Я выросла в мире кино, хотя в фильмах не снималась. Говорят, на день рождения ко мне, пятилетней, приходил Рудольф Валентино. Упоминаю это как штрих: киношную жизнь я наблюдала изнутри с самого раннего детства.

Когда-то я думала взяться за мемуары и назвать их «Дочь продюсера», но в восемнадцать лет голова забита другим. Да и вышли бы они не увлекательнее, чем прошлогодней давности светская хроника Лолли Парсонс. Кино для отца было таким же занятием, как для других — торговля хлопком или сталью, я принимала это спокойно. В худшем случае относилась к Голливуду, как призрак — к старому дому, в котором ему выпало обитать. Про общее мнение я знала, но упорно не желала проникаться священным ужасом.

Сказать легко, труднее втолковать это остальным. В Беннингтонском колледже, где я училась, кое-какие преподаватели-филологи, на словах безразличные к Голливуду, в душе ненавидели его лютой ненавистью, будто он угрожал их существованию. Еще раньше, в монастырской школе, милая хрупкая монахиня как-то попросила меня добыть ей киносценарий — чтобы «рассказать на занятии об особенностях жанра», как она рассказывала об эссе или повести. Сценарий я принесла, и она, видимо, долго ломала над ним голову, однако так и не упомянула на уроке, а позже вернула мне текст с удивленно-оскорбленным видом, не обронив ни слова. Боюсь, с моим нынешним рассказом случится примерно то же.

Можно, подобно мне, принять Голливуд как есть; можно отмахнуться от него с презрением, какое мы приберегаем для всего, что неспособны вместить. Понять его тоже можно — но смутно и лишь обрывками. Людей, способных сложить в голове полную, совершенную формулу кинематографа, наберется едва ли полдюжины. И, пожалуй, для женщины единственный способ приблизиться к сути — попытаться понять одного из таких людей.

Я знала, как выглядит мир с самолета. Домой на каникулы и обратно — в школу и колледж — отец отправлял нас по воздуху. После смерти сестры я летала из колледжа уже одна, и всякий раз меня захлестывали воспоминания, я мрачнела и затихала. Порой тем же рейсом летел кто-то из голливудских знакомых, иной раз попадался приятный студент — в годы депрессии, впрочем, не так часто. Я почти не спала в перелетах: мысли об Элинор и ощущение стремительного рывка от побережья до побережья не давали покоя — по крайней мере пока не оставались позади мелкие сиротливые аэропорты Теннесси.

В тот раз мы попали в непогоду, и с самого взлета пассажиры разделились: одни немедля устроились на ночлег, другие не думали спать вовсе. Двое таких неспящих сидели через проход от меня, и по обрывкам разговора я поняла, что они из Голливуда. Один выглядел типичным киношником — немолодой еврей, который то взрывался в бурном монологе, то, сжавшись пружиной, замирал в трагической паузе; другой же — приземистый, лет тридцати, невзрачный и бледный — явно встречался мне раньше. Может, заходил к нам по случаю, не знаю. Правда, он мог видеть меня совсем ребенком, поэтому было необидно, что он меня не узнал.

Стюардесса — яркая статная брюнетка, каких здесь традиционно предпочитают, — спросила, не хочу ли я прилечь.

— Может, дать вам аспирин? — Ее, примостившуюся на подлокотнике, раскачивало от бушующего снаружи июньского циклона. — Или нембутал?

— Нет.

— Забегалась с остальными, некогда было спросить. — Она села рядом и пристегнула нас обеих ремнем. — А может, жевательную резинку?

Вспомнив про резинку, которую уже давно устала жевать, я завернула ее в клочок журнальной страницы и бросила в самозахлопывающуюся пепельницу.

— Сразу видно воспитанных людей, — одобрительно заметила стюардесса. — Всегда сперва завернут.

Мы немного посидели в качающемся полумраке салона, слегка напоминавшего дорогой ресторан между обедом и ужином. Пассажиры просто коротали время, по большей части бесцельно. Даже стюардесса, кажется, поминутно напоминала себе, что она здесь по делу.

Мы поболтали о знакомой молоденькой актрисе, с которой она летела на запад два года назад — в самый разгар депрессии. Актриса так неотрывно глядела в иллюминатор, что стюардесса боялась, не задумает ли та выпрыгнуть. Правда, актрису, как выяснилось, страшила не бедность, а только революция.

— Я знаю, что нам с мамой делать, — доверительно шепнула она стюардессе. — Надо уехать в Йеллоустонский заповедник и пожить там скромной жизнью, пока все не уляжется. А потом вернуться обратно. Актеров ведь не убивают, да?

Замысел меня восхитил. Перед глазами возникла прелестная сценка: актрису с мамой кормят медом добрые патриархальные мишки, а трепетные оленята приносят молоко от ланей и пасутся рядом в ожидании ночи, чтобы служить подушкой обеим беглянкам.

В ответ я рассказала о юристе и режиссере, которые в те мятежные дни поделились с отцом видами на будущее. Если армия безработных ветеранов займет Вашингтон, то юрист, припрятавший у Сакраменто лодку, собирался уйти на веслах вверх по течению, переждать пару месяцев и вернуться — «после революций юристы в цене: должен же кто-то утрясать правовую сторону дела».

Режиссер был настроен на худшее. Он держал наготове старый костюм, рубашку и ботинки — не знаю, собственные или реквизит — и проповедовал «исчезновение в толпе». Отец тогда сказал: «А руки? С первого взгляда любому ясно, что руками ты не работал. И еще у тебя спросят профсоюзную карточку». Помню, как вмиг насупившийся режиссер мрачно доедал десерт и какими смешными и жалкими казались мне все их потуги.

— Ваш отец актер, мисс Брейди? — спросила стюардесса. — Знакомая фамилия.

При имени Брейди оба попутчика глянули в нашу сторону — искоса, типичным голливудским взглядом, словно через плечо. Потом тот, что помоложе — приземистый и бледный — отстегнул ремень безопасности и шагнул в проход рядом с нами.

— Вы Сесилия Брейди? — спросил он обличительно, будто я от него таилась. — Так я и думал! Я Уайли Уайт.

Имя было излишним, в тот же миг чей-то голос бросил: «С дороги, Уайли!» — и мужская фигура шагнула мимо него к кабине летчиков. Уайли Уайт вздрогнул и с запоздалой бравадой крикнул вдогонку:

— Я подчиняюсь лишь командиру экипажа!

Обмен любезностями, традиционный для голливудских владык и их подручных, прозвучал знакомо.

— Тише, пожалуйста, — напомнила стюардесса. — Здесь спят.

Через проход я увидела, что второй пассажир, немолодой еврей, тоже поднялся и откровенно алчным взглядом уставился на прошедшего — вернее, уже вслед. Тот вскинул ладонь, словно на прощанье, и скрылся с глаз.

— Это младший пилот? — спросила я стюардессу.

Она отстегивала ремень, собираясь оставить меня с Уайли Уайтом.

— Нет. Это мистер Смит. У него отдельная каюта — «номер для новобрачных», только он там один. Младший пилот всегда в летной форме. — Она встала. — Пойду узнаю, будет ли посадка в Нашвилле.

— С чего вдруг? — изумился Уайли Уайт.

— В долине Миссисипи гроза.

— Нам что, сидеть тут всю ночь?..

— Если не стихнет.

Стихать не собиралось — самолет резко нырнул. Уайли Уайта швырнуло в кресло напротив, стюардессу толкнуло к кабине, еврея опрокинуло на сиденье. После досадливых ремарок — нарочито бесстрастных, какие подобают бывалым воздухоплавателям, — мы расселись, Уайли Уайт нас представил.

— Мисс Брейди — мистер Шварц. Тоже близкий друг вашего отца.

Мистер Шварц кивнул яростно, словно говоря: «Правда. Бог свидетель, истинная правда!»

Времена, когда он мог заявить так во всеуслышанье, несомненно прошли; его чем-то сломило. Так, бывает, встречаешь приятеля, изувеченного в аварии или кулачной драке: оглядываешь его и спрашиваешь, что случилось, а он только мычит сквозь выбитые зубы и распухшие губы — и не может ничего сказать.

Физически Шварца никто не калечил: крупный персидский нос и косые тени у глаз были природными — как вздернутый, по-ирландски красный нос моего отца.

— Нашвилл! — воскликнул Уайли Уайт. — Торчать в гостинице! И до Калифорнии доберемся только завтра к вечеру, если не позже. Бог ты мой! Я ведь родился в Нашвилле.

— Наверное, приятно его снова увидеть?

— Вот уж нет! Пятнадцать лет ноги моей здесь не было. Надеюсь, и не будет.

Однако его надежды не оправдались: самолет явно летел вниз — все ниже и ниже, как Алиса в кроличью нору. Прикрывшись от света ладонью, я разглядела в окне, далеко слева, смутные огни города. Зеленая надпись «Пристегнуть ремни. Не курить» горела еще с начала грозы.

— Слыхал? — бросил из-за прохода Шварц, замерший было в очередной неистовой паузе.

— Что именно? — переспросил Уайли.

— Слыхал, как он себя называет? Мистер Смит!

— А что тут такого?

— Нет-нет, ничего, — торопливо выдохнул Шварц. — Просто показалось забавно. Смит! — повторил он со смешком безрадостнее некуда. — Смит!

Ничего более сиротливого и угрюмого, чем аэропорты, свет наверняка не видывал со времен постоялых дворов для дилижансов. Старые краснокирпичные вокзалы строились прямо в поселках и городках, и сходить там, если ты не местный житель, было незачем. Аэропорты же отзывались давним прошлым — как оазисы, как стоянки на великих торговых путях. Вид пассажиров, поодиночке и парами входящих в ночное здание, неизменно собирал кучку зевак, толпящихся у поля далеко за полночь. Юнцы глазели на самолеты, осторожные взрослые недоверчиво оглядывали путников. В нас, странствующих по воздуху через весь континент, видели крезов с западного побережья, мимоходом сошедших с облаков на землю посреди Америки. Среди нас мог оказаться невероятный сюрприз — кинозвезда. Впрочем, такое бывало редко. И мне всегда отчаянно хотелось выглядеть интереснее, чем мы есть, — о том же я мечтала на премьерах, когда зрители небрежно окидывают тебя укоряющим взглядом лишь потому, что ты не знаменитость.

На земле Уайли подал мне руку, помогая выбраться из самолета, и отношения вмиг стали приятельскими. Он взял себе за тон виться вокруг меня с ухаживаниями, я не возражала. С первой минуты в аэропорту стало ясно, что коль нас сюда забросило — то забросило вместе. (Ничего похожего на тот раз, когда я осталась без парня — когда в фермерском доме неподалеку от Беннингтона он сидел за пианино с девушкой по имени Рейна и до меня наконец дошло, что я лишняя. Гай Ломбардо по радио играл «Цилиндр» и «Щекой к щеке», Рейна помогала перенять мелодию. Клавиши трепетали как осенние листья, ее руки скользили поверх его пальцев, показывая «черный» аккорд. Я училась тогда на первом курсе.)

Шварц вошел в аэропорт вместе с нами, двигаясь как сомнамбула. Пока мы выясняли в справочной сроки задержки, он не отрывал взгляда от двери на летное поле, словно боялся, что самолет улетит без него. Потом я на несколько минут отлучилась и явно что-то пропустила: когда я вернулась в зал, мои спутники стояли бок о бок, Уайт что-то втолковывал Шварцу, а тот выглядел совершенно раздавленным, будто его только что переехал тяжелый грузовик. На летное поле он уже не смотрел. Я застала конец реплики Уайли Уайта:

— …говорил же — не суйся. Поделом тебе.

— Я только сказал…

При моем приближении Шварц умолк. Я спросила, нет ли новостей (было полтретьего ночи).

— Как не быть, — сообщил Уайли Уайт. — Объявили, что нам тут торчать три часа, не меньше, и особо нежные уже собрались в гостиницу. А я хочу вытащить вас в «Эрмитаж», поместье Эндрю Джексона.

— Темно ведь, что там увидишь? — запротестовал Шварц.

— Ерунда, еще пару часов — и рассвет!

— Поезжайте вдвоем, — буркнул Шварц.

— Ладно. А ты в гостиницу, пока автобус не ушел. Там и он, собственной персоной. — В голосе Уайли мелькнула насмешка. — Может, повезет.

— Нет-нет, я с вами, — торопливо согласился Шварц.

Во тьме, непривычной после освещенных ночных городов, мы уселись в такси; Шварц повеселел и ободрительно потрепал меня по коленке.

— Конечно, я поеду. Должен же кто-то приглядеть за беззащитной девушкой. Давным-давно, когда я ворочал большими деньгами, у меня была дочка — писаная красавица.

Он сказал это так, будто дочка отошла кредиторам в качестве ценного имущества.

— Обзаведешься другой, — уверил его Уайли. — Все станет по-прежнему. Новый виток колеса Фортуны — и вознесешься туда, где папа Сесилии. Правда, Сесилия?

— Далеко этот ваш «Эрмитаж»? — помолчав, спросил Шварц. — За тридевять земель, у черта на куличках? На самолет не опоздаем?

— Не суетись, — отмахнулся Уайли. — Надо было прихватить для тебя стюардессу. Хороша, да? По мне — так даже очень.

Мы долго катили по открытой равнине под ясным ночным небом; рядом с дорогой изредка попадались то дерево, то домишко, то снова дерево, потом вдруг открылся плавный изгиб леса. Даже в темноте я поняла, что деревья здесь зеленые, а не оливково-пыльные, как в Калифорнии. По пути встретился негр, который гнал впереди себя трех коров; при виде нас он оттеснил их к обочине, они замычали — настоящие живые коровы с теплыми шелковистыми боками. Негр тоже мало-помалу проступил из сумрака вживую и приблизился к машине, не сводя с нас огромных карих глаз. Уайли дал ему двадцатипятицентовик, и негр со своим «спасибо, спасибо» остался на дороге, и коровы вновь замычали во тьме, когда мы двинулись дальше.

Я вспомнила, как впервые увидела овец — сразу сотни: мы нежданно угодили в самую их гущу, въехав на заднюю площадку студии старика Леммле. Овцам, пригнанным на съемку, явно было не по себе, зато мои попутчики не умолкали:

— Роскошно!

— Ты так и задумывал, Дик?

— Ну не шикарно ли?

А тот, кого звали Дик, с видом Кортеса или Бальбоа озирал с машины серые волны овечьего руна, колышущиеся под его взглядом. Что за фильм тогда снимали — я то ли забыла, то ли вовсе не знала.

Мы ехали уже час. Позади остался ручей, который мы пересекли по старому железному мосту с гремучими досками. Начали петь петухи; у домов, вспугнутые машиной, то и дело шевелились сине-зеленые тени.

— Говорил же я, скоро рассвет, — сказал Уайли. — Я здесь родился — потомок южной голытьбы. Фамильный замок теперь стал сараем. У нас было четверо слуг: мой отец, мать и две сестры. Я решил, что их гильдия обойдется без меня, и отправился в Мемфис делать карьеру, которая теперь летит прямиком под откос. — Он слегка меня приобнял. — Сесилия, выходите за меня замуж, пусть мне перепадет капиталец от Брейди!

Прозвучало безобидно, я не стала отнимать головы от его плеча.

— Чем вы заняты, Сесилия? Учитесь в школе?

— В Беннингтонском колледже. На предпоследнем курсе.

— Ах, прошу прощения. Не знал. Правда, в колледжах я и не обучался. Предпоследний курс, говорите. А в «Эсквайре» пишут, что старшекурсницы и так все знают!

— И почему только все уверены, будто студентки…

— Незачем оправдываться: знание — сила.

— Послушать вас — сразу ясно: мы на пути в Голливуд. Там вечно отстают от времени.

Уайли притворно ужаснулся.

— Вы намекаете, что на восточном побережье у девушек нет личной жизни?

— В том-то и дело, что есть. Вы мне мешаете, отодвиньтесь.

— Не могу, разбужу Шварца, а он и так неделями не спал. Знаете, Сесилия, у меня однажды была интрижка с продюсерской женой. Так, мелкий романчик. На прощанье она без экивоков заявила: «Не вздумай никому рассказать, иначе вылетишь из Голливуда в два счета. У мужа куда больше власти, чему тебя!»

Досада прошла, он вновь показался мне забавным. Вскоре такси свернуло на длинную аллею, благоухающую жимолостью и нарциссами, и мы остановились у серой громады особняка Эндрю Джексона. Водитель обернулся было что-то рассказать про поместье, но Уайли, кивнув на Шварца, дал знак молчать, и мы тихонько выбрались из машины.

— В особняк сейчас не пустят, — вежливо предупредил водитель.

Мы с Уайли уселись у широких колонн лестницы.

— А что со Шварцем? — спросила я. — Кто он такой?

— К черту Шварца. Он заправлял какой-то кинокомпанией — «Ферст нэшнл»? «Парамаунт»? «Юнайтед артистс»? А теперь на мели и не у дел. Ничего, вернется. В кинематограф не возвращаются только пьяницы и дураки.

— Вы не в восторге от Голливуда, — предположила я.

— Отчего же. Конечно, в восторге. Слушайте, что за тема для разговора — у порога особняка Эндрю Джексона, да еще на рассвете!

— А мне Голливуд нравится, — не отступала я.

— Немудрено. Старательский городок в земле лотофагов. Чье изречение? Мое! Место что надо, если ты цепкий и крепкий. А я-то приехал туда из Саванны, штат Джорджия, и в первый же день угодил на светскую вечеринку. Хозяин дома поздоровался и куда-то исчез. А вокруг загляденье — бассейн, мох зеленее некуда по два доллара за дюйм, неотразимые экземпляры кошачьей породы пьют и развлекаются… И хоть бы слово от кого услыхать! Как же! Заговаривал с полудюжиной — ни один не ответил! И так целый час, потом другой. Не выдержал, вскочил с места и вылетел оттуда пулей. Кто я, где я — сам уже сомневался. Оторопь схлынула только в гостинице, когда мне отдали письмо и я прочел свое имя на конверте.

Со мной, конечно, такого не приключалось, но, перебрав в уме виденные мной вечеринки, я сочла историю правдивой. В Голливуде не сильно жалуют незнакомцев, если у них на лбу не написано, что их топор войны глубоко зарыт в надежном месте и не обрушится на наши головы даже случайно, — иными словами, если они не знаменитости. И даже тогда им лучше держаться начеку.

— Надо быть выше этого, — солидно сказала я. — Когда вам грубят — целят не в вас, а в прежних собеседников.

— Такая мудрость — в такой хорошенькой головке!

Восточный край неба уже разгорался зарей, Уайли видел меня ясно — худощавая фигура, правильные черты лица, бездна шика и буйный зародыш мозга. Не знаю, как я выглядела тем утром, пять лет назад, — наверное, бледноватой и взъерошенной, но в юные годы, когда свято веришь, что любые приключения сулят лишь добро, меня хватило бы еще надолго — только дайте принять ванну и переодеться.

Под одобрительным взглядом Уайли я почувствовала себя польщенной — как вдруг идиллическую сценку нарушил Шварц, втершийся в нее с виноватой миной.

— Упал на железную скобу, — объяснил он, тронув край глаза.

— Как раз вовремя, мистер Шварц, — вскочил с места Уайли. — Экскурсия только начинается. Перед вами особняк, где жил Эндрю Джексон — десятый президент Соединенных Штатов, победитель при Новом Орлеане, противник Национального банка и автор идеи раздавать должности сторонникам партии.

Шварц взглянул на меня, как на суд присяжных.

— Вот вам писатель во всей красе. Знает все, не зная ничего.

— Как так? — возмутился Уайли.

Что он сценарист, я раньше не подозревала. Сценаристы мне нравились — если их о чем спрашиваешь, они всегда ответят, — и все же принадлежность к писательскому цеху слегка умалила его в моих глазах. Писатели — строго говоря, не люди. А если наткнешься на мало-мальски стоящего, то в нем гнездится сразу куча разных людей, отчаянно притворяющихся одним человеком. Это как с актерами: они так трогательно пытаются не смотреть в зеркала, что даже запрокидывают голову — и неминуемо встречаются взглядом с собственным отражением в люстрах.

— Все сценаристы таковы — да, Селия? — спросил Шварц. — Никаких слов на них не хватает. И ведь я прав.

— Я это уже слышал. — Уайли медленно наливался гневом. — Послушай, Мэнни, я всегда был более дельным, чем ты! Мне раз пришлось сидеть и часами выслушивать одного мистагога, вышагивающего по комнате и изливающего фантастическую муть, из-за которой, не живи он в Калифорнии, его давно упекли бы в сумасшедший дом — и после этого он сказал, что он реалист, а я мечтатель, и любезно выставил меня за дверь поразмыслить над его словами!

Лицо Шварца будто распалось на клочки, один глаз взметнулся к небу между высокими вязами. Подняв руку, он безучастно вгрызся в заусенец на среднем пальце, следя взглядом за птицей, вьющейся над крышей дома. Когда она присела на колпак дымохода, как ворон, Шварц, не отводя от нее глаз, произнес:

— Внутрь нас не пустят, а вам обоим пора на самолет.

Еще толком не рассвело. «Эрмитаж», похожий на большую белую коробку, выглядел одиноким и пустым даже через сотню лет после того, как осиротел. Мы вернулись к такси — и только когда Шварц вдруг захлопнул за нами дверь, до нас дошло, что он не едет.

— Не полечу в Калифорнию — я так решил, когда проснулся. Побуду здесь, таксист заберет меня позже.

— Неужто двинешь назад, на восток? — изумился Уайли. — Только потому…

— Я так решил, — слабо улыбнулся Шварц. — Когда-то я был на удивление строг и решителен, не поверишь. — Он покопался в кармане, пока водитель разогревал мотор. — Передашь записку мистеру Смиту?

— Вернуться через два часа? — спросил Шварца таксист.

— Да… конечно. С удовольствием тут поброжу.

До самого аэропорта он не шел у меня из головы, все никак не вписывался ни в раннее утро, ни в пейзаж с особняком. Выходец из дальнего гетто — рядом с суровым святилищем. Имена Мэнни Шварца и Эндрю Джексона едва втискивались в одну фразу. Блуждающий по поместью Шварц вряд ли знал, кто такой Эндрю Джексон; наверняка он решил, что раз дом сохранили нетронутым — то хозяин был праведник щедрой души, милосердный и чуткий. У обоих пределов жизни нас тянет к чему-то припасть — к материнской груди, к безмолвной святыне. К месту, где в последней агонии неприкаянности можно лечь и пустить себе пулю в лоб.

Мы, разумеется, ничего не знали еще двадцать часов. Предупредив в аэропорту старшего стюарда, что Шварц с нами не летит, мы больше о нем не вспомнили. Гроза ушла на восток Теннесси и рассеялась в горах, до взлета оставалось меньше часа. Из гостиницы привезли сонных пассажиров; я умудрилась слегка вздремнуть в зале ожидания на диванчике, больше напоминавшем пыточное орудие. Наше малодушное бегство от грозы понемногу забывалось, вновь манило вперед опасное путешествие; новая стюардесса — статная яркая брюнетка, в точности как предыдущая, только в светлом льняном костюме вместо карминно-синего, — прошла с чемоданчиком к выходу. Мы с Уайли, сидя в зале, ждали.

— Вы отдали записку мистеру Смиту? — полусонно спросила я.

— Угу.

— А кто он, этот Смит? Похоже, он испортил Шварцу поездку.

— Шварц сам виноват.

— Не люблю, когда изображают из себя паровой каток. Отец то и дело порывается раскатать меня в лепешку, я ему каждый раз советую поберечь силы для студии. — Я поразмыслила, не привираю ли. Ранним утром слова бессильны как никогда. — Правда, ему удалось закатать меня в Беннингтон, за что я ему с тех пор благодарна.

— Вот было бы звону, случись катку Брейди столкнуться с катком Смитом…

— Мистер Смит — конкурент отца?

— Не совсем. Скорее нет. Но будь они конкурентами, я не сомневался бы, на кого ставить.

— На отца?

— Боюсь, что нет.

В такой ранний час мне было не до семейной солидарности. Пилоту стойки разговаривал со старшим стюардом и качал головой, глядя на будущего пассажира — тот, бросив в музыкальный автомат два пятицентовика, теперь пьяно валялся на скамье, борясь со сном. Первая выбранная песня, «Разлука», отгремела на весь зал, после паузы ее сменила вторая — «Утрата», такая же претенциозно-прощальная. Пилот решительно мотнул головой и шагнул к пассажиру.

— Похоже, на этот раз мы летим без тебя, приятель.

— Ч-чего?

Пьяный приподнялся и сел; помятые черты хранили отчетливую привлекательность, и мне стало его жаль, даже несмотря на надрывный выбор песен.

— Возвращайся в гостиницу и выспись. Полетишь вечерним рейсом.

— Только на взле-е-ет…

— В другой раз, приятель.

От досады пьяный свалился со скамьи — а из репродуктора, заглушая музыку, уже неслось объявление: нас, добропорядочных пассажиров, звали на посадку. В проходе самолета я наткнулась на Монро Стара и едва устояла на ногах, готовая тут же рухнуть в его объятия. За таким, как он, немедля пошла бы любая, не дожидаясь, поманят ее или нет. Меня он манить и не думал, но относился дружески и поэтому присел теперь напротив, пока самолет готовили к взлету.

— Давайте со всеми сговоримся и потребуем деньги обратно, — предложил он. Темные глаза видели меня насквозь; я попыталась представить, как он смотрел бы, случись ему полюбить. Взгляд был мягким, отчужденным, порой слегка укоряющим — и всегда недосягаемым. Не вина этих глаз, что им открывалось так много. Их хозяин при случае легко входил в роль «обычного парня», хотя ему не так уж часто удавалось смешаться с толпой. Впрочем, он умел и молчать, и уходить в тень, и слушать. Со своего места (всегда казалось, что с высоты, хотя ростом он был невелик) он оглядывал многосложную жизнь своего мира, как горделивый юный пастырь, не различающий дня и ночи. Он родился бессонным, без способности и желания отдыхать.

Мы посидели в необременительном молчании — я знала Стара с тех пор, как он стал партнером отца лет двенадцать назад: мне тогда было семь, ему двадцать два. Через проход сидел Уайли, и я подумала, не представить ли их друг другу, однако Стар так отрешенно вертел на пальце перстень, что я почувствовала себя совсем юной и невидимой — и промолчала. Если не находилось достойной темы для разговора, я не осмеливалась взглянуть ему прямо в лицо, не осмеливалась и отвести глаза — знаю, что с ним так вели себя многие.

— Перстень будет ваш, Сесилия.

— Прошу прощения. Я не собиралась…

— У меня таких полдюжины.

Стар вручил мне перстень с золотым самородком и крупной выпуклой буквой S; я как раз дивилась, насколько массивное кольцо не идет к его пальцам — таким же изящным и тонким, как вся фигура и узкое лицо с изогнутыми бровями под шапкой черных волнистых волос. Несмотря на хрупкость облика, он был боец; давний приятель Стара, знавший его еще главарем подростковой банды в Бронксе, рассказывал мне, как этот худенький парнишка, бывало, вышагивал впереди своей шайки, мимоходом бросая скупые приказы.

Стар накрыл рукой мои пальцы, заставив меня сжать перстень, и повернулся к Уайли.

— Пошли в каюту для новобрачных. До встречи, Сесилия.

Я успела расслышать, как Уайли на ходу спросил: «Вы прочли записку Шварца?» — и Стар ответил: «Пока нет».

До меня все доходит слишком долго — я лишь в тот миг поняла, что Стар и есть мистер Смит.

Позже Уайли мне рассказал, что было в записке. Нацарапанные при свете фар буквы читались с трудом.

Стар дважды перечел письмо и потер утреннюю щетину на подбородке.

— Неврастеник. Все равно ничего не поделать. Жаль, я круто с ним обошелся — но не терплю, когда навязываются и говорят, что это для моего же блага.

— Может, так и есть, — заметил Уайли.

— Дешевый прием.

— Я бы купился, — сказал Уайли. — Тщеславен как женщина: когда ко мне выказывают интерес, напрашиваюсь на большее. Обожаю получать советы.

Стар с отвращением покачал головой.

— Вы ведь иногда падки на лесть, — продолжал дразнить его Уайли — один из немногих, кому это сходило с рук. — Комплекс Наполеона и все такое.

— Не выношу. А когда суются с помощью — еще хуже.

— Если вам так ненавистны советы, то мне-то вы зачем платите?

— Ради выгоды, — ответил Стар. — Я делец. Покупаю содержимое твоих мозгов.

— Какой же вы делец? В бытность мою журналистом я повидал их немало — и согласен с Чарлзом Фрэнсисом Адамсом.

— В чем?

— Он был знаком со всеми — Гулдом, Вандербилтом, Карнеги, Астором — и сказал, что ни одного не хотел бы встретить на том свете. С тех пор ничего не изменилось. Вот я и говорю: вы не делец.

— Адамс, скорее всего, просто брюзга, — заметил Стар. — Хотел стать как они, но чего-то не хватило — здравого смысла или, может, воли.

— Явно не мозгов, — ядовито вставил Уайли.

— Одних мозгов мало. Вы, творческие личности, быстро выдыхаетесь и теряетесь, без посторонней помощи вам никак. — Стар пожал плечами. — Принимаете все близко к сердцу, мечетесь от поклонения к ненависти, считаете всех незаменимыми — особенно себя. Так и напрашиваетесь, чтобы о вас вытирали ноги. Я люблю людей и люблю им нравиться, но душу носить нараспашку — не мой стиль.

Он вдруг умолк.

— Что я сказал Шварцу в аэропорту? Помнишь дословно?

— Вы сказали: «Что бы вы ни задумали — мой ответ: нет!»

Стар помолчал.

— Он стал как пришибленный, — добавил Уайли, — я его еле растормошил. А потом мы взяли дочку Пата Брейди и поехали кататься.

Стар звонком вызвал стюардессу.

— Разрешит ли мне пилот посидеть с ним рядом в кабине?

— Инструкция такого не позволяет, мистер Смит.

— Попросите его заглянуть сюда, когда освободится.

Стар просидел в кабине до самого вечера. Бесконечная пустыня перешла в плоскогорья — многоцветные, словно сделанные из раскрашенного песка для детских игр. Ближе к вечеру под пропеллерами возникли зубья снежной пилы — пики Скалистых гор. До дома оставалось недолго.

То и дело пробуждаясь от дремы, я мечтала лишь об одном: стать женой Стара, добиться его любви. Жалкая самонадеянность! Чем я могла его привлечь? Тогда я, правда, все видела в ином свете: во мне жила та горделивая женская уверенность, которая черпает силы в возвышенных идеалах — например, в мысли «чем я хуже других?». Уж точно я не уродливее знаменитых красавиц, наверняка вешавшихся ему на шею, а претензии на интеллектуальность, разумеется, делают меня блистательным украшением для любого салона…

Сейчас-то я понимаю всю нелепость былых потуг. Пусть Стар окончил лишь вечерние курсы стенографистов — но с самых ранних лет зоркость и чутье вели его неторными тропами на такие просторы, куда открывается путь лишь немногим. Однако в тогдашней беспечной дерзости я считала свои серые глаза проницательнее его карих, сравнивала свой окрепший на гольфе и теннисе пульс с его затихающим сердцем, утомленным годами непомерной нагрузки; строила планы, лелеяла замыслы, вынашивала интриги — словом, вела себя как любая женщина. Все тщетно, вы сами увидите. До сих пор иногда тешу себя мыслью, что будь он беден и молод — я бы его добилась. На деле же все, что я могла предложить, у него было и без меня. Романтические идеалы я черпала из кино — «Сорок вторая улица», например, оставила ощутимый след, — и наверняка многие фильмы, на которых я выросла, были созданы лично Старом.

Так что дело было безнадежное. Любовь не питается крохами со своего же стола.

В то время, правда, я думала иначе. Вдруг поможет отец или стюардесса? Вдруг она войдет в кабину и скажет Стару: «Что за девушка — глаза так и сияют любовью!»

Вдруг пилот заметит: «Не ослепли же вы, мистер Смит, ступайте в салон!»

Вдруг Уайли Уайт перестанет торчать в проходе и вглядываться, сплю я или нет…

— Сядьте, — сказала я. — Что слышно? Где мы?

— В воздухе.

— Кто бы мог подумать! Да садитесь же. — Я попыталась изобразить живой интерес. — О чем вы пишете? Что за сценарий?

— Бойскауты, дай бог сил. Вернее, один бойскаут.

— Стар придумал?

— Понятия не имею — он мне велел разрабатывать тему. Наверняка на ней сценаристов штук десять: у тех завязка, у этих финал — система у Стара что надо, он сам ее изобрел. Так вы в него влюблены?

— С чего вдруг? — рассердилась я. — Я с ним знакома всю жизнь.

— Безнадежно, да? Хотите, я посодействую, только в обмен обещайте замолвить за меня словечко. Хочу заделаться главным.

Я вновь прикрыла глаза и уснула. Пробудившись, увидела рядом стюардессу, которая подтыкала вокруг меня плед.

— Скоро будем на месте, — сообщила она.

За окном, освещенные закатными лучами, проплывали зеленеющие поля.

— В кабине сейчас забавно, — вдруг разговорилась стюардесса. — Этот мистер Смит — или мистер Стар — кажется, я не встречала имя…

— Его никогда не пишут в титрах, — объяснила я.

— Вот как? В общем, он так подробно расспрашивал экипаж о полетах — со знанием дела, представляете?

— Представляю.

— Один пилот сказал мне, что готов на спор за десять минут натаскать мистера Стара для самостоятельного полета — говорит, шикарные мозги. Так и сказал.

— И в чем же забавность? — нетерпеливо напомнила я.

— Ах да. В конце концов пилот спросил мистера Смита, любит ли он свое дело, и тот ответил: «Еще бы. Приятно быть белой вороной в сборище дятлов».

Стюардесса даже согнулась от смеха — мне захотелось ее растерзать.

— Представляете? Назвать партнеров дятлами! — Она вдруг резко посерьезнела и встала. — Ладно, пора данные вносить.

— Всего доброго.

Мне было ясно — Стар просто вознес пилотов до собственного трона, на время поделившись с ними властью над миром. Годы спустя мне случилось попасть в один рейс с кем-то из тех летчиков, и он рассказал еще эпизод. Глядя тогда вниз на горы, Стар заметил:

— Представьте, будто вы строите железную дорогу: надо пустить поезда сквозь горный кряж. Сводки геодезистов говорят, что пригодных путей — три-четыре, а то и десяток, ни один не лучше других. И вам надо решать. На что положиться? Заранее определить лучший путь нельзя — надо сначала построить. Остается просто брать и строить.

— То есть как? — Пилот решил, что чего-то недопонял.

— Выбираете путь без всяких причин — тут гора более яркая, там чертеж более четкий… Просто так.

Пилот мне признался, что счел идею очень ценной — правда, как он подозревал, малопригодной для его жизни.

— Мне хотелось только одного, — грустно улыбнулся он, — узнать, как он вообще стал мистером Старом.

Вряд ли Стар сумел бы что-то ответить: у эмбриона ведь нет памяти. Объяснение знала я. В юности ему случилось вознестись на мощных крыльях высоко над землей, и глазами, которых не могло ослепить даже солнце, он увидел все царства мира. Крылья били упорно и твердо, под конец яростно — и он, не оставляя усилий, удержался в небе дольше любого из нас, а потом, запечатлев в памяти все увиденное с высоты, плавно опустился вниз.

Двигатели смолкли, все наши пять чувств начали оживать перед посадкой. Слева показались огни морской базы на Лонг-Бич, справа мерцающим пятном маячила Санта-Моника. В небе над Тихим океаном плыл оранжевый диск огромной калифорнийской луны. Мои впечатления при виде здешних мест — родного дома! — не могли соперничать, я знаю, с чувствами Стара. Здесь я впервые увидела мир, как стадо овец на студии Леммле; для Стара же это был край, где он ступил на землю после головокружительных озарений былого полета, в котором ему открылись наши пути и деяния — и весь их нехитрый смысл. Вы вольны сказать, что сюда его занесло шальным ветром. Мне же кажется, что глядя на мир с тех высот, как в кадре дальнего плана, он увидел способ исчислить наши бессвязные надежды, благовидные заблуждения и нескладные беды — и, решив пребыть с нами до конца, спустился на землю. Как самолет, плавно скользнувший к Глендейлскому аэропорту, в теплую тьму.

В девять часов июльского вечера массовка еще не разошлась, многие толпились в закусочной напротив студии — я видела их за игровыми автоматами, когда парковала машину. «Старик» Джонни Суонсон, вечно одетый под ковбоя, торчал на углу, не сводя мрачных глаз с луны. Когда-то он славился не меньше, чем короли немых вестернов Том Микс и Билл Харт, теперь же разговоры с ним навевали тоску, и я поспешила перебежать через дорогу к центральным воротам.

Студия никогда не затихает — в лабораториях и звуковых цехах работает ночная смена, персонал то и дело наведывается в студийное кафе. Шум не похож на дневной: шорох шин, тихий ропот запущенного вхолостую двигателя, одинокая рулада сопрано перед ночным микрофоном. За углом я наткнулась на рабочего в резиновых сапогах, моющего автомобиль в ослепительно белом свете — волшебном фонтане лучей посреди безжизненного сумрака. При виде мистера Маркуса, которого вели от административного здания до машины, я замедлила шаг — чтоб не терять целую вечность, пока он выговорит «спокойной ночи», — и только тут различила, что сопрано выводит «Приди, приди, я люблю лишь тебя». Строка засела в памяти, потому что вновь и вновь повторялась во время землетрясения; до него оставалось минут пять.

Контора отца помещалась в старом здании с длинным балконом и железными перилами, напоминающими нескончаемый цирковой канат. Весь второй этаж, включая крыло Стара и крыло мистера Маркуса по обе стороны от отцовских окон, светился огнями. При мысли о Старе внутри похолодело, но я уже научилась с этим справляться — за месяц, что я пробыла дома, мы виделись лишь однажды.

Отцовский кабинет изобиловал странностями, все перечислять незачем. Приемную сторожили три секретарши с каменными лицами — три ведьмы, знакомые мне чуть не с пеленок: Берди Питерс, Мод-с-чем-то и Розмари Шмиль. Не знаю, благодаря ли имени или чему другому она заправляла всей троицей и распоряжалась упрятанным под стол рычагом, открывавшим посетителям дверь в отцовский тронный зал. Все три секретарши яро исповедовали капитализм, Берди даже выдумала правило: если машинисток заставали за совместным обедом чаще раза в неделю — им грозила взбучка. Киностудии в те времена боялись массовых волнений.

Я вошла внутрь. Моду на огромные начальственные кабинеты ввел отец, он же первым придумал закрывать высокие, доходящие до пола окна зеркальными стеклами. В полу, поговаривали, открывалась ловушка, сбрасывавшая неугодных посетителей в подземную яму, но я в эти россказни не верила. В кабинете на видном месте красовался большой портрет Уилла Роджерса, призванный, судя по всему, подчеркнуть духовную близость отца этому святому Франциску Голливудскому; в глаза бросалась фотография Минны Дэвис — умершей жены Стара — с дарственной надписью, по стенам висели снимки других звезд киностудии и два пастельных портрета — мой и матери. В ту ночь зеркальные окна стояли открытыми; в одном, словно пришпиленный, беспомощно застрял исполинский лунный диск — розовато-золотистый, окруженный дымкой. В дальнем краю комнаты за большим круглым столом сидели отец, Жак Ла Борвиц и Розмари Шмиль.

Как выглядел отец? Могу лишь описать, как однажды внезапно столкнулась с ним в Нью-Йорке: при виде грузного пожилого человека, будто стыдящегося самого себя, захотелось проскочить мимо, — и вдруг я поняла, что это отец. Меня потом поразило такое впечатление, ведь решительный подбородок и ирландская улыбка порой делают отца очень привлекательным.

От рассказа о Жаке Ла Борвице я вас избавлю: упомяну, что он был ассистент продюсера, то есть что-то вроде комиссара, — и хватит. Где Стар откапывал таких личностей с начисто отмершим мозгом и почему не сопротивлялся, если ему их навязывали, — а главное, как он умудрялся извлекать из них хоть какую-то пользу, — оставалось загадкой и для меня, и для тех новичков с восточного побережья, кому случалось на них наткнуться. Жак Ла Борвиц, несомненно, обладал и достоинствами — без них не обходятся ни амеба, ни бродячий пес, рыщущий в поисках кости и шавки. Жак Ла… избави боже!

По лицам я видела, что говорят о Старе: он опять что-нибудь приказал или запретил, ослушался отца, отправил на свалку очередной фильм Ла Борвица — словом, сотворил нечто ужасное, и теперь они сидели в ночном кабинете, сплоченные враждой, возмущенные и бессильные. Розмари Шмиль держала наготове блокнот, будто собиралась внести в протокол общее отчаяние всей троицы.

— Заберу тебя домой живым или мертвым, — сказала я отцу. — А то именинные подарки так и сгниют в коробках.

— День рождения? — виновато встрепенулся Жак. — Сколько стукнуло? А я и не подозревал!

— Сорок три, — раздельно произнес отец.

Ему было на четыре года больше, и Жак об этом знал — я видела, как он сделал пометку в гроссбухе, чтобы при случае использовать. Записи здесь делают открыто, даже не приходится читать по губам, и Розмари Шмиль вслед за ним тоже вынужденно поставила в блокноте закорючку. Когда она стирала ее ластиком, земля под нами содрогнулась.

Нас тряхнуло не так, как Лонг-Бич, где верхние этажи магазинов обрушивались на дорогу, а мелкие гостиницы смывало волной, — и все же на долгий миг наше нутро срослось с земным чревом, словно кто-то в кошмарном сне пытался нанизать нас на пуповину и втянуть обратно в лоно мироздания.

Портрет матери слетел со стены, оголив небольшой сейф; мы с Розмари бешено вцепились друг в друга, с визгом кружа вдоль стен в буйном невиданном вальсе. Жак рухнул в обморок или, по крайней мере, исчез с глаз. Отец, держась за стол, прокричал: «Ты цела?» За окном сопрано дошло до кульминации «я люблю лишь тебя», на миг умолкло — и, клянусь вам, затянуло фразу по новой. А может, просто певице прокручивали запись.

Комната больше не ходила ходуном, лишь слабо вибрировала. Мы все — вместе с откуда-то возникшим Жаком — двинулись к выходу и неверной походкой, как в полусне, пробрались через приемную на железный балкон. Редко где горел свет, тут и там кого-то окликали. На секунду мы замерли, ожидая второго толчка, а затем, как по общему наитию, повернули к двери, ведущей в кабинет Стара.

Кабинет, хоть и просторный, уступал размером отцовскому. Стар сидел на краю дивана и тер глаза: до толчка он дремал и теперь готов был принять землетрясение за сон. Пришлось его разуверить, и Стар решил было счесть все забавным эпизодом — пока не зазвонили телефоны. Я наблюдала за ним как можно незаметнее. Посеревший от усталости, он выслушивал отчеты по телефону и диктографу, и мало-помалу к глазам возвращался блеск.

— В двух местах прорвало водопровод, — сообщил он отцу. — Затопило площадки за студией.

— Грэй снимает во «французской деревне», — отозвался отец.

— Вокруг «станции» наводнение. В «джунглях» и на «городском углу» тоже. Нелегкая их побери, вроде все живы. — Проходя мимо, он без улыбки сжал мне руки. — Давно вас не видел, Сесилия.

— Вы на территорию, Монро? — спросил отец.

— Сначала дождусь всех новостей. Да, еще где-то повредило линию электропередач, я вызвал Робинсона.

Стар усадил меня на диван рядом с собой и вновь спросил о землетрясении.

— Вы слишком устаете, — сказала я мудро, по-матерински.

— Да, — согласился он. — Некуда ходить по вечерам, вот и работаю.

— С вечерами могу помочь.

— Бывало, я играл в покер с приятелями, — задумчиво ответил он. — Еще до женитьбы. Теперь ни единого не осталось, все спились.

Мисс Дулан, его секретарша, вошла с очередной порцией дурных новостей.

— Робби придет — разберется, — заверил Стар отца и повернулся ко мне. — У нас есть Робинсон — бывший аварийщик, чинил в Миннесоте телефонные провода во время снежных бурь. Ему все по плечу. Скоро будет. Робби вам понравится.

Прозвучало так, будто Стар всю жизнь мечтал нас познакомить и затеял ради этого целое землетрясение.

— Робби вам понравится, — повторил он. — Когда возвращаетесь в колледж?

— Я только что приехала.

— На все лето?

— Если бы. Еще немного — и сразу назад.

Я была как в тумане. В мозгу мелькнуло, не имеет ли он на меня виды — но если и так, все шло раздражающе медленно: он видел во мне лишь недурной предмет обстановки. Да и сама мысль уже не казалась мне заманчивой — примерно как выйти замуж за врача. Стар редко уходил со студии раньше одиннадцати.

— Я хотел спросить, сколько ей еще до выпуска, — повернулся он к отцу.

А я чуть не выпалила, что вовсе не обязана возвращаться в колледж, образования мне и без того хватит, — как вдруг вошел совершенно восхитительный Робинсон — кривоногий, молодой и рыжий, готовый всех спасать хоть сейчас.

— Вот и Робби, Сесилия, — сказал Стар. — Пойдем, Робби.

Так я познакомилась с Робби, даже не заподозрив, что это судьба. Потому что именно от Робби я позже узнала, как той ночью Стар встретил свою любовь.

В промежутке между приездом и землетрясением мне было о чем поразмыслить.

Например, об отце. При всей моей любви (диаграмма которой напоминала бы хаотичную кривую с множеством резких спадов) я видела, что одно упорство еще не делает его приличным человеком. Чуть ли не всеми успехами он был обязан практичности: именно она, да еще удача, помогли ему отхватить четверть доли буйно растущего зрелищного бизнеса — вместе с молодым Старом. Это решило всю его жизнь — дальше оставалось лишь рефлекторно держаться на плаву. И хотя перед финансовыми воротилами с Уолл-стрит отец не скупился на туманные речи о мистических тонкостях кинопроизводства, на деле он даже не пытался вникать в азы озвучивания или хотя бы монтажа. Представления об Америке у него остались те же, что у мальчика на побегушках в баре заштатного ирландского Баллихегана, а способность оценить сюжет недалеко ушла от уровня коммивояжерских баек. С другой стороны, он не страдал скрытым параличом, как ***, на студию приходил раньше полудня — и при его подозрительности, натренированной как мускул, застать отца врасплох было не так просто.

Стар был его удачей — уникумом, вехой в истории кино, как Эдисон, Люмьеры, Гриффит и Чаплин. Усилиями Стара кинематограф достиг влияния, немыслимого для театра, и до введения цензуры испытал пору расцвета — настоящий золотой век.

Словно в знак признания заслуг вокруг Стара не утихала слежка — соглядатаи не столько охотились за внутренними секретами и фирменными разработками студии, сколько пытались вычислить будущие запросы публики и ближайшие тенденции, открытые лишь чутью Стара. Даже простое обезвреживание таких попыток отбирало у Стара много сил, работа становилась все более скрытной, уединенной и медленной. Рассказывать о ней не легче, чем о замыслах полководца: влияние личности — слишком неуловимая материя, любые попытки описаний неизбежно сведутся лишь к подсчету успехов и неудач. И все же я намерена показать вам Стара в работе — и потому решаюсь на дальнейший очерк, частью взятый из моего студенческого сочинения «День продюсера», частью придуманный. Почти все заурядные события вымышлены, кажущиеся странными — подлинны.

— Здравствуйте, Монро, — кивнул режиссер. — Рад вас видеть.

Стар прошел мимо, направляясь к построенной для завтрашних съемок декорации — роскошной комнате в конце павильона. Режиссер Ред Райдингвуд поспешил за ним, однако как он ни пытался идти быстрее, Стар оставался на шаг-другой впереди, и Райдингвуд расценил это как признак недовольства. Он и сам часто прибегал к таким маневрам: когда-то он руководил собственной студией и каких только приемов не использовал, так что пусть Монро хоть из кожи лезет — все равно ничем не удивит. Работа режиссера — ставить сцены, и никакому дельцу, пусть и самому успешному, его тут не переплюнуть. Голдвина, который однажды вмешался, Райдингвуд в тот раз вынудил поактерствовать на виду у полусотни зрителей — и получил ожидаемое: на режиссерскую власть больше никто не посягал.

На пороге роскошной комнаты Стар остановился.

— Декорация негодная, — заявил Райдингвуд. — Никакой выдумки. Делайте что хотите с освещением…

— Зачем вы меня вызвали? — Стар повернулся к режиссеру. — Нельзя было согласовать с художниками?

— Я не просил вас приходить, Монро.

— Вы хотели работать сами по себе.

— Прошу прощения, Монро, — терпеливо повторил Райдингвуд, — я не просил вас приходить.

Стар развернулся и шагнул дальше, к кинокамере. Глаза и раскрытые рты посетителей на миг отвлеклись от героини фильма, обратились к Стару и, не сочтя его достойным внимания, вернулись к актрисе. Посетителям — членам католического братства «Рыцари Колумба» — был не в новинку хлеб, пресуществленный в плоть, но мечту во плоти они видели впервые.

Стар остановился за стулом актрисы. Низко декольтированное платье открывало яркую экзему на груди и спине; перед каждым дублем обезображенную кожу покрывали кремом и удаляли его сразу после съемки. Волосы актрисы цветом и липкостью напоминали полузасохшую кровь, зато в глазах мерцал звездный свет.

Стар не успел заговорить, сзади донесся услужливый голос:

— Ослепительна, просто ослепительна! Голос принадлежал ассистенту режиссера, рассчитывавшему тонко польстить сразу всем: актрисе, которой не придется поворачивать голову (а значит, напрягать больную кожу), чтобы услышать комплимент; Стару, сумевшему добиться с ней контракта, и даже косвенно Райдингвуду.

— Как дела? Все хорошо? — улыбнулся Стар актрисе.

— О, все замечательно, только вот эти …ые журналисты!

Стар слегка подмигнул.

— Мы их близко не подпустим.

Имя актрисы успело стать равнозначным слову «стерва». Ей, видимо, нравилось подражать героиням из комиксов про Тарзана — повелительницам туземных племен, только туземцами она считала весь мир. На студии к ней относились как к неизбежному злу, которое стоит потерпеть ради одного-единственного фильма.

Райдингвуд вслед за Старом подошел к выходу из павильона.

— Все будет как надо, — заявил он. — Лучшего от нее не добьешься.

Актриса их уже не слышала; Стар, резко остановившись, сверкнул глазами на Реда.

— Вы снимаете несусветную дрянь. Я смотрю материал ежедневно, она похожа на красотку из продуктовой рекламы.

— Я стараюсь выжимать что могу…

— Пойдемте со мной, — бросил Стар.

— С вами? Объявить тут перерыв?

— Оставьте все как есть. — Стар толкнул уплотненную для шумоизоляции входную дверь.

Машина с водителем уже стояла наготове: минуты у Стара обычно были наперечет.

— Садитесь, — кивнул он.

До Реда наконец дошло, что с ним не шутят. Он даже внезапно понял, в чем дело. Актриса взяла его в оборот с первого же дня, от ее хлесткого языка не было спасения — и режиссер, оберегая свой душевный покой, позволил ей отыгрывать роль как попало, лишь бы не связываться.

Стар только подтвердил его мысли.

— Вам с ней не совладать. Я объяснял: мне нужна героиня мерзко-подлая. А у вас она нудно-ленивая. Боюсь, придется отказаться.

— От картины?

— Нет. Я передаю фильм Харлею.

— Хорошо, Монро.

— Не обессудьте, Ред. Когда-нибудь еще попробуем.

Машина подкатила к конторе Стара.

— Доснять начатый дубль? — спросил Ред.

— Им есть кому заняться, — бросил Стар. — Харлей уже на площадке.

— Какого черта…

— Он вошел, когда мы выходили. Сценарий я ему отдал вчера вечером.

— Послушайте, Монро…

— Ред, я сегодня занят, — отрезал Стар. — Вкус к фильму у вас пропал три дня назад.

Вот уж пилюля так пилюля, пронеслось в голове Райдингвуда. Теперь его положение пошатнется — незначительно, но третью женитьбу придется отложить. И ведь даже скандал не затеешь: несогласие со Старом обычно не афишируют. Стар — один из столпов киношного мира, и правда на его стороне. Всегда или почти всегда.

— А пиджак? — вдруг спохватился Ред. — У меня пиджак остался в павильоне. На стуле.

— Знаю. Вот, возьмите.

Стар так старался быть терпимым к просчету Райдингвуда, что успел забыть о пиджаке, который держал в руках.

Неделю спустя, свежа и юна как ясное утро, я отправилась к нему на студию. Уайли за мной заехал, я вышла в костюме для верховой езды: Стар должен подумать, что я скакала по росным лугам чуть не с рассвета.

— Нынче утром брошусь Стару под машину, — объявила я.

— Может, проще под эту? — мотнул головой Уайли. — Лучший подержанный драндулет из всех, в каких ездил Морт Флайшекер.

— Ни за что, — отрезала я. — У вас жена на восточном побережье.

— Все в прошлом, в прошлом. Самомнение — ваш козырь, Сесилия: не будь вы дочерью Пата Брейди, на вас бы никто и не взглянул.

Колкости мы в отличие от материнского поколения принимаем спокойно: замечания от ровесников не имеют ровно никакой цены. Нас убеждают быть современнее, женятся на деньгах, порой и мы убеждаем в том же. Все стало проще. Или, по нашей тогдашней присказке, верно обратное?..

Впрочем, когда при подъеме по каньону Лорел я включила радио и оттуда понеслось «Слышишь, как сердце стучит», я решила не верить Уайли. Лицо у меня хоть и округлое, но с правильными чертами, кожа мягкая (иным только дай случай прикоснуться), красивые ноги и совершенно никакой нужды в бюстгальтерах. Нрав, правда, далек от ангельского, но тут уж не Уайту меня судить.

— Здорово я придумала — зайти утром, да?

— Еще бы. К самому-то занятому человеку в Калифорнии. Он точно оценит. Лучше б и вовсе поднять его в четыре утра.

— В том-то и фокус. К вечеру он устает, да еще весь день перед глазами одни актрисы, и не все из них уродины. А я появлюсь с утра пораньше и задам нужный настрой.

— Слишком уж цинично.

— А что вы предлагаете? Только без грубостей.

— Я вас люблю, — начал он неубедительно. — Люблю вас больше ваших денег, что само по себе немало. Может, ваш папенька повысит меня до продюсера?

— Я могла бы выйти замуж за йельского выпускника и роскошно жить в Саутгемптоне.

Я покрутила настройку и поймала по радио то ли «Потерю», то ли «Разлуку» — в этом году песни пошли хорошие. Раньше, во время депрессии, музыка была убогой, лучшие мелодии тянулись еще с двадцатых годов: Бенни Гудман с «Синим небом», Пол Уайтман с «Когда окончен день» — одни оркестры и можно было слушать. А теперь мне нравилось почти все — ну, за исключением «Малышка, ты устала за день» в исполнении отца, когда он пускался сентиментальничать и изображать любящего родителя.

«Разлука» с «Потерей» наводили не на те мысли, и я снова покрутила радио; поймалось «Славная, милая», самый подходящий для меня текст. На гребне холма я оглянулась: воздух прозрачен настолько, что за две мили можно разглядеть листья деревьев на горе Сансет. Временами поражаешься простым вещам — обыкновенному воздуху, чистому и незамутненному.

— «Славная, милая, сердцу отрада-а-а», — подпела я.

— Вы и для Стара собираетесь петь? — уточнил Уайли. — Тогда вставьте строчку про то, что из меня выйдет хороший продюсер.

— О нет, там будем только я и Стар! Он взглянет на меня и подумает: «Как я мог ее не замечать?»

— Устарело, в этом году такие реплики не пишут.

— …А потом назовет меня «малышкой Сесилией», как в ночь наводнения. И подивится, как я повзрослела.

— Вам даже делать ничего не придется.

— Я буду стоять и расцветать. И он поцелует меня, как ребенка…

— Прямо по моему сценарию, — посетовал Уайли. — А ведь мне его завтра нести к Стару.

— …потом сядет, закроет лицо ладонями и скажет, что никогда не думал обо мне в этом смысле.

— То есть с поцелуем вы накинетесь не по-детски?

— Говорят вам — я стою и расцветаю. Сколько раз повторять: расцветаю!

— Начинает отдавать пошлостью. Может, на сегодня довольно? Мне ведь еще работать.

— А потом он скажет, что это судьба и все предрешено.

— Кинематограф в чистом виде. Продюсерская кровь. — Уайли притворно содрогнулся. — Не дай бог получить такую при переливании.

— И еще он скажет…

— Все его реплики я знаю наизусть. Интереснее послушать, что вы ответите.

— Тут кто-нибудь войдет…

— И вы вскочите с дивана, оправляя юбки.

— Добиваетесь, чтоб я вылезла из машины и вернулась домой?

Мы уже катили по Беверли-Хиллз, все более хорошеющему от высоких гавайских сосен. Районы в Голливуде четко разделены по уровню достатка: всегда знаешь, где жилье режиссеров и начальства, где техперсонал в своих бунгало, где массовка. Сейчас мы въехали в самый шикарный район, похожий на затейливую витрину с тортами, — далеко не такой романтичный, как последняя захудалая деревушка в Виргинии или Нью-Гэмпшире, но для нынешнего утра вполне привлекательный.

«Вдруг тот, кто был так мил, — пело радио, — нынче изменил?»

Сердце пылало, дым застилал глаза и все такое, но я оценивала шансы примерно пятьдесят на пятьдесят. Шагнуть к Стару так, словно собираюсь то ли пройти насквозь, то ли поцеловать в губы, — и остановиться лицом к лицу, ограничившись лишь словом «привет», которое неминуемо обезоружит Стара соблазнительной недосказанностью.

Так я и сделала. Хотя, конечно же, все вышло иначе: Стар смотрел на меня красивыми темными глазами и — могу поклясться — видел меня насквозь, не выказывая ни малейшей растерянности. Я так и стояла перед ним чуть не вечность, а он лишь дернул уголком губ и сунул руки в карманы.

— Пойдете со мной на сегодняшний бал? — наконец спросила я.

— Что за бал?

— Бал сценаристов в «Амбассадоре».

— А-а, — протянул он. — Нет, с вами не могу, приду позже. В Глендейле будет предварительный показ нового фильма.

Вот так и разбиваются все планы. Мы сели, я положила голову на стол среди телефонов, словно конторскую принадлежность, и посмотрела на Стара. Его темные глаза взглянули на меня по-доброму и совершенно незаинтересованно — мужчины часто не видят, когда девушка сама идет в руки. Все мои труды увенчались лишь одним:

— Отчего вам не выйти замуж, Сесилия?

Не хватало еще, чтобы он снова приплел своего Робби и взялся нас сватать.

— Как мне привлечь внимание интересного мужчины?

— Признаться в любви.

— И не отступать?

— Да, — улыбнулся Стар.

— Ну, не знаю. Если не любит, то и не полюбит.

— Я бы на вас женился, Сесилия, — вдруг сказал он. — Мне чертовски одиноко, но я слишком стар и утомлен, чтобы на что-то решаться.

Я обошла стол и встала рядом.

— Решитесь на меня.

Стар взглянул удивленно, впервые поняв, что я и не думаю шутить.

— Нет-нет. — На миг он показался совсем несчастным. — У меня в невестах лишь кинематограф. И времени не так много… — Он тут же поправился: — Вернее, его совсем нет.

— Вы меня не любите.

— Не в этом дело, — покачал он головой и вдруг произнес ровно те же слова, о каких я мечтала, только совсем по-иному: — Я никогда не думал о вас в этом смысле, Селия. Я знаю вас слишком давно. Мне сказали, вы выходите замуж за Уайли Уайта.

— И вам… безразлично?

— Нет. Я хотел вас предостеречь. Пусть сначала Уайли бросит пить хотя бы на пару лет.

— Я и не собиралась за него замуж, Монро.

Мы уже хорошо сбились со сценария, и тут, как в недавних моих мечтах, кто-то вошел — не иначе как Стар нажал потайную кнопку.

В тот миг, когда мисс Дулан возникла за моей спиной с блокнотом в руках, и закончилось мое детство — закончилось время, когда ты сидишь и увлеченно вырезаешь фотографии из журналов. В Старе я видела не столько живого человека, сколько такой журнальный портрет, постоянно все тот же: глаза, которые смотрят мудро и проницательно и тут же уходят от твоего взгляда, словно прячась в тени высокого лба — вместилища тысяч сюжетов и замыслов; и лицо, не тронутое морщинами невзгод и волнений, но стареющее как бы изнутри — лицо аскета, иссушенное то ли скрытой внутренней борьбой, то ли длительным недугом. Усталые эти черты мне были дороже любых загорелых лиц от Коронадо до Дель-Монте, и Стар оставался для меня кумиром — журнальной фотографией вроде тех, которые приклеиваешь изнутри к дверце своего шкафчика в школьной раздевалке. Так я и сказала тогда Уайли Уайту. А когда о главном герое своего романа рассказываешь второстепенному — значит, ты влюблена не на шутку.

Ничего этого я не знала. Я уехала на озеро Луиз, а когда вернулась — к студии не подходила. Наверняка так и отправилась бы на восток в середине августа, не позвони мне Стар.

— Хочу попросить о помощи, Сесилия: не устроите ли мне встречу с коммунистом?

— С каким? — ошеломленно переспросила я.

— С любым.

— Вам их что, на студии не хватает?

— Мне нужен кто-то из главных — из Нью-Йорка.

Прошлым летом я с головой ушла в политику и могла бы устроить встречу хоть с Гарри Бриджесом. Но потом я вернулась в колледж, мой парень погиб в автокатастрофе, и я напрочь выпала из той среды. Сейчас и до меня доносились лишь слухи, что поблизости обретается кто-то из марксистского журнала «Нью мэссес».

— Неприкосновенность гарантируете? — шутливо спросила я.

— Разумеется, — всерьез ответил Стар. — Не трону даже пальцем. Только чтоб не косноязычный. И пусть захватит литературу.

Он будто собрался встречаться с адептами культа «Я есть».

— Вам блондинку или брюнетку?

— Нет-нет, мужчину, — поспешно вставил Стар.

Звук его голоса меня оживил: с тех пор, как я застала отца с секретаршей, все на свете казалось мне лишь барахтаньем в чьих-то плевках. Со звонком Стара все изменилось — и мое отношение к происшедшему, и даже сама атмосфера.

— Вашему отцу, наверное, лучше не знать, — продолжал Стар. — Может, выдадим коммуниста за какого-нибудь болгарского музыканта?

— Не волнуйтесь, они давно уже одеваются как все, — заверила я его.

С организацией встречи пришлось потрудиться. Переговоры Стара с гильдией сценаристов, тянувшиеся больше года, к этому времени зашли в тупик; наверное, от Стара ждали попыток подкупа — у меня спрашивали, что он «предлагает». Позже Стар рассказывал мне, что перед встречей просмотрел ленты о русской революции, хранившиеся в его домашней фильмотеке, и еще «Андалузского пса» Сальвадора Дали и «Доктора Калигари» — видимо, считал их относящимися к теме. Русские фильмы поразили его еще в двадцатые годы, и тогда же по совету Уайли Уайта он запросил у сценарного отдела двухстраничное изложение «Манифеста коммунистической партии».

И все же его ум отказывался осознавать ход событий. Рационалист, привыкший строить умозаключения без помощи книг, Стар только что выбрался из тысячелетней еврейской традиции — и оказался где-то в конце восемнадцатого века. Слишком приверженный, как все выскочки, к воображаемому прошлому, он не мог смириться с разрушением устоев.

Встречу я устроила в зале, который называла «тонко-кожаным», — он, как еще пять комнат в доме, когда-то был декорирован по эскизам художника из фирмы Слоуна, и термин «кожа тонкой выделки» запал мне в память. Зал был в высшей степени художественным: на ковер из ангорской шерсти цвета рассветных сумерек (более нежного дымчато-серого я никогда не видела) боязно было ступить, а при виде серебристых стен, кожаных столиков, палевых панно и хрупких безделушек хотелось затаить дыхание, чтобы ненароком их не запятнать. Зато с порога зал смотрелся великолепно, особенно при открытых окнах, когда меланхолично подрагивают под ветром занавеси. Прямой наследник старых американских гостиных, отпиравшихся только по воскресеньям, зал прекрасно подходил для выбранной цели, и я надеялась, что предстоящая встреча добавит ему характера и сделает его полноправной частью жилого дома.

Стар приехал первым — бледный, нервный и встревоженный, лишь голос звучал, как всегда, ровно. Меня восхищала его манера при встрече подойти вплотную, отодвинув случившуюся на пути помеху, и взглянуть так, будто смотрит в самую душу и не может ничего с собой поделать. Я, почему-то не удержавшись, поцеловала его и проводила в зал.

— Когда возвращаетесь в колледж? — спросил Стар.

Эту захватывающую тему мы уже обсуждали.

— Может, я на ваш вкус слишком рослая? Низкие каблуки и гладкая прическа не помогут?

— Давайте сегодня поужинаем вместе, — предложил Стар. — Меня примут за вашего отца, но я не возражаю.

— Ужасно люблю стариков, — заверила я его. — Если мужчина без костыля — любые отношения покажутся школьным романом.

— И много их у вас было?

— Достаточно.

— Все только и делают, что влюбляются и охладевают, да?

— Каждые три года или около того. Так говорит Фанни Брайс, я читала в газете.

— Интересно, как им это удается. Судя по окружающим — так и есть, и ведь каждый настолько уверен в своих чувствах! И вдруг раз — все схлынуло. А потом уверенность возвращается — и опять все сначала.

— Вам надо снимать меньше фильмов.

— Насколько же они уверены в любви во второй раз, и в третий, и в четвертый?.. — не отступал он.

— Чем дальше, тем больше. В последний раз — сильнее всего.

— Видимо, да. — Он задумался. — В последний раз сильнее всего…

Мне не понравился его тон; Стар, несмотря на привычный облик, показался несчастным.

— До чего все некстати, — посетовал он. — Поскорее бы отделаться.

— Как так? — воскликнула я. — Неужели кинематограф в ненадежных руках?

Доложили о прибытии Бриммера — коммуниста, которого мы ждали. Шагнув к порогу его встретить, я поскользнулась на шелковистом коврике и проехалась до двери, чуть не упав в его объятия.

Бриммер был привлекательным — слегка в духе Спенсера Трейси, только с более волевым и подвижным лицом. Пока они со Старом улыбались, обменивались рукопожатием и принимали боевую стойку, я не могла отделаться от мысли, что такой собранности и сосредоточенности, как у этих двоих, я никогда не встречала. Они вмиг настроились друг на друга, хотя оба, разумеется, демонстрировали подчеркнутую вежливость и при обращении ко мне явственно смягчали интонацию.

— Чего ваши люди добиваются? — требовательно спросил Стар. — Запугали здесь всю молодежь.

— Зато мы держим их в тонусе, не так ли?

— Сначала мы пустили на студию полдюжины русских — они, видите ли, пожелали изучить ее как образцовый пример. А теперь вы пытаетесь разбить то единство, которое и делает студию образцовой.

— Единство? — переспросил Бриммер. — Вы о том, что называют коллективным духом?

— Нет, разумеется, — нетерпеливо отмахнулся Стар. — Подозреваю, что вы целите в меня. На прошлой неделе ко мне в контору явился сценарист — пьяница, по которому сумасшедший дом годами плачет — и начал учить меня жизни.

— Уж вас-то не очень поучишь жизни, мистер Стар, — улыбнулся Бриммер.

Оба не отказались от чая. Когда я вернулась, Стар со смехом рассказывал о братьях Уорнерах.

— Еще был случай. Русский танцовщик Баланчин путал их с братьями Ритц, комедиантами. Забывал, кто из них его ученики, а кто работодатели, и жаловался направо и налево: «Попробуй научи танцевать этих братьев Уорнеров!»

Беседа вроде бы текла мирно. Бриммер спросил Стара, почему продюсеры не поддерживают Анти-нацистскую лигу.

— Из-за вас, — ответил Стар. — Вы подбираетесь к сценаристам. Но будущее покажет, что зря стараетесь: сценаристы как дети — даже в спокойные времена не могут сосредоточиться на деле.

— В вашей отрасли они все равно что фермеры, — доброжелательно отозвался Бриммер. — Выращивают зерно, которое достается другим. И злятся на продюсеров, как фермер злится на горожан.

Я то и дело вспоминала девушку Стара — интересно, не закончился ли их роман. Позже, когда Кэтлин рассказала мне всю историю, стоя под дождем на грязной дороге под названием Голдвин-авеню, — я поняла, что Стар встречался с Бриммером примерно через неделю после той телеграммы. Телеграмма была единственным выходом. «Американец» приехал неожиданно и тут же повез Кэтлин в бюро бракосочетаний, ни секунды не сомневаясь, что она только этого и ждет. Было восемь утра; Кэтлин настолько растерялась, что думала лишь о том, как известить Стара. Конечно, теоретически можно встать и заявить «прости, забыла сказать, я встретила другого» — но колея была проторена так надежно и тщательно, с такими жертвами и с таким чувством освобождения, что когда все внезапно сбылось, Кэтлин почувствовала себя в западне — словно вагон загнали на тупиковый путь. Пока она писала телеграмму, «американец» смотрел на нее через стол, и Кэтлин оставалось надеяться, что он не разберет перевернутые буквы.

Когда я вернулась мыслями к происходящему в зале, с бедными сценаристами уже разделались: Бриммер даже признал их «нестойкими».

— Они не способны кого-то за собой вести, — говорил Стар. — Волю ничем не заменишь: если ее нет, приходится имитировать.

— По себе знаю.

— Надо просто решить: «будет так — и никак иначе», даже если не уверен. Десяток раз в неделю я сталкиваюсь с ситуациями, где нет оснований предпочесть одно другому. И тогда делаешь вид, будто для выбора есть причины.

— Вождям такое знакомо, — заметил Бриммер. — И профсоюзным, и тем более военным.

— Вот мне и пришлось выбрать позицию в этой истории с гильдией. Там налицо попытка взять власть, а я намерен давать сценаристам только деньги.

— Некоторым вы даете слишком мало. Тридцать долларов в неделю.

— Это кому же? — удивился Стар.

— Тем, кого вы считаете легко заменяемым товаром.

— У меня таких нет.

— Есть, и именно у вас, — настаивал Бриммер. — В отделе короткометражек двое получают по тридцать долларов в неделю.

— Кто?

— Некто Рэнсом и некто О’Брайан.

Мы со Старом улыбнулись.

— Это не сценаристы, — ответил он. — Это родня отца Сесилии.

— На других студиях тоже таких немало, — настаивал Бриммер.

Стар налил себе в чайную ложку какого-то лекарства из склянки.

— Что такое «шпик»?

— «Шпик»? Штрейкбрехер или тайный агент компании.

— Так я и думал, — кивнул Стар. — Здесь есть писатель с жалованьем в полторы тысячи, который в студийном кафе бормочет «шпик!» за стулом каждого из сценаристов. Жаль, они пугаются до смерти, а то было бы забавно.

— Посмотреть бы, — улыбнулся Бриммер.

— Хотите — приходите, проведете со мной день на студии, — предложил Стар.

Бриммер искренне рассмеялся.

— Нет, мистер Стар. Впрочем, не сомневаюсь, что получил бы массу впечатлений: говорят, во всех западных штатах не сыскать другого, кто работал бы так неутомимо и плодотворно, как вы. Жаль отказываться от такой чести, однако ничего не поделаешь.

Стар взглянул на меня.

— Мне нравится ваш друг. Он безумен, но мне нравится. — Он пристальнее вгляделся в Бриммера. — Вы коренной американец?

— Да, не в первом поколении.

— И все похожи на вас?

— Отец был священник-баптист.

— Нет, я об убеждениях — много ли среди вас красных. Хотел бы я посмотреть на того еврея, который думал сгубить завод Форда. Как его…

— Франкенстин?

— Он самый. Наверняка в эти идеалы кое-кто верит.

— И даже многие, — сухо отозвался Бриммер.

— Но не вы?

По лицу Бриммера скользнула тень раздражения.

— И я тоже.

— Ну уж нет. Может, вы в них и верили, но давно.

— Не исключено, что как раз наоборот, — пожал плечами Бриммер. — В глубине души вы знаете, что я прав.

— Нет, — возразил Стар. — Все это бред и вздор.

— …вы говорите себе «он прав», однако считаете, что система вас переживет.

— Неужто вы собираетесь свергнуть правительство?

— Нет, мистер Стар. Мы думаем, это сделаете вы.

Они задирали друг друга, обмениваясь мелкими колкостями, как порой свойственно мужчинам. У женщин такое выливается в беспощадную битву, но и за мужчинами наблюдать тревожно: никогда не знаешь, чем кончится. Приятных ассоциаций декорированному залу это не обещало, поэтому я вывела спорщиков в наш золотисто-желтый калифорнийский сад.

Несмотря на август, омытая дождевателями лужайка сияла весенней свежестью — Бриммер воззрился на нее чуть ли не со стоном. За пределами комнаты он оказался широкоплечим и высоким — на несколько дюймов выше, чем я думала, — и напомнил мне Супермена, когда тот снимает очки. Привлекателен он был настолько, насколько это под силу мужчине, не заботящемуся об успехе у женщин.

Мы по очереди сыграли в пинг-понг — ракеткой Бриммер владел прилично. Я услышала, как в дом вошел отец с ненавистным «Малышка, ты устала за день» на устах и тут же замолк, вспомнив, что мы не разговариваем. Было полшестого, моя машина стояла у крыльца, и я предложила поужинать в «Трокадеро».

Глядя на Бриммера, я живо вспомнила священника, отца О’Ни — как в Нью-Йорке он перевернул воротничок задом наперед и отправился со мной и отцом смотреть русский балет. Коммунист явно чувствовал себя не в своей тарелке, и когда Берни — фотограф, по обыкновению, выжидающий дичь покрупнее, — подошел к нам, Бриммер взглянул совсем затравленно. Жаль, что Стар отправил Берни восвояси: от снимка я бы не отказалась.

К моему удивлению, Стар выпил три коктейля подряд.

— Теперь ясно, что в любви вам не повезло, — заметила я.

— С чего вы взяли, Сесилия?

— Коктейли.

— Я же не пью. Желудок слабый, я в жизни не напивался.

— …два, три, — пересчитала я.

— Не заметил. Даже вкуса не почувствовал. Так и знал, что-то не то.

Его взгляд остекленел, сделался чуть ли не безумным — но лишь на миг.

— А у меня первый глоток за неделю, — поддержал беседу Бриммер. — Отпьянствовал свое на флоте.

Стар вновь поглядел остекленело, по-дурацки мне подмигнул и заявил:

— Промывал мозги морякам, сукин сын.

Бриммер, сбитый с толку, по-видимому, решил принять выпад за часть вечерней программы и слабо улыбнулся. Стар тоже ответил улыбкой — и я, с облегчением рассудив, что все идет в согласии с великой американской традицией, попыталась взять беседу в свои руки, однако Стар вдруг пришел в себя.

— Вот вам типичный пример, — отчетливо сказал он Бриммеру. — Лучший голливудский режиссер, в работу которого я не вмешиваюсь, то и дело норовит вставить в картину то педераста, то еще что-нибудь оскорбительное для публики. Впечатывает как водяной знак в купюру — не вырежешь. И каждый раз католический «Легион благопристойности» подступает на шаг ближе, приходится жертвовать частью хорошего фильма.

— Типичная организационная проблема, — согласился Бриммер.

— Именно. Бесконечная борьба. А теперь этот режиссер мне заявляет: дескать, у них есть режиссерская гильдия и мне не позволят угнетать бедных. Вот чем вы вредите.

— Мы здесь напрямую не замешаны, — улыбнулся Бриммер. — На режиссеров не очень-то повлияешь.

— Режиссеры всегда были мои друзья, — гордо сообщил Стар. Так, наверное, Эдуард Седьмой хвастался тем, что вращается в лучшем европейском обществе. — Хотя кое-кто меня и возненавидел. С появлением звука я стал брать режиссеров из театров — всем пришлось из кожи вон лезть и заново учиться, мне этого так и не простили. Тогда же мы привезли сюда целую орду сценаристов; я их считал славными парнями, пока они не сделались поголовно красными.

Вошел Гэри Купер и сел в углу со свитой, члены которой ловили каждый его вздох и, судя по всему, преспокойно жили на его средства. Женщина у дальней стены обернулась — я узнала Кэрол Ломбард. Что ж, по крайней мере Бриммер насмотрится на знаменитостей.

Стар заказал порцию виски с содовой, тут же вторую, а съел только несколько ложек супа. Зато нес ужасающий вздор о том, что вокруг одни бездельники, на которых ему, мол, плевать, потому что он при деньгах, — обычная тема для отца с приятелями. Стар, видимо, понял, что при посторонних такое звучит дико — может, раньше он таких бесед и не слышал, — во всяком случае, он замолк и выпил крепкого кофе. Я любила Стара несмотря ни на какие речи, но страшно было подумать, что в памяти Бриммера он останется именно таким. Мне хотелось, чтобы Бриммер увидел его виртуозом своего дела, а вместо этого Стар изображал из себя злобного надзирателя, причем до такой степени бездарно, что сам же первый закричал бы «халтура!», случись ему увидеть всю сцену на экране.

— Я создаю фильмы, — добавил он, словно желая смягчить прежнее впечатление. — И прекрасно отношусь к сценаристам — по-моему, я их понимаю. И не собираюсь выгонять работников, если они заняты делом.

— И не надо, — доброжелательно отозвался Бриммер. — Вы нам выгоднее как преуспевающее предприятие.

Стар мрачно кивнул.

— Посидеть бы вам среди моих компаньонов. Вот уж у кого десятки причин гнать вас подальше.

— Спасибо за заступничество, — чуть иронично откликнулся Бриммер. — Говоря по правде, вы нам сильно мешаете — ваше отеческое отношение к делу создало вам колоссальный авторитет.

Стар его не слушал.

— Никогда не считал себя умнее сценариста, просто его мозги принадлежат мне — ведь я знаю, к чему их приспособить. Это как с римлянами: говорят, они ничего не изобрели, зато умели применять чужое. Понимаете? Не поручусь, что это идеальный подход, но я ему следую с самого детства.

— Вы хорошо себя знаете, мистер Стар, — оживился Бриммер впервые за вечер.

Он, видимо, уже хотел откланяться. Его целью было узнать Стара поближе — и теперь он решил, что ему это удалось. Все еще надеясь, что беседа пойдет на лад, я опрометчиво уговорила Бриммера поехать с нами, однако увидев, что Стар по пути застрял у барной стойки, тут же об этом пожалела.

Снаружи нас обступил мягкий, безобидный субботний вечер, на дороге было полно машин. Рука Стара лежала поверх спинки сиденья, касаясь моих волос. Мне вдруг захотелось сбросить лет десять, чтобы стать девятилетней; Бриммер тогда в свои восемнадцать учился бы в каком-нибудь колледже на Среднем Западе, а двадцатипятилетний Стар, только что унаследовавший весь мир, сиял бы уверенностью и счастьем — и мы смотрели бы на него с обожанием. А сейчас вместо этого над нами нависал серьезный взрослый разлад, осложненный усталостью и выпивкой, — без малейшего намека на мирную развязку.

Мы свернули в аллею и подъехали к саду.

— Мне пора, — сказал Бриммер. — Нужно кое с кем встретиться.

— Нет, останьтесь, — предложил Стар. — Я не досказал всего. Поиграем в пинг-понг, выпьем — и вгрыземся друг другу в горло.

Бриммер явно колебался. Стар включил наружное освещение и взял ракетку, а я, не посмев ослушаться, ушла в дом за бутылкой виски.

Вернувшись, я застала их у стола для пинг-понга: Стар, распечатав коробку новых шариков, один за другим слал их через стол Бриммеру, тот отбивал. При моем появлении Стар отложил ракетку и уселся с бутылкой на границе освещенного пространства, глядя из полумрака величественно и грозно. Бледность его граничила с полупрозрачностью, когда чуть ли не наяву видишь, как алкоголь смешивается с другим ядом — утомлением.

— Субботний вечер — самое время отдохнуть, — пробормотал Стар.

— Ничего себе отдых, — заметила я.

Он тщетно пытался бороться с раздирающим его надвое безумием.

— Сейчас побью Бриммера, — заявил он через миг. — Дело чести.

— Может, кого-нибудь наймете? — осведомился коммунист.

Я сделала ему знак молчать.

— С грязной работой я управляюсь сам, — бросил Стар. — Вышибу дух и отправлю к чертям собачьим.

Он встал и шагнул вперед, я обхватила его руками.

— Перестаньте! Что за глупое упрямство!

— Этот тип вас испортил, — мрачно изрек Стар. — Всех вас, молодых. Сами не знаете, что творите.

— Пожалуйста, возвращайтесь домой! — попросила я Бриммера.

Стар вдруг вырвался из моих объятий — шелковистая ткань скользнула под руками так, что не удержать, — и шагнул к Бриммеру. Тот отступил за дальний край стола, странно искаженное лицо словно говорило: «И все? Эта ходячая немощь и есть главный противник?»

Стар, вскинув кулаки, подступил ближе, Бриммер удержал его левой рукой — и я отвернулась, чтобы не видеть дальнейшего.

Когда я взглянула в ту сторону, Стар лежал где-то позади стола, а Бриммер смотрел на него сверху вниз.

— Уходите, — попросила я.

— Хорошо. — Пока я огибала стол, Бриммер не сводил глаз со Стара. — Всегда мечтал послать в нокаут десять миллионов долларов, только не знал, что все так выйдет.

Стар лежал без движения.

— Уйдите, пожалуйста.

— Не расстраивайтесь. Может, помочь…

— Нет. Уходите отсюда. Я все понимаю.

Бриммер вновь глянул на недвижное тело — словно удивляясь масштабу эффекта, произведенного им за какой-то миг, — затем зашагал через газон к выходу, а я, склонившись над Старом, потрясла его за плечи. Его тут же передернуло судорогой, Стар очнулся, вскочил на ноги и крикнул:

— Где он?

— Кто? — невинно спросила я.

— Американец! Какого черта ты выскочила за него замуж, дурочка бестолковая?

— Монро… Здесь никого нет, я не замужем. — Я усадила его в кресло и солгала: — Он уже полчаса как уехал.

Шарики для пинг-понга раскинулись в траве, как созвездие. Я включила дождеватель и намочила платок, но на лице Стара не было ни отметины — видимо, удар пришелся в ухо. Стар отошел за деревья, его стошнило; было слышно, как он ногой сгребает землю, чтобы присыпать. Он явно ожил, но в дом идти отказался, попросил чего-нибудь прополоскать рот. Я унесла бутылку виски и принесла полоскание. Его жалкая попытка напиться этим и закончилась; более беспомощных кутежей, начисто лишенных вакхического духа, я не наблюдала даже среди зеленых первокурсников. Ему явно не везло — ни в чем.

«Все прах. — Одно, ликуя, // Искусство не умрет» (фр.). Из стихотворения Теофиля Готье «Искусство» (пер. Н. Гумилева). — Здесь и далее примеч. пер.

Строка из 29-го сонета Шекспира (пер. С. Маршака).