, не придерживая лист рукой, потому что в левой продолжала держать папиросу, часто затягиваясь и сбивая пепел прямо на стол. Лист у нее елозил, тянулся за пером, Дина придавила угол листа пресс-папье.

— Возьми, — сказала Юлия Андреевна, вкладывая записку в конверт, на котором крупно написала: «Модесту Аверьяновичу Сущенко». — Сегодня уже поздно. А завтра сходишь туда, скажешь дежурному: «Мне надо передать письмо лично в руки товарищу Сущенко». Лично в руки. Поняла?

Дина кивнула.

«Модест Аверьянович… Я где-то слышала это имя или мне кажется? Наверное, кажется».

Она поднялась, но Юлия Андреевна усадила ее, стала расспрашивать, как выглядит Маруся, на кого оставила дочку?

— Вы знаете Золотову? — Промелькнула радостная догадка. — Вы та прокурор-женщина, что уже один раз… Да?

Папироса, положенная на край стола, очутилась снова в руке Юлии Андреевны, после затяжки ее огонек ожил, а вместе с ним ожили и не совсем обычные глаза Ивановой.

— Попробуем ей помочь, — не ответив на Динин вопрос, сказала Юлия Андреевна. — Что интересного у тебя?

То не был праздный вопрос. Юлию Андреевну действительно все интересовало. Как в школе? Здорова ли бабушка? Чем занимается Борис?

Юлия Андреевна обладала огромным даром: умела слушать. Поэтому ей и хотелось рассказывать. Но и говорила Юлия Андреевна великолепно.

Обдумывая ее слова: «… Гнусность иногда так спрячется, ее не распознаешь», «…Прощать гнусность нельзя. Ее простишь раз, она силу почувствует, не одному вред причинит», Дина соглашалась, что все это, конечно, верно, но если гнусность умеет крепко прятаться, как же ее, в конце концов, распознать?

— Получается: смотри и смотри? А вдруг гнусность здесь спряталась, а вдруг там? — сердито спросила она.

— Нет, — ответила Юлия Андреевна, — на поводу у подозрительности тоже идти не следует. Подозрительность мельчит душу, разъедает ее.

— Разъедает, — согласилась Дина.

Они помолчали. Было слышно, как о деревянный порожек ударяются капли: кап-кап. Таял снег.

— Давай, Дина, почаевничаем. Загулял где-то наш Андрей Хрисанфович. Ох, эти мужики!

Юлия Андреевна рассмеялась. Отступили, открыв глаза, брови-щетки, и Дина опять подумала, что глаза у Юлии Андреевны необычные, только она сама того не знает и прячет их, а их не надо прятать, и вообще не надо ей коротко стричься, отрастила бы косы — волосы у нее красивые, каштановые, — и не к чему ходить в длинных грубошерстных юбках, туфлях без каблуков. Тогда дворовые мальчишки не дразнили бы ее старой девой.

Вздохнув от жалости (почему об этом нельзя сказать вслух?), Дина с удовольствием глотнула крепко заваренного ароматного чая.

Войко нервничал. Впервые приходилось ему слышать, чтобы так подробно разбирались его ошибки, его промахи. Случалось и раньше выдерживать «чес» от начальства. Переморгаешь, признаешься: «Оплошал, будет учтено», и дело с концом. А чтобы на виду у всех сотрудников о тебе этакое говорилось?!

Обескураженный происходящим, Войко не знал, куда деть глаза. Еще третьего дня его предупредили: в пятницу начальник сделает доклад о культуре и стиле работы Дзержинского. И переступал Войко порог этой комнаты, никак не полагая, что примером, иллюстрирующим запрещенные методы следствия, отклонения от советской культуры оперативной работы, явится он, Александр Войко. Ничего себе, счастливо начался для него годик! Скрипят стулья. Ребята оглядываются. Интересно ж, каково их дружку под шквальным огнем, открытым по его персоне новым начальством. Не радуйтесь, братцы! Он и вам даст прикурить. Ишь, словечками жонглирует: «недостойно», «позорно», «преступно». Что ж получается? Ведешь допрос ворюги, мота, грабителя и шапку перед ним ломай?

Как бы услышав немое Сашино возмущение, Модест Аверьянович сказал:

— Если перед нами преступник, у нас всегда будет возможность наказать его. Но в нашей работе, как ни в какой другой, недопустима поспешность, требуются осторожность и такт, потому что у нас, как нигде, возможны случайности, совпадения, алогизмы. Быть требовательным к другим — это, прежде всего, быть требовательным к себе. История с Марией Золотовой в этом смысле весьма характерна. Ее держат в КПЗ более трех суток, хотя, как вы знаете, в камерах предварительного заключения свыше трех суток без санкции находиться не положено. Первые два дня сержант Войко ее совсем не допрашивает, затем, не имея на то никаких данных, предъявляет обвинение в грабеже ювелирного, а на требование Золотовой устроить очную ставку с мужем издевательски осведомляется: «Не разрешить ли вам встретиться с ним ночью, без посторонних?».

Вспыхнул смех. Войко ощутил, как багровеет его лицо. А Сущенко продолжал:

— Метод окрика, унижение человеческой личности так же постыдны и должны быть наказуемы, как грабежи и насилие. Не доказав вины Золотовой, не обратившись к экспертам, сержант Войко арестовывает женщину. Основание? Преступное действие совершил ее муж. Не она. Муж. Что дальше? Сержант пренебрегает опросом соседей, сослуживцев Золотовой и, помня лишь старинную поговорку «Муж и жена — одна сатана», во всеуслышание чернит невиновную.

Вот показания экспертов, позволяющие считать, что в ювелирном с Владиславом Золотовым орудовал мужчина. Размер обуви — сорок первый. У Владислава Золотова — тридцать девятый. У его жены — тридцать шестой. Сообщник пока не найден, но есть предположение, что это — небезызвестный вам Монгол — старший брат Золотова. Правда, предположение — не истина. Будем искать.

Итак, Золотова в ограблении не участвовала, а четверо суток отсидела. Четверо суток ее маленькая дочь была брошена на чужие руки. Не говорю о десятикласснице Долговой, которую сержант вовсе без причины промытарил вечер, ночь и полдня в камере, а у Долговой старая бабушка. Как прикажете, товарищи, расценивать действия сержанта Войко?

Вопрос упал в холодную тишину. Тишина длилась несколько бесконечных минут. Войко не вынес их, поднял голову, встретился с пристальным взглядом начальника.

Молча и подолгу смотреть на человека стало профессиональной чертой Модеста Аверьяновича. Он и не замечал, что его пристальный взгляд, его затянувшееся молчание смущают собеседника. Где б он ни работал, за ним знали способность надолго умолкать и терпеливо ждали.

— Послушаем сержанта Войко, — сказал наконец он.

Сущенко отошел от стола к огромной, во всю стену, карте области, как бы призывая всех убедиться, до чего широки просторы края, за порядок и спокойствие которого они в ответе.

Александр встал, потер шрам на виске, и так ему сделалось обидно за проработку, за то, что выставили его перед товарищами в роли набедокурившего соплячка, что, сам того не ожидая, он грубо выпалил:

— Войко применяет недозволенные методы? А другие? Ты, Головатый, не орешь, когда тебя хотят обвести вокруг пальца? Не даешь подзатыльник упирающемуся урке? Аркадий Обоян овечка? Критиковать так критиковать. Вы, товарищ начальник, по одному-двум случаям судите о Войко. А Войко, когда надо было для дела, жизни не жалел. Видите шрам? Рецидивист оставил. Неделю был Войко между жизнью и смертью. Выжил, получается, чтобы услышать о себе… — Александр сглотнул застрявший в горле злой ком, поворошил остриженные ежиком волосы. — С Золотовой недоработал, признаю. Так ведь под ее периной обнаружено награбленное. Как ни крути, а сообщница. — Он сел, но сейчас же вскочил, налил из графина воды в стакан, одним глотком осушил его.

Сущенко молчал. Молчали остальные.

— Все. У меня — все, — думая, что от него ждут продолжения, пояснил Войко.

— Жаль, — качнул головой Сущенко.

— Можно пару слов?

Александр не глянул на спрашивавшего, но по голосу узнал: Матвей Головатый.

— Чудно́ было тебя слушать, сержант. На кого ты в обиде? На нас? На начальника? Говоришь, и я ору, и я даю урке подзатыльник? Случается. Так разве от того, что мое имя рядом с твоим не ругнули, я о себе не подумал? Подумал, и еще как. Таких, как мы с тобой, Феликс Эдмундович и дня не держал бы в своем аппарате. А что, не верно? Нравится нам покрикивать. Знайте, мол, гаврики, кузькину мать. А того не понимаем, что, дав подзатыльник урке, наорав на него, мы себя роняем. Ты, Войко, не бунтуй. Ты обдумай. — Так как Александр по-прежнему не смотрел на Головатого, тот шагнул к нему, тронул рукой за плечо. — Понял?

— Понял, — неохотно откликнулся Александр.

— Товарищ начальник, подключите и меня к розыскам Монгола.

Просил Аркадий Обоян — маленький, худощавый, на вид болезненный, а на деле крепыш, ловкий и быстрый.

Сущенко дал согласие.

Войко с трудом сдержался от нового взрыва: «Сам не управлюсь? Не доверяете?».

Уже говорили о другом — как быстрее и полней раскрывать преступления, отчитались уполномоченный по делам несовершеннолетних и оперативная группа, приехавшая с места происшествия, а Войко все еще не остыл, переживая сказанное о нем как позор, который ничем ему не смыть.

Парень безмятежно смотрел в лицо Александра. У него были глаза младенца, впервые осмысленно глянувшего на мир. Ничего общего с тем цепким ястребиным взглядом, что поразил Войко при первых допросах. Тогда казалось: этот человек, хладнокровно взламывавший сейфы, имевший «стаж» по ограблению ювелирных магазинов, кинется на тебя и убьет, только ты с ним заговоришь. Сейчас он невинно моргал, глуповато улыбался.

До недавней «проработки» Александр не только людям одного с ним возраста, но и тем, кто постарше, говорил «ты». По его твердому убеждению, уважительная форма «вы» не годилась для преступного элемента. Теперь он даже молокососу говорил «вы».

— Вы напрасно играете простачка, Владислав Золотов. Вам придется назвать сообщника. Почему придется? Объясню. Не захотите же вы, чтобы пострадала ваша жена. Вы утверждаете, что она не причастна к нынешнему ограблению ювелирного магазина?

Взгляд Золотова на мгновение отяжелел.

— Она ни к нынешнему, ни к прошлым отношения не имеет.

— С кем же тогда вы работали?

— Один.

— Золотов, вас было двое. Это доказано.

— Один я был. Не верите?

— Золотов, слово «экспертиза» для вас звучит? Приятно слышать. Так вот, экспертиза установила: в ограблении ювелирного участвовали двое. Вопросов нет? Вы взяли часть награбленного и спрятали под периной. Между прочим, удивляюсь вам. Такой тертый калач и не нашли иного места хранения ценностей. И кто поверит, что жена не знала? Спать на этаком добре…

— Говорю, не знала. Один я. Я один. Не верите?

— Не верю.

— Искренне жаль вас.

Войко уловил в голосе Славки насмешку. «Издевается, гад!», — подумал он, озлясь. Но произнес спокойно:

— Знаю. Ты ловкий. Тебе в цирке работать, рядом с Кио. — Войко не заметил, как снова перешел на «ты». — И однако ж на этот раз, Золотов, ты орудовал с помощником.

— Повторяю: я иду на дело один.

— Врешь! — потеряв терпение, крикнул Александр. Крикнул и осекся. Бросил беглый взгляд на дверь: не стоит ли там кто? Оказывается, свою натуру скручивать не просто. Сколько же надо терпения, чтобы справиться с золотовской? — Ой, Владислав! Гробите не только себя, но и жену. Стали уже жить по-человечески. Почитайте, какую характеристику дал вам завод. «Умный. Думающий. Серьезный». Когда же вы настоящий? Там, на заводе? Или ночью, с отмычками у магазина?

Золотов молчал, безмятежно разглядывая темный, в крапинку, галстук Войко.

— Зарплата неплохая. За реконструкции там всякие — отдельно… Наташка растет. Как ее без родителей оставить?

На Войко по-прежнему глядели безмятежные младенческие глаза, которым нет дела до брошенной дочери.

— Уперся! А ведь все едино откроешься, помяни мое слово. Нет у тебя выхода. С женой желаешь повидаться?

— Не для чего!

Глубоко припрятанная боль вырвалась. Разлилась красными пятнами по лицу.

Войко вспомнил, что собирался устроить встречу Славки с Марусей как бы невзначай, и разозлился: на тебе, полез выяснять желание подследственного!

— Можете идти, Золотов!

В коридоре ждала Маруся. Она стояла с непокрытой головой, небрежно оправляя воротник пальто. При виде ее Славка закусил палец: молчи, дескать. Но Маруся кинулась к нему, не обращая внимания ни на дежурного милиционера, ни на Войко.

— Дурной, несчастный! — твердила она, захлебываясь. — Зачем ты сызнова? Зачем?

Войко возвратился в кабинет, милиционер, как и было с ним договорено, отвернулся.

Славка оттащил Марусю в дальний угол коридора, зашептал:

— Молчи. Слышишь? Я должен был. Из-за тебя должен. А теперь уходи.

Дерзкие красивые глаза Маруси округлились.

— Из-за меня?

— Да. Да. Проси, чтоб развели нас. Подлый я, что женился на тебе. Хотел, как все… по-честному. Нельзя. Не вышло. Ты живи, Марусенька, для Наташки. Ты красивая. На тебя сто настоящих найдется.

— Рехнулся! Что буровишь? Объясни сейчас же. Сейчас же объясни.

— Нельзя.

— Можно. Мне — можно. Я пойму, Славка! Тот, — она кивнула на удалившегося милиционера, — не услышит. Быстро.

Но Славка по-прежнему тупо повторял:

— Нельзя было мне после той отсидки к вам возвращаться. Проклят я. Не вырваться мне из этой жизни.

— Глупый! А я на что? Ты только скажи мне правду. Чтоб я все, все знала. Ну?

И Славка не выдержал. Поминутно оглядываясь, он рассказал Марусе о брате.

Войко посмотрел на часы. Десять минут свидания. Сверхдостаточно, если помнить, что однодельцев[1] даже на секунду нельзя оставлять вдвоем. Он вышел.

— Ну, так как? — начал он, глядя преимущественно на Золотову. — Прочистили мозги муженьку? Надо полагать…

Маруся прервала его:

— Да, решили мы, товарищ следователь, сказать вам правду. Всю, как есть. Хватит дурака валять. Была я той ночью в ювелирном со Славкой. Была. К морю хотелось поехать, а своих сбережений — пшик. Обоих нас и судите. А больше никого.

Войко не смог скрыть радости:

— Изложите признание письменно.

Он широко раскрыл перед Марусей двери кабинета.

Маруся увидела Юлию Андреевну слишком поздно, чтобы свернуть за угол или перейти на другую сторону улицы. Иванова взяла ее за локоть, неласково произнесла:

— Здравствуй, здравствуй.

— Здравствуйте, — упавшим голосом ответила Золотова. Этой встречи она больше всего боялась. У нее хватило б силы врать кому угодно, но не прокурору Ивановой, дравшейся когда-то за нее, за не появившуюся еще на свет Наташку. Кого она подвела? Кому в душу плюнула?

— Пойдем.

Маруся покорно пошла. Они очистили снег со скамьи в скверике, присели. Юлия Андреевна заговорила, и Золотовой стало ясно, что Иванова знает об их деле со Славкой все и говорит об этом, как всегда, напрямик, без подходцев и околичностей, с грубоватостью, так нравившейся в ней Марусе.

— Ты мне скажи, для чего взяла на себя клеймо? — пытала Ивановна. — Кому легче от твоего решения? Мужу? Тебе? Наташке?

Маруся молчала.

— Думаешь, тебе поверили? Кого ты хотела выгородить? Монгола?

«И Монгол ей известен! — с ужасом подумала Золотова. — Откуда? Кто выдал?»

Она крикнула:

— Что еще за монгол?! Не знаю я ни монгола, ни турка. Со Славкой я́ была в ювелирном, я!

Независимо вскинутая голова должна была убедить Юлию Андреевну в правде сказанного.

— Чушь! — тоже крикнула Юлия Андреевна. — Все-то ты сочиняешь, а цель? Пойми, ты и Владиславу вредишь, и дочери. О ней хоть подумала? Кстати — а то за перебранкой и спросить забуду, — ангины ее больше не донимают?

Маруся вспомнила, как прибежала в прошлом году к Юлии Андреевне, прямо в прокуратуру, как бессвязно рассказывала, что теряет Наташку (у девочки фолликулярная ангина, она горит, задыхается, спасти ее может только красный стрептоцид, а его не достать), и как через час она дрожащими пальцами дробила первую красную таблетку, чтобы растворить ее в приготовленном для Наташки чае.

— Юлия Андреевна! Вы лучше не выспрашивайте, — глухо попросила она. — Не скажу. Даже вам. Гибельный для нас этот город. Давно его кинуть надо было. Теперь кинем. Натусю воспитает государство. Не повезло ей, бедняжке, с отцом-матерью. — Она горько улыбнулась, как бы прося прощения за свои слова.

— Что ж, права на твою откровенность не имею. — Иванова поднялась, помня, что даже самый легкий нажим может все испортить. Она протянула Золотовой руку: — Телефон мой помнишь? Звони, если понадоблюсь.

Маруся была потрясена не пожеланием здоровья, не дружески протянутой рукой, а этим «звони». Будто вопрос только и стоял в том, захочется ли ей позвонить Юлии Андреевне.

Модест Аверьянович протер подоконники, полил цветы, заменил тяжелую скатерть неопределенного серо-зеленого цвета льняной белой, ловким движением поставил на стол тарелки, шампанское, шпроты. Он откровенно радовался тому, что проведет несколько часов с Юлей Ивановой и Игорем. Он не обманывал себя: Юля, вероятно, также готовится к встрече с ним и ждет ее, и волнуется, надо сделать все от него зависящее, чтобы ей у него было хорошо.

— Игорь, перестань изображать индейцев. Напугаешь Юлию Андреевну, она не решится позвонить.

Она позвонила.

— За мной, ягуары! — спрыгнув с дивана и потрясая самодельным копьем, еще истошнее заорал Игорь. — Впускай ее! — командирским тоном приказал он отцу.

Модест Аверьянович обвязал чалмою вокруг головы полотенце, низко кланяясь, впустил Юлию Андреевну.

— Ваш пропуск в нашу страну, — наставил на нее копье Игорь.

— Пожалуйста, — Юлия Андреевна протянула ему трамвайный билет.

— Да станет для вас дом этот самым уютным во всей Вселенной, о госпожа моя! — поднося руки Юлии к губам, произнес, поддерживая начатую сыном игру, Модест Аверьянович.

Несмотря на полумрак прихожей, он увидел, как вспыхнуло лицо Юлии. Конечно же, он не ошибся: она готовилась к встрече с ним. На ней были сиреневое крепдешиновое платье («Юлька сбросила кофту английского покроя!»), черные лодочки (в лодочках — по снегу!), на руке висела крохотная замшевая сумочка.

— Я благодарен тебе, что пришла, Юленька! Садись. Мы с Игорем умираем от голода. Сейчас будем ужинать.

— Помочь тебе? — швырнув на диван сумочку, спросила Юлия Андреевна.

— Не нужно. У меня все готово.

Выкладывая на тарелки сыр и ветчину, он наблюдал из кухни за Юлией. Он всегда ценил ее отличный характер — в меру строгий и мягкий, ее волю, ум, доброту. Она была своей, надежной, с нею можно было о чем угодно говорить, не боясь, что ты будешь непонят.

— Юленька! Иван Куликов-Красное Солнышко и Виктор Шерстобитов просили тебе нижайше кланяться.

— Ты их видел? Давно?

— Третьего дня. Имел честь быть у них на заводе. — Он поставил на стол обжаренное мясо. — Не хочется портить настроения, поэтому о них попозже. Разговор не из приятных. Не могу смириться ни с нынешним Шерстобитовым, ни с нынешним Куликовым.

— Жизнь ломала и не таких, — с откровенной печалью произнесла Юлия Андреевна.

Модест Аверьянович шумно придвинул свой стул к ее стулу.

— Ломала? Ломала, да. Но как они позволили себя изломать? Тебя жизнь не поломала? Меня не поломала? Если хочешь, она и Витьку не поломала. — Он стал откупоривать шампанское. — Вить-ку не полома-ла. А! Шут с ними. Игорь, к столу. — Он разлил по бокалам пенящееся вино. — За тебя, Юленька! За твою светлую голову.

Румянец залил щеки Юлии Андреевны.

— Модест, испорчусь!..

— Не боюсь. Ты крепкая. За тебя, Юленька!

Игорь влез на стул, прокричал:

— За прокурора Юлию Андреевну!

— Прокурор Юлия Андреевна! Не привлекайте этого хулигана к ответственности. Его седеющий отец учил его, что становиться ногами на стул неприлично, что воспитанные мальчишки не кричат, как будто их стеганули хворостиной, они говорят медленно и спокойно, и взрослых, когда те разговаривают, воспитанные мальчишки не перебивают. Хулиган много раз обещал отцу исправиться, и отец не теряет веры…

Игорь плюхнулся на сиденье, разлил вино на скатерть, надул полные, с капризным изломом губы. Эти губы — единственное, что досталось сыну от матери. Маргарита не зря говорила: «Твой сын».

Огромные часы над диваном пробили девять.

— Давай, товарищ Сущенко-младший, ужинать — и в постель.

— Хочу с вами, — развалясь на стуле, протянул Игорь.

— А не перестанем ли шутить, сын, а?

Вопрос прозвучал серьезно. Игорь подтянулся, принялся молча уплетать бутерброд.

Тускло светили лампочки бра (перешедшего к Модесту Аверьяновичу вместе с квартирой от предшественника), стучался в окна ветер.

— Спокойной ночи! — Игорь на одной ноге поскакал из комнаты. — Все знаю, папа. Иду мыть ноги.

— Хорош парняга, — улыбнулась Юлия Андреевна.

Они сидели на диване, испытывая странную неловкость. Модест Аверьянович понимал, что следует молча погладить поникшие Юлькины плечи, но почему-то говорил, говорил до нелепости ненужное:

— Представь, Юленька, обрюзгшего, с большим животом Ивана. Он — главный инженер завода. Виктор, подвижный, как ртуть, Виктор — директор того же завода. Как тебе известно, они были друзьями. Так вот, от их дружбы не осталось и воспоминания. Иван убежден, что Виктор — человек подлой души; Виктор об Иване попросту отказывается говорить. Но как-то звонит мне, просит разрешения прийти. Это было в тот день, когда ты прислала ко мне с запиской девочку Дину Долгову. О чем же держит речь Шерстобитов? Об Иване. Он выдвигает против него тяжелейшее обвинение: главный инженер Куликов разлагает молодежь завода.

— В чем это выражается?

— Якобы Иван учит молодых: «Не принимайте готовых формул, ищите истину, а нашли — отстаивайте перед любым авторитетом, не щадя авторитет».

— И все? — Юлия Андреевна рассмеялась.

Заложив руку за спину, Модест Аверьянович зашагал по комнате. И как в прежние далекие, но ни на час не забытые годы Юлия Андреевна, прикрыв глаза, попросила:

— Модя! Не мельтеши перед глазами.

Мужская память не столь остра на детали, как женская. Модест Аверьянович не вспомнил, что Юлия ему частенько так говаривала. Остановил тон, каким были произнесены обычные слова. Он сел напротив Юлии:

— Юленька, а не совершить ли нам оздоровительное мероприятие? Пройдемся.

— Да. Пойдем.

Ей не очень хотелось выходить на снег в туфлях, подставлять холодному ветру лицо, она была мерзлячкой.

— Условие: ты снимаешь свои лодочки и влезаешь в мои сапоги, — сказал, подавая ей шубку, Модест.

— Хороший видик у меня будет!

— Наплевать. Во всех ты, душенька, нарядах хороша.

Знал бы он, что значат для нее эти слова!

Они вышли. Густо валил мокрый снег. Противно завывал ветер.

И снова они говорили не о том, о чем надо бы. Она твердила себе, что не имеет права его расспрашивать: сердце друга должно открываться без ключа; он думал, что этой чистой душе нельзя навязывать грязь его неудавшегося супружества, и они, не сговариваясь, уходили от главного, возвращались к одной и той же теме.

— Побывал я у них на заводе, Юленька. Побывал на бюро. До сих пор у меня ощущение, будто я не вымыл руки. После бюро я сказал Шерстобитову: «Весь ваш трехчасовой разговор — яйца выеденного не стоит». Поджал губы, обиделся: «Если ты ничего не понял…» Я взорвался: «Что тут понимать? Лепите человеку дутое дело! Вы его громко назвали «персональным», а оно дутое, мыльный пузырь. Пфу — и нет его». Крепко мы ругнулись. Не того, ясно, ожидал Шерстобитов, когда приглашал меня. «Странно, — цедит сквозь зубы, — странно разговариваешь». Чувствую, он уже и меня подозревает. И меня готов проверить сверху донизу, что я за человек. Я ему и брякнул: «Меня, браток, этим «странным» разговорам на Лубянке обучали. Феликс Эдмундович Дзержинский да Вячеслав Рудольфович Менжинский. Они, понимаешь, требовали тщательно сопоставлять и анализировать факты, прежде чем поднять вокруг человека шум. Они, понимаешь, наказывали любителей создавать «дела» без всяких оснований». Поглядела бы, как изменился в лице Шерстобитов, услышав слово «наказывали». — Модест Аверьянович вздохнул, поскучнел.

Юлия Андреевна тряхнула ветку акации, им на головы свалились снежные комья. Модест Аверьянович улыбнулся, погладил ее руку. А она с гордостью подумала, что годы изменили Шерстобитова, Куликова, кого угодно, но не его, Модеста. Такой же! Такой, как много лет назад.

— Ты говорил с Золотовым? — спросила она.

— Да. Дважды. Не признался.

Тревога, не менее сильная, чем та, с которой он рассказывал о друзьях юности, проступила в его голосе.

Они долго бродили по городу. Все реже попадались прохожие. Гасли огни в домах. Не хотелось прощаться. Кто знает, когда еще выдастся возможность идти с Модестом рука к руке? Юлия Андреевна столько лет ждала этого вечера, этой ночи. Как же прервать короткое счастье сухим прощанием? Она не обольщала себя надеждами. Модест не для нее. Пройдет время, он сойдется с женой. У них сын. Сын и соединит отца с матерью. Сам Модест, пожалуй, чувствовал себя в родном городе, как в бухте, где шлюпка пережидает шторм. Но сегодня он с ней, большего ей и не надо. Однако, представив, каким тяжелым был его день, как редко, должно быть, удается ему поспать вдосталь, она заторопилась:

— Прибавим шагу, товарищ Сущенко! Надеюсь, ты не намерен ночевать на снегу?

— В такую ночь — не грех.

Но он не стал ее уговаривать: «Походим еще».

У своего дома Юлия Андреевна переобулась в лодочки, возвратила Модесту сапоги:

— Спасибо. Теплые.

— Как мое отношение к тебе.

Модест Аверьянович поцеловал ее ладонь. Юлия Андреевна благодарно дотронулась рукой до его лба, и тут же застыдилась того, что выдала себя. Когда человеку подходит к сорока, смешно обнажать чувства. Он благодарил ее за вечер, просил приходить, звонить, в общем, не забывать. Она кивала: «Да, да. Буду приходить, звонить», — а сама думала, что не придет больше и не позвонит: нечего растравлять утихшее.

Возвратившись домой, Модест Аверьянович заглянул в комнату сына. Тот спал, безмятежно забросив за голову прозрачные, худые руки. Впервые с того дня, как он увез Игоря от матери, он ощутил тревогу: сможет ли один при своей загруженности поднять мальчишку, сделать его настоящим человеком? Он подумал о Юлии: вот-де хорошо бы ввести ее в этот дом хозяйкой. Но разумные мысли лениво промелькнули, оставив спокойным сердце. Он подогрел воду, перемыл посуду, сел за письменный стол. Каким бы поздним ни был час, он не ложился, не просмотрев почты.

Газеты сообщали об успехах Гитлера в Польше. В поразительно короткий срок оккупирована еще одна страна.

Модест Аверьянович задумался. Чем кончится головокружительный взлет немецкого божка? Похоже, Гитлер рвется к большой власти — власти над миром.

Без видимой связи Сущенко подумал о Шерстобитове: «Зачем Виктору понадобилось съесть Куликова?» И то, что мысли о Шерстобитове перекрестились с мыслями о Гитлере, Модест Аверьянович счел не лишенным основания. Людей, одержимых манией величия, эгоистов нельзя облекать властью. Они могут принести много бед. Властью облекать можно лишь умную голову, щедрую, бескорыстную душу.

Модест Аверьянович прикрыл глаза.

Когда уголовный розыск именовался еще центророзыском и входил в ВЧК, ему довелось работать бок о бок с Менжинским. Поразительное влияние оказывал этот человек на всех, кто с ним сталкивался. Сущенко считал для себя огромным везением учиться у него человечности, доброте, умению анализировать события. Такой натренированной памяти Модест Аверьянович ни у кого не встречал. Такого удивительного чутья ко всяческого рода несправедливостям!

Однажды при Сущенко Менжинскому принесли телеграмму из Ростова. В ней сообщалось, что группа кубанских казаков устроила контрреволюционную демонстрацию, готовит восстание, за что и арестована. Менжинский прочитал телеграмму, нахмурился, протянул ленту Модесту Аверьяновичу:

— Немедленно пригласи сюда начальника ОГПУ Северо-Кавказского края Молчанова. Добро, он в Москве.

Молчанову Менжинский сказал:

— Я не верю в это дело. Прошу разобраться всесторонне и объективно. Скорее всего, казаков придется освободить, а виновных наказать.

Так и случилось.

«Прошу разобраться всесторонне и объективно…»

Что ж! Сущенко всегда старался следовать завету своего учителя, будет ему следовать и впредь. Он разберется всесторонне и объективно, чего хочет, например, от Куликова Шерстобитов. Он не позволит акуле проглотить малька. Иван, прежний Иван, потерял себя. Его надо поставить на ноги.

Куликов пребывал в странном состоянии. Точно он, а не рабочие газогенераторного, наглотался угарного газа. Вот и не верь в предчувствия. Не верь в них, подлых! Задолго до беды он жил с камнем на сердце. Знал: нависшие над ним тучи непременно прольются ливнем, ливень придется на руку Шерстобитову, и тот швырнет Куликова в лужу. Какое в лужу?! В яму. В пропасть. В бездну. Малейшую неприятность на заводе Виктор обернул бы против него. А тут — на тебе: не беда, а бедища. Чрезвычайное происшествие… Как им не воспользоваться?

Куликов остановился у обувной витрины, бессмысленно уставился на мужские и дамские туфли.

Если рассудить по совести, нет на нем вины. Из пацана Антона Лагунова он бережно растил квалифицированного рабочего. Заприметил его несколько лет назад в механическом, когда тот оттачивал для своего станка специальную оправку, позволяющую мгновенно установить деталь, увеличить обороты шпинделя, помог довести усовершенствование до конца. «Башковитый!» — одобрительно отозвался он о Лагунове на совещании у Шерстобитова.

Узнав, что «башковитый», в широких штанах и матросской тельняшке, потерявший в один год отца с матерью, рвется освоить монтажное дело, он перевел его в электроцех. Пацан быстро становился на ноги. Всякий, кто любит работу, быстро становится на ноги.

Уже без его, куликовского, содействия Антону присвоили разряд. Его нахваливали, в праздники избирали в президиум. О чем это говорит?

Поднимали новый цех. Газогенераторный. Устанавливали мотор в шестьдесят киловатт. Подключить мотор поручили Лагунову. Или волновался Антон, или занесся — я-де вон какой, мне от всех доверие, мне уважение (по молодости такое случается!), — в общем, поторопился, пустил мотор обратным ходом. И пошел газ не по трубам, не в цехи, а стал выходить здесь же, в генераторном.

Начальник цеха, почувствовав сладость во рту, сообразил, в чем дело, крикнул: «Все — из цеха!» Но многие отравились. Между жизнью и смертью висит и сам Антон.

Ежедневно Куликов ходит в больницу, не звонит, а ходит, чтобы к словам «Пока по-прежнему» увидеть выражение лица врача, медсестры. Пусть его сделали виновным, влепили на бюро строгача, пусть Шерстобитов подводит под него любую «платформу», выжил бы Лагунов.

Пацан Антошка, в мозгу которого больше извилин, чем у него, главного инженера, обязан выжить и учиться, и оставить после себя особый след, который оставляют все талантливые люди. А раз надо кому-то ответить, ответит не начальник цеха, не мастер, а он, Куликов Иван Трофимович. Все равно Шерстобитов нашел бы повод, чтобы сдунуть его, как пушинку с пиджака. Вот ведь на что пошел: Модеста на бюро пригласил. Глядите, какой я идейный. Витьке вера! Он свою идейность доказал. Принял он завод, выстроенный по концессии Австрией, с готовеньким главным инженером. Каламон Карлович Шварцбах — юркий, насмешливый австриец — не отказывал себе в удовольствии подчеркнуть, что фактический хозяин на заводе — он. Для него не существовало ни новых порядков в стране, куда он приехал, ни новых взаимоотношений между людьми. Он открыто высмеивал Россию, называя ее, суконной да холщовой, сплошным примитивом, не способным достичь прогресса. «Неполноценные люди, народы, — говорил он, — не должны существовать». На директора он обращал ровно столько внимания, сколько на дверную ручку.

Злой, не в силах себя сдерживать, врывался Шерстобитов к секретарю горкома партии. «Для насмешки вы меня назначили директором? — кричал он. — К черту концессию. Или я, или Шварцбах». Ему спокойно доказывали: пока страна не в силах самостоятельно освоить какие-то отрасли производства, концессии нужны; это всего временная уступка, и надо перетерпеть выламывания Шварцбаха. А если Шерстобитов не верит им, пусть поверит Ленину, считавшему концессию «отвлечением империалистических сил от нас».

Шерстобитов, скрипя зубами, возвращался на завод, но не переставал искать повод избавиться от австрийца. Повод был найден. Заводской комитет (с доброго согласия директора) предложил Каламону Карловичу увеличить зарплату рабочим, выстроить заводские ясли. Австриец долго посмеивался в маленькие жесткие усы, но, увидев, что недовольство на заводе растет, пошел на хитрость: «Ваша просьба — закон для меня. Будь по-вашему: ясли выстроим, зарплату добавим, а заодно увеличим стоимость продукции».

На хитрость Шварцбаха рабочие ответили забастовкой. Двадцать четыре дня стоял завод. Австриец впервые обратился за помощью к Шерстобитову, но тот отрезал: «Я вам не помощник». Шварцбах уехал в Австрию якобы для переговоров с концерном и не вернулся.

Временно на должность главного инженера назначили начальника эксплуатации Богомолова. Тот оказался на редкость ревностным, любое распоряжение Шерстобитова бросался выполнять сломя голову, не спорил с ним, не возражал. Казалось бы, клад для Виктора! Ан нет. Витька писал в десятки инстанций, прося «придать» заводу мыслящего, авторитетного главного инженера.

В ту пору они и встретились — Шерстобитов и Куликов. «Иван, дружище! — орал на всю улицу Виктор, обнимая Куликова. — Какая удача! Находка для нашего завода. Ты в городе? Ты еще не определился? Давай к нам. Помню твою энергию. Из нас троих (Модест в Москве, знаешь?) ты был самым энергичным. С тобою горы своротишь. Поехали на завод, поехали». И Куликов стал главным инженером завода Жест-Вестен. А потом…

Д-да, Шерстобитов в силе. С ним считаются, к его мнению прислушиваются. Заяви он сейчас, что и «третий» главный не оправдал надежд, ему поверят безоговорочно.

…Вспомнив все, что говорилось на бюро, Куликов ощутил чувство беспомощной злости.

«Чем спекульнул, сукин сын, чем спекульнул!» — пробурчал он, отходя от витрины.

Обычные слова, сказанные им на общезаводском комсомольском собрании: «Не принимайте готовых формул, ищите истину. А нашли, отстаивайте перед любым авторитетом, не щадя авторитет», были вывернуты Шерстобитовым и преподнесены в самом неприглядном виде.

«Вот к чему привели ваши наказы, Иван Трофимович, — переходя на «вы», говорил Шерстобитов. — В поисках опровержения «готовых формул» молодой рабочий (кстати, ваш протеже) чуть не отправил на тот свет одного отца семейства, а двух надолго сделал инвалидами».

Платформа? Платформа. Шерстобитов умело подвел ее под Куликова.

Члены бюро слушали коммуниста Шерстобитова, согласно кивая головами, а на коммуниста Куликова поглядывали неодобрительно, хмуро, виня его во всем, в чем он «был и не был виноват». Один Модест, захватив лапищей нос, смотрел на всех осуждающе. Модьку провести нелегко. Но до конца ли понял он, каким стал Виктор? Похоже, нет. Он, правда, упорно ищет, что стряслось в «стане друзей», но зря.

Иван Трофимович посмотрел на часы. О! Пробродил бесцельно больше часа. Лялька опять скажет: «Папа, хотя бы в воскресенье могу я обедать с кем-либо из родителей?». Как бы он жил, не будь у него Ляльки? Дочь не просто умна. У нее злой ум. «Папа, — сказала она ему недавно. — Характер человека можно определить даже по стуку в дверь. Один, куда бы ни пришел, стучит громко, настойчиво: «Пустите, не то сам войду», другой — тихо, просительно: «Не помешал?», третий — осторожно, проверяюще: «Рады мне?». Ты, папа, всегда стучишь проверяюще. Разве ты не уверен, что дома тебе рады?» Он тогда поежился, будто дочь налила ему за шиворот холодной воды. Она все видит, его Лялька. Все понимает. Она суха с матерью и нежна с ним. Но ему-то что известно о дочери? Пишет стихи? Хорошо учится? Дружит с дочерью электрика Долгова и сыном художника Бурцева? О чем она думает, его Лялька? Чем наполнен ее мир, суженный родителями до пределов изолированной квартиры?

Он вошел в дом без стука: дверь была не заперта.

— За опоздание — штраф, — подставляя щеку для поцелуя, потребовала Лялька.

— Плачу в любом виде, любой ценой, — отшутился Иван Трофимович.

Из Лялькиной комнаты вышла Лена.

— Ты дома? — обрадовался он. — Разве концерт отменен?

— Нет. В филармонии выступила, а от шефского концерта отказалась. Устала я, Ванечка. Очень устала, милый.

Она подала ему руку, и он поцеловал каждый палец — длинный, с ярким ноготком. Сегодня, она казалась ему красивее, чем вчера. Завтра будет казаться красивее, чем сегодня. Она одевалась только в то, что ей к лицу. К ее вьющимся рыжеватым волосам шли коричневые и синие тона — эти цвета и преобладали в ее нарядах. Стройность фигуры подчеркивали ровные линии — она шила себе только гладкие платья. Волосы по-девичьи подбирала лентами.

«Не берут ее годы!» — подумал Иван Трофимович.

— Обедали? — спросил он, влезая в пижаму.

— Тебя ждали. Саня, разливайте, милая, первое.

— Обед сегодня подаю я. У тети Сани выходной. — Не глядя на мать, сказала Лялька.

— Чудесно. Между прочим, знаете, о чем меня вчера спросила Инна Кремнева, наша певица? Помнишь, Ванюша, я тебя знакомила с нею в Минводах? «Лена! Вы свою золовку выиграли по лотерее?» Слышали, Санечка? Я вас выиграла по лотерее.

Лена была весела, непринужденна. Она жила по теории: «С того, кто не видит, и спроса нет». Она не замечала натянутости дочери, молчаливого страдания мужа, резкости золовки. В немногие часы, проводимые ею дома, она хотела одного: покоя.

— Мне один половничек, — попросила она дочь. — Следую за Франклином: «Если хочешь продлить жизнь, укороти свои трапезы». Ванечка, тебя не тревожит твой округляющийся живот?

— Тревожит, — кивнул Куликов, опустошая тарелку. — Ничего не поделаешь: гражданин я невоздержанный.

Он всегда завидовал способности жены есть птичьими дозами. Пытался и он ограничить запросы желудка, но, несытно пообедав или поужинав, он наверстывал ночью. «Ешь уж, ешь! — сердилась сестра, замечая, как он неволит себя за ужином. — Все одно к рассвету пойдешь шарить по полкам. Ешь, сколько требует организм. Не гляди на свою Елену Прекрасную».

Саня называла Лену за глаза Еленой Прекрасной и звучало у нее это так, как если бы она произносила: «Змея подколодная». В глаза она обращалась к золовке по отчеству, опуская имя: «Михална, к телефону вас». Или: «Михална, машина за вами приехала».

— Не читал еще, Ванечка? — Лена продолжала не замечать молчания окружающих. — Победители международного конкурса пианистов имени Эжена Изаи Эмиль Гилельс и Яков Флиер блестяще принимаются американцами. Сегодня у всех советских пианистов праздник, не грех бы и нам по рюмочке токайского… Ну, обкормили меня. Спасибо, милые. Все очень вкусно. Плов — объеденье. Санечка, вашу кулинарию можно экспортировать за границу.

Она отодвинула тарелку с несъеденным пловом, вытерла губы не салфеткой, а кружевным платком. От компота отказалась.

Иван Трофимович смотрел, как жена, высоко взбив вышитые подушки, укладывалась на диване, как, набросив на ноги плед, свернулась калачиком, не сняв блузки, не расшнуровав пояса («я только на минуточку»), как мгновение подрагивали ее веки, а потом успокоились, грудь задышала мерно, набежавшие на лоб морщины разгладились, губы, не знавшие даже на сцене помады, слегка приоткрылись. В эту «минуточку» никто не смел скрипнуть стулом, обронить вилку, пошуршать газетой.

Неслышно двигаясь, вышли Лялька и Саня, а Иван Трофимович неотрывно смотрел на жену. Знала ли она, как осложнились отношения между ним и Виктором? Делился ли с нею Витька тревогами и радостями, ошибками и удачами?

В первые годы работы на заводе он все делал, чтобы сдружить Лену с не очень общительной женой Виктора. Он организовывал воскресные поездки за город, семейные походы в театр. Думал ли он, что сдружит Лену не с Шерстобитовой, а с Шерстобитовым? Когда однажды, проходя по Темерницкой, он разглядел промчавшихся в директорской машине Виктора и Лену, он не придал тому значения. «Ты куда ездила с Витькой?» — спросил он вечером жену. На него взглянули холодные непонимающие глаза: «Никуда я не ездила». — «Как же, — удивился он, — в два часа дня я шел по Темерницкой в военкомат…» — «Тебе показалось. Сегодня я не видела Витю». Ему не могло показаться. Но Лена решительно прекратила разговор, сославшись на занятость. Он забыл бы странный ответ жены, не узнай, что Лена и Шерстобитов оказались «случайно» вместе в Сухуми.

Он обезумел от ревности, стал плохо спать. Он готов был все бросить, пусть его судят, и сейчас же, немедленно отправиться в Сухуми. Но после мучительных раздумий, сопровождавшихся непроходящими головными болями, сказал себе: чего ждать от жены, однажды уже бросившей мужа? Чего хотеть мужу, щедро пообещавшему возвратившейся жене: «Радость моя! Я ничем не напомню тебе. Ничем, ничем…»

Отношения с Виктором изо дня в день накалялись. Стало невыносимым бывать вместе на совещаниях, решать производственные вопросы. Все чаще они схлестывались, все чаще Куликов читал во взгляде Шерстобитова: «Смету́».

И сметет. Теперь точно сметет.

Лена безмятежно спала. Куликов невольно залюбовался прозрачным румянцем ее щек, крутой линией подбородка. Что с ним сделала эта женщина! Нет ее рядом — и все пусто. Здесь она — и ничего другого ему не надо. Она не только красива. Она талантлива. Она чертовски талантлива! И как легко несет свою известность…

Есть люди, которые выставляют славу, как одежду: напоказ. Другие тяготятся ею, она мешает им творить, создавать, совершенствоваться. Третьи живут, не замечая ее. Лена принадлежала к третьим. Цветы, аплодисменты, взрывы восторгов существуют для нее до тех пор, пока она на сцене. Стоит ей сойти с подмостков, она забывает о них. Ни одной корзины цветов она не привезла домой. Ни одним успехом не похвалилась. Но об успехе товарища она будет говорить, не уставая. Ей совершенно чужда зависть. В комнату заглянула Лялька.

— Папа! — тишайшим шепотом произнесла она. — К нам идет Модест Аверьянович.

Куликов чертыхнулся. Меньше всего ему хотелось принимать сейчас гостей. Он осторожно поднялся, но стул скрипнул. Лена открыла глаза. По-детски удивленные глаза были прекрасны. Но стоило им столкнуться с преданным взглядом Куликова, и детская непосредственность исчезла.

— Давно сплю?

— Не очень. К нам Сущенко.

— Чу́дно. — Она взглянула на часы. — Целых пятнадцать минут я смогу быть любезной хозяйкой.

— Разве ты уходишь? Ты же отказалась от шефского концерта, значит, вечер свободен.

— Свободен от концерта. Но не свободен от репетиции. Готовлю «Героическую сонату» Баха, Ванечка. Бах, мой милый, это Бах. Пианист, исполняющий Баха в сопровождении оркестра, несет двойную ответственность: не подвести Баха, не подвести оркестр. Доченька, принеси, дружок, мои туфли.

Она подарила одну из своих очаровательнейших улыбок входящему Модесту, сделала комплимент его спортивной внешности, спросила, как поживает младший Сущенко, крикнула в кухню Сане: «Санечка, ангел мой, синий жакет выутюжен? Благодарю вас», переоделась и, протянув мужу тонкую руку, щедро бросила ему и Модесту:

— Я буду думать о вас, друзья!

Когда за Леной захлопнулась дверь и Иван Трофимович перехватил загоревшийся взгляд дочери, он сказал невесело:

— Вот так и живем, друг Сущенко. Кто не знает — завидует, кто знает — жалеет. Подсаживайся к столу. Саня, налей-ка Модесту своих знаменитых щей.

Модест Аверьянович входил к Куликовым не очень уверенный, что там ему обрадуются. И все же поспешный уход жены Ивана, явное замешательство, в которое ее уход поверг друга, неприятно поразили его. Он не отказался от знаменитых Саниных щей, но не стал засиживаться, уговорил Ивана «совершить оздоровительное мероприятие» — пройтись по городу.

Они отправились сначала к реке, затянутой льдом, оттуда пешком до самой бойни — в Собачий хутор, как до сих пор называли эту окраину города. Здесь прошло их детство, и Модест надеялся на необоримую силу воспоминаний. Он не раз видел, как размягчали воспоминания человека. Стоит в разговоре упомянуть «а помнишь?» — и в нехитром вопросе растворится самая прочная холодность. Даже события, некогда представлявшиеся огорчительными, по прошествии лет теряют остроту и вспоминаются сквозь смех, как плод детской или юношеской наивности.

Модест и Иван могли произносить «а помнишь?» через каждые полшага.

— А помнишь, как ты ревел перед этими воротами, когда сюда загоняли скот? И поклялся подпалить бойню? Тебя дразнили Ванька-Христос.

— Сад этот помнишь? Потаскали мы из него яблок, аж дым коромыслом. Рубахи, как паруса, раздуты, карманы оттопырены. Сторож за нами, а мы через забор. Так и не удалось ему, служивому, догнать нас солевой картечью.

Кто не знает, как до́роги камни, которые ты топтал босиком, земля, отдававшая тебе тепло, когда ты, обиженный кем-то, валился на нее, чтобы выреветь обиду, тот не знает чуда детства. У детства свое солнце, свои дожди, свои ураганы. Если человек, волнуясь, вспоминает то солнце и те дожди — значит, он не растерял доброты, влюбленности в жизнь. Пусть он брюзжит, ругая сегодняшний день, пусть видит в самом себе скопище греха — не обращай внимания. Это панцирь, за который он прячет неизжитую ранимость.

Иван мог в голос орать, провожая обреченных на убой коров, но он же был неистощим на проказы, не знал страха в драках. Рядом с прозвищем Христос существовало другое — Буря. За Виктором укоренилась кличка Комар. По каким признакам улица окрестила его Комаром, Модест Аверьянович не мог вспомнить.

Теперешние дети больше знают дом. Они больше знали улицу. Отец Ивана работал на бойне, Модестов — по найму, где лучше заплатят, Витькин — был скорняком. Модест и Иван жили в завалюхах, с пьяными заборчиками, дом Витьки хотя и был невысок, но выделялся добротной крышей, красивым резным забором. И уж вовсе хоромами выглядел особняк селекционера Иванова, куда они всегда входили с робостью. Правда, Юлька не долго заставляла их чувствовать неловкость, она так же, как они, любила улицу, с ее неписаными законами, с ее драками и происшествиями, с ее гулом и тишиной. Юлька ни в чем не отставала от мальчишек. Благодаря ей им было известно, как пахнет белый хлеб, какого вкуса апельсин, как цветут левкои и маргаритки, кампанулы и гайлардии. Юлька привила им уверенность, что цветы необходимы человеку ничуть не меньше, чем вода и хлеб.

— Вань, почему мы прозвали Виктора Комаром?

Они присели на груду камней за бойней, у оврага, отделявшего Собачий хутор от железной дороги. То по-мужски басовито, то по-бабьи крикливо переговаривались паровозы, от бойни несся знакомый запах паленой шерсти и непромытой требухи, из бывшего ивановского сада рвался истошный вороний крик.

Куликов внимательно посмотрел на друга, но, не увидев в его лице ничего подозрительного, ответил:

— Комар — существо вредное. Ты его гонишь, а он жужжит над тобой, жужжит. Забыл, каким вредным был Витька? Поставит перед твоим носом указательный палец и застынет изваянием. Скажешь ему: «Вить, пошел к черту», а он: «Воздух не твой». Плюнешь, отойдешь. Он снова вырастет перед тобой с указательным пальцем: «Воздух не твой».

В самом деле, водилось такое за Шерстобитовым. Но тот же Шерстобитов принял куликовскую вину на себя, когда Ванька перерезал в классе провода, чтобы сорвать урок закона божьего. Отец Ивана был горячим, сыну не раз и без дела перепадала оплеуха, а уж если за дело… Виктор заявил, что это он перерезал провода, и его отец имел неприятный разговор со школьным попечителем.

— Ваня! Давай начистоту. Что у тебя произошло с Витькой?

Будто придвинулись паровозные гудки, у самых ног зашныряли трамваи.

— Ничего не произошло. Комар ужалил, а я его не успел убить.

— Иносказаниями славился батюшка Евлампий. Ты не объяснишь — у людей спрошу.

Модест в упор смотрел на Ивана, Иван вперил взгляд в овраг, где начинала скапливаться темнота.

Модест рассчитал правильно. Размягченный воспоминаниями, Куликов уже не видел ничего страшного в том, что Сущенко узнает о глухой неустроенности его жизни, о подлом вероломстве Шерстобитова. Он стал рассказывать, не подбирая слов, не прячась за оправдательными аргументами, не требуя сочувствия. Он вдруг уверовал, что его исповедь убьет в нем слабость и безволие, от которых он страдал, как от тропической лихорадки.

Модест Аверьянович слушал, захватив железным кольцом рук колени, врезав в них подбородок. Если бы Иван Трофимович взглянул в его глаза, он увидел бы, что из голубых они стали свинцово-серыми.

Когда Куликов выговорился, край неба совсем потемнел. Упруго, без помощи рук, Сущенко встал на ноги.

— Ты задавал себе когда-нибудь вопрос, что в человеке главное? — спросил он. Иван Трофимович молчал, уставясь в землю. — Да не подыскивай мудреных слов. В человеке главное — устремленность и самоуважение. Не самомнение, а самоуважение. Пришел в жизнь, так живи, а не копти.

Каждое слово Модеста хлестало Ивана Трофимовича вербным прутом. Ему даже показалось, что Модька сейчас скажет, как когда-то, со злостью: «Дурак, дурак, дурак».

Это было давно, но у воспоминаний нет давности. На бойню загоняли молодых телят. Подрагивая спинами, они затравленно смотрели вокруг, словно догадываясь о предстоящем убое. Стояла вербная неделя. У мальчишек в руках вызванивали обструганные вербные ветки. Ударяя ими по ногам девчонок, мальчишки выкрикивали: «Вербохлест — бей до слез». Ванин «вербохлест» застыл у него в руках, как только он увидел трусящих мимо телков. У одного, пегого, с белой звездой во лбу, густо валилась с губы пена. Представив, что сейчас этого телка заколют, Иван дико вскрикнул, бросился наперерез стаду. В стаде произошло смятение, он упал, по его телу ударились копытца. Он лежал, захватив рукой горсть сухой земли, его плечи вздрагивали от рыданий. Кто-то с силой рванул его, заставил встать. Перед ним стоял разъяренный Модест. Взмахнув вербным прутом, Модька со словами «дурак, дурак, дурак» принялся нещадно хлестать Ивана: «Скотину растят, чтобы она человека кормила. Человека кормила… человека кормила».

Модестова учеба пошла тогда впрок. Больше Иван не позволял себе истерик. Сейчас Модест также хлестал его, не оберегая ни глаз, ни сердца.

— Есть такая отсталая страна — Йемен. Но даже там человек ценится не по количеству имеющихся у него капиталов, а по умению держать голову. Сильный человек высоко ее несет, слабый вбирает в плечи. Женщина любит не того, кто жалок, а того, кто силен. Посмотри на себя. Обрюзг, заплыл жиром. Да если у Лены и было что к тебе, ты вырвал. «Изменяет!» А чего ей не изменять, когда однажды ты простил да еще клятвенно заверил: «Ничем не напомню»? Морщишься? Не то говорю? Мне можно. Я сам недавно пережил такое же. Но я уехал. Уехал и увез сына. Полагаешь, мне легко? Два раза на неделю почтальон приносит от нее письма. Я рву их, не распечатав. Она мне каждую ночь снится. Сердце, как бечевой, стянуто. Но она не дождется. Я не вернусь, не унижусь перед ней. А ты? Слюнтяй. Слизняк. Ванька-Христос. Он, видите ли, молодежь на заводе опекает. Не смеешь опекать, потому что примером ей быть не можешь.

— Я плох? Витька хорош? — едва выдавил Иван Трофимович.

— О Витьке пока разговору нет. Если все тобою открытое правда, подонок он. Ты о себе говори. Себя отстаивай. Ответь мне: за что я тебя должен уважать?

От лавины вопросов, обрушиваемых Модестом на Куликова, у того разболелась голова. Поначалу он защищался, потом стал соглашаться: «Твоя правда». Сущенко даже застонал, услышав троекратно повторенное «твоя правда». Ему вдруг расхотелось убеждать, встряхивать этот мешок с костями. Есть же люди, которым ничего не докажешь. Ты им — белое, они тебе — черное.

Он подумал об Игоре. Небось, все еще по двору гоняет. Попросил соседку приглядывать. Какой там пригляд, когда женщина день здорова, два хворает. Ей отдыхать надо, а не с чужим пареньком возиться.

— Ладно, — не скрывая досады, сказал он Куликову. — Двинули по домам. — Расставаясь, он пообещал: — Жди скоро к себе.

Маруся укладывала Наташку. Уложить ее теперь стоило немалого труда. Засыпала она, только держась за руку матери, сейчас же вскакивала, стоило той убрать руку.

— Никуда я не уйду. Я с тобой, — твердила Маруся, но девочка, как в лихорадке, повторяла:

— Уйдешь. Они тебя уйдут. Лучше дай руку.

«Ой, донюшка! — горевала Маруся, сидя у детской кровати. — Чует твое сердце разлуку».

Маруся догадывалась: своим освобождением до суда она обязана Юлии Андреевне. Кто ж еще мог замолвить за нее доброе слово?

В окно стукнули. Дважды дробно. Так обычно стучала соседка, смотревшая за Наташей. Маруся осторожно отняла у дочери руку, пошла открывать.

— Кто здесь? — испуганно вскрикнула она, увидев быстро входящего в коридор мужчину, и, холодея, подумала: «Монгол!»

Он был на голову выше Славки, с мощной грудью, раскосыми глазами. Дряблая кожа лица, собранный морщинами лоб выдавали возраст. На вьющихся темных волосах приплюснуто сидела шапка, ноги, обутые в ботинки с матерчатым верхом, ступали мягко, как по ковру. Но чем-то неуловимым он напоминал Славку. То ли цепким ястребиным взглядом из-под крутых бровей, то ли очертанием губ. И голос оказался знакомым, Славкиным.

— Сидит? — спросил, тяжело глядя на Марусю.

— Сидит, — ответила она.

— Тебя почему отпустили?

— Считаешь, не надо было меня отпускать?

Он не сразу ответил, ощупал ее раздевающим взглядом, задержался на упругой груди.

— Что я считаю, мое дело. Как тебе объяснили, почему отпускают?

— Кто б мне объяснял! Приказали: «Собирайся», взяли подписку о невыезде — и иди.

Монгол сделал к Марусе шаг, она инстинктивно отступила к Наташкиной кровати. Король воров прошелся тем же тяжелым взглядом по девчонке, ухмыльнулся:

— Похожа.

— Вылитый отец, — ответила Маруся, вскинув голову. «Смотри, чудище, вылитый, а ты отнимаешь у нее отца», — говорили ее глаза.

Монгол скрестил с ее взглядом свой. По коже Маруси побежали мурашки.

— Деньги есть?

— Есть, не нуждаюсь.

— Вот, бери. — Он швырнул на стол пачку пятирублевок.

Не будь этого, все вынесла бы Маруся. Ради Славки вынесла бы. Но Монгол, швырнув подачку — остаток с воровского стола, плюнул ей в лицо. Благодарствую, Родечка! Думаешь, если перед тобою жена вора…

Страха как не бывало. Злым звенящим шепотом выложила Маруся все, что думала о Монголе. Ненависть, горе, тоска смешались в один свинцовый ком. Ком подступил к горлу, вырвался наружу.

— Что еще обо мне знаешь? — спросил Монгол.

— Зачем держишь Славку? Погляди: мы богаты. Семья. Домик. Работа. Девчонка у нас. Сам говоришь: вылитая. Ваша порода. Отступись от Славки, Родя!

Маруся взяла за локоть Монгола, умоляюще уставилась в его лицо.

— Шикарная маруха! — произнес, усмехнувшись, Монгол. — Где тебя Беркут откопал такую?

Он крепко сжал руку Маруси, снова окинул ее фигуру раздевающим взглядом. И поняла Маруся: закрыта у этого человека душа, не для чего искать каких-то слов, чтобы ее тронуть.

— Пусти.

— Боишься, начну марьяжить? — Монгол разжал волосатые пальцы. — Живи спокойно. Беркутову красавицу не трону. Слушай, что скажу. И запоминай. Завтра ты придешь к церкви на Старом базаре. Подашь милостыню нищему с отрезанной мочкой уха. Он скажет, как тебе выступать на суде. С ним впредь и будешь держать связь.

Маруся едва не задохнулась от гнева. Нет, вы только послушайте! Он и ее в сообщницы тянет. За здорово живешь, Родечка.

— Хватит, уходи.

Хруст подминаемого под окном снега привлек одновременно и Марусино, и Монголово внимание. Уши Монгола шевельнулись, как у гончей.

— Гаси свет.

В темноте он приподнял оконную занавеску, долго изучал улицу.

— Хороша у тебя жизнечка: от каждого шороха ныряешь в темноту.

— Стели постель.

— Еще чего.

— Стели, говорю, шикарная!

Маруся не шелохнулась. Ее слуха достиг вкрадчивый шепоток Монгола.

— Не трону, глупая. Если кто с проверкой, скажешь — родственник. Приехал, устал с дороги. Паспорт у меня правильный. По паспорту я Петр Петрович Хватов. Стели, не бойся.

Маруся поняла невероятное: боялся он, Монгол. Король базаров, вокзалов и пристаней, перед которым дрожал весь воровской мир, страшился очутиться в той камере, в которой сидел ее Славка.

Модест Аверьянович готовился к отчету о борьбе с преступностью. Раза два он звонил сыну, спрашивал, пил ли тот молоко, написал ли изложение.

— Смотри, долго перед сном не читай. — О том, чтобы сын долго не читал и не читал лежа, говорилось ежедневно.

— Все знаю, папа! — крикнул в трубку Игорь. — А ты не сиди до утра.

— Не буду, — пообещал Модест Аверьянович, хотя знал, что уйдет из кабинета не скоро.

Кабинетную тишину нарушил телефонный звонок. Докладывал участковый, которому Сущенко поручил наблюдать за домом Золотовых. К Марусе пришел Монгол. Да, он. Ошибка исключается. Старшина знает Монгола.

— Сейчас выезжаем.

Сущенко вызвал дежурного. Им оказался Войко. Они сегодня не виделись, и Александр сдержанно приветствовал начальника.

— Немедленно готовьте группу задержания. У Золотовой Монгол. Я еду с вами. Людей расставим на месте.

Но, к огорчению Модеста Аверьяновича, поехать с группой он не смог. Его срочно вызвал к себе начальник областного отделения милиции старший майор Зимин.

— Еду на задержание Монгола, — попытался объяснить ему Сущенко. — Дело, как вы знаете, ответственное. Не могу никому доверить.

— А ты доверь. Приучай молодежь к самостоятельности, — сказал Зимин. — У меня тоже дело серьезное. Ты нужен.

Сегодня дежурил Войко, старшим группы задержания следовало назначить его. «Нет, этому Монгола доверить нельзя», — подумал Сущенко. Но, вспомнив, как сержант переживал после «проработки», как буквально из кожи лез, стараясь получше нести службу, он решил еще раз его проверить. В конце концов, чем большая ответственность, тем скорее проявятся смекалка, инициатива. И Сущенко назначил старшим группы Александра Войко.

— Сдерживай горячих! — попросил он. — Помни: это — Монгол.

— Все знаю, — ответил Войко, довольный, что начальник обратился к нему на «ты».

Игорево «все знаю» в устах сержанта прозвучало успокаивающе. Модест Аверьянович улыбнулся:

— Действуй.

Александр вышел из кабинета начальника, горя желанием отличиться.

Бабушка, потеряв терпение, одернула Дину:

— Чего бубнишь, будто псалмы читаешь? На суду надо так говорить, чтоб каждое твое слово на пользу женщине пошло.

— Ну, ба, опять ты с советами, — поморщилась Дина. — Вроде я маленькая. Не мешай, ба, ладно?

Все утро Дина репетировала, как она выступит на суде. Юлия Андреевна предупредила: «Возможно, тебе придется давать свидетельские показания, вспомни, что слышала в КПЗ от Золотовой». Ей нечего вспоминать, в памяти улеглось каждое слово, но, пытаясь выступить в роли Марусиного защитника, Дина с ужасом обнаружила, что вместо пламенной речи, назначение которой сводилось к утверждению: «Золотова не виновна», она мямлит что-то невразумительное, не зря бабушке надоело слушать.

Для бабушки Золотова теперь тоже не пустой звук. Услышав о необычно сложившейся судьбе Маруси, о ее непутевом Славке, бабушка завздыхала, отодвинула от себя недошитые полотенца, подперла щеку рукой. Ее живые глаза сделались грустными, маленькие потрескавшиеся губы скорбно сжались. После недолгого молчания она попросила:

— Схлопочи ты мне встречу с этой Маруськой.

— Зачем, ба?

— Может, присоветую ей что полезное.

Все теми же печальными глазами бабушка смотрела на Дину, будто ей, а не чужой женщине, худо жилось, и Дине передалось бабушкино настроение, она пригорюнилась.

— Помнишь, говаривала я тебе про траву шпарыш, гуси ее крепко едят. Растет тот шпарыш на твердой почве, где грунту, камня поболе. Смекаешь, к чему я? Чем не шпарыш Маруськин Славка? Ему твердая почва нужна. А что для него твердая почва? Жена. Она ему, как костер для замерзшего. Само собой, ежели человек твоя Маруська…

Бабушка крутанула колесо машины, и ее знаменитая «зингеровка» договорила остальное: ежели человек Золотова, она не отступится от мужа, она «костьми ляжет», а вытащит Славку из воровской компании, ведь любит она его, а у любви есть та сила, которая слабого богатырем сделает, дураку ум придаст, больному возвратит здоровье.

Дина лежала на бабушкиной кровати-одинарке, свернувшись калачиком, и ждала, пока бабушка заговорит снова. Ждать пришлось недолго.

— Нашей сестре ласка нужна. Видать, сумел приласкать Маруську Славка, коли так накрепко привязал ее бабье сердце. Ему б, олуху, бросить безобразие, и заживет он с нею — нельзя сказать лучше. По всем приметам — хозяин он. Ты схлопочи мне встречу с Маруськой.

«Схлопотать» встречу Дина не успела из-за сегодняшнего суда. Стоило ли удивляться, что бабушка так придирчиво комментировала Динины словесные упражнения?

В суд Дина пришла с опозданием (зашла за Лялькой, а та пока собралась…). Впервые присутствуя на подобном разбирательстве, Дина следила за происходящим с жадностью человека, чьим ушам и глазам открылся неведомый своеобразный мир. Из последнего ряда были хорошо видны все участники процесса. Судья, лысеющий, тучноватый, слушал показания свидетелей, положив руки на поручни кресла. Лицо его оставалось бесстрастным. Один из судебных заседателей чем-то напоминал Дине Альку Рудного, другой — завуча.

«От них, этих людей, — подумала Дина, — зависит судьба Маруси и Славки».

Маруся сидела на отставленной от других скамье, сцепив пальцы рук, подавшись вперед, будто боялась чего-то недослышать. Ее темные дерзкие глаза требовательно останавливались то на судье, то на защитнике — юрком махоньком старичке в больших роговых очках. Но чаще всего глаза Маруси обращались к Славке. Он сидел в отведенном для преступников «загончике», ссутулившись, низко опустив голову. Когда к нему обращались, он выпрямлялся, но отвечал, по-прежнему глядя в пол. Он был весь какой-то застывший, недосягаемый. Шпарыш! Ни разу не посмотрел он на Марусю, на заводских рабочих, говоривших примерно одно и то же: «Ты спятил, Золотов! Ты же трудяга, на кой тебе воровство?» Только однажды бросил он переполненный ненависти взгляд на второго подсудимого, когда тот на вопрос Юлии Андреевны: «Почему скрываете родство с Владиславом Золотовым?» ответил: «Этот теленок — родня?»

— Кто это? — спросила Дину Лялька.

— Монгол, наверное. (Об аресте Монгола Дина знала от Юлии Андреевны).

Монгол вполне отвечал Дининым представлениям о человеке из воровского мира, но Славка… «Славка — есть такая птичка певчая», — вспомнились слова Маруси, и пусть Дине Славка не напоминал птицу певчую, она все же решила, что о нем не подумаешь — взломщик, вор.

Недавно, забежав вечерком к Юлии Андреевне, Дина спросила: «Как по-вашему, за что Золотова могла полюбить Славку?». Юлия Андреевна, обметавшая пыль с книг и стеллажей, спустилась с лесенки, убрала пыльную тряпку, ударила ладонью о ладонь. «Я тоже задавала себе такой вопрос, — ответила она. — Кто знает, за что мы любим?! Одни — за то, что их сильно любят, и они благодарны; другие — за то, что их не сильно любят, а они хотят добиться, чтоб любили и обязательно сильно; третьи — за чистоту души любимого, за его цельность; четвертые — за одно маленькое достоинство, похороненное под скопищем недостатков, но если ты сумел разворошить те недостатки и вытащить на свет маленькое достоинство, ты уже любишь за вложенный свой труд, за свою борьбу. В старину говорили: «Пути господа неисповедимы». Я бы сказала: «Пути любви неисповедимы».

Так, может, Маруся как раз и вытащила на свет одно маленькое Славкино достоинство и за то его любит? Лялька недавно тоже сказанула: «По-настоящему счастлив лишь тот, кто узнал большую любовь!». Послушаешь Ляльку — руками разведешь. Ну, познала Золотова большую любовь. А счастлива она? Того гляди, угодит со своим Славочкой за решетку. Почему Золотов не смотрит на Марусю? Почему упрямо твердит: «Не брат он мне, не брат»? В самом деле, с чего бы ему и Монголу быть братьями? «На дело хожу один. Один… Один… Зачем ворую? Из любви к искусству». Напряглась от этих слов Маруся, Дине показалось, сейчас она закричит.

Что тянет человека к преступлению? Почему Монгол-Родион грабит, крадет, убивает? Ему нравится грабить, красть, убивать? Такое может нравиться? Сидит, спружинился. А его адвокатик соловьем заливается: защищает! Защищать бандита, убийцу? Дикость!

Во время перерыва Дина долго дожидалась, пока освободится Иванова.

— Юлия Андреевна, — выпалила она. — Ну можно ли защищать убийцу?

Иванова сделала жест рукой, как бы говоря: «Что поделаешь!», пошла рядом с Диной.

— В нашем государстве любой человек имеет право на защиту. Существуют прения сторон. Суд обязан выяснить истину. — Она умолкла, глядя поверх Дининой головы, а глаза ее продолжали говорить, но совсем не о законе юстиции, а о чем-то более сложном…

Дина проследила за ее взглядом, увидела входящего в зал Модеста Аверьяновича.

Шум в классе стоял неимоверный. Все приникли к окнам, открыли форточки.

— Падает! Да что вы ослепли? Падает, точно.

Падал купол церкви. Все видели, как он кренился, блеснув крестом, медленно заваливаясь набок. Вокруг школы, выстроенной в самом центре базара, творилось нечто невообразимое. Летели с прилавков овощи, в бело-желтое месиво превращались яйца, сыпалась прямо в тающий снег из опрокинутых мешков мука. Люди убегали с базара, где на глазах у всех свершалось чудо: отрывался от храма божьего купол и медленно, как бы раздумывая, падал.

Дина и Лялька стояли у окна, обнявшись, напуганные происходящим.

В класс влетела Ирочка:

— Дети. (Для нее десятиклассники все еще оставались, детьми). Прошу вас, садитесь и послушайте. Это всего-навсего туман. Густой молочный туман. Неужели не сообразили? Создалась иллюзия падающего купола. Туман рассеется, и вы увидите: купол на месте. Стыдно! Стыдно, что и вы, как последние невежды, поддались панике.

Надо было видеть Ирочку в гневе! Ее полная фигура как бы вытягивалась, делалась тоньше, полные руки то взметались, карая, то опускались, милуя, высоко уложенные косы колыхались в такт гневным словам. Она умела наводить порядок в самых беспорядочных ситуациях. Ее властному голосу, ее приказаниям подчинялись, не раздумывая.

Усаживались, стараясь не смотреть в сторону окна. Ирочка велела Ляльке раздать сочинения.

— А где мое? — спросила Лялька, положив последнюю тетрадь перед Аликом Рудным.

— Дети, — значительно сказала Ирочка. — Поздравим Ларису. Она написала отличное сочинение. Твоя работа, Ляля, отправлена на выставку в Дом работников просвещения. Не сомневаюсь, что ее отберут как лучшую на Всесоюзную выставку. Я горжусь, Ляля, что ты моя ученица.

Лялька густо покраснела. Она, как хвори, боялась Ирочкиных похвал, нередко жаловалась Дине: «Зачем она обо мне: так при всех? Перед ребятами неловко».

Урок, как всегда, интересный, шел своим чередом. В окна, ослепив, заглянуло солнце. Прорезав воздух, оно ударило в светлые Ирочкины волосы и они вспыхнули, засветились рыжинкой, незаметной при обычном освещении.

— Теперь сделайте любезность, подойдите к окнам, — попросила Ирочка.

Класс, как по команде, поднялся. Церковь стояла на том же месте, невредимая, целая, ее медный купол, подожженный солнцем, горел.

Дина ощутила острый стыд. Будто ее застали раздетой.

— Дети, — голос Ирочки накалялся, звенел, — не поддавайтесь панике! Умейте оставаться с ясными головами даже тогда, когда это кажется невозможным. В жизни всякое случается. Не теряйте при этом хладнокровия и разума. Прошу вас. (Ирочка из каждого факта делала обобщения.)

Через много лет Дина вспомнит Ирочкины слова и в том невозможном, что лежит за пределами человеческого понимания, разума, сердца, сумеет остаться с ясной головой, не даст себя обмануть густому белому туману, создающему иллюзию падающего купола.

Шурке Бурцеву поручили делать раз в неделю международный обзор. Он готовил информации с удивительной для него тщательностью, но после каждой на плечи Дины как бы ложилась гора кирпичей. О чем бы Шурка ни говорил, все у него сводилось к одному: мир тонет в крови. Мир воюет. И никто не поправлял Шурку, не одергивал, не возмущался. Больше того, на переменах, по дороге домой Дина слышала те же разговоры о войне. Она по привычке отмахивалась от неприятных разговоров, но мысли лезли, тревожили, от них, как от голода, сосало под ложечкой.

— Борь, — спросила она однажды, наблюдая за тем, как брат переобувался. — Борь, война будет?

Борька целую вечность зашнуровывал ботинки, наконец высказался:

— Столкнулись два класса: лоб в лоб. Не разойтись без драки.

Господи, и Борька! И он о том же. Но почему, почему нельзя обойтись без драки? Человеку все дано, чтобы договориться. Сядьте за круглым столом. Вы хотите мирового рынка, господа? А мы считаем…

Дина начинала доказывать господам капиталистам, что она считает, и получалось: договориться невозможно.

Родители слали требовательные письма: только Дина окончит школу, чтобы ехала к ним. А ей не хотелось уезжать. Она любила свой город, жаркий и пыльный летом, с неустойчивой зимой, с красавицей осенью, с головокружительным запахом акаций по весне. К тому же здесь имелся пединститут, а в строительном городке, куда не так давно перевели отца, пединститута не было. Но если война… Не лучше ли отцу и матери возвратиться?

— Бабунь, вдруг война? Как тогда ты? Отец с матерью? Мы с Борькой?

— Как все, так и мы, — ответила бабушка.

И Дина успокаивалась. Но после очередной Шуркиной информации страх опять сжимал сердце, становилось душно, как перед грозой.

В воскресенье Дине и Ляльке предстояло идти к родителям Михаила Бугаева. Удовольствие! Иди, докладывай почтенным гражданам, что сын у них — балбес. Дина хотела отказаться, но Лялька не попросила, а приказала: «Ты пойдешь». Идти? В таком случае, Лялечка, изволь выслушать лекцию на тему: как вести себя у Бугаевых. Не перебивать друг друга — раз, не распыляться по пустякам — два. О главном — дерзостях Михаила и его лени — сказать обстоятельно. Лялька молча слушала, размахивая, как всегда, в знак протеста руками. Дина сделала вид, что ей непонятен Лялькин протест.

Неожиданно Лялька огорошила вопросом:

— Какой, по-твоему, Мишка?

— Бугаев, что ли? Никогда о нем не думала. Отсидит положенные пять-шесть уроков, и айда. Смылся!

— А почему он смывается? Почему ни с кем не дружит?

— Спроси у него.

— Я у тебя спрашиваю.

— Да что я — совесть Бугаева?

Лялька недобро взглянула на Дину:

— Произносим красивые слова, а как доходит до дела…

— Какого дела?

Лялька промолчала. Дина подумала, что даже подругу неудобно расспрашивать, если она молчит.

— Шурка больно злой гоняет, — осторожно прощупывая почву, сказала она. — Вы поссорились?

— Скучно мне с ним.

— Скучно с Шуркой? Новость!

— Всегда одинаков. — В тоне Ляльки звучала неприязнь. — Я заранее знаю, что он скажет, о ком что подумает. Ошибки совершают другие, он — нет. Длинный ноготь отрастил на мизинце. «Обрежь, говорю, противно». — «Лялечка, у меня ничего не может быть противным». Самовлюбленный полуаристократ-полушут.

Вот это да! В прошлом году, бывало, скажешь что плохое о Бурцеве, Лялька просит: «Не надо, Дина. Ты его не знаешь». И вдруг — верь не верь — такая тирада.

— Верзила! — сказала Дина, не найдя ничего определенней, чтобы охарактеризовать Бугаева.

Лялька непонятно улыбнулась.

Отец Михаила при их появлении поднялся с кушетки и, не ответив на вежливое «здравствуйте», молча уставился на непрошеных гостей. Мать отложила штопку, огорченно вздохнула:

— Миши нету.

— Мы не к нему. Мы к вам, — храбро начала Лялька. — Видите ли, — Ляльку явно смущало, что ей не предлагают сесть, — ведет себя Миша несерьезно. Вы в школе не бываете и вам неизвестно…

Мишин отец дважды хлопнул себя по уху, словно выбивал из него вошедшую при купании воду, шумно чихнул. Мать пожелала ему здоровья и опять принялась за штопку.

— Разрешите сесть? — с вызовом спросила Дина.

Мать Михаила бросила быстрый взгляд на мужа, произнесла нараспев:

— Хороши хозяева. Садитесь. Вас что, учительница послала?

— Класс послал. Класс, возмущенный Мишей. Вам неинтересно знать, как ведет себя сын?

Лялька смягчила свой резкий вопрос улыбкой.

— Почему? Да так ли уж плох он, чтоб целый класс возмутился?

— Да.

Теперь Дина приказала Ляльке: «Помолчи». И заговорила. Она не жаловалась на Михаила. Она обвиняла. Обвиняла их — отца и мать. Разве они не знали, что Миша по физике отхватил подряд два «неуда»? Что его излюбленные словечки — «свинья», «псих»? Что для него нет авторитетов? Уважаемых людей? Недавно Ирочке сказал: «Отстаньте. Надоели».

— Что за Ирочка? — соизволил подать голос отец Михаила.

— Ирочка — наш классный руководитель, преподавательница языка и литературы Ирина Михайловна Володина.

Реакция оказалась неожиданной. Отец Бугаева расхохотался. От смеха на глазах его выступили слезы, он вытер их рукавом рубахи.

— Отстаньте, сказал? Вот оклохома! Назаровна, — обратился он к жене, — слыхала? Сынок-то наш…

Мать Михаила не успела ответить. В дверях стоял «оклохома». Михаил был в шерстяном свитере, в огромных сапогах, на затылке болталась кургузая фуражечка. В руках он держал удочку и корзину с рыбой.

С легкостью девочки поднялась мать Бугаева, засуетилась, забегала. Она поглядывала на Мишу, опасаясь, не отчитает ли он ее за ненужное гостеприимство? Отец, увидев сына, что-то буркнул, пересел с кушетки к столу. Михаил принялся стаскивать сапоги.

Дина посмотрела на Ляльку. Вот положение! Как повести себя? Им откровенно дают понять: «Зачем пожаловали? Убирайтесь…» Хороша семейка!

А тут, как на грех, погас свет. Назаровна заохала:

— Господи, опять пробки. Сызнова просить у Лопуховых? Не дадут.

В темноте раздался спокойный Лялькин голос:

— Клавдия Назаровна, у вас есть кусок шнура? Любой. Дайте мне. И нож, пожалуйста. Теперь посветите.

«Откуда она знает, как зовут мать Бугаева?» — удивилась Дина.

Лялька уверенно оголила поданный Назаровной шнур, отрезала несколько медных проволок, пошла в коридор, где висел счетчик:

— Миша, принеси табуретку.

Бугаев вскочил:

— Уйди, сам сделаю.

— Где тебе?! — в голосе Ляльки звенела насмешка. — У тебя по физике сплошные «неуды».

— Уйди, сказал!

— Очень вежливо. Надеюсь, ты не обзовешь меня психом и не стукнешь? Как-никак, я у тебя в гостях.

Михаил попробовал отнять у Ляльки медные волоски, но она отвела его руку, влезла на поданный отцом Михаила стул, вывернула пробки. Она укладывала на них «жучки» с такой сноровкой, будто делала это каждый день. Вспыхнул свет, и все увидели пламенеющие Лялькины щеки.

Петр Евстафьевич с иронией глянул на сына. Они были как капля воды — отец и Михаил. Одинаковые носы с горбинкой, серо-черные, точно не промытые, волосы, огромный рост, длинные руки. И грубость, надо полагать, отец щедро передал сыну. Поди знай, с кого первого спрашивать? А Назаровна суетилась, стараясь сгладить неловкость, просила девочек повременить с полчасика, пока поспеет ушица, обещала напоить добрым кофейком.

Петр Евстафьевич прервал излияния жены:

— Погоди угощать. Так чем, говорите, прославился Мишка? «Неудами» по физике? Сквернословием? — Он буквально вонзал тяжелый взгляд в сына. — Выкладывайте дальше.

— Мы все выложили, — сказала Лялька. — Ты, Миша, не обижайся: десятый класс — выпускной. До конца года осталась кроха времени. Что же касается Ирины Михайловны… — Лялька помедлила. — Ты, конечно, обидел ее, Миша. Непременно извинись перед ней. — Лялька подошла к Бугаеву: — Извинишься?

— После дождичка в четверг, — отрезал Бугаев.

— Мишка! — крикнул отец. — Я вот сейчас съезжу тебе.

— В том месяце у Ирины Михайловны умер муж. Мы всем классом ходили к ней. Ты не пошел. Почему?

Восклицание Бугаева «Да ты что!» не оставляло сомнения: он не знал! Он ничего не знал о своей школе, он приходил, чтобы отсидеть положенные часы, и исчезнуть. Он был инородным телом, в любую минуту готовым оторваться от класса.

— Оклохома несчастная! — в сердцах бросил отец.

— Понял, Миша, почему тебе надо извиниться? — Лялька не дождалась ответа. — Между прочим, «неуды» по физике с твоей головой ликвидировать — пара пустяков. Хочешь, я помогу тебе?

— Без тебя справлюсь.

— Как с пробками, — съязвил отец.

— И справился бы. Нечего ей было лезть.

— Чего ж ты к Лопуховым прошлый раз бегал? Да по сей день не купил людям пробок. Я, кажется, велел.

— «Велел, велел…» — огрызнулся Миша. — А денег дал?

— Молчать! — Шея Петра Евстафьевича побагровела. — Много тебе мать воли дала.

Назаровна, чистившая рыбу, пояснила:

— Не я, рыбалка всему виною. Вы его спросите, что он делает каждое воскресенье? С удочкой над прорубью просиживает. Ни кино ему, ни книжка не нужны. Прямо больной на это дело.

— Теперь он у меня увидит рыбалку!

Отец и сын непримиримо поглядели друг на друга. Нож в руках Назаровны замер. И опять Дину поразил необычный Лялькин голос:

— Миша! Нам вовсе не все равно, как ты окончишь школу.

— Как-нибудь окончу, — отрезал Михаил.

— «Как-нибудь» нас не устраивает. Короче, знай: мы от тебя не отступимся. Мы — это не только я и Долгова. Мы — это весь класс. А теперь дайте нам, Клавдия Назаровна, еще ножей. Поможем вам очистить рыбу.

Уже вся рыба была распотрошена, лук, картофель и морковь мелко нашинкованы, а Лялька не торопилась уходить. Дина незаметно дернула ее за рукав: пора и честь знать! Та отрицательно мотнула головой.

— Миша, — попросила она, — Бурцев рассказывал, что у тебя в аквариуме есть красивые рыбы. Покажи.

На губах Бугаева появилось подобие улыбки. Тщательно вытерев мокрые руки (мать заставила его перемыть овощи), он повел Дину и Ляльку во вторую комнату. Здесь стояли старый письменный стол, железная раскладушка и огромный аквариум на деревянной тумбе. Щелчок выключателя — и аквариум осветился. Шарахнулись, метнулись в стороны рыбешки, но Бугаев осторожно постучал рукой по стеклу, и они успокоились.

Бросая в воду корм, Миша пояснял:

— Видите красно-желтую, с черными крапинками? Это коралловая рыба. А та, узкая, как стрела, называется анчоусом. Поохотился я за ней, пока купил. Она деликатная, уступчивая. Бросишь корм — все кинутся, а она пережидает. Достается ей от того горлохвата с длинным носом — парусника. У него плавники, как парус. Видите? Я его поучу. Это губан, это — пикша. Ну-ка, ну-ка… Не наелись, что ли? — Он застучал по стеклу. Две рыбинки, теснившие третью, ушли от его стука на дно аквариума. — Вечно скандалят! Никакой королевской выдержки!

— Почему королевской? — поинтересовалась Дина.

— Сельдяными королями прозваны.

Бугаев охотно перечислял названия рыб, рассказывал об их удивительной жизни. Чтобы так знать повадки обитателей аквариума, надо было часами простаивать подле и наблюдать за ними, и дежурить у зоомагазина, если продавец обещал на той неделе «выбросить на прилавок» морского петуха или миктофид — светящегося анчоуса, и расстраиваться, когда гибла кузовка — крошечная желтая рыбешка, заскучавшая еще с вечера.

— Приглашай, Миша, гостей, — крикнула из другой комнаты мать. — Уха поспела.

— Будете? — смущенно спросил Бугаев.

Дина хотела вежливо отказаться, но ее опередила Лялька:

— Обязательно.

Дина недоумевала: что делается с Лялькой?

На столе были расставлены тарелки с дымящейся ароматной ухой. Петр Евстафьевич занимал центральное место, хозяйское. Его серо-черные волосы были тщательно расчесаны, на плечи наброшен пиджак. Клавдия Назаровна достала из буфета водки, налила мужу полстакана.

— Дай бог не последнюю! — сказал он, поднимая стакан, и одним махом опорожнил его.

Михаил поморщился. Ели молча. «Не еда, а дар богов!» — нарушила молчание Лялька. Назаровна поспешно откликнулась: «Кушайте, кушайте». Дина мучительно соображала: удобно ли сразу после ужина подняться и уйти? И обомлела, услышав:

— Хотите, я вам прочитаю стихи? Петр Евстафьевич, вы кого больше любите: Пушкина или Маяковского?

— Известно, Пушкина. Кому он нужен — Маяковский?

— Хорошо. Слушайте.

Лялька читала стоя, заложив левую руку за спину, правой облокотясь о стул. Глядя на ее щеки, Дина вспомнила, как недавно на базаре к Ляльке подошли две грузинки, одна из них поплевала на свой палец, бесцеремонно провела им по Лялькиной щеке, показала спутнице: нет, не накрашены. О Лялькином румянце бывали не только в классе, но и в школе кривотолки. Худое о человеке сказать всегда найдутся охотники.

Дина влюбленно смотрела на Ляльку. Ей бы прочитать на майском вечере «Русских женщин»! Да разве Лялька согласится? Она не терпит читать со сцены, только так: в тесном кругу. Лялька мечтает стать журналисткой, работать в газете, а ей надо в театр, на сцену!

Конец пушкинского стихотворения «Поскакали, полетели, дружку друг любил; был ей верен две недели, в третью позабыл» Лялька прочитала с таким задором, что Петр Евстафьевич захлопал:

— Ай, чертовка! Давай еще.

Лялька перевела дыхание.

— Еще так еще. — Она прошлась по комнате, посмотрела в лицо каждому:

Лялька читала своего любимого поэта. Ну, сейчас она покажет: «Кому он нужен — Маяковский!»

Лялька то чеканила слова, то произносила их нараспев. Михаил уже не копался в тарелке, глядел, не отрываясь, на Ляльку. Так, наверное, он впервые смотрел на труднодобытого им светящегося анчоуса. И вдруг попросил:

— Ты свои стихи почитай. Она пишет, — пояснил он отцу.

Лялька не стала ломаться. Стихи, которые она читала, не были известны Дине.

Надо было совсем рехнуться, чтобы в семье, куда они пришли «выправлять» сына, читать такие стихи! Но Лялька не была бы Лялькой, если бы она чего-нибудь не выкинула. Дина стала решительно прощаться.

Очутившись на улице, она обрушилась на подругу:

— Ты что разошлась?

— Чудик! — Лялька вздохнула, как после тяжелой работы! — Ну, ушли бы мы, когда зажегся свет. Знаешь, что отец сделал бы Мишке? В нашу задачу, кажется, не входило «телесное наказание»?

Они выбрались из переулка на центральную улицу. В воскресные вечера по ней лучше не ходить. Плотной стеной, наступая друг другу на пятки, движется людской поток. Шаркают по асфальту подошвы, гудят голоса. Кто-то непременно толкнет тебя в бок или в спину и не извинится. Кто-то шепнет над ухом двусмысленность, а оглянешься — не найдешь грубияна. Смотрят на тебя вежливые глаза трех-четырех парней, лица серьезные — попробуй придерись.

— Дина, что такое — оклохома?

— Не знаю.

— Мишке здорово подходит это прозвище. О-кло-хо-ма! — Лялька рассмеялась.

— Когда ты написала стихотворение, которое читала у Бугаевых?

Лялька отшвырнула на дорогу попавшийся под ноги непогашенный окурок:

— Экспромт, Динка, экспромт!

Дина задержалась на занятиях по немецкому языку. Света на лестнице и в коридорах не было, и она едва не закричала, наступив на что-то мягкое.

— Кто здесь?! — скатившись со ступенек, громко спросила она.

В ответ раздалось знакомое бормотание. Алексевна!

— Вы чего здесь? — затормошила ее Дина. — Комнаты у вас нет? Поднимайтесь. Поднимайтесь, говорю.

Ей стоило невероятных усилий втащить Корягу в ее каморку. Прочные запахи кислоты и плесени ударили в нос. Долго не находился выключатель.

— Ой, что с вами? — охнула Дина, когда вспыхнула слабая лампочка под потолком. Лицо и платье Алексевны были перепачканы грязью, изо рта тонкой струйкой текла кровь. Она не была пьяна. Она была в беспамятстве.

— Ба, иди сюда, скорее! — крикнула Дина.

Вместе с бабушкой они сняли с Алексевны грязные лохмотья, вымыли ее, уложили на принесенную Диной чистую простыню. «Скорую помощь» вызвал Борька. Укол не привел Алексевну в сознание. Ее увезли.

Бабушка печально качнула белой головой:

— Лихо достаешь золотниками, а выходит оно из тебя пудами. Ужинай иди.

Дина не могла ужинать. Неужели Коряга умрет? Отчего она стала пить? Ясно, не от радости.

— Ба! Почему она такая?

— Бездомная? — откликнулась бабушка, охарактеризовав этим словом как раз то, что подумала Дина: «Одинокая». — Детей у нее было, что на елке игольев. Не то девятеро, не то весь десяток. Чем ни занималась, чтоб свой выводок вытянуть. И стирала на людей, и в прислугах маялась. В церкви за старцами не поешь, а она дома за детьми. Муж-то помер. Стоял при зерне охранником, его бандюги и забили. Жила Лексевна одной надеждою: поднимет старшого — полегчает. Подняла! А он простыл и угас. За ним вскоре меньша́я дочка последовала. И пошло! Как мор какой на семью или дурной глаз. Осталась у нее изо всех одна Катька. Вроде выбирал бог, выбирал: себе получше, матери похуже. Не Катька, а три беса в едином облике. Через ту Катьку она и запила. — Бабушка надолго замолчала. Дина и Борька терпеливо ждали продолжения. — Испокон веку известно: калеки не родятся, а робятся. Катька, видно, родилась калекой. Мать на все концы себя рвет, а она дома сидьмя сидит. Ни на что ей учение, ни на что работа. Кончилось тем, что обворовала она мать да подалась из города, Лексевне б заявить на нее, так как заявишь? Дочка ро́дная!

Через какое-то время объявилась Катька. Штаны на ей, как на старом деду, мотня до самых колен, косы обрезаны. Страмота! Потребовала от матери: «Давай денег!» В городе волнение: белые красных потеснили. Люди бегут, прячутся. Ушла из дома и Лексевна. Скиталицей сделалась из-за дочки-то. Как отступила Катька с белыми, она вернулась. За ум было взялась, в дворники определилась. Да на леченом коне долго не удержишься! Опять запила. На нее все рукой и махнули. Нанялась она в поденные. Кому постирает, кому стены выбелит.

Ночью Дине снилась Корягина дочь — лохматая, в широких до колен штанах. Затемно поднявшись, Дина неслышно выскользнула из комнаты, помчалась в больницу. Алексевна пришла в себя, Дине разрешили ненадолго пройти к ней. Затравленно-обиженные глянули на нее глаза. Дина чуть не заревела. Она принялась нашептывать больной приветы от соседей, от тех, кто ей путевого «здравствуйте» вовек не сказал, бодрым тоном выспрашивала, чего вкусненького ей принести. Алексевна молчала. Неожиданно пожаловалась:

— Ить я разговаривала с нею вежливо, на прислащенном голосе. Зачем она меня так?

«Бредит!» — подумала Дина. Вслух она произнесла:

— С кем, Алексевна, разговаривали?

— С секретаршей. Такая девчоночка молоденькая. Могла б уважить. А она в крик: «Убирайся! Председатель пьяниц не принимает». Кабы б я пьяная была, не обидно. Так росинки маковой во рту не держала. Ить сама себе я спротивилась. Работы хотела попросить я, Динка. Работы. А она на меня: «Убирайся!»

Нет, это не бред.

— Выздоравливайте. Найдем вам работу.

— Не! Укатали сивку крутые горки.

Своими присказками Алексевна напоминала бабушку.

— Не выдумывайте, — запротестовала Дина. — Врач сказал, вы скоро подниметесь. У вас ничего страшного.

Она не видела врача, презирала вранье, но сейчас обман ей казался необходимым.

Алексевна вздохнула:

— Тебя ить доброта твоя, Динка, растопит. Ты глуши свою доброту, как сорняк. Доброму худо живется, я знаю. О-ох, головушка!

Дина положила руку на горячий лоб Алексевны и сидела так до тех пор, пока сестра не напомнила ей, что пора уходить.

— Той не человек, кто пуда три грязи не съел, — сказала на прощание Алексевна, открывая глаза. — Я, дочка, съела все тридцать три пуда. Помру, ить вспомнить не за что.

Дина в то утро не села за уроки. Она развела мел, насобирала тряпок, натаскала воды и принялась наводить порядок в Корягиной каморке. К вечеру с помощью бабушки она управилась. Пришла Лялька:

— Здорова?

В классе знали: если Дина не пришла — значит, заболела.

Дина пересказала Ляльке жизнь Коряги, посетовала:

— Все видели: плохо живет женщина, а кому до нее дело? Если она поправится, давай, Лялька, возьмем над нею… ну, шефство, что ли? — Дина терпеть не могла пышных слов. Она о них спотыкалась, как о булыжники.

Лялька согласилась взять над Алексевной шефство. Лялька согласилась пойти с Диной завтра в больницу. Лялька согласилась бы полететь на Луну, попроси ее Дина об этом.

— Ты что… какая-то?..

— Хорошо мне, Динка. — Лялька придвинулась к Дине, уперлась плечом в ее плечо. — Я с Мишкой Бугаевым занималась.

— И что? — не поняла Дина.

— А то. Он мне нравится.

Дина отскочила от нее, как от раскаленной печки.

— Совсем дурочка? Он же… — Она не нашла слов. За нее договорила Лялька.

— Оклохома, да? — Она рассмеялась: — Пойми. С ним никто за всю жизнь не дружил как следует. Вот он и замкнулся.

Дина смотрела на Ляльку, не понимая.

— Как же Шурка?

Угольки в Лялькиных глазищах ярко вспыхнули.

— Что — Шурка? Я ему обещала «любовь до гроба», «верность до седых волос»? Мы были друзьями и останемся друзьями.

— Но ты же с ним целовалась.

— Подумаешь! — Лялька очень по-взрослому произнесла это «подумаешь!». — Поцеловалась один раз на новогоднем вечере.

— Но вы везде вместе ходили, все знают, что вы дружите.

— «Все, все»! — брезгливо опустив губы, воскликнула Лялька. — Своим умом живи. Своим сердцем.

В комнату вошел Борька. Лялька подняла руку:

— Привет, молчальник!

Борька собрал в гармошку нос, сухо ответил:

— Привет, Леля.

Борька воистину становился молчальником. Бабушка о нем говорила: «Слово из него вытащить — кусок льда летом достать». Он еще больше вытянулся, отрастил чуприну, рубашки носил только темные. В те редкие часы, когда он высказывался, он рождал такие перлы: «Из двух умнее тот, кто младший», «Человек, у которого все падает из рук, — несовершенный. Он не координирует своих движений. У него неразвитая кора». А недавно он такое выложил при бабушке: «Старость — самое печальное, чем располагает человечество». Бабушка согласилась: «Да, самое трудное — догонять поезд, отдавать долги и кормить престарелых родителей». До Борьки дошло, что он обидел бабушку, он оправдался: «Старость старости рознь. Не тот стар, кому шестьдесят, а кто скис в тридцать. Ты у нас, ба, никогда не состаришься».

Борька летом ходил во всем теплом, зимой — в легком. Закалялся!

— Слушай, Долгов, — не отставала от него Лариса. — Когда надумаешь жениться, будь другом, пригласи на свадьбу. До смерти интересно поглядеть на ту разнесчастную, что за тебя пойдет. Ты ей в любви как объяснишься: азбукой глухонемых или Морзе?

Борька, на удивление, не отмолчался:

— Знаками Зодиака.

— О, как интересно. Долгов, поучи меня.

— Тупая. Не постигнешь.

Таким разговорчивым Борька становился, если ему что-нибудь было нужно. Так и есть.

— Копеек тридцать не подбросишь? — попросил он.

— Зачем?

— Надо.

— У «надо» — два конца. Для чего деньги?

— Долгов, ответь: «На папиросы». — Лариса стояла перед Борькой, заложив руки за спину. Борька отстранил ее рукой, обозленно сказал Дине:

— Попросишь теперь у меня что.

И хлопнул дверью.

Дина крикнула ему вдогонку:

— Вернись!

Борька не вернулся.

— Братец у тебя! — хмыкнула Лялька.

Неожиданно Дина взорвалась:

— Брат как брат! Бывают хуже.

Лялька возмутилась:

— Ты почему кричишь? И тоже хлопнула дверью.

Дина сплюнула. Что за день сегодня!

Алексевна медленно поправлялась. Дина через день навещала ее, приносила то булок, то варенья.

— Куда мне столько? Ить не на курортах я, — слабо сопротивлялась Коряга. В одно из Дининых посещений она заговорщически сообщила: — Завтра выписывают.

— Я приду за вами, — сказала Дина.

— Далась я тебе. Сама дойду. Не малолеток.

— Перестаньте. — Дина поправила сползшее одеяло, сказала, не глядя на Корягу: — Пить придется бросить. Врач предупредил: не одумаетесь — конец вам. — На этот раз она говорила правду: она разговаривала с врачом. — Короче, пить я вам больше не позволю.

Алексевна тяжко вздохнула. Оттого ли она вздохнула, что не поверила в возможность такого счастья: кто-то не позволит ей пить; оттого ли, что испугалась мрачных слов: «Конец вам»… Дина поспешила ее утешить:

— На работу пойдете — к водке не потянет.

Алексевна всполошилась:

— Можа, и ты, как та тигра, думаешь: спьяну я тогда? Мне с утра занеможилось. Сердце ток-ток. Иду, качаюсь. Да ка-ак со всех четырех грохнусь!

Поверив Дининым завереньям, что та о ней плохо не думает, старуха успокоилась.

Возвращаясь домой, Дина заглянула к Ивановым. Андрей Хрисанфович писал, Юлия Андреевна рылась в книгах. Динин рассказ об Алексевне они выслушали со вниманием.

— Юля! — заволновался Иванов. — Ты должна ей помочь, Юля!

— Да, папа. Но что она умеет?

С таким же успехом Юлия Андреевна могла спросить, что умеет божья коровка. Дина пожала плечами. Перебрали с десяток доступных пожилому возрасту профессий: все не то.

— А если на трамвай ее? — предложил Андрей Хрисанфович.

— Верно: кондуктором.

Юлия Андреевна пообещала завтра же позвонить в трамвайный парк.

Видеть счастье другого — тоже счастье. Дина не могла нарадоваться происшедшей в Алексевне перемене. Преобразилась Коряга. Словно свалили с ее плеч годков этак пятнадцать. Не ходит, а бегает. На голове аккуратный платочек, седые жиденькие волосенки подобраны. Теперь ее и Корягой неудобно назвать. Даже мысленно. Даже в шутку.

Поначалу Алексевну не хотели брать кондуктором. В трамвайном парке тоже не дураки. Им подавай либо женщину средних лет, либо совсем девчонку, а тут — готовая рухнуть древность. Но сделал свое дело повторный звонок Юлии Андреевны к парторгу трампарка, после которого в диспетчерской появилась Дина и пообещала, что весь испытательный срок сама будет следить за соседкой, и если та не справится, ее «стаж» работы так и останется месячным. С таким условием Алексевну взяли.

Дина рассказала о своем шефстве Ирочке. Ирочка, подумав, разрешила Дине не приходить несколько дней в школу, поездить по маршрутам с соседкой.

Уже на третий день Дина успокоенно сказала себе: «Обойдется». Алексевна зазывно просила: «Сделайте любезность, возьмите билетик». Заметив входящую с передней площадки женщину с ребенком, она кричала со своего кондукторского возвышения: «Ить уступите место матери с дитем. Дите есть связка жизни». Примечая безбилетника, она строго выговаривала: «Зайцем, знацца, едешь? Глаза есть, стыда нет. А про то ты подумал: кого обманываешь? Губошлеп. Давай плати». Две пассажирки говорили о какой-то Зиночке, которая «повторно подает в суд, добиваясь дополнительной жилплощади» — Алексевна тут как тут: «Кажная птица защищает свое гнездо». Она чувствовала себя на работе, как рыба в воде. Она получила именно то, чего ей вечно недоставало: ощущение полезности. К ней обращались: «Товарищ кондуктор», «бабуся», ей улыбались, шуткой отвечали на ее шутки. Она вступала в любой разговор, реагировала на малейшее замечание.

— Вы бы поменьше шумели, — попыталась одернуть ее Дина. — Говорили бы поменьше.

Алексевна в полный голос ответила:

— Так ить он меня внимательно слушает, я ему любезно рассказываю.

В первую получку она пригласила на чай бабушку и Дину. К чаю она подала сдобных булок, горчичных бубликов, колбасы, свежайшего сливочного масла и конфет. Возможно, это был первый такой богатый стол в ее жизни.

Будь здесь не Дина, а Лялька, она непременно записала бы разговор бабушки и Алексевны.

— Лексевна! Никак, ты белый хлеб ешь? — пригладив рукой волосы, лукаво спросила бабушка.

— Ить вправду! — подхватила бабушкино лукавство Алексевна. — Али мы из бедной семьи? Али кому до́лжны? Мой батька у одного взял, другому отдал.

Как водится, вспоминали молодость.

— Бывало, диву даюсь, — говорила бабушка, — всю ночь сидит мать и вяжет: цок-цок спицы. Прислонится спиной к стулу, подушку под голову, и — цок-цок. «Чего оно ей не спится?», — думаю. А подкатило самой под шестьдесят, поняла, чего оно не спится.

Алексевна подробно, в деталях, перечисляла горести, отложившие морщины на ее лицо. Бабушка метала афоризмы:

— Добро, если жизнь отложит морщины на лицо. А если на душу?

Или:

— Та и дурак кашу наварэ, як пшено е.

От пятой чашки чая Алексевна разомлела, на ее кирпичном носу выступили росинки пота, маленькие глазки увлажнились, будто пила она не чай, а вино. Дина радостно подумала, как легко переносит «отлучение» от спиртного эта прожженная, как все считали, пьяница.

Чаек они попивали степенно, из блюдец, аппетитно причмокивая губами. Их тихая согласная беседа убаюкивала. И вдруг вспыхнул спор. Алексевна утверждала, что загробная жизнь существует, что умирать боязно: какова она там, вечная кара?! Бабушка, привыкшая к крутому словцу, подняла ее на смех.

— Э, помрэшь и с… не побачишь. И я таково́ когда-то мыслила. В церкву ходила, посты блюла. А как выкривил мне бог пальцы, да на правой, рабочей руке, потеряла я в него веру. Кабы ж такую труженицу, как я, полагалось наказывать? — Бабушка выпростала перед Алексевной свою руку с обезображенным мизинцем, с навечно согнутым безымянным пальцем.

Несчастье случилось с бабушкой через год после того, как она отдала дочь замуж. Стоял последний день масленицы. День, в который, по старому обычаю, люди идут друг к дружке прощения за грехи просить: «Прости дурной грешного!». Бабушка не сомневалась, что явится к ней свояченица, обидевшая ее. Она строгала тонкие лучинки из березы для самовара, собираясь попотчевать родственницу, да и накололась. Ночью руку раздуло, тело сделалось огненным, а наутро пальцы выкривило. Хуторяне сошлись на едином мнении: Серафиму испортила Свиридониха, известная ведьма. Накануне бабушка отчитала ее за злой язык.

Свиридониха жива и поныне. Она вдевает нитку в игольное ушко с одного прицела, хотя считается слепой, к кринице за водой ходит без палки, сама себе стирает. По-прежнему хуторяне, боясь ее дурного глаза, быстро прогоняют мимо ее дома коров.

— Можа, бог тебя наказал одним, а наградил другим, — отводя бабушкину искалеченную руку от своего лица, сказала Алексевна, бросив красноречивый взгляд на Дину…

Прошло с полмесяца. Дина задержалась в классе. Когда она поздно вечером подходила к дому, у нее перехватило дыхание. Сиротливо прижавшись к оконной раме, стояла Алексевна. Она качалась, переступая с ноги на ногу, напевала хриплым прокуренным голосом: «Ах, пожалейте вы меня, ведь я ж мужчина…»

«Пьяная!» — испуганно подумала Дина.

Дина подступила к Алексевне.

— Привет! — свистящим шепотом произнесла она. — Сколько волка ни корми, он в лес смотрит? — Как-никак она была бабушкиной внучкой. Она тоже знала пословицы.

— Д-динка! — заплетающимся языком пролепетала Коряга. — Ты поругай меня, поругай. Я любезно послушаю.

— Пошли домой! — приказала Дина.

Она не вела ее, а тащила, проклиная свою идиотскую доверчивость, свою самонадеянность («Как легко переносит отлучение от спиртного!»), свою беспечность (ни разу не позвонить в трампарк, не спросить, как она там!).

Услышав прерывистое дыхание старухи, Дина остановилась.

«Балда! Загоняла бабку!».

— Передохните уж, горе вы мое! — разрешила она. Алексевна неожиданно всхлипнула. — Она еще плачет! Вы зачем напились? Как я теперь в глаза людям погляжу? Я же за вас поручилась.

Алексевна горестно икнула:

— Мне веры нету. Я только на тебя облакачиваюсь, Динка.

— Была вам вера, была. Сами вы ее в грязь затоптали.

— Той не человек, кто пуда три грязи не съел.

— Слышала уж эту побасенку. Идемте.

— А ты на меня не кричи. Катька и та кричать не стала. Любезно так в трамвае обратилась: «Ить ужли то вы, мама?»

Дине показалось, что она оглохла.

— Какая Катька? В каком трамвае?

— Моя Катька. В моем трамвае. «Ить ужли то вы, мама?». Шляпка на ей с бумбоном, сапожки, муфта, чемодан кожаный. «Ить ужли то вы, мама?».

Господи-светы! Никак, ее Катька жива-здорова? И здесь, в городе! Дина обняла старуху за плечи:

— А что еще она говорила вам, ваша Катька?

— Много говорила: «Ить ужли то вы, мама?»

Да! Большего от нее сейчас не добьешься. Ладно, пусть проспится.

На лестнице Алексевна оттолкнула Дину, упала на порожек, по-детски всхлипнула.

— Пропала я, Динка! Не с добром она пожаловала, я ее знаю.

— Глупости. Где она сейчас?

— Дома, где ж еще? В трамвае выпытывала: «Вы на прежней квартире, мама!» Глазками по мне, что метлами, шырг, шырг. Конец всему.

— Хватит вам отпевать себя. Вставайте. Бояться родной дочери!

— Боюсь, Динка. Ить смерти и то меньше боюсь. — Поднимаясь, она несколько раз падала, приговаривая: — На одну тебя у меня вера, Динка! Ить на тебя я и облакачиваюсь. Ты не бросишь меня, а?

— Полно турусы городить! — очень к месту употребила Дина любимую бабушкину поговорку, застегивая на Коряге распахнувшуюся телогрейку.

По коридорам ей снова пришлось тащить старуху, ноги той совсем отказывали. Раскрывалась то одна, то другая дверь, соседи качали головами, жалели Дину. Из комнаты Алексевны вышла женщина. У нее было приятное, даже красивое лицо, глаза заплаканы.

— Ой, мама! — вскрикнула она, подхватывая из Дининых рук Корягу.

В семь утра Дина стучала к Ивановым.

Лиза Чуксина имела основания огорчаться. Чего она ни делала, чтобы завести друзей, но как не везло ей в лотерейных выигрышах, так не везло на дружбу. Она и сама понимала: для того чтобы с кем-то сдружиться, не следует высмеивать старуху Долгову перед Хитрым Чертом, Хитрого Черта перед другими, ан хиханьки вырывались, а вслед за ними вырастала пропасть между нею и, скажем, той же старухой Долговой. А то кинется угоднически помогать кому-нибудь («дай, ведро донесу, дай, веревку для белья протяну»), помощь выглядит неестественной, вроде ей от того человека что-то надо. И вечно с нею, именно с нею, что-либо приключается. Собака издыхает — ее вина. Веревка, которую она помогала соседке через весь двор протянуть, рвется, белье приходится перестирывать — соседка клянет ту минуту, когда Лиза предложила ей услугу. Провались ты, такое невезение! А сколько она за работу принималась? Начнет водой торговать — жара донимает, увольняйте. Начнет шить — не угодит первой клиентке, остальные, как заговоренные, не идут. Буквально рок над нею. Добро, послала ей судьбинушка Гаврика. Не будь его — камень на шею и в речку. За ним она, как за гранитной стеной. Скучно без людей-то, а что поделаешь? Люди по-ослепли, где им увидеть Лизу такой, какая она есть.

Возвращение Кати Швидко и вселило в Чуксину надежду (может, сдружатся?), и испугало. Был за Лизой давний грешок: перехватила она когда-то письмо Кати к матери.

В ту пору Чуксина разругалась с Золой (хотела подкупить управляющего домами, выселить старуху да завладеть ее просторной комнатой, ан управляющий возьми и открой пьянчуге Лизину затею, та на нее — с кулаками), ясно, письма оскорбительнице Лиза не отдала, а Кате отписала, изменив почерк, что давно сгнили косточки ее матери, умершей от белой горячки. С тех пор прошло много лет, должно, не станет Катерина доискиваться, кто послал ей письмо-похоронку, а и станет — ищи в поле ветра! Пока ж надо постараться сойтись с гостьюшкой: что ни говори, девчонками они дружили, глядишь, и кончится Лизино одиночество.

Увидев Катю, поднимавшуюся по лестнице, Лиза воскликнула:

— Катюшка, сердце мое! Ты ли это?

На Швидко было добротное пальто из габардина, шляпка кокетливо прикрывала полголовы, сапожки, о которых Елизавета и во сне помыслить не смела, делали Катину крупную ногу маленькой и изящной. Правда, лицо Кати, несмотря на обилие косметики, выглядело помятым и усталым. Чуксина не без удовольствия отметила морщины на ее лбу, тогда как Лизин лоб был чист и гладок, но интерес к объявившейся Кате от того не угас.

— Где пропадала, Катюшка? — голоском, в котором вызванивали колокольца, спросила она. — Все во дворе давно похоронили тебя.

— Похоронить человека — труд невеликий. Воскресить — вот задача. — Швидко проговорила это жестко, и Чуксина умерила радость.

— Как с матерью встретилась? — Лизе не терпелось выяснить, велики ли ее шансы на возобновление дружбы.

— Нормально! — сдержанно ответила Катерина.

Чуксина почувствовала облегчение, решительно пошла в атаку.

Самыми мрачными красками обрисовала она житие Хитрого Черта, присочинила с пяток версий, как ей, Елизавете, в память о дружбе с Катей, приходилось вызволять Алексевну то из милиции, то из лап собутыльников, как огорчалась она, что проку от ее добра — ни на грош, даже совсем наоборот: в ответ на ее, Лизины, старания, Зола пуще хворобы ее возненавидела, с соседями рассорила, при встрече ни здороваться, ни говорить с нею не желает.

— Трудно тебе будет с матерью, Катюшка! — озабоченно закончила она.

— Ничего, справлюсь. Главное — жива… — сказала Катя отчужденно.

Чуксина немедленно сообразила: нужно менять курс. Подбирая слова пожалостливей, она убеждала Катю, что вниманием да уговорами та сможет обуздать старую, что если будет трудно, она, Лиза, всегда тут же, за стеной, пусть Катя на нее смотрит как на сестру родную и обязательно заходит.

Швидко поблагодарила, а Лиза рассталась с нею в расстроенных чувствах, не очень уверенная в возможности возобновить дружбу.

Куликов приказ об увольнении Антона Лагунова прочитал лишь к концу дня. Ему сделалось жарко. И не потому, что Шерстобитов снова вмешался не в свои функции, а оттого, что добивал лежачего: дух Лагунова и без того сломлен. За чрезвычайное происшествие в генераторном ответил мастер Хомяков — схватил два года лишения свободы. Что ж, все правильно: не проконтролировал, как включался мотор. Пошел, стервец, в такое ответственное время «перекусить». Правильно даже то, что ему, Куликову — главному инженеру завода, а не Зархину — главному энергетику — влепили на бюро «строгача». Но увольнять Антона — неправильно, невозможно.

Вошел Зархин. Он был так высок, что невольно горбился, казалось, он вечно напрягает слух, словно его вышина мешает ему слышать тех, кто пониже.

— Как хотите, Иван Трофимович, я не согласен. — Он держал в руках копию шерстобитовского приказа.

«Хорошо, что и он не согласен», — подумал Куликов.

— Почему дирекция не нашла нужным спросить моего мнения, назначая к энергетикам нового мастера?

Куликов вторично пробежал приказ глазами. Огорченный увольнением Антона, он на последующее в приказе не обратил внимания.

Постучали. Шариком вкатился добродушный, с младенческим пушком на голове, начальник энергоцеха Кузьмин. Он обиженно поинтересовался: не так, кажется, давно здесь, в кабинете у Куликова, оговаривали совсем другую кандидатуру взамен Хомякова. В чем же дело?

Решили идти к директору. Пока Шерстобитов диктовал секретарю какое-то письмо, они дожидались в приемной. Зархин ходил по мягкой дорожке, растирая, словно они у него замерзли, руки, неимоверно сутулясь. Он не любил решать дела с Шерстобитовым. Кузьмин шумно сопел, также не испытывая удовольствия от ожидаемой встречи. Иван Трофимович с горечью отметил, что и он неспокоен. Какой же динамит заложен в Витьке, если взрыва его все так боятся?

— Прошу, заходите, — с подчеркнутой любезностью пригласил Шерстобитов.

«Мягко стелешь — жестко спать будет», — подумал Куликов. Он начал разговор первым. Спросил, почему отдан приказ, ни с кем из них не согласованный? Виктор изобразил на лице удивление. Этакие пустяки? Он посчитал, что товарищи пришли к нему с серьезными вопросами.

— Движение людей на заводе — самый серьезный вопрос, — тихо произнес Зархин.

Пальцы Шерстобитова плотно приникли один к другому.

— Вместо того чтобы самим требовать внимания и дисциплины от подчиненных, вы, кажется, пришли выговаривать директору за то, что сим занимается он?

— Простите. — Голос Зархина набирал силу. — Вы отлично знаете, Виктор Николаевич, что на место снятого мастера мы, то есть я и Иван Трофимович, прочили Окольца. Вы, помнится, не возражали. Мы переговорили с Окольцом. Степа Кузьмин уже вводил его в курс дела…

— Напрасно. — Шерстобитов миролюбиво улыбнулся. — Теперь Кузьмину придется вводить в курс дела Жовтня.

Кузьмин перестал сопеть. Расправив под поясом серую рубаху навыпуск, он подбежал к директорскому столу. Куликов диву дался, услышав его срывающийся голос.

— Не солидно, Виктор Николаевич. Не солидно по отношению к Ивану Трофимовичу. Он нам авторитетно рекомендовал Окольца. Мы Окольца со всех сторон обсудили: какой он есть производственник, какой человек. Получился полный ажур. Подходит Околец цеху. А вы вроде над всеми нами посмеялись.

Виктор нетерпеливо забарабанил по столу:

— Собственно, о чем речь? Полагаете, я отменю приказ?

— Ты его не имел права отдавать.

Куликов давно не обращался к Шерстобитову на «ты». Непростительное панибратство!

— Ваши уши (на слове «ваши» Шерстобитов сделал ударение) слышат, что болтает язык?

Терпение Ивана Трофимовича исчерпалось. Торопясь, словно опасаясь, что Виктор не даст ему договорить, Куликов выкладывал обвинения. До каких пор Виктор будет вмешиваться в технологию? Когда поймет, что планировка оборудования, выпуск продукции, ритмичность работы цехов находятся в компетенции главного инженера? Требуй выполнение плана, требуй качество, но не подменяй ни главного инженера, ни главного энергетика. Черт знает что! Даже хлорирование воды нельзя произвести без санкции директора. Два цеха на заводе загружены лишь наполовину, а строятся новые производственные корпуса. Расходуется уйма денег, а нужны новые корпуса заводу? Коллектив при неполной загрузке мощностей и без того сталкивается с серьезными трудностями в сбыте продукции. Посчитался Шерстобитов с возражениями инженеров, цеховых начальников?

Все злее говорил Куликов, все замкнутей, отчужденней становился Шерстобитов. Зархин и Кузьмин не скрывали удовольствия. Главный энергетик даже сутулиться стал меньше. По-видимому, Куликов затронул и их наболевшее. Сам Иван Трофимович не сомневался, что смелость его даром ему не пройдет, да будь что будет.

С редким спокойствием, питаемым молчаливой поддержкой Зархина и Кузьмина, перечислял он причины, по которым нельзя увольнять Лагунова: у него нет родителей, на заводе он нашел семью, его полюбили, ему помогут преодолеть угнетенное состояние, связанное с происшедшей в генераторном бедой, а оторванный от коллектива, Антон способен наделать глупостей.

Шерстобитов слушал, не перебивая. Он держался подобно богу Саваофу, уверенному, что успеет покарать ослушников. Дождавшись конца куликовской речи, он обратился не к Ивану Трофимовичу, а к Зархину.

— Надеюсь, вам известно, что за пуск всякого агрегата на заводе отвечает главный энергетик?

Зархин побледнел. Намек был неприкрытым: «За ЧП в газогенераторном ты мог, дружок, серьезно пострадать, я, директор, отвел от тебя неприятность, а ты, Моська, лаешь на Слона!».

— Вы хотите сказать, Виктор Николаевич…

— Хочу сказать, что видеть в глазу другого соринку, а в своем не замечать бревна — неблагородно.

Он перевел взгляд на Кузьмина. «И ты, кролик, мог бы, как начальник цеха, поплатиться. Я и с тебя снял ответственность, переложил все на мастера, благо он в тот момент надумал завтракать. Так-то помнишь мое благодеяние?!» Вслух он произнес:

— Итак, на этом закончим. Лагунов увольняется, мастером у энергетиков будет Жовтень. Других вопросов нет?

Громко возмутился Кузьмин. Снова ссутулился Зархин. Куликов, тяжело ступая, направился к выходу.

— Иван Трофимович, задержитесь.

Куликов возвратился. Он догадывался, что ему скажет Виктор. И тот сказал именно то, о чем Куликов догадывался:

— Не обессудьте, я обязан сделать представление в Главк об освобождении вас от обязанностей главного инженера.

Модест Аверьянович держал слово: если выдавался свободный вечер, он отправлялся либо к Ивану, либо к Виктору. Однажды ему удалось провести вечер в обществе Елены. Она рассказала об удручающей ее болезни: у нее усыхает подбородок. Как бы невидимая рука стачивает его слева, врачи проделали с десяток анализов, но природу заболевания установить не могут.

— О чем в таких случаях думает женщина? Рак, — закончила она свой рассказ.

— Вы мнительны? — спросил Сущенко.

— Нет. Но подбородок — довольно заметная на лице деталь. — Куликова невесело улыбнулась.

— Иван знает?

Она утвердительно кивнула.

— А Виктор?

Она не удивилась — почему, дескать, спрашиваете о нем, дольше положенного задержала на Модесте взгляд:

— Нет.

И все стало само собой ясным: Иван не оказался фантазером, не валил напраслину на Витьку.

Между тем, глядя на семью Шерстобитовых, даже такой наблюдательный человек, как Сущенко, не увидел трещины. Там царила этакая патриархальная благость. Приходя домой, Виктор, не стесняясь посторонних, целовал Любу, называл ее женушкой, дружочком, уговаривал оставить школу, от которой она чрезмерно устает, охотно посвящал ее в дела завода. Люба, в свою очередь, называла мужа Витянькой, папочкой, спрашивала совета, как поступить в том или ином случае с «трудным» пареньком в классе. Она выглядела типичной учительницей: высокая, худощавая, со спокойными движениями и отработанным четким голосом, в меру строгая, в меру приветливая. Кажется, она не догадывалась о предательстве мужа: слишком открыт был ее взгляд, устремленный на него, слишком по-доброму и часто касалась ее рука головы Виктора. А может, Люба была той женой, которая в угоду семейному спокойствию слепла и глохла к временным увлечениям мужа?

Затащить к себе одновременно Виктора и Ивана Модесту удалось лишь однажды. Друзья сидели в разных углах комнаты, не глядя друг на друга. Иван вскоре собрался уходить, но Модест не отпустил его. Общий разговор поддерживался воспоминаниями. Вспомнили, как Модест, работая грузчиком в порту, ложился в полдень подремать прямо на берегу, приклеивая к рваным ботинкам записку: «Не будить. Разбудишь — плати рубль». Как перешел потом в кузню к Тяпке (Тяпкой прозвали хозяина кузни за хромоту) и как тот за малейший промах нещадно наказывал. Как Иван орал на весь Собачий хутор хаявшим революцию: «Злыдня! Вы жили плохо и будете жить плохо. Наша взяла!». Как тщательно конопатил в отцовском доме полы и окна каждую осень Виктор.

— Ты с детства обнаруживал хозяйскую жилку, — сказал Виктору Модест.

Не уловив, с похвалой или иронией произнесена фраза, Шерстобитов промолчал. И тут началось… Что ни слово — удар по совести, неприкрытый намек. «Желаешь до конца узнать человека — попади к нему в зависимость», — говорил Куликов. «Жизнь требует здравого смысла, ее на бога не возьмешь», — парировал Шерстобитов. «Черствяка хоть на десяти огнях поджаривай — он мягче не станет». — «Кто думает добреньким в социализм въехать, штаны изорвет в дыры».

Модест не вмешивался. Пусть выговорятся.

После ухода Куликова Виктор попросил разрешения позвонить. Говорил он по телефону сдержанно, но с такими интонациями, что Сущенко представил себе, как должен передрейфить на другом конце провода какой-то Сагиб Мхтияров.

— Кто тебе сказал, что азба — крошка легкая? — отчитывал Виктор Сагиба. — Пятнадцать, самое меньшее — десять килограммов в ведре, как и цемента. Шляпа ты. Каждому дураку веришь. Пошли его к дьяволу. Всю закупай, да. Ничего, он себе достанет. Зачем ждать понедельника? Сегодня оплачивай. Проворонишь — не обижайся.

Виктор опустил на рычаг трубку, посмотрел на Модеста:

— Чего не приходишь?

— Дела.

— Д-да, заедают. Любавка порывалась тебе звонить. Смотри, Модька, не околдуй мою жену. Вспоминает она о тебе часто.

— Я на жен друзей не зарюсь.

Глаза Виктора совсем обесцветились и точно провалились в глазницы.

— Кто тебя знает, бобыля! — Виктор протянул Модесту портсигар.

Сущенко не притронулся к папиросам:

— Как думаешь расхлебывать с Иваном?

— Не понимаю.

— Брось, Виктор!

— Ты же был на бюро…

— После бюро прошла вечность.

— Не понимаю. — В голосе Шерстобитова послышалось раздражение.

— Мне все известно, Витька! — Сущенко не спускал с Шерстобитова глаз. — Не играй в простачка.

— Не понимаю! — в третий раз произнес Виктор, и это третье «не понимаю» прозвучало как выстрел.

— Врешь! — потерял хладнокровие Модест Аверьянович. — Понимаешь, врешь. Как ты посмел? В детстве делил с Иваном поровну кусок хлеба и решил, что в зрелые годы можно так же делить жену?

Слово вырвалось. Но не только не убило, а даже не ранило.

— Кто дал тебе право? — Шерстобитов захлебнулся негодованием. — Не желаю говорить.

— А я желаю. И ты будешь слушать. — Сущенко вернул себе спокойствие, приобретавшееся годами. — Нас троих многое связывает. Трудное детство. Трудная юность. Одни идеи. Мы не можем быть честными в одном и подлецами в другом. Ты смертельно обидел Ивана.

— Он тряпка, твой Иван.

— Он человек, наш Иван. У него мягкая душа, но это не порок. Он любит людей…

— А Шерстобитов их ненавидит.

— Шерстобитов, прежде всего, любит себя. Он и в работе любит раньше себя, потом работу.

— И потому тянет тридцать три воза, как проклятый? Что ты знаешь о моей работе? У меня в любом деле — живинка. Дай мне самый запущенный участок…

— И ты, как сиракузский мудрец Архимед, сдвинешь землю, перевернешь мир? Ладно, не спорю. Нет бога, кроме Аллаха, а Магомет — пророк его. Не о том я. Ты держишь на заводе всех в черном теле. Даже в телефон кричишь: «Проворонишь — не обижайся». Обычную Ванькину фразу, обращенную к молодежи: «Ищите истину, а нашли, отстаивайте перед любым авторитетом, не щадя авторитет», ты возвел в крамолу. Чего ты испугался? Что молодые специалисты немедленно ринутся подтачивать советские устои? Или твои, директорские? Нельзя так жить, Витька. Наша власть прочна доверием, а не подозрительностью, наши дела строятся не на песке. Коммунист имеет право на ошибку, он живой человек. Смотреть надо на то, какие из ошибок сделаны выводы. Говоришь, дай тебе самый запущенный участок — поднимешь? Пусть так. Но люди пойдут за тобой не в силу высокого уважения к тебе, Шерстобитову, а в силу своей высокой организованности, преданности делу.

— Главное, чтоб пошли.

— Нет. Грош цена руководителю, если его боятся. Такой недолго продержится.

— Как видишь, держусь.

— Походил по заводу, убедился: непрочно.

Шерстобитов изменился в лице. Он требовал фактов: «Докажи, что у меня связь с Леной. Докажи, что меня не любят рабочие». Он отрекался от друга, брызгал слюной. «И этого человека, — думал Модест Аверьянович, — Иван называл силой, способной уничтожить?». Сущенко поднялся. Вероятно, его глаза сказали больше слов, ибо Шерстобитов разом потух, спросил:

— Ты считаешь самобичевание лучшим методом борьбы с собой? У меня ничего нет с Леной. Это правда. Да, я полюбил ее. Захоти она, и я, нет задумываясь, оставил бы Любу, уехал из родного города. Я сто раз наплевал бы на Христову заповедь: «Не пожелай жены ближнего своего», коли б почувствовал, что нужен ей. Понял? И все. И не лезь больше ногами в душу. А завод мне дороже жизни. Знай.

Шерстобитов ушел. Модест Аверьянович долго сидел, погрузившись в глубокое раздумье. Его огорчало не то, что ему не удалось примирить Виктора и Ивана, не то, что он не сказал Витьке главного: «Ты стоишь, как диктатор, не только над заводом, но и над партийной организацией», его огорчало и обескураживало собственное поведение. В беседе с другом он стремился лишь обвинить, а не понять. Пожалуй, он воистину «лез ногами в душу», и потому Виктор чурался его, не захотел полностью раскрыться. Какая же польза от подобных разговоров? И надо ли было «примирять» Ивана и Виктора, если они того не хотели? Мало что — старая дружба. Прошли годы. Годы изменили уклад жизни, характеры, взаимоотношения… Постой, постой. Значит, открещивайся от прошлого? Перечеркивай все некогда дорогое? Да плюй на Христовы заповеди хоть миллион раз, но не на чистоту человеческих отношений. А если любовь?..

Сущенко входил в управление с тяжелой головой.

Для Шерстобитова не существовало ни выходных дней, ни отпусков, ни отгулов за переработанные часы. Он дневал и ночевал на заводе. Но в это воскресенье он остался дома.

Вчера он был на концерте Лены. Он запоздал, в зале уже погас свет, пришлось пробираться к своему ряду, держась стены. Он зачастил в филармонию не из любви к музыке, а чтобы поглядеть на Лену. Слушал он рассеянно, он, главным образом, смотрел. Как колдуют пальцы — тонкие, белые. Как наклоняется голова с высокой прической, как колышется в такт музыке фигура.

Слушая, Виктор каждый раз думал об одном и том же: что между ними легло, где он ошибся? Он не слепой: он ей нравился. Так почему она так решительно отстранила его? Нелепо, конечно, было помчаться за нею на курорт, но он потерял голову.

Сегодня Виктор решил во что бы то ни стало поговорить с Леной. После концерта он войдет к ней без стука, так будет надежней…

Но он, конечно, постучал, нерешительно произнес:

— Здравствуй.

Она едва наклонила в знак приветствия голову:

— Что-нибудь случилось?

— Да. Гибнет человек.

Подумал: «Глупая фраза». Заговорил как можно непринужденней.

— Лена, почему ты избегаешь меня?

— Помнится, ты уже спрашивал.

— Да, спрашивал. И спрошу еще тысячу раз, если не ответишь.

Она припудрила нос, провела пуховкой под глазами, сдула со столика трельяжа пудру, поправила прическу. Лицо выражало недовольство.

— Ну, будь по-твоему. Я достаточно эгоистична сама, чтобы не разглядеть эгоизма в другом. Мало? Более всего в жизни ценю покой. Опять мало? Страсть питаю только к музыке. Будь добр, открой после моего ухода форточку.

Так и сказала: «Открой после моего ухода форточку». Форточку в ее концертной комнате или гримуборной, или артистической, провались она пропадом. Он стал на пороге, не позволяя Елене выйти. И услышал невероятное:

— Да ты навязчивее моего Ивана.

Разговор произошел вчера, но Шерстобитова и сегодня захлестывала злость.

Философ Модька вообразил, что поймал его. Иисус без святого ободка. Начальнику угро полагалось бы быть человеком потоньше. Ему одно ясно: Шерстобитов полюбил жену бывшего друга — Куликова, на Шерстобитове надо ставить крест. А что Шерстобитов самого себя клянет, что Шерстобитову впору удавиться, того товарищ Сущенко знать не знает. Подумать только: он — навязчивее Ивана. Мягкотелого, безвольного Ивана, которого не любит жена, но любят рабочие. А если безвольным Ваньку сделала Елена? Зверь, а не баба. И его, Виктора, топчет, лишает самолюбия.

Он заметался по комнате: «Шалите, — говорил он то Елене, то Модесту, равно защищая себя и от нее, и от него. — Об меня споткнетесь, носы расквасите. Эгоист я? Пусть. А в главном? Государству от меня польза или вред? Отвечайте, польза или вред?»

Он открыл бутылку «Ессентуков», залпом осушил два стакана. Зазвонил телефон. Виктор взял трубку, раздраженно сказал: «Да, да». Шофер спрашивал, приезжать ли за ним. Ясно, приезжать. Сейчас же. Воскресенья, как и отпускные месяцы, — самые томительные дни в году. На людях можно говорить, что устал, смертельно хочется отдохнуть, а на деле отдых ему противопоказан. Дома он не находит себе места. Ну, почитает газеты. Ну, поспит. Решит пару шахматных задач. Тоска! То ли дело — производство. Сотни людей ждут твоего слова, сотни дел — разрешения. Планерки. Собрания. Совещания. Звонки из Главка, обкома, с других заводов. Но как быть с Иваном? Сгоряча он хватил лишку, пообещал сделать представление в Москву об освобождении его от обязанностей главного инженера. Не дурак он, чтобы наживать неприятности. Рабочие несомненно начнут писать всюду, отстаивать. Осуществить умную рокировочку? Поменять ролями Куликова и Зархина?

Внизу загудела машина. Шерстобитов тщательно повязал галстук, черкнул жене записку (он всегда сообщал ей, когда отлучался), и, отбросив все, способное вывести из равновесия — Ивана, Модеста, даже Лену, — поехал на завод, в свою вотчину, которая, чего доброго, рухнет, если он хоть на день от нее отстранится.

В большом доме из двери в дверь кочевала новость: Катька-то забирает с собою мать! Вот вам и Катька. Сказано — дочь. Молодец, молодец. Зачтется ей на том свете доброе дело. А Золу видели? Бегает, как девчонка.

— Здрасте, Алексевна!

— Алексевна, новую кровать не продашь?

— Чем тебе помочь, говори, не стесняйся.

Каждый стремится теперь приветить, обласкать словом. А она, старая, потеет от удовольствия, увивается вокруг дочери, берется то за одно, то за другое, и все видят, как подрагивают ее руки — не от старости, от счастья! И все слышат многократно повторенное ею, как бы в укор себе, во хвалу дочке:

— Я — за дело, а оно сделано.

Вот она просовывает мордочку к Долговым, шепчет бабушке:

— Ить не помереть бы мне до времени, Серафима! Зятька дал бы бог увидеть.

— Даст бог, даст бог, — успокаивает бабушка.

— Гляди, Катюшка кофту мне купила.

Она стыдливо втискивается в дверь, ей совестно хвастаться, но она не в состоянии утерпеть: кофта из чистой шерсти, ручной вязки.

— И-и, расступитеся лохмотья, дайте место лоскутам! — всплескивает руками бабушка. — Ноне к тебе и на козе не подъедешь. Гляди, в дороге еще кавалера подцепишь.

— В самый раз!

Ах, как она довольна! Так и сыплет смешком, норовит перегнать бабушку в словесном состязании.

— Ить еще девчонкой я отца пытала: «Батька, когда придет той день, что я от пуза лаптей не увижу?» Думала, не дождусь. Ить дождалась. Не позабыл меня бог.

— Бог-то бог, да будь сам не плох.

— Переменилась я, Серафима, себя самое не узнаю. Ужли те кожа да кости были мною?

— Чего говорить! Роскошь пушит, горе сушит. Смотри, у зятя не оскандалься, на прежнюю дорожку не свороти.

— Не, будь покойна. Тебе да Динке за все, за все спасибо.

Она утирает слезы. Бабушку трогает Алексевнина искренность, она сама готова расплакаться, но что за порядок — разнюниться перед дорогой, и бабушка продолжает шутить:

— Спасибо на вешалку не повесишь. Не забывай голос оттуда подать.

— Ить как жа: подам!

Нет большего наслаждения, чем отдыхать после экзаменов. День кажется бесконечно длинным, день — год. И сам ты легкий, словно сделан из папье-маше. Дунь на тебя — поднимешься под облака. Можно нарядиться и пойти в город, так, ни зачем, просто показаться: это я, свободный человек. Где-то далеко (батюшки, как далеко — через два месяца!) экзамены в институт, а сегодня — праздник. Сегодня — цветы, цветы, цветы…

Дина оглядела комнату. Всюду прибрано, наведен блеск. Борька лежит на диване, читает «Монте-Кристо». Борька — еще школьник. А она уже — будущая студентка.

— Борь! Ты хотел бы быть на моем месте?

Он отодвинул в сторону книгу, холодно посмотрел на нее, точь-в-точь как отец, и не ответил.

— Борь, ведь я школу окончила. Понимаешь? Окончила школу.

Борька продолжал читать, не обращая на Дину внимания. Противный бирюк! Она подошла к дивану, стала перед Борькой на колени.

— Братец хороший, братец пригожий, раздели со мной величайшую мою радость, — взмолилась она.

— Отстань.

— Борька, мне хочется тебя стукнуть.

Молчание.

— Борь, совсем недавно мы вовсю с тобой дрались, а сейчас выросли. Сейчас мы не будем драться.

Молчание.

— Если бы ты видел, как я выглядела на выпускном. Белое платье, черная лента в волосах, черные туфли — каблук шесть сантиметров! Борь, как ты мог не прийти и не посмотреть на меня?

— Сказал, отстань.

— Не отстану. Ты мне брат. Событие в моей жизни должно стать событием и в твоей. Посмотри на меня, Боренька, свет очей моих! Посмотри на свою старшую сестрицу…

— Уйди, получишь.

Борька толкнул Дину, она упала:

— Ах, так? Хорошо же!

«Я сейчас проучу тебя, бирюк поганый. Я заставлю тебя испугаться».

Она вскочила на подоконник. Вчера к дому подвезли машину песку и свалили под их окнами. Она мельком глянула: песок еще лежит? Лежит.

— Прощай, Боренька!

И прыгнула.

Ноги ушли в прохладный мокроватый песок, она повалилась на бок, подняла голову.

Сверху на нее с ужасом смотрел Борька.

— Ага, испугался, флегма несчастная! — крикнула Дина и громко расхохоталась. Но в ту же секунду смех ее захлебнулся. В окне показалась бабушка.

«Бабушка пришла. Она видела, как я прыгнула». Дина саженными шагами отмерила лестницу, коридоры и ворвалась в комнату.

— Бабунь! Я живая, невредимая.

Бабушка сидела, прислонясь к стенке. Пальцы ее мелко дрожали.

— Дура, псих, идиотка, — исступленно повторял Борька, подступая к Дине со сжатыми кулаками.

— Бабунь, там песок. Я прыгнула, чтоб Борьку встряхнуть. Он же идол каменный. Идол каменный.

Бабушка, стараясь унять дрожь пальцев, терла руку о руку.

— Фу, напужалась я. Ты никогда так больше, внучка, не делай.

— Не буду, бабунь! — Дина принялась целовать бабушку.

Та легонько отстранила ее, вынырнула из-под Дининого локтя, пригладила свои волосы-одуванчики, тронула Борьку за плечо.

— Не одна она за тебя тревожится, Борис. И я все поглядываю да думаю: «Чего он такой? Чем недоволен?» Ты пошто мольчишь все, мольчишь? (У бабушки очень своеобразно звучало смягченное «молчишь»). Обидел тебя кто — скажи.

— Никто меня не обижал.

— Так чего ты на мир индюком поглядываешь? Другим оттого неуютно.

— Да мне-то что — уютно кому или нет?

— А как же? — Бабушка вся встрепенулась, словно маленькая птичка, которую вспугнули, и она собирается слететь с ветки. — Ты не один по земле ходишь. Приноравливайся и к моему шагу, и к ее.

— Зачем? — Борька поглядел на Дину. — Она вечно бежит куда-то, мчится. А я спокойно хочу ходить. И вообще: люди все суетятся, суетятся. Противно! Вечно слышишь: «Скорее». Куда бежать?

— Ай, заговорил! — Бабушка ткнула искалеченным пальцем в Борьку. — Да ведь токо в твои годы и надо скорее. Пока голова свежая, пока нервишки не поистрепаны. Ты вон какой вымахал, вроде на сырости рос. А к чему у тебя большая тяга? Не видно. Что ни начнут твои руки — бросают. За выпиливание брался? Брался. За лепку брался? Брался. Все покидал. Кого из себя готовишь?

— Сам знаю, — огрызнулся Борька.

— Верно, сам. Но можно б и с нами когда думку свою поворошить. Будь кем хочешь, внучек, но, прежде всего, ты эти мои слова запомни: прежде всего — будь человеком.

Она провела рукой по Борькиной голове, будто усмиряя в нем его гордыню, и Дина увидела, как потеплело лицо брата, как неловко улыбнулся он в ответ на бабушкину надежду, что он, ее внук, обязательно будет, обязан быть человеком.

Отец и мать снова собирались в отпуск. Назад они должны были возвращаться с Диной. Но Дина послала им длиннющее письмо, в котором объясняла, что поступает в педагогический, надо ходить на консультации, пользоваться библиотекой, поехать с ними ей никак нельзя. А чтобы они были за нее спокойны, обещала готовиться к экзаменам в бабушкином хуторе. Рядом — река, можно всегда искупаться, а многочисленная бабушкина родня станет поить ее парным молоком.

Дина укладывала чемодан. Из учебника по геометрии вывалилось письмо. Каллиграфические буковки. Так писать может только Иван Борщ. Обратный адрес: «Город Харьков». Много писем прислал он Дине, не на все она ответила, но читать письма героя финской эпопеи она любила.

Дина достала письмо.

Дина вложила листок в конверт.

«Последняя школьная весна»! Вот и прошла она. Впереди — институт. При мысли о вступительных экзаменах Дина почувствовала ноющую боль под ложечкой. У нее вечно ныло под ложечкой, когда она чего-нибудь боялась.

— Платьев не набирай туда, — говорила тем временем бабушка, дострачивая Динин купальник.

— Ба, разве я рыжая?

— Кто сказал?

— Находятся такие.

— Очки пусть наденут. Блондинка ты.

— Конечно, блондинка. Ба, сколько тебе было, когда ты за дедушку вышла?

— Без малого осьмнадцать! Глупая! Самое — живи, красуйся…

Дина, будто невзначай, погляделась в зеркало. С тех пор как Иван Борщ выписался из госпиталя и уехал, она изменилась. Покруглело лицо, расширились плечи. Если бы не эти белобрысые, разметанные в стороны косички! Вот бы локоны на лоб. А, какие там локоны!

— Ба, — с печалью в голосе сказала она, — а я, наверное, никого не полюблю.

— Фу, об чем горести! Каждая поганка найдет своего поганца.

«Каждая поганка найдет своего поганца, — выстукивали колеса увозившего ее поезда. — Найдет, найдет, найдет…»

«Оставайтесь такой, какая вы есть. Какая есть, есть… есть…»

Можно любить без ответа? И волевой тот человек или слабый? Его надо уважать или презирать? И какой станет она, когда полюбит? В ней больше гордости, чем нежности? Но нежность должна рождаться нежностью. Лялька говорит, что в нежности Михаила утонешь, как в реке.

Пригородный поезд тащился, останавливаясь на каждом полустанке. Дина не отрывалась от окна. Она знала эту дорогу, как знают линии своих рук, знала на память названия всех остановок, знала, что Рассошное подступает к самому железнодорожному полотну, а Первомайская приветствует садами издали; что за Надеждиным вынырнет река, блеснет ножом и скроется, и лишь перед бабушкиным хутором развернется — тихая, зеркальная, с мягким песчаным дном.

А вот и хутор! У него смешное название: Мокрый Чакан. В нем до сих пор нет электричества — керосиновые лампы и, как роскошь, у некоторых — лампы-«молнии»; он неуклюж — дома громоздятся наверху, а сады в ложбинах; до ближайшего клуба, где можно посмотреть кинофильм, — пять километров. Но он родной. Он самый родной, этот хутор, потому что здесь родилась бабушка и вынесла отсюда свою мудрость, свое знание законов жизни, свое высокое требование: будь кем хочешь, но прежде всего — будь человеком.

Прошел год. Год в институте — это огромная жизнь. Дина не помнит ни одного такого — стремительного, бурного и наполненного. Ей теперь вовсе не хватало времени. Те же драмколлектив и редколлегия, тот же кружок немецкого языка, а к ним — занятия греблей, волейбол. Она вытянулась, ее курносый нос заострился.

— Шкелет, — поблескивая глазами из-под седых бровей, колола бабушка. — Отец с матерью приедут, подумают, я тебя голодом морила.

К лекциям Дина относилась по-разному. Древнюю литературу и психологию учила тщательно (их читали интересно!), школьную гигиену терпеть не могла, посещала редко, пришлось объясняться с деканом.

Появились новые друзья, мальчишки говорили о ней: «Ты славный парень», и она этим гордилась. Мир и люди осмысливались теперь глубже, чем в школе, рождали много новых ощущений. Не осмысливался глубже лишь Алька Рудный.

Рудный поступил на тот же факультет языка и литературы, но были они с Диной в разных группах и виделись только на общих лекциях.

Готовя однажды пушкинскую выставку, Дина задержалась допоздна. Вышла. В лицо ударил сильный ветер, она захлебнулась, закашлялась.

— Разреши.

Кто-то взял ее под руку.

— Ты чего здесь? — спросила Дина, узнав Рудного.

— Тебя ждал.

— Меня? — Дина снова закашлялась. — Из какой благотворительности?

Рудный переждал, пока она откашляется, и заговорил. Ветер крепчал, забивая дыхание, приходилось идти, наклонив голову, боком, оттого не все слова долетали до Дининого слуха.

— …время — наилучшая проверка… Чству известны примеры… ты не злая и не …чствая. Тебе не может быть безразлично, что я мучаюсь, переживаю. Ты зна… я серье… С этим не шу… я лю… лю…

У него так и получилось «лю-лю» вместо «люблю», и Дина не выдержала. Она остановилась подле какого-то парадного, ухватясь рукой за его невысокий навес, и, превозмогая кашель, расхохоталась. Из глаз полились слезы, Дина вытирала их платком, а они лились, не позволяя рассмотреть выражение лица Рудного. Почувствовав, что Алик больно сжал ее ладонь, Дина перестала смеяться:

— Пусти.

— Гадко, гадко. Противно, недостойно! — выкрикивал Алик, встряхивая при каждом слове ее руку.

Дина и сама почувствовала: получилось нехорошо. Сказала виновато:

— Не сердись, Алька. Я не со зла.

И опять он все испортил, этот несносный Рудный. Услышав в Динином голосе нотки раскаяния, он принялся необузданно целовать ее — в губы, глаза, щеки, шею. С трудом вырвавшись, Дина стянула с головы шапочку, с силой ударила Алика по лицу.

На том и закончилось их объяснение.

Дня два Рудный не приходил в институт, а появился — девчонки охнули. Обрезал длинные поповские волосы, сменил наутюженный модный костюм на простой лыжный, перестал разгуливать среди студентов с заумным видом, а то, бывало, швырнет за спину волосатые руки, нахмурит брови и меряет коридоры, будто вот-вот обогатит человечество новым открытием. Встречаясь с Диной, он небрежно кивал ей, но не заговаривал. Скоро по факультету разнеслась молва: Рудный каждое утро занимается физзарядкой по методу йогов. Что это за метод, никто толком не представлял, но готовы были признать его преимущество, видя, как толстая Аликова шея буквально на глазах у всех делается тоньше.

«У него, оказывается, характер!» — подумала Дина о Рудном.

Но скоро выяснилось, что Алик попросту устраивает себе длительные «разгрузочные» (то есть, голодные) дни, от них у него начались боли в желудке, он заболел.

«Дурак!» — рассердилась Дина. Ей стало жаль Алика.

А он точно угадал ее жалость: разразился письмом. Слово «люблю» прыгало со строчки на строчку, от него рябило в глазах. Алик писал, что Дина каждую ночь ему снится, что он по-прежнему верит в ее доброе сердце и не сомневается: она придет проведать больного. Заканчивалось письмо словами: «Для меня или ты, или никто».

Дина положила Алькино письмо в тот же конверт, где хранились письма от Ивана Борща, конечно же, не ответила Рудному и не пошла к нему.

Он был ей не нужен. Совсем не нужен.

Длинные тени то поднимались, то опускались, их прорезал яркий солнечный луч, но луч был скользок и неуловим, он все время куда-то уходил, и тени наталкивались на стены, шарили по ним длинными руками, ища выхода. Тонкий надтреснутый звук разрывал сердце, оно гулко, будто в пустоте, ухало, уши, принимавшие тонкий звук, ныли от боли.

«А-а-а! В-на, В-на!» — кричали тени, кричал неуловимый луч.

— Что?

Дина вскочила, смахнула с глаз остатки сна. Тонкий надтреснутый звук обрел четкие формы: стонала бабушка. Припадая на больную ногу, она ходила по комнате. Борька мрачно грыз ногти, стоя у репродуктора.

— Что? Что? — крикнула ломким голосом Дина.

— Война, внученька. Война.

Бабушка положила на голову Дины искалеченную руку, как бы защищая ее от того, что случилось, от того, что может случиться.

Длинные тени из сна вырвались в реальность, нашли солнечный луч и, торжествуя, прикрыли его.

Война? Что теперь будет с людьми? С бабушкой? Отцом, матерью, Борькой? Как — война? Нет, чепуха какая-то. Толька вчера она стала студенткой второго курса литературного факультета, а у Борьки был выпускной вечер, и он ходил с друзьями до рассвета по городу…

— Бабушка, что ж теперь будет?

— Горе, внученька. Великое горе.

Голос диктора умолк, комнату заполнили звуки марша. Марш — это тоже мирное: майские или ноябрьские соревнования, вручение приза за победу… Но в том, мирном марше мелодия звучала, поднимаясь к небу, а в этом, военном, она идет по земле, как бы вдавливаясь в землю. Ее нельзя, невозможно слушать.

— Выключите репродуктор!

Дина вскочила, накинула халатик, но сбросила его, надела платье.

— Куда?

Бабушка плакала. Слезы текли по щекам, падали на ее старенькую кофту, сшитую бог знает сколько лет назад, на сморщенные, похожие на печеную картошку руки. Дина и сама не знала, куда она. Было неодолимое желание бежать, что-то делать, во что-то вмешиваться, лишь бы остановить и этот марш, и бабушкины слезы, и растущее, принимающее угрожающие размеры слово «война».

Борька молча грыз ногти. Он грыз их в самых сложных случаях — когда сдавал экзамены или болел.

— Борь, — тихо позвала Дина. — Пойдем, а? Надо отцу с матерью телеграмму послать. Они, знаешь, как волнуются. — Борька не шелохнулся. Дина сделала последнюю попытку. — Я пойду в институт, а ты бы в школу. Сегодня, по-моему, каждый обязан быть там, где работает, учится.

Бабушка перестала ходить по комнате, утерла слезы, закивала: да, да, внучка, ты права, нынче каждый обязан что-то делать…

Борька отошел от репродуктора, выпил стакан молока, молча вышел.

По дороге в институт Дина забежала к Ляльке в редакцию. Лялька была второй выпускающей, у нее нашлось время только на одно восклицание: «Война, Динка!». Художник принес рисунок, положил перед Ларисой:

— Быстро текст.

Лялька поглядела на рисунок, подумала, тут же написала:

— Пойдет? — спросила Лялька художника.

— Пойдет, — ответит тот, и они ушли к редактору.

Лялька уже приняла бой. С ходу. Не раздумывая. Лялька не могла иначе.

Из редакции Дина отправилась в институт. Несмотря на воскресный день, там было людно. Декан, забыв о недавнем инфаркте, бегал с этажа на этаж, повторяя:

— Все в актовый. Все в актовый.

Это был первый митинг, на котором Дина видела плачущих. Студенты и преподаватели поднимались на трибуну, давали клятву:

— Врагу не удастся…

— Пусть враг не надеется…

— Зарвавшиеся фашисты думают…

Дина выступила тоже.

Она говорила о том, что сегодня повысилась личная ответственность каждого за судьбу близких, судьбу Родины, тоже клялась не щадить себя, отдать, если понадобится, жизнь за победу, и, говоря это, она неожиданно обнаружила, что слова, которых она недавно остерегалась, боясь их пафоса, сейчас волнуют, необходимы ей, перенесшему инфаркт декану, всем, кто стоит в актовом зале, на первом военном митинге, в первый военный день…

Старик Иванов теперь часто заходил к бабушке. Между ним и бабушкой установилось редчайшее понимание. Юлия Андреевна уехала, и Андрей Хрисанфович, оставшись без дочери, напоминал ребенка, от которого ушла няня.

— Горе мыкаешь? — участливо спрашивала бабушка, когда он, входя, садился подле ее «зингеровки». — Без хозяйки — стены сироты?

Андрей Хрисанфович разводил руками: да, да, сироты, еще какие сироты, милейшая! Бабушка переставала шить, разогревала чай или кофе. Они подолгу разговаривали. Иногда бабушка поверяла соседу свою тревогу: дочка бомбардирует телеграммами, зовет к себе, а ей так страшно с места стронуться. Это сказать легко: «Бросьте все и приезжайте». Да и внуки — каждый при своем деле, вон Борька в какой-то ВНОС вступил, натощак, прости господи, и не выговоришь. Андрей Хрисанфович патетически восклицал: «да, да, да!» и не советовал бабушке торопиться с отъездом. А то бабушка ругала работников столовой, недавно открывшейся у них во дворе. Стыд и срам! Котлеты — одни жилы, компот — прислащенная водичка, чтоб в супе найти кусок мяса, три пары очков надевай. Пользуется тем, что война (речь шла о шеф-поваре), начальство делами посерьезней занято, проверять некому. И опять Андрей Хрисанфович патетически восклицал «да, да, да!», а бабушка, разошедшись, размахивала перед лицом соседа рукой.

— И что в энтой столовке хорошего? — возмущалась она. — Идут туда люди и идут. Чи им жены дома не готовят, чи денег им девать некуда. Спрашиваю заведующую: «Можа, у тебя тут каша из золота закопана?» Смеется: «Каша не каша, а суп — первый сорт!» — «Прям, — говорю, — первый! И что рабочему человеку суп? Супу ведро поешь, он и до живота не пристанет. Ты ему борщечка доброго выложи. Да без мух, — говорю. — Стыдище! На хлебе ползают, по тарелкам…» А она мне: «Война, бабуня!». — «Ах ты ж, — говорю, — морда твоя поганая. Ежели война, так можно всякую безобразию попущать?» Крепко я ее пристыдила. Ноне пойдите гляньте: висят по всей столовке липучки. Дошло, значит, до ее мозгов мое внушение.

Сегодня разглагольствовала не бабушка, а Андрей Хрисанфович. Обращаясь поочередно то к бабушке, то к Дине, то к Борьке, он, волнуясь, рассказывал, что пустил к себе беженцев — славную тихую женщину с двумя мальчишками.

— Представьте, в их дом попала бомба, — говорил он, протирая очки, — а они в этот час, в этот именно час, были у родственника. Не заболей тот родственник, и они погибли бы. — Он промокал лоб платком, вздыхал.

Собираясь на дежурство, Борька стоя ел.

— Прошу прощения, молодой человек, — обратился к нему Иванов, и Дина удивилась, что селекционер назвал его «молодым человеком», а не «милым юношей». — Вы не уточните, что это за организация, в которую вы вступили?

— Не организация, — снисходительно улыбнулся Борька, — а пост. Гражданский вспомогательный пост воздушного наблюдения, оповещания и связи. Сокращенно ВНОС.

— Да, да, да, — закивал Андрей Хрисанфович. — И что же? Вы в самом деле первыми узнаете и сообщаете о приближающемся противнике? — (Борька с заметным удовольствием кивнул). — И не путаете своих с чужими?

— А чего их-путать? — Борька пожал плечами. — Тип самолета определяется по шуму моторов, силуэту и опознавательным знакам государств. Все это мы уже усвоили, как свои пять пальцев.

Ответил небрежно, с полным знанием дела, зарыл руки в густую чуприну:

— Направление самолетов мы выражаем в градусах. Это пока еще трудновато.

Иванов смотрел на Борьку так, точно от него зависело, уцелеть городу от бомбежек или погибнуть.

Дина оторвалась от глаженки (завтра и ей предстояло приступить к работе, о которой она пока никому не говорила), поставила утюг на электроплитку, сказала, рассмеявшись:

— Борь, я слышала, тебя метят к награде. Не возражаешь?

— Цыть ты! — цыкнула на нее бабушка. — Дай немому высказаться.

То она о Борьке. Такое событие: парень заговорил!

Борька растрепал бабушкины волосы-одуванчики, обнял ее за худые плечи:

— Я немой, ба?

— А то. В добрый час сказать, в худой помолчать, слово из тебя вытянули, так вроде бы праздник.

— Ладно, ба. Буду разговаривать.

Борька мягчел. Как черствая булка, которую положили в горячую духовку. Что она делает с людьми, война! Может быть, ночами, наблюдая за небом, вслушиваясь в шум чужих моторов, брат думал о них — отце, матери, бабушке? О ней? Может, ругал себя, что живет чужаком в семье? Как непозволительно отдалилась от него Дина! Ей и в голову не приходило рассказать ему о своей мечте стать педагогом, о какой-либо радости или неприятности. Высмеял бы? Нет. То, что от сердца, на смех не поднимается.

— Борь, — позвала Дина. — Иди-ка чего скажу. — Борька посмотрел на часы, как бы заранее ограничивая возможные излияния, однако подошел. Дина шепнула ему: — Вчера меня в обком комсомола вызывали. В госпиталь направляют. Ты как считаешь?

— Должность? — спросил Борька.

— Должность не великая. Но буду при раненых.

И Борька сказал то, чего ждала Дина, тем тоном, которого ей всегда недоставало в брате.

— Давай, сестренка! В войну что ни делать, все на пользу.

Работа в госпитале оказалась нелегкой. С виду вроде бы ничего. Технический секретарь! Отвечай на телефонные звонки, регистрируй раненых. Мигнула над столом девятивольтовая лампочка — беги стремглав к начальнику или комиссару. Раз мигнула — к начальнику, два — к комиссару. Но в том-то и дело, что, кроме секретарских, на Дине было с десяток других обязанностей. Она редактировала стенгазету, в предобеденные часы читала тяжелораненым. Вот оно-то, чтение, и сделалось ее пыткой.

Дина понимала, никаким, самым выразительным чтением не отвлечь этих несчастных от боли, от невыносимых мыслей о своем будущем. Но ей велели «отвлекать», и она отвлекала.

У одного были оторваны обе руки. Он лежал недвижимый, с угасшим взглядом, и молчал. На его температурном листе, прикрепленном к кровати, значилось:

Двадцать два года! И не пожил еще…

У другого прострелено легкое. Днем и ночью он кашляет, жалобно стонет. Правда, во время Дининого чтения он старается не кашлять, но его мужественность дорого ему обходится: лицо краснеет, губы кривятся. Если ему удается поспать, он весело говорит о себе: «Рядовой Казанцев еще повоюет».

Третий — Сулхан Бригвадзе. Он только-только выкарабкался с того света (прострелена навылет шея, раздроблена челюсть), все его раздражает, по любому пустяку он бунтует. С ним тяжело.

Дину Сулхан явно невзлюбил. Его темные запавшие глаза откровенно говорят: «Нашла тепленькую работенку — сидишь, почитываешь. А другие девчата с санитарными сумками ползут под шквальным огнем, тащат на себе нас, парней». Возможно, он вовсе не это думал, неласково встречая Дину, но, однажды решив так, она уже не могла отделаться от навязчивой мысли.

Последнее время Бригвадзе невозможен. Стоит Дине войти в палату, как он демонстративно отворачивает голову к стене и лежит в такой неудобной позе, пока она не попрощается.

Вчера она не утерпела, спросила:

— Бригвадзе, я что — плохо читаю?

Он кольнул ее злым взглядом, просипел:

— От-лич-но читаете.

— Почему ж отворачиваетесь?

Ответа не последовало. Поведение не изменилось.

— Товарищ комиссар, — попросила Дина, — пусть вместо меня в пятую палату ходит кто-нибудь другой.

Комиссар Толстой (сотрудники между собой называли его «Толстой-не-Лев»), тучноватый, круглолицый, по-волжски окающий, осведомился, чем Дине не по вкусу пятая палата. Она объяснила. Толстой-не-Лев непонимающе поморгал короткими ресничками, вздохнул, как бы сожалея, что думал о Дине лучше, спокойно ответил:

— На Бригвадзе обижаться нельзя. Он до сих пор не жилец среди нас. Другой бы на его месте стены грыз от боли, а он всего-навсего брюзжит. Ему побольше внимания полагается, а вы — уходить. И Шарапов на волоске. Только окончил пехотное училище, и в первом бою… Написали б лучше его друзьям и командирам в город Орджоникидзе. Пусть поддержат. Ему жить не хочется.

В тот же день Дина написала письмо в пехотное Орджоникидзевское училище и стала ждать ответа. Ответ пришел незамедлительно: целая пачка толстых писем. Комиссар отобрал самые «действенные», Дина побежала с ними наверх.

— Шарапов, поглядите, — радостно выпалила она, подсаживаясь к его кровати. — Это все вам. Слушайте.

Дина читала письмо за письмом, а Шарапов лежал безучастный, отсутствующий, не вникая в смысл обращенных к нему дружеских слов. Но вот его лицо как бы ожило, он стал прислушиваться:

На лбу Шарапова выступил пот.

— Кто… написал им? — спросил он.

— Мы… я… — растерялась Дина.

— Вас просили?

Шарапов точно так, как это делал Бригвадзе, резко отвернул голову к стене. Дина, обескураженная, вышла.

Ночью у Шарапова поднялась температура, он бредил, а Бригвадзе сипел ругательства в адрес Дины. Дина истерзалась. Получается, вместо пользы она один вред приносит? Нет, не по ней эта работенка. И вообще, напрасно она выбрала педагогический. Какой из нее преподаватель? Не умеет она работать с людьми.

— Товарищ комиссар! — проговорила она скороговоркой, встретившись с ним на лестнице. — Переведите меня в санитарки.

Комиссар снова вздохнул, словно жалел, что думал о Дине лучше.

— Из санитарок после первой неприятности в истопники попроситесь?

Дина вспылила. Разве не видит он, как плохо у нее получается? Все, все. За что ни возьмись. Художника редколлегии призвали на фронт — другого не допросишься. Все райкомы комсомола обзвонила, один ответ: «Подыскивайте сами. Не до того». С чтением художественной литературы и письмами — один конфуз. Зачем ей ходить в пятую палату? Там особо тяжелые. Им не нужны ни ее чтение, ни она сама. Когда какое-либо лекарство не приносит пользы, его отменяют? Чтение — то же лекарство. Его прописывают не всем.

Толстой-не-Лев слушал, прикрыв глаза ресничками, произнес, не повышая голоса:

— Молодая, а уже нервы. Значит, так… в пятую ходить продолжайте. Нужно. Из «Как закалялась сталь» Островского прочтите им тот отрывок, где «жизнь дается только раз, и прожить ее…» Помните? Художника сам затребую, соедините меня с секретарем обкома комсомола. Придется объяснить, что госпиталь — не тру-ля-ля. И вот что… если уж в санитарки проситесь, подежурьте эту ночь у постели Шарапова. Кожухова с ног валится. О письме в пехотное училище не жалейте. Шарапову встряска нужна. Он не помогал врачам бороться за себя.

Толстой-не-Лев пошел по коридору, заложив за спину руки.

Юлия Андреевна вторую неделю жила в районе, разбираясь в допущенных райпрокурором Аничевым ошибках. Ошибок было много, но жалоба, поступившая на него в областную прокуратуру — «берет взятки», — не подтверждалась, и Юлия Андреевна искренне этому радовалась, а ошибки бывают у каждого: нельзя работать и не ошибаться.

Ей рассказывали, что райпрокурор со дня ее приезда плохо спит, запоем курит. Давая ей объяснения, он поминутно пил воду, по нескольку раз принимался излагать одно и то же, и, глядя на его нервно подрагивающее веко, Юлия Андреевна с огорчением думала, как проигрывает человек, когда он теряется.

— Да успокойтесь, будьте мужчиной, — попросила она, досадуя.

— Хорошо советовать: успокойтесь. Н-ет, только вы со мной разберетесь, уйду на фронт. Жить среди людей, возводящих на тебя напраслину? Лучше под шальную пулю.

Она соглашалась, что клевета страшнее шальной пули, но требовала от него мужества и твердости. Сурово сводя брови, она спрашивала, вправе ли он ругать всех подряд? Сколько людей рассказали и написали о нем доброе! А он расквасился, слюной брызжет. От такого и на фронте не много пользы.

Он слушал ее молча, не споря и не защищаясь. Худой, длинноногий, с отчаявшимся мрачным взглядом, он вызывал к себе сострадание, а ей, ревизору, менее всего полагалось сострадать. И, хотя сведений о нем было собрано предостаточно, Юлия Андреевна продолжала ходить по учреждениям, осторожно выведывая мнение о своем «подследственном». Она не ошиблась: малый он честный. Кому же и за что понадобилось его очернить?

Укладываясь спать в душной неуютной гостинице, Юлия Андреевна подолгу думала о вреде, приносимом обществу анонимщиками. Кто-то прячется за листом бумаги, обливает тебя помоями, а ты не знаешь кто, не можешь призвать к ответу. Глупейшее положение! Отрываются люди от важных дел, получают командировочные, едут проверять… Летят на ветер денежки, так нужные фронту. Преступное разбазаривание государственных средств!

Она решила прибегнуть к почерковедческой и биологической экспертизам, надеясь, что по адресу на конверте, по самому письму те определят лицо и душу анонимщика. Заключение экспертов пришло скоро, и с его помощью Юлии Андреевне удалось отыскать виновного. Им оказался товаровед, представительный гражданин с буйной шевелюрой. Узнав об этом, райпрокурор шлепнул себя по лбу: «Точно. Как я мог забыть?» Он рассказал Юлии Андреевне, что месяца за три перед войной обратил внимание райфо на мелкие махинации товароведа, завышающего цены на приходящие в район товары. Завышение оказалось незначительным. Аничев посчитал возможным не привлекать товароведа, ограничиться предупреждением. А тот затаил обиду и отомстил.

Юлия Андреевна передала «представительного гражданина с буйной шевелюрой» районному следствию, а сама, прежде чем уехать, попросила заслушать ее на бюро райкома. Она считала необходимым реабилитировать не только прокурора, но и коммуниста Аничева.

Ее слушали с интересом. А ее мысли по поводу «заслона» анонимщикам — письме в ЦК с просьбой запретить расследование анонимок — были встречены горячим одобрением.

Утром она никак не могла проснуться. Слышала стук в дверь, голос Аничева, будивший ее, вспоминала вчерашний разговор в райкоме: «На станцию вас отвезет Геннадий Павлович», но, слыша и понимая все, не могла проснуться. Разбудила ее тишина. Юлия Андреевна вскочила, оделась, выбежала на крыльцо. Аничев уже отъезжал от гостиницы.

— Геннадий Палыч, я готова! — крикнула она.

Райпрокурор завернул лошадей.

Повалившись в мягкое душистое сено, которым было выстлано дно телеги, Юлия Андреевна весело приветствовала Аничева:

— Доброе утро. Что так плохо будили?

— Решил, вы ехать раздумали. Доброе утро.

Верно, оно было добрым, сегодняшнее утро. Добрым и совсем мирным. Луна, очень яркая вечером, сейчас в свете поднимающегося солнца поблекла.

Справа и слева колосились яровые, дорога петляла в них, проторенная пешеходами и ездоками, которым лень было обходить или объезжать огромное поле между райцентром и станцией.

Аничев понукал лошадей, не давая им переходить на шаг. В его опущенных плечах, поникшей голове Юлии Андреевне виделась все та же, не покидавшая его угнетенность. Она с сожалением подумала: «Никак не отойдет». Тронула его за рукав, попросила:

— Пожалуйста, поднимите голову.

Аничев поднял голову, но по-прежнему оставался невеселым. Подсаживая Юлию Андреевну в вагон, он сказал:

— Мне повезло, что на расследование прислали вас. Мне очень повезло, что прислали именно вас.

Есть люди, нестерпимо боящиеся старости, седых волос, морщин на лице. Бесспорно, старость не красит. Но если прожитые годы не похожи на запутанные заросли ивняка, и выбранный тобою друг — воистину тебе друг и спутник, старость станет тем спокойным финишем, к которому идет каждый.

Укладывая в чемодан смену белья, пару полотенцев, пирожки, испеченные Юлькой, Модест Аверьянович все больше настраивался на философский лад. Своего отъезда он трудно добивался, пока, правда, едет не на фронт, а всего-навсего в Москву, но именно его жизнь, не похожая на запутанные заросли ивняка, порукой ему в том, что на фронт он попадет. Вчера он написал сыну:

Юлия Андреевна в эту ночь не ложилась, ходила нечесаная, растерянная. Все у нее валилось из рук, она подходила то к буфету, то к шкафу и подолгу стояла, обескураженная тем, что не может вспомнить, зачем подошла.

— Юля! — окликнул ее Модест Аверьянович. — Брось все к черту, посиди со мной.

Они сидели, обнявшись, готовые продлить эти минуты до бесконечности и прервать их по первому телефонному звонку. Прощальные минуты! Какой совершенный секундомер уследит за их спринтерским бегом?! Необходимо сказать так много, а слов нет. Слова куда-то исчезли, провалились.

— Юленька! — говорит Модест Аверьянович. — Моя самая умная, самая сознательная из всех женщин земного шара, Юленька! Ты не станешь убиваться, мучиться, понимая, что иначе я не могу.

Она молчит, складывая на коленях треугольничком истерзанный носовой платок. Сущенко гладит ее волосы и впервые замечает в них седину. Он прижимает к себе Юлькину голову и, не сдерживаясь, не боясь неискренности, произносит:

— После Игоря ты самый дорогой мне человек.

А минуты бегут…

Почему молчит Москва? Он заказал разговор еще до завтрака.

— Модя! — Юлия Андреевна высвобождается из его объятий.

Сущенко настораживается. Он догадывается, о чем сейчас заговорит Юлия.

— Я не имею права рассказывать. Но ты — это ты. Тебе можно. Дело в том, что… понимаешь, я никуда не эвакуируюсь. Меня оставляют здесь. Как Дину Долгову. Аркадия Обояна. Ты тоже должен понять. Мне нельзя было отказываться: я в совершенстве знаю немецкий. Для тебя главное — попасть на фронт. Для меня…

Он перебивает:

— На той неделе майор Зимин спросил, как я смотрю на то, чтобы ты осталась. Поначалу я был ошеломлен. Моя Юлька — в тылу у немцев? Но ответил я Зимину вот что: «Честнее человека не найдешь».

— Спасибо.

— Будь осторожна, Юленька. Помни, в городе тебя многие знают.

— Да, я перееду в район. Ты обо мне не тревожься. Себя береги.

Пронзительный звонок заставляет обоих вздрогнуть. Сущенко хватает с рычага трубку, но, увы, это не Москва.

— Модест! — кричит в трубку Куликов. — Ты дома, а я ломлюсь к тебе в управление.

— Дружище, здравствуй! — тоже кричит в трубку Модест Аверьянович. — Хорошо, что позвонил. Через час я уезжаю. Что? И ты? Ну, елки-палки, у тебя же бронь. А, молодец. Как отнесся к твоему решению Виктор? Ну, верно. Да, да, я знаю. Завод эвакуируется в Казахстан. Я дал Шерстобитову на всякий случай адрес Игоря. Он обещал его разыскать. Как твои? Еще не говорил? Нет, Юлии все известно, она одобряет… Будь здоров, старина! Жив и здоров. Обязательно. Спасибо. И ты своим.

Сущенко опускает на рычаг трубку, подходит к чемодану и так же, как недавно Юлия, растерянно стоит над ним, не помня, что собирался в него положить еще.

Снова звонок. Продолжительный и настойчивый. Москва!

Куликов еще издали увидел худую фигуру сестры. Как всегда, Саня встречала его на улице. Они быстро вошли в дом. Лялька сидела на тахте, обхватив колени руками, Лена перебирала клавиши. Чемоданы, узлы, перехваченные ремнями, корзины с провизией были перенесены поближе к двери, чтобы их можно было без задержки выносить.

— Ну что? — спросила Елена.

Куликов натянуто улыбнулся:

— Все нормально. Завод эвакуируется в Казахстан. Переводить на платформы его начнут завтра. Да, не сегодня. Брать с собой можно многое: постель, всякую кухонную утварь, короче, не ограничивают. Но поедете вы без меня. — Он вытер со лба пот, перевел дыхание. Смотреть на своих женщин он не мог.

— Что значит — без тебя? — спросила Лена, держа руку на крышке, рояля.

Если бы она спросила не так спокойно!

— Меня призывают. Сегодня ночью я ухожу. И прошу вас…

Он не мог продолжать. Сестра изменилась в лице, Лялька вскочила, подбежала к ней. Лена не двинулась с места, не повысила голоса, не сняла руку с рояля:

— А твоя бронь?

— Леночка! Лариса! Я не могу говорить об этом с Саней, но вы не она. Пользоваться бронью, когда чувствуешь себя здоровым, сильным, когда знаешь, что на фронте ты во сто крат больше нужен, чем на заводе… Дорогие мои, вы же не захотите, чтобы я возненавидел себя, проклял… Ну, будьте благоразумны.

— Ваня! Что ты наделал, Ваня… — стонала сестра.

— Тетя, успокойтесь. Сейчас же… Папа прав. Папа совершенно прав. Мы должны гордиться им, а не распускать нюни. Когда провожали соседского Маркушу, вы не ломали рук, не причитали: «Маркушенька, что ты наделал?». А он так же — добровольцем… И у него похуже: двое сосунков осталось…

Куликов благодарно слушал дочь. Она стояла подле тетки, спиной к матери, с пылающими щеками, горящим взглядом. Как он любил ее такую! В гневе, равно как и в смущении, Лялька казалась красавицей.

Елена молчала.

«Что она, так и простоит истуканом? Так и не скажет ничего?» — думал он, обнимая и успокаивая сестру.

Но Елена заговорила:

— Давайте обедать. Ляля, достань вина. От пирога отрежь половину, в дорогу папе.

— Мне ничего не нужно. Я ведь с пайком. Вот только белых подворотничков бы.

Саню точно ветер поднял. Всхлипывая, она поставила на стол ручную машину, бросилась развязывать узлы, отыскивая, куда она припрятала полотно. Лялька убежала на кухню. Самый раз подойти к Лене, поговорить. Поговорить? О чем? «Я тебя всю жизнь любил без памяти, а ты меня — нет»? Спросить, отчего двое умных людей не смогли сложить нормальной жизни? О таком ли говорят при расставании?

Не впервые Куликов не знал, с чего начать разговор с женой, но впервые ему не хотелось разговора.

— Ванюша! — Елена увела его в Лялькину комнату, усадила. — Сколько у нас с тобой свободного времени?

Господи, олимпийское спокойствие!

— Через полтора часа я должен быть в военкомате.

— И больше не придешь домой?

— Не знаю. Отправляют нас ночью.

— Так вот, Ваня… слушай! Завод для нас без тебя не существует. — Она качнула головой, не давая ему возразить. — Не нужно. Что бы ты ни сказал, не поможет. Я достану эваколисты в филармонии. Уедем. — Она вздохнула, обняла Ивана Трофимовича. — Не умею я о таком, Ваня, а надо. Ты должен знать: с Виктором меня ничто не связывало. Почему я столько времени молчала? Ты подозревал меня, а подозрение оскорбляет. Но ты помнишь: когда меня в самом деле захлестнуло, я не лгала. Ушла, и все. А вернулась… Большая любовь, Ванюша, должна быть щедрой. Щедро простивший не смеет унижать недоверием. Нет, нет. — Она положила на его руку свою, прозрачную, с длинными пальцами. — Я тебя ни в чем не обвиняю. Разве в том, что ты чересчур меня любил… Виновата перед тобой я. Как ты, Ваня, любят не многие. И не многих. Меня мучает, что ты не был со мною счастлив.

Иван Трофимович слушал жену, потрясенный, с бьющимся, как у мальчишки, сердцем. Но сколько же горечи должно было лечь на его сердце, если в ответ не родилось ни одного благодарного слова!

— Надо ехать с заводом, Леночка! Так проще, легче… — сказал он.

— Все, Ванюша. Не трать время на пустые уговоры. — Она вышла в столовую. — Ляля, обед готов?

Он смотрел, как жена идет — неторопливо, спокойно. Он дивился ее тонкой девичьей талии, высокой прическе. Многие женщины за четыре военных месяца изменились хотя бы в том, что не очень следили за одеждой, прической, внешностью. Лена была верна себе даже теперь, даже накануне эвакуации. Теплый душ перед сном, зарядка и холодный душ утром. Она очень сильная. Однако уезжает он сегодня от нее без боли и тревоги. Словно опали путы, воздух очистился, легко дышится. Неужели он выздоровел?

Шерстобитов мчал машину на недозволенной скорости, остановил ее не перед домом Ивана, а далеко проехав. Лену он увидел во дворе. В легкой сиреневой блузке, в облегавшей бедра юбке, она походила на стройную девчонку. Сумасшедшая! Полотенца развешивает, значит, действительно не собирается уезжать.

— Ты в своем уме? — накинулся на нее Виктор после короткого приветствия. — У тебя дочь. Золовка не первой молодости. На что ты их обрекаешь? Не желаешь о себе, о них подумай.

Лена встряхнула последнее, седьмое, полотенце с широким русским кружевом по краям, перебросила его через веревку, осведомилась:

— Крик продолжишь в доме или здесь?

Она пропустила его первым в комнату, замешкалась в передней. Его злили ее неторопливость, ее спокойствие. Какое ей дело, что у него нет времени? Почему его привело в негодование известие, что она не едет? Его ли это дело, наконец? Сидя в машине, он задыхался от душивших его слов. О, он ей скажет. Он всей ей скажет. Эгоистка! Если ей хочется рисковать собой… Новый поклонник появился? С ним надо ехать? Будь добра. А причем дочь? Он скажет ей!.. Но она вошла, надменно-вежливая, с поднятой бровью, и он беспомощно залепетал:

— Из-за меня не едешь? Обещаю не замечать твоего присутствия. Ты видеть меня не будешь. Елена, образумься. Иван просил.

— Говори тише, Саня больна. Почему ты отпустил Ивана?

— Хо-хо! — Виктор взмахнул перед ее лицом ладонью, похожей на лопатку. — Твой Иван одержимый. Я ругался с ним до хрипа. Ему героизма захотелось. Думает на передовой быстрехонько заработать пару орденов. Слава, черт возьми, посильнее страха смерти.

Его остановил ее полный презрения взгляд:

— Уходи!

Он не понял, что ее возмутило:

— Лена…

— Убирайся.

Она стояла перед ним, сжав кулачки. Его потрясли эти белые сжатые кулачки.

— Лена! Я не заслужил. Было время, вспомни…

— Избавь меня от воспоминаний. Ты пришел попрощаться? До свидания. Передай Любе привет и мое уважение.

— Но…

— Извини, я должна пройти к Сане.

Он был взбешен:

— Эгоистка! Самонадеянная эгоистка!

Бабушка собирала Борьку в дорогу с той деловитостью, с какой она обычно садилась за свою швейную машину. Известие, что внука посылают учиться в авиационное училище, она приняла спокойно, будто Борька уезжал на неделю в ее хутор.

Вечером все вместе сочиняли письмо на Урал:

От своего имени Дина написала:

Борька приписал коротко и скупо:

Проснувшись на другой день, Дина услышала Борькин сдержанный смех.

— Ба, ну что ты делаешь? Меня товарищи засмеют.

Борька пытался вытащить из рюкзака часть провизии, уложенной ему на дорогу бабушкой. Та не давала.

— Динка, хоть ты ей скажи, — взмолился Борис.

Бабушка не позволила Дине открыть рта:

— Здоровому куску и дух радуется. Не понравится домашняя еда, поматросишь да забросишь. А покуда пусть лежит.

Дина взглядом попросила брата: «Ладно, не трогай».

Бабушка держалась героем, все поучала внука, как он должен вести себя в вагоне, если случится налет. На вокзале, заталкивая под пуховый платок свои волосы-одуванчики, она раздраженно твердила, что платки-де нынче вяжут — руки бы тем вязальщикам отрубать, кляла вагоны, где от духоты самое клопам заводиться, бодро напутствовала внука: «Что в душе имеется, того не купишь, не продашь. С им родиться надо. Ты будто с добрым родился, так сохраняй в себе доброе…», но и Дина, и Борька видели, как трудно бабушке прятать рвущиеся наружу слезы. Борька крепко обнял бабушку, пообещал: «Краснеть за меня не будешь». Дине он крикнул уже с подножки вагона: «Держись, сестренка!».

Вернувшись с вокзала и стараясь уничтожить гнетущее после Борькиного отъезда ощущение пустоты, Дина взялась за уборку. Неожиданно вспомнилось… Бабушка привезла ее в хутор. Стояла ранняя весна. Гомонили, как грачи, хуторские ребята: в прятки играли. Дина присоединилась к ним. Ей поручили считать:

Дина считала, считала, круг уменьшался, и вот она уже одна осталась. Ей жмуриться. Похоже, и сейчас она посчитала «коледу, коледу…» Вышли из круга родители (с ними так и не удалось свидеться), вышел Борька, Лариса. Она одна. Ей жмуриться.

Впрочем, нет. С нею бабушка. Ее незаменимая бабушка. Ходит по коридору, кому-то говорит: «Я б смеялась, да плакать охота». С нею бабушка, можно не бояться, ничего не бояться…

Завыла сирена. Начинался налет.

Жизнь в хуторе текла спокойно, немцев здесь еще не было. Но хуторяне бывали в городе и привозили одну новость страшнее другой. Дина слушала их, веря и не веря. «Неужели люди, — думала она, — пусть они называются врагами, но люди, могут так действовать?»

Из города они с бабушкой ушли пешком. Город напоминал огромный пылающий костер. Горели хлебокомбинат, вокзал, мост через речку, институт. Было страшно от пляски огня, от ощущения невозвратности, гибели чего-то общего со всеми и вместе с тем очень личного, своего. Юлия Андреевна, прощаясь, напутствовала:

— Живи тихо, ни во что не вмешивайся. Понадобишься — позовем. К тебе придет человек, передаст поклон от меня. Что он скажет, то и выполнишь.

Дина места себе не находила в ожидании того человека. Этак и война закончится, пока он надумает прийти.

— Динка, сходи воды принеси, — попросила бабушка.

Дина взяла ведра, спустилась к кринице. Ночью выпал снег. Дина шла по-над садами, мимо свиридонихиной левады, оставляя на снегу первые следы, и удивлялась, какими маленькими выглядят отпечатки ее ног на огромном белом покрове. Только она отошла с наполненными ведрами от криницы, как перед нею возник парень. Он был невысок, в узком пальто, в детской кургузой шапчонке со спущенными «ушами», со свертком в руках. Его темные глаза напоминали Лялькины.

— Кланяется вам Юлия Андреевна.

— Спасибо, — растерянно ответила Дина, не зная, поставить ли ей ведра и слушать «ходока» прямо на дороге или пригласить в дом.

— Завтра в полдень приходите на толчок, — пригласил гость, будто век был знаком с Диной, а толчок находился не в шестнадцати километрах от хутора, а, в лучшем случае, за свиридонихиной левадой. — Прихватите чего-нибудь из продуктов: вроде на менку. Счастливо!

— Молока, может, попьете?

— Благодарен, спешу. — Он направился к песчаному карьеру, и Дина смотрела ему вслед, пока он не скрылся.

Всю ночь они с бабушкой прошептались, лежа на просторной кровати в пустой горнице бабушкиной сестры. С первыми петухами Дина собралась в дорогу. Бабушка проводила ее до железнодорожного полотна, шепнула «аккуратненько там», перекрестила.

— Ты ж неверующая, — улыбнулась Дина.

В город она шла тем же путем, что из него, отмечая про себя: «Мост через речку наводят новый, охраняют… хлебопекарню восстановили… физкорпуса в педагогическом как не бывало». Встречались немцы. Дина напряженно прислушивалась к их речи, проверяя себя, все ли понимает.

Толчок (его чаще называли «барахолкой») помещался за школой. Народу на толчке вопреки Дининому ожиданию оказалось много. Можно было подумать, что все, кто остался в городе и его окрестностях, сошлись здесь не столько ради того, чтобы купить, продать или выменять, а чтобы находиться поближе друг к другу, как бывает при пожаре или наводнении. Дина дважды пересекла толчок из конца в конец, но Юлии Андреевны не увидела:

«Как же мы встретимся?» — недоумевала она.

— Девушка, — окликнул Дину жестянщик, шумно постукивавший по кастрюлям, — подойдите сюда.

Дина направилась к его ларьку и под навесом увидела Юлию Андреевну. То есть она скорее догадалась, что это Юлия Андреевна, чем узнала ее. Из-под серой каракулевой шапочки выбивался рыжий перманент, ресницы были немыслимо подведены, брови-щетки сбриты до узкой ниточки, губы накрашены высоким «сердечком», шею перехватывал пестрый, легкомысленно тонкий для зимнего времени, шарф. Да и пальто странное — со множеством крупных карманов и пуговиц, из ворсистого тяжелого материала.

— Дина, — заговорила Юлия Андреевна, — скоро понадобятся продукты. Тебе поручается заготовка их. Крупы, сало, соль. Я в городе больше не появлюсь, держи связь с Карпом Карповичем. — Она указала на жестянщика. — Продукты складывай у Маруси Золотовой. Она вне подозрений: жена осужденного! И прислушивайся к тому, о чем говорят вокруг. Необходимо выяснить, кто из русских активничает с немцами, выдает своих. Это важно, Дина. Все, стоящее внимания, сообщай Карпу Карповичу. Позже он скажет тебе, где будешь работать.

Стук по ведрам прекратился, и послышался шум, словно вокруг клокотала вода.

— Облава, уходите, — сказал жестянщик.

— Быстро отсюда! — Юлия Андреевна поспешно направилась к воротам.

Дина устремилась за ней, ее оттеснили. Она пыталась сопротивляться натиску, поняв же, что это бесполезно, покорно разрешила нести себя по течению. А течение направлялось то к главным большим воротам, то к маленьким, за ларьками, то на середину толкушной площади. Люди, спрессованные течением, составляли плотную массу, но каждый человек в отдельности был щепкой, которую можно отшвырнуть, поломать. Оглушали свистки, из гула голосов выделялось одно слово: «Полицаи». Дина видела, как грубо хватают людей и куда-то волокут, словно они не живая плоть. Зрелище вызывало отвращение, и, несмотря на то что Дина не сделала, не успела еще сделать ничего такого, за что бы можно было опасаться быть схваченной, она страшилась того, что ее схватят. Очутившись подле школьного забора, Дина вспомнила: в нем где-то должен быть «лаз» — плохо прибитая доска. Она осторожно подергала доску. Точно, вот он! Через него они с Лялькой убегали с тех уроков, к которым плохо подготовились.

Проскользнув в образовавшуюся щель, Дина пересекла школьный двор, вышла на улицу.

Лиза Чуксина выбралась на толчок с утра пораньше. С тех пор как в городе появились немцы, толчок сделался для нее чем-то вроде работы, требующей ее присутствия на нем полный восьмичасовой день. Перед отступлением советских частей Чуксина лихорадочно запасалась солью, мылом, спичками, растительным маслом и теперь ежедневно устраивала обмен ставших дефицитными продуктов. Вечером она с вожделением разглядывала новые вещи, за которые в мирное время пришлось бы отвалить кучу денег, а нынче они приобретались за бесценок. Так, шерстяной свитер, совсем новый, обошелся ей не дороже рубля — Лиза отдала на него пачку соли и пол-литра рафинированного масла. Сбывалась ее давняя мечта: разбогатеть.

Лиза родилась в многодетной семье судейского казначея. Мать погуливала, отец пьянствовал, пару чулок покупали на всех девчонок, так что, выйдя замуж за своего Гаврюшеньку и перейдя в его шестиметровую комнату, Лиза облегченно вздохнула. Но чем больше у нее появлялось одежды и посуды, тем ненасытнее она становилась. Она завидовала каждой тряпке, приобретенной соседкой, каждой комнате, в которой было больше, чем шесть квадратных метров, каждой зарплате, превышавшей зарплату Гаврика. Сестер, зачастивших к ней на чаи, она скоро отвадила, а узнав об их отъезде, обрадовалась: исчезла угроза помогать нахлебницам. На похороны отца не пошла, сказалась больной: надо же было нести что-то на поминки! Но поздравить мать со вторым замужеством помчалась, купив бутылку вина. Говорили, отчим — краснодарец, возможно, мать уедет к нему, тогда Лиза перейдет в родительскую комнату. Так и случилось. Мать уехала, Лиза опять поселилась в доме, где протекали ее детство и юность.

Но зависть продолжала точить. Уже мала Лизе родительская комната, уже за́рится на комнату Алексевны, а не удается ущемить пьянчугу-соседку, пишет ее разлюбезной Катеньке, будто умерла мать. То ли еще от злости сделаешь?

С годами тоска по большой квартире приобретает чудовищные размеры. Заглядывая в чужие окна, Лиза вздыхает: «Живут люди!». Ясно, первое, чем занялась она при немцах, была квартира. Ей приглянулась ивановская. Площадь — хоть сад высаживай. К тому же надежно: селекционер умер, Юлька — коммунистка — либо на фронт ушла и сгинет там, либо уехала в тартарары, можно спокойно и навсегда обосноваться.

Дни и ночи Лиза терла полы, перебирала вещи Ивановых, прикидывая, что оставить себе, а что оттащить на толчок. Поэтому сегодня и появилась здесь с утра пораньше.

Она выгодно приторговывала у худенькой старушки лисий воротник, когда пронзительный свисток над ухом сорвал торг. Старушка испуганно сунула пушистый комок за пазуху и была такова. У Чуксиной чуть сердце не разорвалось от досады. Дурьи головы! Шарахаются от полиции, точно каждый положил бомбу под немецкую комендатуру. Проверят документы и отпустят!

Увы, ее не отпустили, привели вместе с другими в городскую управу. Ожидая проверки, Чуксина недовольно разглядывала задержанных, точно из-за них у нее сорвался выгодный торг. Ее внимание привлекла стоявшая у двери женщина. Что-то неуловимо знакомое почудилось Лизе в ее профиле, в повороте головы, в очертании губ. Она напрягала память. Нет, не знает она ее. Рыжая, намалеванная фифа!

Задержанных проверяли трое полицейских. Один был стар и медлителен, другой молод и проворен, третий не так чтобы стар, но и не молод, с неприятным взглядом раскосых глаз, и он-то, похоже, считался главным. Рыжая фифа не стала ждать приглашения, сама подошла к медлительному полицейскому, небрежно протянула ему паспорт. Ее подведенные бровки играли, глаза щурились. И снова Чуксиной показалось, что она знает женщину, и знает с неприятной для себя стороны. «Кто такая?» — терзалась Лиза, присматриваясь к фифе. Некрасивая. Рослая. Руки крупные, узловатые, не женские. У кого она такие видела?

И вдруг Чуксину пронзила догадка. Прокурорша Иванова! Дочка покойного селекционера Андрея Хрисанфовича, в чьей квартире они с Гавриком так удобно расположились. Лиза, бывало, частенько думала, глядя на прокуроршины руки: «Просто мужичка какая-то. Кто скажет, что из благородных?». Вот те на! Иванова в городе? Перекрасилась? С чего бы это?

Тем временем фифа-Иванова спрятала в сумку паспорт, улыбнулась полицейскому, точно он был ей лучшим другом, поплыла к выходу. Лиза так и рванулась за ней. Фифа одарила и ее дружеской улыбкой, неспешно вышла. Чуксина подбежала к пожилому полицейскому:

— Вы кого отпустили?

— Осади назад, — проговорил тот, толкнув Лизу.

Она переметнулась к раскосому, казавшемуся главным, взволнованно зашептала:

— Знаете, кого он отпустил? Советскую прокуроршу. Перекрасилась, расфуфырилась, а она это. Прокурорша Иванова, соседка моя бывшая.

Раскосый вперил в Лизу тяжелый взгляд, придвинул к ее лицу свое:

— Прокурор Иванова? Не врешь?

Лиза немного струсила, но вспомнила выбеленные стены своей новой квартиры, решительно подтвердила:

— Она. Руки ее. Волосы можно перекрасить, руки — нет.

Раскосый хмыкнул, шумно выдохнул: «Петро, оставайся. Никого без меня не отпускай», шагнул прямо к двери и скрылся за нею, оставив Лизу в смятении: что, если она ошиблась?

Юлия Андреевна и по улице шла не торопясь, как и следовало идти княгине Вольской, чей облик вместе с фамилией она приняла. Но спокойствие давалось ей нелегко. Встретить сразу двоих знакомых! Прав был комиссар Толстой, требовавший, чтобы на связь с Карпом Карповичем отправлялась не она. Неужели Чуксина узнала и выдаст? Монгол-то ее не заметил, занимался другими. Подумать, Монгол на свободе. Бежал? Печально. Служит немцам? Такие им и служат. Отребье. Гниль. Она остановилась у закрытого киоска, вытащила из сумки зеркальце, взглянула в него, якобы поправляя шапочку, увидела на противоположной стороне улицы Дину. Умная девчонка! Пошла за нею следом. Теперь, в случае беды, Карп Карпович будет в курсе.

Оглянулась. Ее догонял Монгол. Т-так… Надежная ли защита от Родиона Золотова паспорт и визитная карточка княгини Вольской? Что делать? Идти дальше, пусть догонит, заговорит? Повернуть навстречу, чтобы и Дина его увидела? Помнит его Дина? Очень важно рассказать о нем Карпу Карповичу и Марусе Золотовой. Хитер! Остановился неподалеку, изучает. Он еще не узнал ее. Несомненно, выдала Чуксина. Но он в сомнении. Пожалуй, не так-то дурно скопирована княгиня Вольская.

Княгиню Вольскую — страстную любительницу цветов — Юлия Андреевна запомнила по частым визитам ее к отцу. Высокая, худая, с выбритыми бровями и яркой помадой на губах, она сильно грассировала, жеманничала. Выезжая куда-либо, она раньше слала визитную карточку (в архивах отца их сохранилось больше десятка). Знакомясь, она пышно титуловала себя, каждому объясняла, что актер Вольский ее сводный брат, весьма талантлив, давно мог стать актером Императорского театра, но, к сожалению, он — дитя провинции.

Что делала сегодня княгиня Вольская на толчке? Пыталась продать или выменять золотые серьги. Куда пойдет княгиня Вольская, выпущенная с миром из городской управы? Поищет ювелира.

Мимо проходили немецкие офицеры. Судя по громкому говору и красным лицам, оба были навеселе. Издав радостное восклицание, какое издают при встрече с друзьями, Юлия Андреевна пошла навстречу немцам, не выпуская, однако, из поля зрения насторожившегося Монгола.

— Простите, — произнесла она по-немецки, сильно грассируя, — не известен ли господам офицерам какой-нибудь ювелир? Да, да, простой ювелир, способный оценить дорогую реликвию. Двадцать лет назад я нашла бы оценщика без подсказки, а сейчас… здесь все чужое, даром что родина.

— Ювелир? — переспросил немецкий офицер, блеснув золотыми коронками зубов. — О, фрау стоит подождать до завтра. Ювелир — это обязательно еврей, а всех евреев завтра пригласят на кладбище. У фрау есть возможность встретиться там не с одним оценщиком, а с десятком.

Довольный своим остроумием, он подмигнул товарищу, пьяно расхохотался.

— Оценщик найдется и среди коммунистов, — вставил второй.

Галантно козырнув Юлии Андреевне, они пошли дальше, смакуя понравившееся им слово «оценщик».

Во время беседы с немцами Юлия Андреевна заметила, что Дина перешла улицу, присела на корточки подле киоска, высыпала себе на колени из корзины кульки, достала хлеб и, густо посыпав его солью, принялась есть. К Дине подошел Монгол.

— Чего расселась, как на базаре? Проваливай.

Дина трудно сглотнула застрявший в горле кусок, промямлила: «Места, что ли, жалко?», медленно взялась складывать кульки в корзину.

— Документы! — потребовал у Юлии Андреевны Монгол.

Юлия Андреевна безмятежно спросила:

— В который раз? Только что меня загнали в какой-то дом, как… да, как овцу, и тоже проверяли. Смешно. — Говоря это, она небрежно, двумя пальцами, вытащила из сумки паспорт, протянула Монголу. Он внимательно перелистал его, долго разглядывал вложенную в него визитную карточку княгини Вольской, скользнул по лицу Юлии Андреевны нагловатым, насмешливым взглядом:

— Снимите перчатки.

— Перчатки? — Юлия Андреевна расхохоталась, подражая удалившимся немцам. — Хотите извиниться? Для этого не обязательно снимать перчатку. — Она поднесла к губам Монгола руку, точно в самом деле верила, что он собирается ее поцеловать.

Монгол грубо ударил ее по руке, крикнул:

— Снимай!

— Фи, невежественно! Будьте любезны!

Он впился в ее оголенную руку подобно гадалке, которая по линиям предсказывает судьбу, зло усмехнулся.

— А кем она была, эта княгиня? — спросил он, постукивая визитной карточкой по паспорту.

— Как — была? Была княгиней и вернулась княгиней. Великая немецкая нация везде восстанавливает справедливость. Собственно, а вы кто такой? Почему учиняете мне допрос? Вы — власть?

— Да, я власть. Золотов — и власть, не укладывается? Знать бы вам, что будет война, эшелон с заключенными разбомбит, Монгол драпанет и здесь объявится, вы бы припаяли ему не так строго. Верно? Ну, хватит вколачивать баки, прокурор Иванова. Я срисовал вас, вы срисовали меня. Дальше филонить не стоит. Я могу без особого шухера убрать вас, но желаю, чтобы немцы увидели мое старание. — Он с наслаждением сыпал словами из воровского жаргона, продолжая издевательски постукивать визитной карточкой княгини Вольской по паспорту.

Юлия Андреевна негодующе воскликнула:

— Mein Gott! Что еще за Иванова? Милостивый государь, я не для того следовала к своим землям из самого Цюриха, чтобы от… извините, не знаю от кого, терпеть… как это… да, хулу. Куда прикажете пойти для ликвидации недоразумения?

Раскосые глаза Монгола смотрели с прежней насмешкой. Короля вокзалов и рынков не обманул ни картавый выговор, ни сильно измененная внешность. Врагов своих он запоминал цепкой памятью, навечно.

— Пойдемте, к н я г и н я, в комендатуру.

Он сделал ударение на слове «княгиня», еще раз давая почувствовать своей жертве, что уйти от него ей не удастся.

Дина бежала до нэпмановских домиков, не останавливаясь. Маруся, открыв ей дверь, вскрикнула:

— Приехала! Заходи, голубушка, заходи. — Заметила расстроенное лицо Дины, шепотом спросила: — Стряслось что?

— Маруся, Монгол в городе. Служит в полиции. Сейчас Юлию Андреевну увел. — Она рассказала все, чему была свидетельницей.

— Ой, Динка! — Маруся сорвала с крюка ватник и теплый платок. — Сиди, жди. Я мигом.

— Ты к жестянщику?

— К нему. Запирайся.

Дина места себе не находила в ожидании Маруси. Представить только, Монгол узнал Юлию Андреевну! Счастье, что, выбравшись через лаз с толчка, Дине пришло в голову постоять возле городской управы… Монгол в городе! Вспоминая тяжелый взгляд его раскосых глаз, она холодела.

Маруся пришла не скоро. Подсела к столу, на который Дина выложила привезенные на менку продукты, сумрачно уставилась на еле тлевший в печи огонь:

— Нам велено идти завтра на кладбище, смотреть, как людей будут расстреливать.

— Просто смотреть?

— Ты бы хотела — «не просто»? — Маруся сняла с головы платок, и Дина увидела, как она осунулась, подурнела. — Боже, что оно делается? Наташку эвакуировала с детским садом, не знаю, где сейчас, жива ли? Славка воюет, а может, уже убит. Тут людей истребляют, как мух. Ходишь по земле, а тебе кажется — по раскаленным углям. Ничего во мне не осталось, кроме страха. Страшно засыпать, страшно просыпаться.

Дина слушала ее причитания, глядя в окно. Там валил крупный снег, день был сер и холоден, мотался на клене одинокий побуревший лист. Дина напряженно ждала, когда его оторвет и он свалится, а он все висел, упрямо цепляясь за ветку, где знал зеленую юность, и теплые дожди, и горячее солнце. Почувствовав, что застывает, Дина потянулась за вязаной кофточкой:

— Не пойму все же, для чего нам идти на кладбище?

— Туда сгонят народ, чтоб смотрел, устрашался и не тявкал. Ну, а мы попробуем голос подать. — Маруся достала из-за пазухи отпечатанные на тонкой бумаге листовки. — Бо́льшую половину я уже покидала в почтовые ящики. Читай!

Дина прочитала:

Побуревший лист оторвался наконец от ветки клена, закружился на ветру, ударился о стекло.

— Родьку Золотова придется уничтожить! — тихо произнесла Маруся, следя, как и Дина, за виражами кленового листа.

Дина не стала расспрашивать, кто его уничтожит, когда. Ноги казались чужими от усталости.

— А что он сказал о Юлии Андреевне? — спросила, подразумевая жестянщика.

— Будут думать.

Борясь с дремотой, Дина буквально раздирала глаза.

— У кого я читала, не помню… — Она мучительно перебарывала оцепенение. — «Сравнить предателя не с кем и не с чем. Даже тифозную вошь сравнение с предателем оскорбило бы». Похоже, у Горького. Да, у Горького.

Маруся высыпала в печь кастрюлю угля, повторила в раздумье:

— Тифозная вошь… Так вот, голубушка: помочь уничтожить эту тифозную вошь поручают нам.

Дремоты как не бывало. Дина уставилась на Марусю широко раскрытыми глазами, не до конца еще осмыслив сказанное ею.

Лялька сидела неподвижно. Умирала тетя Саня. Еще вчера она была в сознании и с обычной для последних дней печалью возобновляла один и Тот же разговор: «Из-за меня вы остались… мучаю я вас… скорее бы конец…», а сегодня уже не узнавала ни племянницу, ни золовку, только тихо всхлипывала, как бы жалуясь на несправедливость замешкавшейся смерти.

Тетю Саню парализовало на второй день после того, как мать раздобыла эваколисты. Саня, плача, упрашивала Лену и Ляльку уезжать без нее, за нею, дескать, соседка присмотрит, но Лариса прикрикнула на тетку, запрещая ей думать о них так плохо.

В поисках врача Лялька обегала весь город, а найдя и упросив прийти, нетерпеливо ждала его заключения.

— Не поднимется, — сказал, прощаясь, врач.

— Поглядим, — ответила Лялька.

Из медицинского справочника, найденного в домашней библиотеке, она вычитала, что при параличе «угасают рефлексы, падает тонус мышц», и изо всех сил старалась не дать «угаснуть рефлексам». Трижды в день она массировала тете Сане руки и ноги, грела на примусе, пока не закончился керосин, воду для ножных ванн, убеждала тетку, что, если она будет молодцом, — они смогут приступить к зарядке.

Лена Куликова молча следила за отчаянными усилиями дочери, открывая в своей Ларисе не известные ей до сих пор качества. Инстинкт матери подсказал ей, что дочь беременна. Открытие причинило боль. Где и в каких условиях придется дочери рожать? Она вспомнила свою беременность. Иван задаривал ее сладостями, настаивал на многочасовых прогулках и, как бы ни уставал, шел с нею после работы за город. Домой они возвращались с огромными букетами полевых цветов. Она была счастлива ожиданием материнства, любовью мужа, успехами в музыке. А потом, как грозовые разряды, ее поразило новое чувство, такое сильное, перед которым нельзя было устоять. Она не хотела краденого счастья и ушла от Ивана. Но скоро затосковала по оставленной семье, и новое чувство, казавшееся чудом, превратилось в обычное, подчас раздражающее. Она опасалась, что Иван не простит, а он простил, и опять она превратилась в домашнего бога.

Ощущение благодарности — неприятное ощущение. Она пыталась отказываться от жертв, не быть должницей. Но Иван сопротивлялся, и она сдавалась: «Хотите мне поклоняться — поклоняйтесь!». Собственно, она и Шерстобитову всего лишь разрешала «поклоняться», а он возомнил… На юг за нею кинулся… эгоисткой обругал… Так и есть: эгоистка! Поклонение превратило ее в эгоистку. Золовке было за что не любить ее, считать надменной, неблагодарной…

Смерть обладает способностью очищать. Перед ее приближением человек предъявляет себе суровый счет, жаль — оплатить его не всегда достает времени. Умирала Саня, безгранично любившая брата, а так как брат был несчастлив в супружестве, могла ли умирающая принять молчаливое покаяние его жены?

«Вот и отомстила она мне за брата — в оккупации оставила», — подумала Лена, не сводя глаз с пергаментного, изуродованного болями лица.

В первые дни Саниной болезни Лена еще надеялась, что они уедут. Не с филармонией, так с другой организацией. Но болезнь прогрессировала, и Елене стало ясно: они не уедут. Уже взорваны мост и электростанция… Уже ушел последний эшелон…

Приход в город немцев Елена восприняла спокойно.

— Чему бывать, того не миновать, — сказала она дочери. — Не может быть, чтобы нация, давшая миру Гете и Бетховена, занялась уничтожением другой нации, пусть ей враждебной.

Лялька возразила:

— Немецкая нация и фашизм — не одно и то же. Боюсь, мама, плохо нам придется.

Но долго думать о будущем Лялька не могла. Ее преследовало одно желание: вы́ходить родную душу. Однако тетя Саня угасала. Соседка, войдя, прослезилась:

— Спета ее песенка.

Лялька и сама теперь понимала, что «песенка тети Сани спета». Она не отходила от тетки, гладила ее похудевшую руку, старалась запомнить каждую черточку лица. Мать упрашивала ее поесть, а Лялька удивлялась, как можно говорить о еде, когда умирает тетя Саня.

— Тебе нельзя голодать, — сказала Елена, укрывая плечи дочери.

— Почему нельзя? — безразлично спросила Лялька.

«Она ни о чем не догадывается, маленький, наивный жучок. Попозже объясню ей», — подумала Елена.

Ночью Саня умерла. Она долго хрипела и все шевелила губами, будто пыталась сказать что-то склонившимся над нею женщинам, а перед смертью успокоилась, на лице появилось подобие улыбки.

Лена не выдержала. Закрыв покойнице глаза, она ушла на кухню и вволю там выплакалась, неизвестно кого жалея больше — умершую или себя, оставшуюся в живых.

Лялька сухими глазами смотрела на тетку. В мозгу лениво возникали и исчезали мысли: кто им сделает гроб? в каком платье хоронить? где хоронить? Потом так же лениво, как о похоронах, подумала: «Почему мне нельзя голодать?» Хотела встать, пройти в кухню, и вдруг почувствовала сильный толчок под сердцем — такой неожиданный и гулкий, что у нее перехватило дыхание.

— Мама! — крикнула она, схватясь за спинку стула. — Иди скорее сюда.

Вбежавшая Елена застала Ляльку стоящей посреди комнаты с расширенными зрачками глаз.

— Что ты, Ляля?

— Кажется я…

— Да. Знаю.

— Я только сейчас почувствовала.

Они обнялись, и было странно, несправедливо и горько, что в пору такого открытия и откровения третья, та, которая имела право на эту радость больше всех, лежит рядом мертвая, холодная, чужая.

Дина и Маруся добирались до кладбища порознь. Утро выдалось сырым, валил и тут же таял снег, ноги скользили, идти было трудно. Люди в одиночку и группами стекались к кладбищу. В воротах стояли немцы, покрикивали: «Шнель, шнель».

«Для чего устраивают из расстрела спектакль? — спрашивала себя Дина, пробираясь между могилами и памятниками к площадке, где уже толпились жертвы, окруженные цепью немецких солдат. Чтобы устрашить других, как говорит Маруся? Да ведь таким не устрашишь, скорее заставишь ненавидеть».

С мукой думала она о том, что придется молча смотреть. М о л ч а! Внутри все будет кричать, а ты зажмешь рот, сцепишь зубы и не шелохнешься. Какие нужны на это силы?

Она нащупала спрятанные в рукаве пальто листовки. Существование их в какой-то мере примиряло с необходимостью оставаться бесстрастным зрителем. Подходя, Дина уже приглядывалась, кому и куда незаметно положит листовку.

Маруся появилась следом. Прошла шагов десять от Дины, задержалась подле высокого мужчины, опиравшегося на палку, приникла к нему, будто плохо видит, что делается впереди. Дина так же приникла к девушке, на руке которой висела хозяйственная сумка, протиснулась к женщине, часто сморкавшейся и повторявшей: «Бедные, бедные!». На тех, кого будут расстреливать, Дина старалась не смотреть.

Приехали немецкие офицеры. В одном, с золотыми коронками зубов, Дина узнала того, кто предлагал Юлии Андреевне поискать ювелира на кладбище. Он подбежал к солдатам, крикнул, что всех их заставит в казармах нужники чистить. Вероятно, они сделали что-то не так. К офицеру, тяжело ступая, подошел Монгол. Дина невольно взглянула на Марусю. Монгол здесь! Не лучше ли ей убраться подобру-поздорову? Но Маруся в это время прижималась к укутанной в клетчатый платок тетке, опуская в ее карман листовку.

Неизвестно за что офицер с золотыми коронками зубов ударил Монгола. Тот отскочил, пригнулся, лицо его сделалось страшным, но спустя минуту он как ни в чем ни бывало направился к группе приговоренных.

Следя за Монголом, Дина отважилась посмотреть на несчастных. Их было много больше, чем зрителей. Молодые и старые, женщины, дети, мужчины, они жались друг к другу, согреваясь, потому что были полураздеты. Многие плакали, с горькой обреченностью смотрели на выстраивавшихся солдат. Дина с трудом отвела от них глаза. Отвела и едва не закричала. В центре группы стояли Лялька и ее мать.

Невозможно, непостижимо было в это поверить. Это могло показаться оптическим обманом, галлюцинацией, чем угодно еще, но не истиной. Они же попрощались перед Лялькиным отъездом! Дина с бабушкой ушли в хутор тремя днями позже, но так как она сказала Ляльке, что уезжает с госпиталем в тот же вечер, Ляльку не представлялось возможным проводить. По какой причине они остались? И как вчера Динино сердце не подсказало ей, что Лялька в городе?

Мать и дочь стояли рядом, взявшись за руки. На Ляльке было темно-синее платье, то самое, в котором она провожала Михаила на фронт. Тогда, не стесняясь народа, не видя никого, кроме Мишки, Лариса читала глухим голосом, вскочив на автокар: «Обними, любимый, ты меня покрепче…». Неужели сейчас Ляльку убьют? Ляльку, собравшую в себе столько достоинств, что их хватило бы на десяток людей?

Работая локтями, Дина пробиралась в первый ряд. Лялька должна ее увидеть. Должна почувствовать ее близость, солидарность, поддержку, прочитать в ее взгляде все то, что они стеснялись в годы долгой дружбы сказать друг другу.

«Для меня ты никогда не умрешь, Лялька, никогда, никогда. И если я останусь жива, я расскажу о тебе людям, о твоих написанных и ненаписанных стихах, о твоем большом сердце», — твердила Дина, молча упрашивая Ляльку: «Посмотри на меня!».

Лялька смотрела на мать. Они были сейчас очень похожи: осанкой, выражением лиц, одной и той же болью, застывшей на лицах. Их можно было принять за сестер. Лялька что-то тихо сказала матери, та кивнула. Очевидно, она попросила мать поднять выше голову, потому что Елена Куликова вскинула ее, красивую, с крутым подбородком. Лялькины глаза, прозванные когда-то Шуркой Бурцевым «Осторожно: смертельно!», лихорадочно блестели.

О чем она сейчас думала? О ком? О чем может думать человек, такой еще молодой, за минуту перед расстрелом? Лялька, я прошу тебя, оглянись.

И Лялька оглянулась. Дина могла поклясться, что в глазах Ляльки ярко вспыхнуло пламя. Она увидела Дину. Увидела и улыбнулась ей, как бы говоря: «Я не боюсь. Ты видишь, я не боюсь. Я — комсомолка, дочь коммуниста и горжусь этим». Раздался залп, и Лялькина мать упала.

— Проклятье вам, звери! — крикнула Лялька, не отпуская руки матери. — Люди! Не прощайте им. Они хуже зверей. С нас, еще живых, они сняли теплые вещи, с мертвых снимут трусы и рубашки. Убивайте их, как они убивают нас.

Выстрела, сразившего Ляльку, Дина не слышала. Но до нее дошел негромкий вскрик стоявшей рядом женщины, в ладонь которой Дина впилась ногтями.

Серое небо обрушило на кладбище лавину снега, мокрого, липкого, холодного.

Комендант Зандэ расстроенно смотрел на гипсовую статуэтку нагой женщины, полулежащей на диване. У женщины была точеная фигура. В ее стыдливой улыбке и опущенной с дивана ноге скрывалось столько живой грации, что Зандэ частенько мерещилось: вот гипсовая красавица поднимется, подойдет к нему и заговорит. Скользя по ней взглядом, Зандэ обычно успокаивался. Сегодня успокоение не приходило.

Переехав в этот город, он решил, что попал в райское место. Ровные тихие улицы, никакой враждебности населения, никаких лесов вокруг… И на́ тебе — листовки, призывающие к акту борьбы. И на́ тебе — взлетевший на рассвете мост. Мост, остро необходимый для переброски войск! Отступая, русские его взорвали. Зандэ получил приказ восстановить его. Он отправил на линию железной дороги специальную строительную роту; подступы к мосту заминировал; выставил большую охрану; сетка железной дороги патрулировалась; на каждом пролете, около каждой будки — часовые. И тем не менее — мост взлетел. Эти партизаны — сущее бедствие! Они знают о строительстве больше, нежели сами строители. На днях он спросил вездесущего Шрихтера: «Через сколько часов, по-вашему, пустят в эксплуатацию мост?» Самоуверенный мальчишка ответил: «Через сорок часов». Мост окончили за тридцать часов, а через четыре часа от него не осталось ничего.

Кто они — эти русские? Что за люди? Некогда он знавал одну. Прелестное своеобразное существо. В его почтенном семействе все звали ее Катрин. Вспоминая о России, она менялась в лице. «Неужели цивилизованная Германия вам менее по душе, чем варварская Россия?» — поинтересовался он. Катрин качнула своей хорошенькой головкой: «Что бы сказали вы, Курт, если бы вас оторвали от Франкфурта?» Сейчас бы он сказал, что это свинство. Свинство, когда сугубо гражданский человек — историк и философ — становится военным, колесит по городам чужой страны, восстанавливает мосты, и тут же теряет их и ждет неприятного разговора с генералом Келлером.

Зандэ вздохнул, отодвинул подальше от глаз обольстительную статуэтку, еще раз прочитал доставленную ему листовку, позвонил:

— Пригласите Вольскую.

С бывшей княгиней он должен был поговорить еще вчера, но его вызвали к генералу, под рукой, как всегда, оказался Шрихтер, и Зандэ, не желая пока передавать княгиню в СДЦ-6 (так здесь именовалось гестапо), поручил «прощупать» задержанную Шрихтеру. Шрихтер доложил, что у него Вольская не вызвала подозрений. Но именно поэтому Зандэ с предубеждением думал о княгине. Если местный полицейский опознал в ней некую Иванову, прав полицейский, а не золотозубый херувим Шрихтер, хватающийся за все на свете — будь то контроль за восстановлением моста, расстрел на кладбище или допрос подозреваемых.

Вошла женщина. Она небрежно кивнула, села, не дождавшись приглашения, заговорила по-немецки, сильно грассируя:

— Примите мои претензии, господин комендант! О возвращении на родину я мечтала всю жизнь. Здесь — мои земли, мои владения. Большевики, отняв их, сделали меня эмигранткой. Германия заменила мне родину. Но как только появилась возможность вернуть свое, сами понимаете, я воспользовалась… Представьте: продвигается доблестная немецкая армия, продвигаюсь я. Жду волнующей минуты — припасть к земле, по которой ступала в юности. Припадаю. И что же? Какому-то мужику, негодяю, преступнику приходит в голову, что я похожа на бог знает кого, и он арестовывает меня. Не абсурд?

Зандэ согласился:

— Абсурд!

— Вот видите… — Княгиня обмахивала разгоряченное лицо платочком.

Он спросил, откуда она знает, что человек, задержавший ее, — преступник. Она презрительно рассмеялась:

— Он выложил это в первую же секунду нашего печального знакомства. Разрешите закурить?

Зандэ смотрел, как она курила, пуская в сторону кольца дыма, и не спешил с вопросами. Вопрос задала княгиня.

— Простите, ваше имя — Курт?

Он сухо ответил «да», удивляясь ее бесцеремонности.

— Я так и подумала, услышав от очаровательного Шрихтера вашу фамилию. Курт Зандэ из Франкфурта! У русских говорят: «Гора с горою не сходится, а человек с человеком…»

Он не скрыл удивления. Она его знает? Откуда?

Бывшая княгиня защебетала. Помнит ли господин комендант русскую девушку Катрин? У нее были короткие стриженые волосы и белые-белые зубы. Не то в двадцать втором, не то в двадцать третьем году она жила у Зандэ. О, с какой любовью она вспоминала гостеприимную фрау Эльзу, ее умного, скромнейшего сына Курта! Если память ей не изменяет, между Катрин и Куртом намечался роман?

Вольская лукаво рассмеялась, тонкие дуги ее бровей вспорхнули кверху.

Зандэ улыбнулся, провел ладонью по редеющим волосам:

— Как близко вы знали Катрин?

— Она была моей гостьей в Цюрихе. Ее привез русский ученый Швидко. Помнится, Катрин рассказывала, что с этим богатырем ее познакомили вы. Катрин очень скучала по России и ухватилась за первую возможность возвратиться. У меня такой возможности не было.

Княгиня погасила о пепельницу папиросу, грустно, не кокетничая и не жеманясь, продолжала:

— Я была и старше, и некрасива. К тому же, княжеского рода. А она из простолюдинов. Скажите, вы потому и не женились на ней, что она из простолюдинов?

Зандэ не ответил, предложил княгине чашку чая. Уютно расположившись за низеньким столиком в удобных невысоких креслицах, которые Зандэ возил за собою, они оживленно беседовали, вспоминая добрые старые времена. То, что Вольская знала о его первом увлечении — о милейшей Катрин, было пропуском в его душу, давало возможность отвлечься от мрачных мыслей, рождавшихся в связи с предстоящим объяснением у генерала Келлера. Он не забывал о том, что один из полицейских принял княгиню за блюстительницу советских законов, но уже слабо верил в это, так не похожа была сидящая перед ним женщина на особу из советского мира. И все же, страхуясь, он снова возобновил разговор о полицейском, о его галлюцинации.

— Можно с вами откровенно? — спросила, выслушав Зандэ, Вольская. Он разрешил ей быть с ним откровенной. — На вашем месте, то есть на месте германских властей, я бы знаете кого остерегалась? Тех, кто предает. Для меня большевизм — мой исконный враг. Но, русская душой, я не могла бы предать русского. Как вы, немец, не могли бы предать немца. Не так ли?

Он возразил, говоря, что у предательства разные корни, что в разные эпохи предательство рассматривается по-разному.

Зандэ показал княгине гипсовую статуэтку. Ее бывший владелец, сказал он, расстрелян за предательство. Кого он предал? Он, румын, предал немца, арийца. В эпоху победных завоеваний, когда фюрер подчиняет себе нацию за нацией, предателем считается всякий, кто предает интересы фюрера, интересы Германии. Россия, как и другие страны, рано или поздно будет покорена. Кто это понимает, тот не ждет лучших времен, а сразу примыкает к господствующей нации. «Примыкает» — не значит «предает».

Княгиня позволила себе не согласиться:

— Не думаю, чтобы примкнувшие к нации отбросы знаменовали силу нации. Тип, арестовавший меня, болтал, будто эшелон с заключенными, в котором он ехал, разбомбило. Он остался жив и пошел к вам на службу. Вы считаете, он вам предан?

— Разумеется. Что же ему еще остается?

— Если ему ничего не остается, он должен выслужиться?

— Разумеется.

— Поэтому он хватает на улице первую попавшуюся женщину, приводит к вам и кричит, что она — эта… как, бишь, ее? Да, партизанка. Словом, скорее вешайте на грудь «примкнувшему» награду, а ее, прошу прощения, меня, арестовывайте.

Княгиня рассмеялась, снова принялась обмахивать разгоряченное лицо платочком.

Зандэ доверительно объяснил: имей он дурные намерения, он с первого часа передал бы княгиню в руки СДЦ. Нет, пусть она знает: совесть Курта Зандэ пока не отягощена злодеяниями. На гестапо он не работает. Он интеллигент по рождению и по духу. При желании княгиня в этом убедится.

Прощаясь, Зандэ извинился за то, что придется еще задержать ее. На денек-два, не более. Для простого выяснения, пустой формальности. Он пришлет княгине, с ее разрешения, что-нибудь почитать. Например, роман об Иоганне Землере — немецком историке и теологе, открывшем миру, что история догм является историей человеческих ошибок, слабостей и односторонностей. Великолепно сказано: «человеческих ошибок, слабостей и односторонностей». Если человек летит в бездну, его толкают туда ошибки, слабости и односторонность.

Он поцеловал не слишком женственную, крупноватую руку, проводил Вольскую до двери и сдал адъютанту.

Едва голова Зандэ коснулась подушки, он уснул. Спал он, укрывшись двумя одеялами, но при открытой форточке. Физической закалке, как и душевной, Зандэ придавал огромное значение.

Люди, на которых валятся неприятности, лишаются сна. Чем больше неприятностей валилось на Зандэ, тем крепче он спал. Так повелось у него с давних студенческих лет.

Разговор с генералом мог бы убить кого угодно. Зандэ же сохранил завидную выдержку, не позволил себе оправдываться, возражать. Разнос, за которым неизвестно что последует, не помешал ему плотно поужинать и завалиться спать прямо в комендатуре, с непогашенной настольной лампой.

Разбудил его стук в дверь. Вошел адъютант. Зандэ недовольно пробурчал:

— Что там?

— Княгиня Вольская исчезла.

Зандэ вскочил, крикнул:

— Что вы болтаете? Говорите яснее, черт возьми.

Адъютант неловко переминался с ноги на ногу.

— Рама в окне выставлена, на снегу следы. Часовой убит.

Впервые в жизни Зандэ выругался:

— Шрихтера ко мне.

Одеваясь, он неудачно взмахнул рукой, задел статуэтку. Голова гипсовой красавицы с куском оголенного плеча покатилась по зеленому полю стола. Зандэ посмотрел на нее, суеверно отшатнулся: гипсовая женщина снисходительно улыбалась, как бы прощая ему человеческие ошибки, слабости и односторонность.

Двое суток искал Монгол Иванову. Он был уверен, что разработанная им «система» выявления врагов немецкой армии и на сей раз принесет ему успех (не зря комендант придал ему в помощь столько солдат!). Но «система» подвела. Иванова как сквозь землю провалилась.

Вернувшись после неудачных поисков, Монгол заперся в своем личном кабинете (он любил называть комнатушку в городской управе «личным кабинетом») и запил. Всяческим шнапсам да коньякам он предпочитал обычную русскую водку, настоянную на перце, считая, что от нее голова остается ясной, ноги твердыми. Но после нескольких часов запоя мысли его стали рваться.

Кретин безмозглый! Тогда, при первой встрече, упустил Иванову. Узнал — и убирай с дороги. Так нет же — захотелось лишний раз показать немцам: «Глядите, кого сграбастал!» Немцы…

Когда тяжелеет походка, кости на непогоду ломят, не пьется весело, как прежде, волей-неволей задумаешься о старости. Пора пожить без острых ощущений, частых перемен места жительства, изоляции. Кто ему такое обеспечит? Они, немцы. На них и приходится кинуть свой последний, самый выигрышный козырь.

Придуманная им «система» выявления врагов немецкой армии понравилась коменданту, тот стал отличать Монгола от других полицейских, жаловать вниманием. «Система», подобно изобретенной им когда-то отмычке для всех квартир, была гениально проста: весь город разбивался на участки, во главе которых ставились участковые — надежные парни, так или иначе обязанные ему, Монголу, либо в прошлом, либо в настоящем. «Участковые» выявляли недовольных советским строем и сочувствующих немцам, хорошо знавших свои улицы и дворы. Те составляли для «участковых» списки коммунистов, комсомольцев и евреев, оставшихся в городе. Монгол догадывался, что его «система» на руку всякому, кто решил свести счеты с неугодным родственником или соседом, но не тревожился. Имущество арестованных конфисковывалось, и чем больше фамилий вносилось в списки, тем солиднее богател он, Монгол, его дружки-сподвижники — Васька Крохобор, Петька Горилла с отрезанной мочкой уха.

Операция расстрела на кладбище была первым «массовым актом», подготовленным «системой» Монгола. Он мог бы держать пари: от расстрела на кладбище не ушел ни один неблагонадежный.

Не ушел ни один…

Не ушел?

Ушел!

Кто-то ушел.

Кто-то ведь прячет Иванову? Н-ну, узнает он — кто! Он придумает этому «добрячку» долгую и мучительную смерть. Дольше и мучительней, чем у тех, на кладбище. Подумаешь, щелчок затвора — и нет тебя. И не почувствовал, каково́ оно — дубаря врезать[2].

Те, на кладбище…

Останься они в живых, любой судил бы его, Монгола, без снисхождения. И припаял бы ни мало ни много, а лет двадцать. Так идите вы все… Я просто опередил события. Из чувства самосохранения.

Те, на кладбище…

Они видели, как ему, Монголу, дал в морду немец. Развернулся и дал в морду. А за что? Не голыми привел к расстрелу. Приказ был все с них содрать. А они с Васькой Крохобором не все содрали. Кому нужны сподние шмотки? На некоторых смертниках Васька оставил платья. Тоже — сердобольный! Так за это по морде? Ничего, офицеришка! Я тебе тот фляс по морде вспомню. Кровью у меня зальешься, немчура поганая. Не посмотрю, что ты власть. Как она спросила, Иванова? «Вы — власть?» Ха-ха-ха! Монгол — и власть.

Нетвердой походкой Монгол вышел из городской управы. Темнело. В сердце прокрался знакомый волнующий холодок. Скоро закончится хождение по городу без пропусков, и он приступит к полюбившейся ему охоте: вылавливанию зазевавшихся. Неповторимое наслаждение! От твоего окрика «пропуск!» вздрагивает двуногое животное, быстро шарит по карманам, растерянно роняет: «Забыл дома», а ты его — за шиворот или тычешь в бок наганом, приказываешь: «Вперед!». О, это веселое ощущение власти! Притушенный или брызжущий страх во взгляде жертвы, вкрадчивый шепоток… Скольких людей он выдал немцам, со счета сбился. И скольких выдаст! Правый-неправый, мое дело сторона. Мне нужен почет. Немцы — власть. И я рядом — власть. А ты мне двадцать лет припаяешь. Спокойной старости лишишь. Так гибни ты, а не я.

Иванову бы отыскать! Комендант сказал: «Отыщи, братец, наградим». Идите вы к… Не бляхи мне ваши нужны. Вы мне по морде не давайте. Я человек свободный, гордый. За сорок семь лет меня по морде не бил никто. Даже при исповеди (на допросе), даже в сумке (в тюрьме). По морде! Век мне свободы не видать, если не зарежу я тебя, красюк Шрихтер. Дождусь подходящего случая, и зарежу…

— Родя!

Монгол отскочил в сторону, будто перед ним расставили капкан.

— Чего испугался, глупый? Это же я…

В двух шагах от него стояла женщина. Он не мог вспомнить, кто она, но она знала его имя из той жизни, которую он не желал вспоминать. Он грубо сдвинул с ее лица платок, всмотрелся: Славкина Маруська! Глядит миролюбиво, ласково. Лицо похудело, а красивое.

Радость, почти забытая, как и собственное имя, охватила Монгола.

— Одна здесь?

— Одна, Родя. Как перст на божьем свете… Славка погиб. Наташку увезли, где она — бог весть, увидимся ли — тоже бог весть. Родя, силушек моих нету. Немцы-паразиты прохода не дают. Уж голодом себя морю, чтоб похудшеть, а они лезут и лезут. Тебя увидела, сердце чумным сделалось. Какой-никакой, а сродственник. Может, когда заскочишь, чтоб родным духом в дому запахло?

— Могу сейчас.

— А и верно. Пойдем, братушечка. Небось, дорогу-то не забыл? Самогончиком тебя попотчую.

Она шла, легко ступая, будто восемнадцатилетняя, красиво держа голову, которую не портил ни темный, старушечий платок, ни убранные под него волосы. Неизвестное Монголу ощущение росло в нем, пугая необычностью. «Еще свалехаюсь на старости», — подумал он, крупно шагая рядом со Славкиной женой, теперь вдовой, явно для него уготованной. Ну, и лафа ему выпала!

— Как узнала о Славкиной гибели?

— Похоронка пришла.

— Покажешь.

— Ладно.

То ли настоянная на перце водка все больше давала себя чувствовать, то ли обрушившееся на него неожиданное счастье ослабило, но язык его стал заплетаться, и заговорил он о таком, чего сам за собою не знавал вовеки, заговорил, отбрасывая воровской жаргон, по-людски, с заметным душевным движением:

— И я один, Маруся. Тоже, как перст. Ну, бежал при бомбежке. А дальше? Ну, послужу немцам, а потом? Я для немцев кто? Никто. И для русских — никто. А будь у меня ты… Вот ты меня Родей позвала и перевернула всего. Раз — и перевернула. Ты когда-нибудь журавля в степи видела? Красивая птица, скажу я тебе. Говорят, журавль прилетел — быть теплу. Так и ты в мою жизнь…

— Ой-ей, мамочки!

До Монгола долетел неприятный смех Маруси. Будь он потрезвей, этот смех насторожил бы, но его все больше разбирало, и он тоже рассмеялся, захлебываясь словами, чудно припрятанными не только от людей, но и от самого себя.

В Марусином домике пахло сдобой. Жарко разгоревшаяся печь отсвечивала в темноте красными конфорками.

— А говоришь — плохо тебе живется, — сказал Монгол, шаря рукой по стене в поисках выключателя. — Во как печурка шпарит.

— Мне один немецкий офицер уголька пожаловал, — раздался из темноты Марусин голос.

— Офицер? Смотри у меня… Не красюк ли с золотыми зубами?

— Хоть бы и он.

— Я его… завтра же… решу. У меня с ним свои счеты. Тьфу, фонарик на столе оставил. Дашь ты, наконец, свет?

— Чего по стене шаришь? Забыл, что нет электричества? Керосиновую лампу сейчас заправлю, погоди.

Монгол отделился от стены, шагнул к столу. И тотчас сильные руки скрутили назад его руки, связали ноги, а во рту у него оказался кляп. Засветилась лампа.

Налитыми кровью глазами взглянул Монгол на Марусю, на остальных. Их было не так много, как ему показалось: двое мужчин и одна девчонка. Двое мужчин и девчонка связали его, его, Монгола, короля вокзалов и рынков, которому только раз посмели фляснуть по морде?!

Он рванулся.

— Тихо, Золотов! — сказал чернявый паренек и захромал к двери. — Можно бы тебя отправить к праотцам без особых церемоний, но мы не бандиты с большой дороги. Не немцы. И не вы, продажные ублюдки. Читай, Дина.

Девчонка развернула лист бумаги, прочитала:

Монгол замычал, снова рванулся, бросил ненавидящий взгляд на Марусю. Она подошла к нему:

— Вот так, братушечка милый, уходишь ты из жизни. Как жил, так и уходишь. А Славка мой не погиб. То я наврала тебе. Воюет он. Живой. И останется живой, потому что не чета тебе и не ровня.

Она заплакала.

Все те же сильные руки подняли Монгола, понесли. Свет в комнате погас. До Монгола долетел страстный голос читавшей приговор девчонки:

— Хоть бы тебя, проклятого, земля не приняла!

Утром на перекрестке Соляного спуска, что ведет к реке, и тихой Тургеневской улицы, на высокой акации болтался труп Монгола. К его ногам была прикреплена дощечка:

Акация была в инее, как в цветах. Где-то высоко, в чистом морозном воздухе, радостно вызванивала птица.

Однодельцы — соучастники в одном деле.

Дубаря врезать — быть при смерти (вор. жаргон).