Холостяку, располагающему приличным состояньем, надлежит иметь нужду в обзаведеньи женой — все на свете признают сие за истину.

Сколь бы мало ни были известны чувства или же сужденья подобного холостяка при первом его появленьи в окрестностях, истина сия столь прочно пускает корни в умах соседствующих семейств, что семейства оные чают помянутого холостяка законною собственностью своих дочерей.

— Дорогуша господин Беннет, — в один прекрасный день молвила его супруга, — слыхали ль вы, что Незерфилд-парк наконец-то сдан?

Г-н Беннет отвечал, что о сем не слышал.

— Однако же он сдан, — сообщила она. — Только что у нас побывала госпожа Лонг — она-то мне обо всем и рассказала.

Г-н Беннет не почтил сие откликом.

— Ужель не хотите вы узнать, кто его снял? — в нетерпеньи вскричала его жена.

— Это вы хотите мне о том поведать, и я не возражаю выслушать вас.

Сего побужденья ей вполне достало.

— Так вот, дорогуша, да будет вам известно, что госпожа Лонг сказала, будто Незерфилд снят весьма состоятельным молодым человеком с севера Англии; будто он прибыл в понедельник в запряженной четверкою карете и был столь очарован, что договорился с господином Моррисом тотчас же; будто он вступит в права пред Михайловым днем,[1] а иные слуги прибудут в дом к концу будущей недели.

— Как зовут его?

— Бингли.

— Женат, холост?

— Ах! холост, дорогуша, еще как холост! Холостяк, да к тому ж богач — четыре или же пять тысяч в год. Какой дивный подарок нашим девочкам!

— Это как же так? при чем тут они?

— Дорогуша мой господин Беннет, — отвечала его жена, — отчего же вы так занудливы? Я помышляю о том, чтобы он женился на ком-нибудь из них, чего вы не можете не понимать.

— И он поселился здесь с подобным замыслом?

— Замыслом! какая ерунда, что вы такое говорите! Но крайне вероятно, что он может в одну из них влюбиться, а потому, едва прибудет, вам надлежит его навестить.

— Не вижу повода. Вы с девочками можете отправляться или же пошлите их одних. Сие, пожалуй, будет и к лучшему — вы, любезная моя, соперничаете с ними красотою и из всей делегации можете приглянуться господину Бингли более всех.

— Дорогуша, вы мне льстите. Я, разумеется, красотою обделена не была, однако теперь вовсе не притязаю на незаурядность. Даме с пятью взрослыми дочерьми надлежит оставить помыслы о собственной красоте.

— В подобных случаях дама зачастую красоты лишена, а стало быть, и помышлять не о чем.

— Однако, дорогуша, когда господин Бингли приедет, вам следует его повидать.

— Уверяю вас, сие выходит за пределы моего долженствованья.

— Но подумайте о дочерях. Только подумайте, сколь замечательна станет для одной из них такая партия. Сэр Уильям и леди Лукас намереваются посетить господина Бингли исключительно из подобных соображений — они, знаете ли, не имеют обыкновенья навещать приезжих. Вам безусловно следует отправиться, ибо, коли вы откажетесь, его не сможем навестить мы.

— Вы чрезмерно щепетильны. Полагаю, господин Бингли будет вам рад; я пошлю ему пару строк, заверю в искреннем своем согласьи на брак, какое бы чадо мое он ни выбрал; впрочем, надо бы замолвить словечко за мою крошку Лиззи.

— Нет уж, извольте ничего подобного не делать. Лиззи ни капли не лучше прочих; и уж точно и вполовину не так красива, как Джейн, и вполовину не так жизнерадостна, как Лидия. И однако же вы всегда оказываете предпочтение ей.

— Хвалить их особых резонов нет, — отвечал г-н Беннет. — Они глупы и невежественны, как всякие девицы; Лиззи же сообразительна поболе сестер.

— Господин Беннет, как можете вы подобным манером оскорблять своих детей? Вы дразните меня и тем наслаждаетесь. Вы вовсе не питаете сочувствия к расшатанным моим нервам.

— Вы ошибаетесь, любезная моя. К вашим нервам я питаю глубочайшее уваженье. Мы с ними давно приятельствуем. По меньшей мере двадцать лет я слышу, сколь любовно вы о них отзываетесь.

— Ах! Вам не понять моих страданий.

— Надеюсь, однако, вы оправитесь и доживете до того дня, когда в окрестностях станут кишеть толпы молодых людей с четырьмя тысячами в год.

— Нам это без толку, даже если прибудет двадцать молодых людей, ибо вы не желаете их навещать.

— Можете не сомневаться, любезная моя, когда их станет двадцать, я навещу каждого.

Г-н Беннет являл собою столь диковинную мешанину вспыльчивости, остроумья саркастического сорта, холодности и чудачества, что на постиженье нрава его г-же Беннет не хватило и двадцати трех лет. Разгадыванье ее характера не представляло такого труда. Г-жа Беннет обладала недалеким умом, немногими познаньями и неустойчивым темпераментом. Будучи недовольною, она полагала себя нервной. Делом жизни ее было устройство дочерних браков; отрадою — визиты и сплетни.

Г-н Беннет навестил г-на Бингли одним из первых. Г-н Беннет таким образом поступить и намеревался, хотя до последнего уверял супругу, что не поедет, и до вечера того дня г-жа Беннет не имела о визите понятия. Раскрылось же сие следующим манером. Наблюдая, как вторая дочь отделывает шляпку, г-н Беннет внезапно обратился к своему чаду со словами:

— Надеюсь, господину Бингли сие понравится, Лиззи.

— Откуда нам знать, что нравится господину Бингли, — вознегодовала ее мать, — раз мы не станем его навещать.

— Но вы забываете, мама́, — отметила Элизабет, — что мы встретимся с ним на балу, а госпожа Лонг обещала его представить.

— Я так думаю, госпожа Лонг ничего подобного не сделает. У нее и у самой две племянницы. Она дама себялюбивая и лицемерная, и я слова доброго о ней сказать не могу.

— Равно и я, — прибавил г-н Беннет, — и мне приятственно слышать, что вы не полагаетесь на ее услуги.

Г-жа Беннет не снизошла до ответа; впрочем, не в силах сдерживать себя, накинулась на одну из дочерей:

— Прекрати кашлять, Китти, во имя всего святого! Пожалей хоть чуточку мои нервы. Ты раздираешь их в клочья.

— Кашляя, Китти выказывает неблагоразумье, — отметил ее отец. — Дурно выбирает минуту для кашля.

— Я же не забавы ради кашляю, — возмутилась Китти.

— Когда предполагается твой следующий бал, Лиззи?

— Через пятнадцать дней.

— Вот именно! — вскричала ее мать. — А госпожа Лонг вернется лишь накануне, а стало быть, не сможет представить господина Бингли, поскольку и сама не будет с ним знакома.

— Таким образом, любезная моя, вы можете заполучить преимущество пред своею подругой и представить господина Бингли ей.

— Сие невозможно, господин Беннет, просто невозможно, ибо и я с ним не знакома; отчего вы так жестоко дразните меня?

— Воздаю должное вашей осмотрительности. Разумеется, двухнедельное знакомство почти ничего не значит. Как возможно познать человека за две недели? Но если не рискнем мы, сие свершит кто-либо другой, а госпожа Лонг со своими племянницами все-таки должны попытать счастья; таким образом, поскольку она сочтет сие добрым поступком, я возьму эту обязанность на себя, если вы откажетесь.

Девочки воззрились на отца. Г-жа Беннет отвечала лишь:

— Ерунда, полная ерунда!

— Что разумеете вы под сим эмфатическим восклицаньем? — вскричал он. — Почитаете ли вы ерундою официальное знакомство и важность такового? В этом не вполне могу с вами согласиться. А ты что скажешь, Мэри? Я же знаю, что ты юная дама глубоких познаний, читаешь толстые книги и делаешь выписки.

Мэри и хотела бы сказать нечто разумное, однако в голову ей ничего не пришло.

— Пока Мэри приводит мысли в порядок, — продолжал г-н Беннет, — вернемся к господину Бингли.

— Меня тошнит от господина Бингли! — закричала его жена.

— Сие мне огорчительно слышать; отчего же вы прежде не сказали? Знай я об этом нынче утром, я, разумеется, не стал бы его навещать. Какая незадача; но теперь, поскольку я навестил его, нам не избежать знакомства.

Последующего изумленья дам — вот чего желал г-н Беннет; изумленье г-жи Беннет, пожалуй, превзошло изумленье прочих, однако, едва первый всплеск радости миновал, супруга заявила, что сего и ожидала с самого начала.

— Как вы добры, дорогуша мой господин Беннет! Но я так и знала, что в конце концов вас уговорю. Я ни секундочки не сомневалась — вы слишком любите своих девочек, вы не могли пренебречь таким знакомством. О, как я счастлива! и надо же, как удачно вы пошутили — отправились поутру, но до сей минуты и слова не молвили.

— Отныне, Китти, можешь кашлять, сколько тебе угодно, — изрек г-н Беннет и с этими словами покинул комнату, изнуренный восторгами жены.

— Какой у вас замечательный отец, девочки, — отметила та, едва закрылась дверь. — И не знаю прямо, как вам отблагодарить его за доброту; не знаю, как мне его отблагодарить. В нашем возрасте, уверяю вас, не столь уж приятно всякий день заводить новые знакомства; но ради вас мы на все готовы. Лидия, милая, ты, разумеется, младшая, однако на ближайшем балу господин Бингли наверняка станет танцовать с тобою.

— О! — решительно ответствовала Лидия. — А мне и не страшно. Я, конечно, младшая, зато самая высокая.

Остаток вечера прошел за гаданьями, как скоро г-н Бингли нанесет ответный визит, и рассужденьями, когда пригласить его к обеду.

Впрочем, как ни вопрошала г-жа Беннет, поспешествуемая пятью дочерьми, из супруга ее так и не удалось выжать удовлетворительного описанья г-на Бингли. Дамы атаковали г-на Беннета разнообразно: прямыми вопросами, остроумными предположеньями, смутными догадками; тот, однако, увертывался от их совокупного хитроумья, и в итоге дамам пришлось удовольствоваться мненьем, полученным от леди Лукас. Отзыв ее был весьма благоприятен. Сэр Уильям в восторге от г-на Бингли. Тот очень молод, замечательно красив, невероятно мил и, в довершение ко всему, собирается быть на ближайшем балу вместе с большим обществом. Что может быть восхитительнее? Склонность к танцам — отчасти шаг к влюбленности, а посему касательно сердца г-на Бингли зародились весьма лучезарные ожиданья.

— Кабы только я увидела, как одна из дочерей моих счастливо поселилась в Незерфилде, — говорила г-жа Беннет супругу, — да все остальные тоже удачно вышли замуж, мне бы нечего было и желать.

Через несколько дней г-н Бингли явился к г-ну Беннету с ответным визитом и минут десять просидел с хозяином дома в библиотеке. Г-н Бингли питал надежду узреть молодых дам, о чьей красоте был немало наслышан, однако созерцал только их отца. Пожалуй, дамам повезло больше: из верхнего окна они увидели, что г-н Бингли одет в синий редингот и ездит на вороном коне.

Вскоре последовало приглашенье к обеду; г-жа Беннет уже сочиняла блюда, кои выгодно явят ее талант к домоводству, но тут пришел ответ, сии планы отсрочивший. Г-н Бингли назавтра должен быть в городе, а стало быть, не сможет принять столь почетное для него приглашенье, и т. д. Г-жу Беннет охватило крайнее недовольство. Она не постигала, что за дела могут призывать его в город так скоро после прибытия в Хартфордшир, и заподозрила, что г-н Бингли, вероятно, беспрестанно порхает туда-сюда и никогда не осядет в Незерфилде, как ему надлежит. Леди Лукас отчасти утишила ее страхи, предположив, что г-н Бингли отправился в Лондон лишь затем, чтобы доставить большое общество на бал, и вскоре поступили сведенья, что г-н Бингли привезет с собою двенадцать дам и семь джентльменов. Девушки печалились о подобном множестве дам, однако накануне бала утешились, прослышав, что г-н Бингли привезет из Лондона не двенадцать дам, а только шесть — пять сестер и кузину. Группа же, коя вступила в бальную залу, состояла всего из пятерых: г-на Бингли, двух его сестер, мужа старшей сестры и еще одного молодого человека.

Г-н Бингли был пригож и благороден; он располагал приятственной наружностью и непринужденностью, лишенной аффектации. Сестры его оказались утонченными дамами сугубо светского облика. Его зять г-н Хёрст попросту смотрелся джентльменом; однако друг его г-н Дарси вскоре привлек вниманье всего собрания элегантностью и высоким ростом, красивыми чертами, благородной миною, а равно за пять минут распространившимся слухом о том, что он располагает десятью тысячами в год. Джентльмены объявили его образцом мужественности, дамы заявили, что он красивее г-на Бингли, и на г-на Дарси взирали с немалым восхищеньем полвечера, покуда манеры его не породили досады, коя уняла всплеск его популярности, ибо г-н Дарси оказался гордецом, не снисходившим до общества и не принимавшим подношений дружбы, а стало быть, никакое громадное поместье в Дербишире уж не мешало ему обладать весьма непривлекательной хмурой внешностью и быть недостойным сравнения с другом.

Г-н Бингли вскоре перезнакомился со всеми наиважнейшими людьми; он был оживлен и открыт, танцовал всякий танец, рассердился, когда вечер закончился чересчур рано, и упомянул, что не прочь дать бал в Незерфилде. Столь привлекательные черты говорят сами за себя. Сколь противоположен он своему другу! Г-н Дарси танцовал лишь единожды с г-жою Хёрст и единожды — с юной г-жою Бингли, не пожелал быть представлен любой другой даме и остаток вечера бродил по зале, изредка заговаривая с одним из своих знакомцев. Г-ну Дарси был вынесен приговор. Один из самых гордых, наинеприятнейших людей на свете, и все надеялись, что он здесь более не появится. Среди наиболее рьяных его недругов оказалась г-жа Беннет, чья неприязнь к его поведенью обострилась в особенности, поскольку г-н Дарси явил пренебреженье одной из дочерей сей дамы.

Ввиду немногочисленности джентльменов Элизабет Беннет вынуждена была два танца просидеть в кресле; некоторое время г-н Дарси обретался поблизости, и Элизабет подслушала его разговор с г-ном Бингли, на несколько минут прервавшим танцы, дабы привлечь друга к забавам.

— Пойдемте, Дарси, — сказал г-н Бингли, — я считаю, вам следует потанцовать. Невыносимо глядеть, как вы столь глупым манером стоите тут один. Танцовать гораздо приятнее.

— Я, разумеется, воздержусь. Вы знаете, как я этого не люблю, если незнаком с партнершей. В подобном собраньи сие будет нестерпимо. Ваши сестры заняты, а в зале нет ни единой женщины, с коей танец не окажется карой господней.

— Я бы на вашем месте не привередничал! — вскричал Бингли. — Слово чести, никогда прежде я не встречал столько славных девушек, и некоторые чрезвычайно миловидны.

— С единственной красивой девушкой танцуете вы, — ответствовал г-н Дарси, устремив взор на старшую сестру Беннет.

— О, в жизни я не зрел существа прекраснее! Но позади вас сидит одна из ее сестер — она очень миловидна и, смею заметить, очень приятна. Дозвольте мне попросить мою партнершу — она вас представит.

— Это вы о ком? — Обернувшись, г-н Дарси взглянул на Элизабет, перехватил ее взгляд, отвел глаза и холодно изрек: — Она недурственна, однако недостаточно красива, чтобы искусить меня; я же нынче не в настроеньи удостаивать вниманья дам, коими пренебрегли остальные. Возвращайтесь лучше к партнерше и насладитесь ее улыбками — со мною вы лишь теряете время.

Г-н Бингли последовал сему совету. Г-н Дарси отошел прочь; Элизабет вовсе не питала к нему теплых чувств. Она, впрочем, с немалым воодушевленьем пересказала сию историю подругам, поскольку обладала нравом жизнерадостным и игривым и курьезами наслаждалась.

В общем и целом все семейство славно провело вечер. Г-жа Беннет созерцала, как гости из Незерфилда восхищаются ее старшей дочерью. Г-н Бингли танцовал с Джейн дважды, и к тому же ее заметили его сестры. Джейн наслаждалась не меньше матери, пускай и тише. Элизабет сопереживала сестриной радости. Мэри слышала, как ее рекомендовали юной г-же Бингли как наикультурнейшую девицу в окру́ге; Кэтрин же и Лидию удача не оставила без партнеров, а только сие девиц пока и занимало в балах. Таким образом, в добром расположеньи духа все вернулись в свое жилище в Лонгборне, единственный господский дом в этой деревне. Возвратившись, они обнаружили, что г-н Беннет еще не ложился. Погрузившись в книгу, о времени он забывал, а в сем случае питал немалое любопытство касательно вечера, кой предвкушался с таким восторгом. Г-н Беннет, пожалуй, надеялся, что все ожиданья супруги касательно приезжего будут обмануты, однако ему вскорости изложили совершенно иную историю.

— Ах, дорогуша господин Беннет, — молвила г-жа Беннет, переступая порог, — мы провели совершенно прелестный вечер, совершенно замечательный получился бал. Жаль, что вас не было. Нашей Джейн так восхищались — что может быть лучше? Все твердили, как чудесно она выглядит, а господин Бингли счел ее весьма прекрасной и дважды с нею танцовал. Вы только подумайте, дорогуша, он танцовал с нею дважды, честное слово, и лишь ее одну в целой зале пригласил во второй раз. Поначалу-то он пригласил юную госпожу Лукас. Я рассердилась, как их вместе увидала, но, тем не менее же, ею он вовсе не восторгался — вообще-то кому охота ею восторгаться, сами знаете; а Джейн его, я так думаю, восхитила, еще когда с партнером шла. Ну, он спросил, кто она такая, был представлен и пригласил ее на следующие два танца. Потом третью пару он танцовал с юной госпожою Кинг, четвертую — с Марией Лукас, пятую снова с Джейн, шестую с Лиззи, а Boulanger…[2]

— Если б он питал хоть малейшее сочувствие ко мне, — в нетерпеньи вскричал ее супруг, — он танцовал бы вдвое меньше. О, отчего не растянул он лодыжку в первом же танце!

— Ах, дорогуша, — продолжала г-жа Беннет, — мне он очень понравился. Столь необычайно красив! и сестры его очаровательны. В жизни я не видала ничего элегантнее их туалетов. А кружева на платье госпожи Хёрст…

Ее снова прервали. Г-н Беннет воспротивился всякому описанью нарядов. Посему супруге его пришлось искать иной поворот беседы и с немалой едкостью и некоторыми преувеличеньями поведать об ужасной грубости г-на Дарси.

— Но уверяю вас, — прибавила она, — Лиззи мало теряет, не удовлетворяя вкусы этого человека, ибо он крайне отталкивающ, гадок и вовсе не стоит обходительности. Такой заносчивый, такой самоуверенный — сие попросту невыносимо. Бродил да бродил по зале, воображал, будто весь из себя величествен! Недостаточно красива, чтоб с нею танцовать! Жаль, что вас не было, дорогуша, — вы бы его приструнили, как вы умеете. Мне он не понравился до крайности.

Едва Джейн и Элизабет остались наедине, старшая сестра, прежде восхищавшаяся г-ном Бингли сдержанно, поведала, как восторгается им.

— Он таков, каким надлежит быть молодому человеку, — сказала она. — Разумный, мягкий, жизнерадостный; и я никогда не видела столь замечательных манер — такая сердечность и такое совершенство воспитанья!

— И к тому же он красив, — отвечала Элизабет, — каким молодому человеку тоже полагается быть, если он способен. Итак, характер его совершенен.

— Мне сильно польстило, что он пригласил меня во второй раз. Я не ожидала подобного комплимента.

— Правда? А я ожидала. В сем и разница меж нами. Тебя комплименты неизменно застают врасплох, меня же — никогда. Что может быть естественнее, чем пригласить тебя снова? Ты раз в пять красивее любой дамы в зале — он же не слепой. Дабы сие увидеть, ему не нужна галантность. Итак, он очень мил, и я дозволяю тебе питать к нему симпатию. Тебе нравились персоны и поглупее.

— Лиззи, милая!

— Ты, знаешь ли, чересчур уж склонна любить людей вообще. Ни в ком не видишь слабостей. Все мнится тебе добрым и приятным. Я в жизни не слыхала, чтоб ты дурно о ком-нибудь отозвалась.

— Я бы не желала порицать человека опрометчиво; однако я всегда говорю, что у меня на сердце.

— Я знаю; это и удивительно. С твоей здравостью — и столь неподдельная слепота к чужим порокам и вздору! Притворная щедрость души распространена немало — ее встречаешь повсюду. Но быть щедрой без чванства либо умысла, во всяком нраве уметь распознать хорошее, возвысить его, а о дурном умолчать, — к сему способна ты одна. И, кстати, его сестры тебе тоже понравились? Они себя ведут иначе.

— Разумеется, не понравились — вначале. Но они весьма приятные дамы, если с ними поговорить. Госпожа Бингли будет жить с братом и вести хозяйство, и я сильно ошибусь, если она не окажется милейшей соседкой.

Элизабет выслушала молча, однако не поддалась: дамы на балу не желали со всеми быть приветливыми; будучи проницательнее сестры и менее податлива, а равно обладая сужденьями, не затуманенными вниманьем к собственной персоне, Элизабет крайне мало склонна была сих дам одобрять. Да, они были весьма элегантны, не лишены благодушия в минуту удовольствия, не без таланта к обходительности, если такова была их цель, однако горделивы и самодовольны. Они были довольно красивы, учились в одном из первых частных пансионов города, располагали наследством в двадцать тысяч фунтов, имели привычку тратить больше, нежели до́лжно, и вращались в высшем обществе, а стало быть, как ни посмотри, имели право высоко ценить себя и ни в грош не ставить всех прочих. Они были дочерьми уважаемого семейства с севера Англии — обстоятельство, кое запечатлелось в их памяти отчетливее, нежели тот факт, что их собственное наследство, а равно состоянье их брата приобретены торговлею.

От отца, намеревавшегося купить поместье, однако до сего не дожившего, г-н Бингли унаследовал собственность, коя оценивалась почти в сто тысяч фунтов. Г-н Бингли собирался распорядиться деньгами сходным образом и порою выбирал графство; но поскольку ныне он располагал прекрасным домом и правом охоты,[3] многим из тех, кто хорошо г-на Бингли знал, представлялось сомнительным, что он не проведет остаток дней своих в Незерфилде, а покупку не предоставит следующему поколенью.

Сестры его в нетерпеньи дожидались, когда он приобретет собственное поместье; но хотя сейчас г-н Бингли обосновался в Незерфилде лишь съемщиком, юная г-жа Бингли отнюдь не возражала сидеть во главе его стола, а г-жа Хёрст, вышедшая за человека, обладавшего более положением, нежели состоянием, не менее склонна была полагать дом г-на Бингли своим, когда сие мнилось ей удобным. И двух лет не прошло с совершеннолетья г-на Бингли, когда случайная рекомендация соблазнила его взглянуть на Незерфилд. Г-н Бингли глядел на него и в него полчаса, остался доволен окрестностями и хозяйскими комнатами, удовлетворен похвалами дому, расточаемыми владельцем, и снял Незерфилд тотчас же.

Несмотря на великую разницу характеров, Бингли и Дарси связывала очень крепкая дружба. Г-н Бингли полюбился другу за непринужденность, открытость, податливость, хотя невозможен был нрав, более отличный от нрава Дарси, и хотя последний недовольства своим характером не выказывал. Бингли, безусловно, полагался на дружбу Дарси и высоко ценил его мненье. Здравостью Дарси его превосходил. Бингли был отнюдь не бестолков, однако Дарси обладал острым умом. В то же время он был заносчив, холоден и пренебрежителен, а манеры его, хоть и выдавали блестящее воспитанье, к близости не располагали. В этом отношеньи друг его обладал величайшим преимуществом. Бингли нравился всем, где бы ни появлялся, Дарси же неизменно почитался оскорбительным.

Их беседа на балу в Меритоне представляется весьма типической. Бингли в жизни не встречал столь славных людей и миловидных девиц, все к нему крайне добры и внимательны, ни малейшей формальности, ни малейшей чопорности, вскоре он уже познакомился словно бы со всею залою; что же до юной г-жи Беннет, он и вообразить не может ангела прекраснее. Дарси, напротив, созерцал людское сборище, почти совершенно обделенное красотою и начисто лишенное благородства, ни одна персона не представляла для него ни малейшего интереса, и ни одна не подарила его вниманьем или же радостью. Юная г-жа Беннет — красавица, признал Дарси, однако сверх меры улыбается.

Г-жа Хёрст и ее сестра сего не оспорили, однако восторгались новой знакомицей, питали к ней симпатию и провозгласили ее славной девушкой, с коей не прочь познакомиться ближе. Итак, юная г-жа Беннет утвердилась славной девушкою, а брат вышеупомянутых дам счел, что похвала сия наделяет его правом думать о ней, как пожелает.

На расстояньи краткой прогулки от Лонгборна проживало семейство, с коим Беннеты были особенно близки. Сэр Уильям Лукас в прошлом держал торговлю в Меритоне, сколотил приличное состоянье и, будучи мэром и обратившись к королю, был возвышен до рыцарства. Пожалуй, почесть сия на него повлияла чрезмерно. Она одарила его омерзеньем к ремеслу и житью в торговом городишке, и сэр Уильям, бросив и то и другое, с семьею удалился на милю от Меритона в дом, кой с тех самых пор был поименован Обителью Лукаса; там сэр Уильям мог блаженно размышлять о собственном величии и, не стесненный делом, занимать себя исключительно любезностью по отношенью ко всему миру. Ибо, хоть титул и возвысил сэра Уильяма, тот не стал надменен — напротив, всех и каждого неустанно дарил вниманьем. По природе своей был он безвреден, дружелюбен и обходителен, а представленье ко двору наделило сего господина учтивостью.

Леди Лукас была славною женщиной, не чересчур умной, а посему ценной для г-жи Беннет соседкою. У четы Лукас имелось несколько детей. Старшая, здравая, умная молодая женщина лет двадцати семи, задушевно дружила с Элизабет.

Встреча и обсужденье бала сестрам Лукас и сестрам Беннет представлялись решительно необходимыми, а потому наутро барышни Лукас явились в Лонгборн, дабы послушать и поболтать.

— Ты замечательно открыла вечер, Шарлотта, — молвила г-жа Беннет со всей любезностью самообладанья. — Тебя господин Бингли выбрал первой.

— Да, но второй выбор ему, очевидно, понравился больше.

— А-а — ты, вероятно, про Джейн, потому что он танцовал с нею дважды. Что ж, сие и впрямь наводило на мысль, будто он ею восхищен… вообще-то я полагаю, так оно и было… что-то я такое слыхала… не припомню… что-то касательно г-на Робинсона.

— Вы, должно быть, о той беседе между ним и господином Робинсоном, что я подслушала, — я вам не рассказывала? Господин Робинсон осведомился у него, как ему нравятся наши меритонские балы и согласен ли он, что в зале находится великое множество красавиц, и которая из них ему видится краше всех, — и на последний вопрос он отвечал тотчас: «О, безусловно, юная госпожа Беннет, здесь двух мнений быть не может».

— Смотрите-ка! — что ж, и в самом деле вполне бесспорно… мнится даже, будто… но тем не менее же, как вы понимаете, сие может обернуться ничем.

— Я подслушивала толковее, чем ты, Элайза, — сказала Шарлотта. — Вряд ли господина Дарси так же стоило слушать. Бедняжка Элайза! — всего лишь недурственна.

— Умоляю вас, не забивайте Лиззи голову, нечего ей беспокоиться из-за его дурного обращенья; он такой противный, понравиться ему — изрядная незадача. Госпожа Лонг сказала мне вчера, что он полчаса просидел с нею рядом и ни разу рта не раскрыл.

— Вы вполне уверены, сударыня? Мне кажется, это ошибка, — заметила Джейн. — Я совершенно точно видела, как господин Дарси с нею разговаривал.

— Да-с — потому что в конце концов она спросила, по душе ли ему Незерфилд, и тут уж ему пришлось ответить — но она говорит, ее обращенье всерьез его раздосадовало.

— Госпожа Бингли мне сказала, — продолжала Джейн, — что он почти ни с кем не беседует — только с близкими знакомцами. С ними он замечательно приятный человек.

— Ни слову не верю, дорогуша. Будь он таким уж приятным, поговорил бы с госпожою Лонг. Но я-то догадываюсь, как такое вышло: все твердят, что он от гордости едва не лопается, и, наверное, он как-то прознал, что у госпожи Лонг нет экипажа и она прибыла на бал в наемной карете.

— Пусть играет в молчанку с госпожой Лонг, сколько ему заблагорассудится, — сказала юная г-жа Лукас, — но лучше бы он потанцовал с Элайзой.

— В следующий раз, Лиззи, — сказала ее мать, — я бы на твоем месте отказалась танцовать с ним.

— Пожалуй, сударыня, я вполне могу обещать вам, что никогда не стану с ним танцовать.

— Гордость его, — молвила юная г-жа Лукас, — не оскорбляет меня, как зачастую имеет свойство оскорблять гордость, ибо для нее имеется повод. Что ж тут удивляться, если благородный человек, с древним родом, состояньем и сплошным благоприятствованьем, собою доволен. Если можно так выразиться, он имеет право гордиться.

— Не поспоришь, — отвечала Элизабет, — и я бы с легкостью простила его гордость, если б он не оскорбил мою.

— На мой взгляд, гордость, — отметила Мэри, кичившаяся солидностью своих суждений, — порок весьма распространенный. Все, что я прочла, убеждает меня, что он распространен очень широко, природа человеческая особенно ему подвержена и очень немногие из нас не лелеют самодовольства из-за того или иного своего качества, подлинного или же воображаемого. Тщеславие и гордость — явленья различные, хотя слова нередко употребляются синонимичным образом. Человек может быть горд, но лишен тщеславья. Гордость более касается нашего мненья о себе, тщеславье же — того, что думают о нас прочие.

— Будь я богат, как господин Дарси, — вскричал юный Лукас, явившийся в гости вместе с сестрами, — мне было бы все равно, сколь я горд. Я бы держал свору паратых гончих и всякий день бы выпивал бутылку вина.

— Стало быть, ты выпивал бы гораздо больше, чем до́лжно, — отметила г-жа Беннет, — и кабы я такое увидала, мне бы у тебя следовало отнять бутылку.

Мальчик возразил, что ничего подобного ей бы не следовало, г-жа Беннет не отступала, и спор сей завершился только с отбытьем визитеров.

Дамы из Лонгборна вскоре посетили таковых из Незерфилда. Как и полагается, имел место ответный визит. Обворожительные манеры юной г-жи Беннет исторгали доброжелательность из г-жи Хёрст и юной г-жи Бингли, и хотя мать была сочтена невыносимою, а младшие сестры — не стоящими беседы, двум старшим было изъявлено желанье познакомиться ближе. Джейн восприняла сие вниманье с величайшим наслажденьем, но Элизабет по-прежнему видела надменность в обращеньи сестер Бингли со всеми, не исключая, пожалуй, и ее сестры, и полюбить новых знакомиц не могла; впрочем, их доброта к Джейн, какова бы ни была, обладала ценностию, ибо, по всей вероятности, коренилась в восхищеньи их брата. В общем, при всякой встрече Бингли и Джейн было очевидно, что он и впрямь восхищается ею, а Элизабет было равно очевидно, что Джейн поддается склонности, кою питала к нему со дня знакомства, и в некотором смысле всерьез влюблена; но, с удовольствием размышляла Элизабет, вряд ли сие обнаружат все, ибо с величайшей силою чувства Джейн сочетала уравновешенность и неизменную жизнерадостность, кои оберегали ее от подозрений назойливых персон. Сим соображеньем Элизабет поделилась со своей подругой, юной г-жою Лукас.

— Пожалуй, сие приятно, — отвечала Шарлотта, — уметь в подобном случае дурачить общество, однако порою осторожность становится препоною. С таким же мастерством скрывая нежные чувства от предмета таковых, женщина рискует его упустить — и мало утешенья в том, что впотьмах бродят и все прочие. Почти во всякой симпатии столько благодарности или же тщеславья, что попросту опасно оставлять их без присмотра. Влюбляемся мы все легко — небольшое предпочтенье вполне естественно; однако лишь немногим из нас хватает духу поистине любить без поощренья. В девяти случаях из десяти женщине лучше выказывать больше нежных чувств, нежели она питает. Несомненно, Бингли нравится твоя сестра, но он может и не решиться на большее, если она ему не поможет.

— Но она помогает ему, насколько дозволяет ее натура. Если уж я постигаю ее к нему расположенье, он должен быть совершеннейшим простофилей, чтоб ее расположенья не заметить.

— Не забывай, Элайза, что он не знает Джейн, как знаешь ее ты.

— Но если женщина неравнодушна к мужчине и не старается этого скрыть, он, разумеется, должен сие обнаружить.

— Вероятно, должен, если достаточно с нею видится. Но Бингли и Джейн, хоть и встречаются с пристойной частотою, никогда не бывают друг с другом часами, а поскольку видятся они в больших обществах, им невозможно всякий миг посвящать беседам. Посему Джейн следует до самого донышка использовать всякие полчаса, когда она владеет его вниманьем. Вот когда она в нем уверится — тогда, пожалуйста, на досуге может влюбляться сколько угодно.

— План твой хорош, — отвечала Элизабет, — если речь идет только о желаньи удачно выйти замуж, и, вознамерься я заполучить богатого мужа — да и любого мужа, — пожалуй, мне бы так и следовало поступать. Но чувства Джейн иные — она не свершает поступков с умыслом. Ныне у нее нет оснований доверять ни степени своего расположенья, ни здравости такового. Они знакомы всего две недели. Она протанцовала с ним четыре танца в Меритоне, однажды утром виделась с ним у него в доме и четырежды обедала вместе с ним в обществе. Сего отнюдь не достаточно, чтобы постичь его характер.

— При таком повороте — конечно. Если б она с ним просто обедала, она бы выяснила только, хорош ли у него аппетит; но не забывай, что притом четыре вечера они провели вместе — а четыре вечера могут многое изменить.

— Да, эти четыре вечера позволили им увериться, что оба они предпочитают vingt-et-un игре в торговлю, но в отношеньи всех прочих наиважнейших черт, насколько я себе представляю, ничего в особенности не раскрылось.

— Что ж, — молвила Шарлотта, — я всей душою желаю Джейн успеха, и если б она вышла за него завтра, я бы сочла, что для нее вероятие прожить жизнь счастливо не меньше, чем если бы она изучала его характер целый год. Счастье в браке — абсолютнейшая случайность. Будь характеры сторон постигнуты ими до мелочей или будь они похожи как две капли воды, сие вовсе их блаженству не способствует. Впоследствии они достаточно переменятся, чтобы хлебнуть свою долю недовольства; лучше как можно меньше знать о недостатках персоны, с коей намерена провести всю жизнь.

— Ты насмешила меня, Шарлотта, однако же сие не здраво. Ты сама понимаешь, что не здраво и что сама никогда подобным образом не поступишь.

Увлеченно наблюдая, как г-н Бингли ухаживает за ее сестрою, Элизабет и не подозревала, что сама стала предметом некоего интереса, явленного другом упомянутого господина. Поначалу г-н Дарси еле признал ее миловидной, на балу взирал на нее без восхищенья, а при последующих встречах устремлял на нее взор сугубо критики ради. Но едва он с предельной ясностью дал понять себе и друзьям, что лицо Элизабет не обладает ни единой привлекательной чертою, как заметил, что, благодаря прекрасным темным глазам, лицо сие необычайно умно. За сим открытьем последовали прочие, равно оскорбительные. Неодобрительный взор подметил не одно нарушенье идеальной симметрии ее облика, однако г-н Дарси вынужден был признать, что фигура ее грациозна и привлекательна, и, невзирая на его заявленья, будто манеры Элизабет не достойны великосветского общества, его завораживала их непринужденная игривость. О сем Элизабет не имела понятья — для нее он оставался лишь человеком, кой нигде никому не мил, а ее саму счел недостаточно красивой, чтобы с нею танцовать.

Ему возжелалось больше узнать о ней, и, готовясь к беседе с нею самолично, он стал прислушиваться к ее беседам с прочими. Сие привлекло ее вниманье. Случилось это у сэра Уильяма Лукаса, где собралось множество гостей.

— Для чего это господин Дарси, — спросила Элизабет Шарлотту, — слушает мою беседу с полковником Форстером?

— На сей вопрос ответить в силах лишь господин Дарси.

— Если он продолжит в том же духе, я дам ему знать, что сие вижу. Взирает он весьма сатирически, и я стану его бояться, если сама не начну дерзить.

Вскоре, когда он направился к ним, хоть и не являя намеренья заговорить, юная г-жа Лукас припомнила сие Элизабет, чем немедленно подругу раззадорила; обернувшись к г-ну Дарси, та промолвила:

— Мне кажется, только что я выразилась необычайно удачно, когда подначивала полковника Форстера насчет бала в Меритоне, — как вы полагаете, господин Дарси?

— С замечательным воодушевленьем — но сия тема всегда воодушевляет дам.

— Вы к нам суровы.

— Скоро настанет ее черед сносить подначки, — заметила г-жа Лукас. — Я открою фортепьяно, Элайза, и сама знаешь, что будет дальше.

— Для подруги ты весьма странное созданье! — вечно хочешь, чтоб я играла и пела пред всеми и каждым! Если б тщеславье мое приняло музыкальный облик, ты была бы незаменима, но вообще-то я бы предпочла не выступать пред теми, кто обыкновенно слушает лучших исполнителей. — На настойчивые уговоры г-жи Лукас Элизабет, впрочем, отвечала: — Что ж, хорошо; чему быть, того не миновать. — И, серьезно воззрившись на г-на Дарси: — Есть удачная старая поговорка, кою все здесь, разумеется, знают: «Сбереги дыханье — нечем будет на овсянку дуть»; итак, я сберегу дыхание для пенья.

Выступление ее было мило, хотя никоим образом не блестяще. После пары песен, не ответив на мольбы нескольких гостей спеть снова, Элизабет охотно уступила место сестре Мэри, каковая, будучи единственной дурнушкой в семье, прилежно трудилась, добиваясь познаний и успехов, и неизменно жаждала их явить.

Мэри не обладала ни способностями, ни вкусом, и тщеславье, хоть и наделило ее стараньем, равно подарило самодовольством и педантизмом, коими искусство, превосходящее ее уменья, было бы оскорблено. Элизабет, непринужденную и непосредственную, слушали с бо́льшим удовольствием, хоть она играла и вполовину не столь хорошо; Мэри же по завершеньи продолжительного концерта с удовольствием заслужила хвалы и благодарность шотландскими и ирландскими мелодиями, кои запросили ее младшие сестры, рьяно бросившиеся танцовать в углу залы с Лукасами и двумя-тремя офицерами.

Г-н Дарси возвышался подле них, безмолвно негодуя на подобную манеру проводить вечер, в беседы не вступал и пребывал столь поглощен думами, что не заметил подле себя сэра Уильяма Лукаса, пока тот не заговорил:

— Сколь очаровательная забава для молодежи, господин Дарси! Все-таки ничто не сравнится с танцами. Лично я полагаю их одним из наиутонченнейших явлений изысканного общества.

— Разумеется, милостивый государь, — и преимущество их в том, что они равно в моде и в менее изысканных обществах мира сего. Танцовать умеют даже дикари.

Сэр Уильям лишь улыбнулся.

— Ваш друг к сему замечательно способен, — продолжал он после паузы, увидев, что к танцорам присоединился Бингли. — Я же не питаю сомнений, что вы и сами, господин Дарси, сведущи в сей науке.

— Полагаю, сударь, вы видели, как я танцовал в Меритоне.

— Именно, и зрелище сие мне доставило немалое удовольствие. Часто ли вы танцуете в Сент-Джеймсе?[4]

— Никогда, сударь.

— Не кажется ли вам, что он сего вполне достоин?

— Я стараюсь никаких мест сим не удостаивать, если в силах этого избежать.

— У вас, я так понимаю, в городе дом?

Г-н Дарси наклонил голову.

— Одно время я и сам подумывал обосноваться в городе, ибо я люблю высшее общество; однако же я сомневался, что лондонская атмосфера пойдет на пользу леди Лукас.

Он умолк, надеясь на ответ, однако визави его к ответу расположен не был; в эту минуту к ним направилась Элизабет, и сэр Уильям, коему в голову пришла выходка весьма галантного свойства, окликнул:

— Дражайшая моя госпожа Элайза, отчего же вы не танцуете? Господин Дарси, позвольте представить вам в сей юной даме весьма желанную партнершу. Я уверен, вы не откажетесь потанцовать, когда пред вами такая красота.

И, схватив Элизабет за руку, он уже собрался вложить ее ладонь в руку г-на Дарси, каковой, удивившись несказанно, отнюдь не возражал руку сию принять, однако же Элизабет тотчас попятилась и в некотором замешательстве молвила сэру Уильяму:

— Честное слово, сударь, танцовать я ни капли не желаю. Прошу вас, не допустите мысли, будто я направлялась сюда, желая молить о партнере.

Г-н Дарси серьезно и пристойно попросил чести протанцовать с нею — вотще. Элизабет была неколебима, и все попытки сэра Уильяма ее уговорить не пошатнули ее решимости.

— Вы столь чудесно танцуете, госпожа Элайза, — жестоко лишать меня счастья наблюдать за вами, и хотя сей джентльмен вообще-то не питает склонности к забавам, я не сомневаюсь, он пожертвует нам полчаса.

— Господин Дарси необычайно любезен, — улыбнулась Элизабет.

— Бесспорно — однако, имея в виду приманку, дорогая моя госпожа Элайза, мы не вправе удивляться его обходительности, ибо кто отвергнет такую партнершу?

Элизабет одарила его лукавым взглядом и отвернулась. Сопротивленье не повредило ей в глазах джентльмена, кой с неким удовлетвореньем размышлял о ней, когда юная г-жа Бингли обратилась к нему следующим манером:

— Догадываюсь, о чем вы тут задумались.

— Полагаю, сие маловероятно.

— Вы рассуждаете, как невыносимо будет многие вечера провести подобным манером — в подобном обществе, и я вполне разделяю ваше мненье. Как сие чрезвычайно досадно! Пресность и однако же шум; ничтожность и однако же спесь этих господ! Чего бы я не отдала, чтоб услышать, как вы их громите!

— Уверяю вас, гипотеза сия решительно неверна. Ум мой полнился соображеньями, кои гораздо приятственнее. Я размышлял о величайшем наслажденьи, что способны подарить прекрасные очи красивой женщины.

Юная г-жа Бингли тотчас вперила в него взор и пожелала узнать, которая дама удостоилась чести внушить ему подобные думы. Г-н Дарси ответствовал весьма бесстрашно:

— Госпожа Элизабет Беннет.

— Госпожа Элизабет Беннет! — повторила юная г-жа Бингли. — Я потрясена. И давно ли она у вас в любимицах? — и когда же мне пожелать вам счастья?

— Именно сего вопроса я от вас и ожидал. Женское воображенье весьма поспешно, в единый миг перелетает от восхищенья к любви, а от любви — к супружеству. Я так и знал, что вы станете желать мне счастья.

— Нет уж, если вы столь серьезны, я стану полагать сей вопрос абсолютно решенным. У вас будет очаровательнейшая теща, и она, разумеется, навеки поселится с вами в Пемберли.

С глубочайшим равнодушьем г-н Дарси слушал, как она развлекает себя подобным манером, и поскольку его самообладанье убедило ее, что опасность прошла стороною, сие остроумье блистало еще долго.

Собственность г-на Беннета почти целиком состояла из поместья, кое приносило две тысячи в год и, к великому сожаленью дочерей владельца, в отсутствие наследников мужеского полу майоратом[5] закреплялось за дальним родственником; наследство же их матери, хоть и обильное для ее положенья, едва ли могло восполнить нехватку наследства отца. Ее отец был поверенным в Меритоне и оставил ей четыре тысячи фунтов.

У нее имелась сестра, пребывавшая замужем за неким г-ном Филипсом, каковой у их отца служил и унаследовал его дело; равно был у нее брат, осевший в Лондоне и занимавшийся почтенного сорта торговлей.

Деревня Лонгборн находилась всего в миле от Меритона — весьма удобно для молодых дам, коих обычно манило туда раза три-четыре в неделю, любезно навестить тетушку, а равно модистку, располагавшуюся как раз напротив. Две младшие, Кэтрин и Лидия, особенно часто оказывали подобное вниманье: их умы были пустее, нежели у сестер; когда не случалось ничего получше, прогулка в Меритон по необходимости разнообразила их утренние часы и предоставляла тему для вечерних бесед, и как бы ни была скудна новостями округа, девушки неизменно умудрялись что-нибудь у тетушки вызнать. Ныне же сплетни и удовольствия обеспечило им прибытье милиционного полка, каковой будет квартировать в Меритоне всю зиму.

Всякое посещенье г-жи Филипс приносило теперь наилюбопытнейшие сведенья. Что ни день познанья девушек касательно имен и родственных связей офицеров прирастали. Жилища последних недолго оставались в тайне, а со временем младшие сестры Беннет стали знакомиться и с самими офицерами. Г-н Филипс навещал их всех, и сие открыло его племянницам источник неведомого прежде блаженства. Ни о чем, кроме офицеров, они и говорить не могли, и внушительное состояние г-на Бингли, упоминанье о коем взбадривало их мать, мнилось им бессмысленным в сравненьи с обмундированием младшего офицерского состава.

Однажды утром, послушав их излиянья, г-н Беннет хладнокровно отметил:

— Судя по тому, что я в силах постичь из образа ваших бесед, вы, по видимости, глупейшие девицы в графстве. Сие я подозревал уже некоторое время, однако ныне убедился.

Кэтрин смутилась и не ответила, однако Лидия по-прежнему совершенно невозмутимо восторгалась капитаном Картером и вслух надеялась увидеть его нынче, ибо завтра утром он отбывает в Лондон.

— Я поражена, дорогуша, — сказала г-жа Беннет, — тем, что вы столь охотно объявляете собственных детей глупыми. Кабы уж я пожелала пренебрежительно высказаться о чьих-либо детях, дети сии безусловно не были бы моими.

— Если мои дети глупы, я рассчитываю всегда сие сознавать.

— Да, однако же все они очень умны.

— Сие, смею надеяться, единственный вопрос, кой порождает несогласье меж нами. Я надеялся, что наши мненья совпадают до мельчайших малостей, но покуда принужден высказать отличное от вашего соображенье, а именно: две наши младшие дочери необычайно бестолковы.

— Дорогуша господин Беннет, нельзя ожидать от таких девочек здравости их отца и матери. Надо полагать, дожив до нашего возраста, они станут думать об офицерах не более нашего. Помню, были времена, когда мне и самой весьма по нраву были красные мундиры — в душе я питаю к ним симпатию и по сей день; а коли толковый молодой полковник с пятью-шестью тысячами в год пожелает одну из моих девочек, я ему не откажу; и еще мне показалось, что на днях у сэра Уильяма полковник Форстер был весьма хорош в мундире.

— Мама́, — вскричала Лидия, — тетушка говорит, что полковник Форстер и капитан Картер стали реже навещать госпожу Уотсон, чем по приезде; она часто видит их в библиотеке Кларка.

Ответить г-же Беннет помешало явленье лакея с запискою для юной г-жи Беннет — записку прислали из Незерфилда, и лакею велено было дождаться ответа. Глаза матери засверкали от удовольствия, и она взывала в нетерпеньи:

— Ну-с, Джейн, от кого же это? О чем там? Что он пишет? Ну же, Джейн, расскажи нам поскорее; поторопись, милая, — пока дочь ее читала.

— От госпожи Бингли, — отвечала Джейн и затем прочла вслух:

— С офицерами! — вскричала Лидия. — Отчего же тетушка нам об этом не сказала?

— Обедает не дома, — заметила г-жа Беннет. — Какая незадача.

— Можно я возьму экипаж? — спросила Джейн.

— Нет, дорогуша, лучше поезжай верхом — похоже, собирается дождь; а затем оставайся в Незерфилде на ночь.

— Хороший план, — заметила Элизабет, — если б вы были уверены, что дамы не предложат отвезти Джейн домой.

— О, но ведь джентльмены поедут в Меритон в экипаже господина Бингли, а у Хёрстов своих лошадей нет.

— Я бы предпочла экипаж.

— Но, дорогуша, твой отец, разумеется, не может выделить тебе упряжных. Они потребны в хозяйстве, не так ли, господин Беннет?

— Они потребны в хозяйстве существенно чаще, нежели мне удается их заполучить.

— Но если вы их получите сегодня, — сказала Элизабет, — матушкина цель будет достигнута.

В конце концов она выжала из отца признание, что упряжные заняты. Итак, Джейн оставалось лишь отправиться верхом, и мать проводила ее до двери, бодро пророча ненастье. Надежды г-жи Беннет сбылись: вскоре после отъезда Джейн начался ливень. Сестры переживали за нее, однако мать блаженствовала. Лило весь вечер без перерыва; разумеется, Джейн не могла возвратиться.

— Ведь как я удачно придумала! — не раз повторила г-жа Беннет, будто вызвала ливень самолично. Впрочем, всего блеска своей выдумки она не осознавала до самого утра. Не успело семейство толком позавтракать, как из Незерфилда явился слуга с запискою к Элизабет.

— Что ж, любезная моя, — изрек г-н Беннет, когда Элизабет огласила записку, — если ваша дочь сляжет с опасным недугом, если она умрет, весьма утешительно будет знать, что сие свершилось ради господина Бингли и по вашему повеленью.

— Ой, да я вовсе не боюсь, что она умрет. От крохотулечных простуд никто не умирает. О ней хорошо позаботятся. Пока она там, всё лучше не бывает. Я съезжу ее навестить, если вы мне выделите экипаж.

Элизабет, не на шутку встревоженная, решила отправиться к Джейн сама, хотя экипажа не чаялось; и поскольку верхом Элизабет не ездила, ей оставалось лишь пойти пешком. Она объявила о своем намерении.

— Ну что ты за дурочка, — вскричала ее мать, — о чем ты говоришь, по такой-то грязи! Да на тебя взглянуть будет страшно, когда доберешься.

— Я вполне смогу взглянуть на Джейн, а больше ничего и не требуется.

— Ты намекаешь, Лиззи, что мне следует послать за упряжными? — спросил ее отец.

— Нет, честное слово. Мне ни к чему отказываться от прогулки. Расстоянье — ничто, когда есть побужденье; всего каких-то три мили. Я вернусь к обеду.

— Я восхищаюсь деятельностью твоего добросердечия, — отметила Мэри, — однако всякий порыв следует направлять разумом, и, на мой взгляд, усилья всегда надлежит соотносить с потребностью в таковых.

— Мы дойдем с тобою до Меритона, — сказали Кэтрин и Лидия. Элизабет согласилась, и три сестры вместе отправились в путь.

— Коли поторопимся, — сказала Лидия по дороге, — может, застанем капитана Картера, пока он не уехал.

В Меритоне они расстались: младшие устремились к обиталищу одной из офицерских жен, а Элизабет в одиночестве зашагала дальше, торопливо минуя поле за полем, прыгая через перелазы и бодро перескакивая лужи, и наконец очутилась вблизи дома — лодыжки ноют, чулки замараны, а лицо раскраснелось от беготни.

Ее проводили в утреннюю столовую, где собрались все, кроме Джейн, и где наружность гостьи вызвала немалое удивленье. Г-же Хёрст и юной г-же Бингли представлялось почти невероятным, что Элизабет пришлось спозаранку пройти три мили по такой слякоти, и Элизабет не сомневалась, что сестры ее за это презирают. Впрочем, они приняли ее весьма любезно, а в поведеньи их брата сквозило нечто получше любезности — сердечность и доброта. Г-н Дарси не сказал почти ни слова, а г-н Хёрст — и вовсе ничего. Первого раздирали восхищение сияньем, коим наделила г-жу Элизабет Беннет прогулка, и сомненья, достаточен ли повод для того, чтобы она прибыла из такой дали и в одиночестве. Второй же помышлял только о завтраке.

Элизабет спросила о сестре, и ответы не слишком ее обнадежили. Джейн дурно спала и, хотя проснулась, охвачена лихорадкою и не в силах выйти из комнаты. К радости Элизабет, ее препроводили к сестре тотчас; а Джейн, кою лишь страх встревожить или стеснить удержал от сообщенья в записке, как жаждет она подобного визита, при появленьи сестры пришла в восторг. Она, впрочем, была не в силах беседовать и, когда юная г-жа Бингли их оставила, смогла разве только выразить благодарность за столь замечательную доброту, кою ей здесь явили. Элизабет ухаживала за нею молча.

Позавтракав, в комнату явились сестры, и Элизабет стала проникаться к ним симпатией, видя, сколько нежности и заботы выказывают они Джейн. Прибыл аптекарь и, обследовав пациентку, сообщил, как и предполагалось, что та подхватила сильнейшую простуду и нужно попытаться оную одолеть; посоветовал Джейн вернуться в постель и посулил микстур. Совету его Джейн вняла охотно, ибо лихорадка обострилась, а голова ужасно болела. Элизабет ни на миг не оставляла сестру, и прочие дамы тоже надолго не отлучались; джентльмены уехали, и дамам все одно нечем было заняться.

Когда пробило три, Элизабет почувствовала, что пора уезжать, и весьма неохотно о сем объявила. Юная г-жа Бингли предложила ей экипаж, и Элизабет ждала только, чтобы хозяйка на сем настояла, но тут Джейн явила такое расстройство при расставаньи с сестрою, что юная г-жа Бингли вынуждена была обратить свое предложенье экипажа в приглашенье на время остаться в Незерфилде. Элизабет с великой благодарностью согласилась, и в Лонгборн отправился слуга, коему надлежало оповестить семейство о задержке и доставить в Незерфилд одежду.

В пять часов две дамы отбыли переодеться, а в половине седьмого Элизабет позвали к ужину. В ответ на поток вежливых вопросов — в коем она с удовольствием отметила ощутимо превосходящее всех прочих беспокойство г-на Бингли — обнадежить собранье она особо не могла. Джейн ни капли не полегчало. Сестры, услышав сие, трижды или четырежды повторили, как они опечалены, какой это ужас — сильно простудиться и как чрезвычайно не любят болеть они сами, а затем выкинули Джейн из головы; их равнодушие к Джейн, отсутствующей непосредственно пред их взором, вернуло Элизабет радости прежней ее антипатии.

Брат же их был единственным в собраньи, кого она в силах была созерцать с каким-либо удовольствием. Его тревога за Джейн была очевидною, его внимание к Элизабет — весьма приятным, и его участие дозволяло ей не ощущать себя незваной гостьей, каковой ее, по видимости, почитали все прочие. За вычетом г-на Бингли, особо никто не обращал на нее вниманья. Юная г-жа Бингли была поглощена г-ном Дарси, ее сестра почти не отставала от нее; что же до г-на Хёрста, рядом с которым сидела Элизабет, то был вялый человек, кой жил исключительно ради пищи, выпивки и карточных игр и коему, по выяснении, что Элизабет любому рагу предпочитает простые блюда, оказалось более нечего ей сказать.

Когда ужин завершился, она тотчас вернулась к Джейн; юная г-жа Бингли принялась оскорблять гостью, едва та вышла из комнаты. Манеры ее провозглашены были весьма дурными, смесью гордости и дерзости, она не умела поддержать беседу, лишена была стиля, вкуса, красоты. Г-жа Хёрст разделяла сие мненье и добавила своего:

— Говоря коротко, она лишена всяких приятных качеств, за исключеньем дара к ходьбе. Никогда не забуду, какой она заявилась нынче с утра. Прямо дикарка.

— В самом деле, Луиза. Я еле сдерживалась. И вообще, какой нелепый визит! Отчего она должна скакать по округе, если ее сестра простудилась? Волосы в беспорядке, всклокочены невозможно!

— Вот именно, да еще нижняя юбка — надеюсь, ты заметила ее нижнюю юбку: дюймов на шесть в грязи, не меньше; а платье, одернутое, чтоб сие скрывать, своей службы отнюдь не сослужило.

— Твой портрет, возможно, очень точен, Луиза, — сказал Бингли, — однако ничего такого я вовсе не заметил. Мне показалось, нынче утром госпожа Элизабет Беннет выглядела превосходно. Ее грязная нижняя юбка совершенно ускользнула от моего вниманья.

— Вы-то сие, конечно, заметили, господин Дарси, — сказала юная г-жа Бингли, — и, я склонна предположить, вы не пожелали бы, чтоб ваша сестра предъявила нашим взорам такую картину.

— Бесспорно.

— Пройти три, четыре, пять или сколько там миль по щиколотку в грязи, да к тому же одной, совершенно одной! Что это ей вздумалось? Мнится мне, сие являет самодовольную независимость гадкого сорта, весьма провинциальное равнодушье к приличьям.

— Скорее любовь к сестре, а сие весьма приятно, — возразил Бингли.

— Боюсь, господин Дарси, — полушепотом отметила юная г-жа Бингли, — такое приключенье немало утишило ваши восторги пред ее прекрасными очами.

— Отнюдь нет, — ответствовал тот, — после прогулки они сияли.

За сей репликою последовала краткая пауза, а потом г-жа Хёрст заговорила вновь:

— Я чрезвычайно привязана к Джейн Беннет, она очень славная девушка, и я всем сердцем желаю ей счастья. Но с такими отцом и матерью, с такими родственниками, боюсь, надежды у нее нет.

— Кажется, ты говорила, что дядя ее — поверенный в Меритоне?

— Да, и у них имеется еще один, который живет где-то в окрестностях Чипсайда.[6]

— Отменно, — прибавила ее сестра, и обе от души расхохотались.

— Даже будь у них достаточно дядьев, чтоб заполнить весь Чипсайд, — вскричал Бингли, — сие не сделало бы их ни граном неприятнее.

— Но сие весьма ощутимо уменьшает их шансы выйти за хоть сколько-нибудь уважаемых людей, — отвечал Дарси.

На это замечанье Бингли не откликнулся, однако же сестры его от всей души согласились и еще некоторое время предавались веселью касательно вульгарных родственников своей дорогой подруги.

С возрожденною нежностью они, впрочем, отбыли из столовой к ней в комнату, где и просидели, пока их не позвали пить кофе. Джейн по-прежнему недужилось, и Элизабет не оставляла ее ни на минуту до самого вечера, когда, утешившись тем, что сестра заснула, Элизабет сочла скорее приличествующим, нежели приятным, сойти к собранью. В гостиной все присутствующие сидели за мушкой и тут же пригласили Элизабет присоединиться; однако, подозревая, что ставки высоки, она отказалась и, сославшись на состоянье сестры, пояснила, что спустилась ненадолго и пока займет себя книгою. Г-н Хёрст воззрился на нее в изумленьи.

— Вы предпочитаете чтенье картам? — осведомился он. — Сие весьма исключительно.

— Госпожа Элайза Беннет, — пояснила юная г-жа Бингли, — карты презирает. Она великая чтица и ни в чем более не находит радости.

— Я не заслуживаю ни подобного комплимента, ни подобного упрека, — возразила Элизабет. — Я вовсе не великая чтица и радуюсь многому.

— Вы, безусловно, с радостью ухаживаете за сестрой, — сказал Бингли, — и, я надеюсь, радость ваша умножится при виде ее выздоровленья.

Элизабет от души поблагодарила его и направилась к столу, где лежали несколько томиков. Бингли тут же предложил доставить ей другие — все, какие дозволит его библиотека.

— Ради вас и себя я желал бы, чтоб коллекция моя была обширнее, однако я человек праздный, и хотя книг у меня немного, их больше, нежели я когда-либо открывал.

Элизабет заверила его, что ей прекрасно подойдут те, что уже нашлись в комнате.

— Поразительно, — сказала юная г-жа Бингли, — что мой отец оставил столь скудную библиотеку. Какая прекрасная библиотека у вас в Пемберли, господин Дарси!

— Ей надлежит такою быть, — отвечал тот. — Ее собирали многие поколенья.

— И вы немало к ней прибавили — вы вечно приобретаете книги.

— Мне непостижимо пренебреженье к семейной библиотеке в наше время.

— Пренебреженье! Вы, разумеется, не пренебрегаете ничем, что способно добавить красоты вашему благородному дому. Чарлз, когда у тебя будет свой дом, хорошо бы ему оказаться хоть вполовину столь же восхитительным, как Пемберли.

— Было бы неплохо.

— В самом деле, я бы советовала тебе приобрести дом поблизости и полагать Пемберли образцом. Нет в Англии графства благороднее Дербишира.

— От всей души соглашусь; я бы купил Пемберли, если б Дарси его продал.

— Я говорю о том, что поистине возможно, Чарлз.

— Клянусь честью, Кэролайн, легче приобрести Пемберли покупкою, нежели подделкою.

Элизабет так захватила сия беседа, что книга почти начисто лишилась ее вниманья; вскоре, вовсе ее отложив, Элизабет подсела ближе к карточному столу меж г-ном Бингли и его старшей сестрою, дабы наблюдать за игрой.

— Сильно ли выросла юная госпожа Дарси с весны? — спросила юная г-жа Бингли. — Она будет высокой, как я?

— Пожалуй. Сейчас она ростом примерно с госпожу Элизабет Беннет или даже выше.

— Как хочется мне с нею повидаться! В жизни не встречала человека восхитительнее. Какая наружность, какие манеры! и сколь образованна для своего возраста! Как изысканно играет на фортепьяно!

— Удивительно, — заметил г-н Бингли, — как молодым дамам хватает терпенья — все они столь многогранно образованны.

— Все молодые дамы образованны! Дорогой мой Чарлз, что ты под сим разумеешь?

— Да, полагаю, все. Все они расписывают столешницы, выделывают ширмы и вяжут кошельки. Едва ли я знаю хоть одну даму, ко всему этому не способную, и совершенно точно ни единожды не слышал, чтоб о даме заговорили впервые и не сообщили притом, что она весьма образованна.

— Ваш список общераспространенных пределов образованья чрезмерно близок к истине, — отвечал Дарси. — Словом сим определяются многие женщины, кои заслужили его лишь вязаньем кошельков и выделываньем ширм, не более. Но я отнюдь не готов согласиться с вашей оценкою дам вообще. Не могу похвастаться, что средь всех моих знакомиц найдется более полудюжины воистину образованных.

— Вот именно, я тоже, — прибавила юная г-жа Бингли.

— Стало быть, — отметила Элизабет, — под образованьем женщины вы, вероятно, разумеете немало.

— Я в самом деле разумею под сим немало.

— Ну еще бы! — вскричала его верная единомышленница. — Невозможно полагать воистину образованным человека, кой существенно не затмевает обыкновенных достижений. Чтобы почитаться образованной, женщина должна уметь блестяще музицировать, петь, рисовать, танцовать, а также владеть современными языками, а кроме того, ей надлежит обладать некоей особостью наружности и походки, манер и речи — или же оценка сия будет заслужена лишь наполовину.

— Все это ей потребно, — прибавил Дарси, — а равно ей надлежит дополнить сие важной сутью, обильным чтеньем развивая свой ум.

— Я более не удивляюсь, что вы знакомы всего с шестью образованными дамами. Я скорее дивлюсь тому, что вы знакомы с такими вообще.

— Ужель вы столь суровы к своему полу, что сомневаетесь в возможности сего?

— Я таких женщин никогда не встречала. Я никогда не наблюдала единства способностей, вкуса и прилежанья, кои вы описываете.

Протестуя против сих неявных сомнений, г-жа Хёрст и юная г-жа Бингли хором вскричали, что знают немало дам, отвечающих подобному описанью, но тут г-н Хёрст призвал их к порядку, горько сетуя на их невниманье к происходящему за столом. Поскольку беседа тем самым подошла к концу, Элизабет вскоре покинула гостиную.

— Элайза Беннет, — заметила юная г-жа Бингли, едва за гостьей закрылась дверь, — из тех юных дам, кои тщатся понравиться противоположному полу, принижая свой собственный, и со многими мужчинами, хочу заметить, добиваются успеха. На мой же взгляд, мето́да сия ничтожна — весьма вульгарная уловка.

— Несомненно, — отвечал Дарси, коему главным образом и адресовалось это замечанье, — вульгарность присутствует во всех уловках, до коих дамы опускаются порою, дабы пленить мужчину. Презренно все, что отдает коварством.

Подобный ответ не вполне удовлетворил юную г-жу Бингли, что не дозволило ей развить тему.

Элизабет вновь появилась среди них, дабы сообщить лишь, что Джейн стало хуже и отойти от нее невозможно. Бингли предложил немедля послать за г-ном Джоунзом, а сестры его, убежденные, что от провинциальных советов толку не будет, рекомендовали отправить посыльного в город за весьма прославленным лекарем. Об этом Элизабет не желала и слышать, однако к предложенью их брата отнеслась благосклоннее; уговорено было, что, если юная г-жа Беннет существенно не поправится, за г-ном Джоунзом пошлют рано утром. Бингли немало переживал, сестры его утверждали, что убиты. Они, впрочем, утишили свои горести дуэтами после ужина; брат же их не нашел лучшего облегченья своим страданьям, нежели велеть экономке уделять больной даме и ее сестре все возможное вниманье.

Почти всю ночь Элизабет провела у сестры в спальне и с утра, к своему удовольствию, смогла сносно ответить на вопросы, кои спозаранку были переданы г-ном Бингли через служанку, а через некоторое время поступили от двух изысканных дам, прислуживавших его сестрам. Впрочем, невзирая на улучшенье, Элизабет попросила отослать записку в Лонгборн, дабы мать навестила Джейн и сама составила мненье. Записка была послана тотчас, и суть ее немедля приняли к сведенью. Г-жа Беннет, сопровождаемая двумя младшими дочерьми, прибыла в Незерфилд вскоре после завтрака.

Г-жа Беннет горевала бы, обнаружь она Джейн в явной опасности; однако, навестив дочь и утешившись тем, что недуг той не внушает опасений, она не желала Джейн скорейшего выздоровленья, ибо таковое, по вероятию, удалило бы дочь из Незерфилда. Оттого г-жа Беннет и слушать не желала Джейн, молившую отправить ее домой; аптекарь, явившийся примерно тогда же, равно полагал, что уезжать нецелесообразно. Мать и три дочери посидели с Джейн, а затем по приглашенью юной г-жи Бингли сопроводили последнюю в утреннюю столовую. Бингли приветствовал их надеждами, что г-жа Беннет не обнаружила юную г-жу Беннет в состояньи худшем, нежели ожидала.

— В таком состояньи я ее и обнаружила, — последовал ответ. — Она слишком больна, чтоб ей переезжать. Господин Джоунз говорит, и думать нечего ее перевозить. Мы вынуждены будем еще некоторое время злоупотреблять вашей добротою.

— Перевозить! — вскричал Бингли. — И думать нечего. Я уверен, моя сестра воспротивится ее отъезду.

— Можете не сомневаться, сударыня, — с холодной любезностью молвила юная г-жа Бингли, — что, оставаясь с нами, дочь ваша получит все необходимое ей вниманье.

Г-жа Беннет велеречиво излила свою благодарность.

— Разумеется, — прибавила она, — кабы не столь добрые друзья, уж и не знаю, что бы с нею сталось; она и впрямь серьезно больна и жуть как страдает, хоть и кротка аки голубица — с нею вечно так, столь милого нрава я не встречала за всю жизнь. Всегда говорю остальным девочкам, что с нею они и в сравненье не идут. Славная у вас тут комната, господин Бингли, и очаровательный вид на дорожку. Уж и не знаю поместья в окру́ге, равного Незерфилду. Вы же, надеюсь, не собираетесь в спешке отбыть, хоть и арендовали его ненадолго.

— Я вообще все делаю в спешке, — ответствовал тот, — а потому, если вознамерюсь оставить Незерфилд, отбуду, вероятно, через пять минут. Покуда же, впрочем, я полагаю, что прочно тут осел.

— Сего я от вас и ожидала, — отметила Элизабет.

— Вы начинаете меня постигать, а? — вскричал он, обернувшись к ней.

— О да — я вас понимаю совершенно.

— Хотел бы я счесть сие комплиментом; боюсь, однако, сие жалкая участь — быть столь прозрачным.

— Так оно всегда и бывает. Глубокий, сложный характер совершенно необязательно более или менее достоин уваженья, нежели тот, что подобен вашему.

— Лиззи! — возмутилась ее мать. — Не забывай, где находишься, и брось эти вольности, кои тебе дозволительны дома.

— Я и не знал, — тут же продолжал Бингли, — что вы изучаете нравы. Занимательные, должно быть, изысканья.

— Воистину, однако сложные характеры занимательнее всех. Они располагают хотя бы сим преимуществом.

— Провинция, — вмешался Дарси, — обыкновенно редко в силах подарить предметы для подобных изысканий. Общество в провинции крайне ограниченно и однообразно.

— Однако люди так меняются, что в них вечно обнаруживаешь нечто новое.

— И в самом деле, — возмутилась г-жа Беннет, оскорбленная тоном, коим он помянул провинцию. — Уверяю вас, такого здесь творится не меньше, нежели в городе.

Все собранье немало удивилось; на мгновенье Дарси воззрился на нее, затем молча отвернулся. Г-жа Беннет, решившая, будто одержала над ним верх, вознамерилась закрепить свой триумф.

— Лично я не вижу, чем Лондон превосходит провинцию, если не считать лавок и общественных зданий. Провинция жуть насколько милее, правда, господин Бингли?

— Когда я в провинции, — отвечал тот, — мне хочется остаться здесь навсегда; примерно то же происходит со мною в городе. У провинции и города имеются свои преимущества, и я равно счастлив и здесь, и там.

— Да-с — это потому что у вас характер подходящий. Но сей джентльмен, — глядя на Дарси, — похоже, вовсе не ценит провинцию.

— Ну честное слово, мама́, вы заблуждаетесь, — вмешалась Элизабет, краснея за мать. — Вы неверно поняли г-на Дарси. Он разумел лишь, что в провинции не встречаешь такого разнообразья людей, как в городе, — согласитесь, это правда.

— Разумеется, дорогуша, никто сего и не говорит; что же до разнообразья, полагаю, с нашим графством немногие сравняются. Я знаю, что мы обедали с двадцатью четырьмя семействами.

Лишь забота об Элизабет позволила Бингли сохранить невозмутимость. Сестра его явила меньше такта и с весьма выразительной улыбкою устремила взор на г-на Дарси. Элизабет, желая отвлечь мать от обсуждаемой темы, спросила, заходила ли без нее в Лонгборн Шарлотта Лукас.

— А как же — вчера была с отцом. Какой прелестный человек сэр Уильям — правда, господин Бингли? Какой светский! Какое благородство, какая непринужденность! Для каждого находит слова. Вот, по моему мненью, что такое хорошее воспитанье, а персоны, кои полагают себя страшно важными и рта притом не открывают, сильно ошибаются на сей счет.

— Шарлотта обедала с вами?

— Нет, ушла домой. Мне помстилось, ей надобно было проследить за пирогами. Лично я, господин Бингли, всегда держу слуг, которые умеют выполнять свою работу; мои дочери воспитаны иначе. Но всяк сам себе судья, а у Лукасов замечательные девочки, уверяю вас. Жалко, что некрасивые! Не то чтоб я думала, будто Шарлотта совсем уж дурнушка, — но она ведь наша близкая подруга.

— Мне она показалась очень приятной молодой дамою, — отвечал Бингли.

— Ой, ну конечно — однако согласитесь, она довольно невзрачна. Леди Лукас и сама об этом часто говорит, завидует мне, что Джейн такая красотка. Не хочу хвастать собственным ребенком, но Джейн — редко встретишь кого красивее. Все так говорят. Я-то что, я пристрастна. Когда ей минуло всего пятнадцать, один джентльмен в городе, у моего брата Гарднера, так ее полюбил, что невестка моя думала, он Джейн руку и сердце предложит еще до нашего отъезда. Но он тем не менее же ничего такого не сделал. Наверное, решил, что она слишком молода. Впрочем, он написал ей стихи — да еще какие красивые.

— Чем привязанность его и завершилась, — нетерпеливо вмешалась Элизабет. — Сколько нежных чувств преодолены были подобным манером. Интересно, кто первым открыл, сколь могущественна поэзия в изгнаньи любви!

— Я всегда полагал, что поэзия — пища для любви, — заметил Дарси.

— Благородной, крепкой, здоровой любви — возможно. Сильному все на пользу. Но я убеждена, что легкую, хилую склонность добрый сонет заморит до смерти.

Дарси лишь улыбнулся; в воцарившемся молчаньи Элизабет страшилась, как бы мать не явила свою ограниченность снова. Элизабет жаждала заговорить, но в голову ничего не приходило; после краткой паузы г-жа Беннет вновь принялась благодарить г-на Бингли за доброту к Джейн и извиняться за то, что свалила ему на голову еще и Лиззи. Г-н Бингли отвечал с неподдельной любезностью и младшую сестру свою также понудил любезно высказать все, что полагается к случаю. Та сыграла свою роль не слишком обходительно, однако г-жа Беннет была удовлетворена и вскоре велела подогнать экипаж. По этому сигналу вперед выступили две ее младшие дочери. Весь визит девочки перешептывались и в результате порешили, что младшей надлежит припомнить г-ну Бингли данное им сразу по приезде обещанье устроить в Незерфилде бал.

Лидия была крепкой высокой девочкой пятнадцати лет, цветом лица прекрасна, обликом добродушна — любимица матери, чья нежность рано вывела дочь в общество. Лидия обладала жизнерадостностью и некоей природной самоуверенностью, каковую вниманье офицеров, коих расположили к Лидии вкусные обеды ее дядюшки и ее собственная непринужденность, обратило в нахальство. Оттого Лидия весьма невозмутимо спросила г-на Бингли о бале и резко напомнила о его обещаньи, прибавив, что не сдержать слово будет наиприскорбнейшим в мире поступком. Ответ Бингли на сию внезапную атаку усладил уши г-жи Беннет:

— Уверяю вас, я готов хоть сейчас выполнить обещанное, и, когда ваша сестра поправится, можете назвать любой день. Но вы вряд ли пожелаете танцовать, пока она болеет.

Лидия объявила, что вполне удовлетворена:

— О да, гораздо лучше дождаться, пока Джейн станет лучше, — капитан Картер, скорее всего, как раз вернется в Меритон. — А когда вы дадите свой бал, — прибавила она, — я буду настаивать, чтоб они дали свой. Скажу полковнику Форстеру, что будет весьма жаль, коли он сего не устроит.

Засим г-жа Беннет с дочерьми отбыли, а Элизабет тотчас вернулась к Джейн, оставив свое поведенье и манеры своих родных на потребу злым языкам сестер Бингли и г-на Дарси; последнего, впрочем, так и не удалось принудить к порицанью Элизабет, невзирая на все остроты юной г-жи Бингли касательно прекрасных очей.

День миновал манером, сходным с днем накануне. Г-жа Хёрст и юная г-жа Бингли несколько часов провели у постели болящей, каковая, хоть и медленно, поправлялась; вечером же Элизабет присоединилась к собранью в гостиной. Карточный столик, впрочем, не возник. Г-н Дарси писал, а юная г-жа Бингли, сидя подле него, наблюдала за продвиженьем его письма и то и дело взывала к его вниманью, передавая посланья его сестре. Г-н Хёрст и г-н Бингли составили партию в пикет, а г-жа Хёрст наблюдала за их игрою.

Элизабет углубилась в рукоделье и удовлетворительным образом развлекалась, наблюдая за тем, что происходило меж Дарси и его соседкою. Беспрестанные похвалы дамы касательно его почерка, ровности строк или длины письма в сочетании с решительным безразличьем, кое встречало сии комплименты, образовывали любопытный диалог и совершенно гармонировали с мненьем Элизабет относительно обоих.

— Как обрадуется такому письму юная госпожа Дарси! Г-н Дарси не отвечал.

— Вы необычайно быстро пишете.

— Вы ошибаетесь. Я пишу довольно неторопливо.

— Сколько писем вам, должно быть, приходится писать за год! Да еще деловая корреспонденция! Сколь сие, вероятно, скучно!

— Стало быть, возблагодарим судьбу за то, что они — мой удел, но не ваш.

— Прошу вас, передайте сестре, что я жажду с нею увидеться.

— По вашей просьбе я ей уже сие сообщил.

— Боюсь, вам не нравится ваше перо. Позвольте его заточить. Я замечательно точу перья.

— Благодарю вас, я всегда точу себе перья сам.

— Как вы умудряетесь писать столь ровно?

Нет ответа.

— Передайте сестре, как я рада узнать, что ее обученье игре на арфе продвигается, и, прошу вас, скажите ей, что я просто в восторге от ее восхитительного узора для столешницы — на мой взгляд, он бесконечно превосходит тот, что придумала юная госпожа Грэнтли.

— Вы дозволите передать ваши восторги в следующем письме? Ныне у меня не осталось места, чтобы отдать им должное.

— Ах, сие совершенно не важно. Мы с нею увидимся в январе. Неужто вы всякий раз пишете ей столь очаровательные длинные письма, господин Дарси?

— Обыкновенно они длинны, однако не мне судить, очаровательны ли.

— По моему убежденью, человек, способный написать длинное письмо, не может писать дурно.

— Сие не сойдет за комплимент Дарси, Кэролайн, — заметил ее брат, — поскольку он не пишет с легкостью. Он чересчур подолгу подбирает длинные слова. Не так ли, Дарси?

— Мой стиль письма немало отличен от вашего.

— О! — вскричала юная г-жа Бингли. — Чарлз пишет с небрежностью несказанной. Половину слов пропускает, а остальную марает кляксами.

— У меня мысли текут так быстро, что я не успеваю их выразить — и посему письма мои временами вовсе не сообщают адресатам никаких мыслей.

— Ваше самоуничиженье, господин Бингли, — сказала Элизабет, — обезоруживает упрек.

— Нет ничего обманчивее, — молвил Дарси, — личины самоуничиженья. Чаще всего сие лишь небрежность мненья, а порою — окольное чванство.

— И которым из двух вы назовете мой припадок скромности?

— Окольным чванством — в действительности вы поистине гордитесь недостатками своего письма, ибо полагаете их следствием умственной резвости и пренебреженья к форме, каковые почитаете если не выдающимися, то, во всяком случае, крайне интересными. Уменье делать что бы то ни было с быстротою зачастую восхваляемо обладателем сего качества, кой нередко закрывает глаза на недостатки исполненья. Когда нынче утром вы сказали г-же Беннет, что, если вознамеритесь уехать, свершите сие через пять минут, вы желали высказать себе панегирик, комплимент — хотя что такого похвального в опрометчивости, коя оставляет незавершенными необходимейшие дела и не может явиться достоинством — ни вашим, ни кого угодно?

— Нет уж! — вскричал Бингли. — Под вечер помнить все глупости, изреченные с утра, — это чересчур. И все же, честное слово, я полагал, что сказал правду, и верю в нее теперь. Посему я хотя бы не прикидывался излишне опрометчивым, исключительно дабы выгодно покрасоваться перед дамами.

— Да, вы в это верили; но я никоим образом не убежден, что вы отбыли бы с подобной стремительностью. Поведенье ваше зависело бы от случайности не меньше, нежели поведенье любого; и если, когда вы садились бы в седло, друг сказал бы вам: «Бингли, оставайтесь-ка до будущей недели», — вы бы, вероятно, остались, вы бы не уехали — а впоследствии, будь произнесена соответствующая просьба, задержались бы и на месяц.

— Сим вы лишь доказали, — вмешалась Элизабет, — что господин Бингли к себе несправедлив. Вы представили его выгоднее, нежели он сам.

— Я крайне признателен, — сказал Бингли, — за то, что вы, по доброте вашей, обратили слова моего друга в комплимент. Но, боюсь, вы трактуете их манером, коего сей джентльмен отнюдь не подразумевал; ибо он, разумеется, думал бы обо мне лучше, если бы в подобных обстоятельствах я сухо отказался и ускакал во весь опор.

— Значит, господин Дарси полагает, что безрассудность вашего намеренья искупилась бы вашим упрямством?

— Честное слово, не могу толком объяснить — пусть Дарси говорит сам за себя.

— Вы ожидаете, что я буду защищать мненья, кои вам предпочтительно считать моими, но кои я вовсе не присваивал. Однако же, если допустить, что толкованье ваше верно, не забывайте, госпожа Беннет, что друг, вроде бы желающий его возвращенья в дом и отсрочки планов, лишь пожелал сего, попросил, не выдвинув ни единого резона в пользу разумности сего желанья.

— С готовностью — с легкостью — поддаться дружеским уговорам? В чем же тут, по-вашему, заслуга?

— Поддаться без убежденности? Сие не есть заслуга ума обоих.

— Сдается мне, господин Дарси, вы совершенно упускаете влиянье дружбы и привязанности. Расположенье к просящему нередко заставляет человека с готовностью выполнять просьбу, не ожидая, пока его склонят к сему резоны. Я говорю не именно о положеньи, кое вы сочинили для господина Бингли. Пожалуй, мы вполне можем подождать, пока представится случай, а затем уж обсудим, благоразумно ли господин Бингли себя повел. Но в целом, в повседневном общеньи друга с другом, когда один желает, чтобы другой переменил не слишком важное решенье, станете ли вы дурно думать о человеке, если он потакает сему желанью, не ожидая бремени резонов?

— Быть может, прежде чем мы продолжим обсужденье, разумнее было бы точнее договориться о степени важности, каковая на эту просьбу возложена, а равно о степени близости меж сторонами?

— О, прошу вас, — встрял Бингли, — не упускайте ни единой подробности, включая их рост и комплекцию, ибо сие, госпожа Беннет, может оказаться резоном весомее, нежели вы в силах догадаться. Уверяю вас, не будь Дарси столь высок в сравненьи со мною, я бы и вполовину его так не почитал. Я заявляю, что в определенных условьях и определенных местах не знаю существа страшнее Дарси — особенно в его собственном доме и воскресными вечерами, когда ему нечем заняться. Г-н Дарси улыбнулся, однако Элизабет почудилось, будто он немало обижен, а потому она сдержала смех. Юная г-жа Бингли горячо вознегодовала на сие оскорбленье, увещевая брата перестать болтать чепуху.

— Я понял, что вы задумали, Бингли, — молвил его друг. — Вы не любите споры и желаете завершить этот.

— Возможно. Споры чересчур напоминают ссоры. Если вы с госпожою Беннет воздержитесь от продолженья, пока я не уйду, я буду вам крайне признателен; а затем можете говорить обо мне, что вам заблагорассудится.

— То, о чем вы просите, — сказала Элизабет, — для меня вовсе не жертва, а господину Дарси лучше бы дописать письмо.

Г-н Дарси внял ее совету и письмо дописал.

Свершив сие деянье, он обратился к юной г-же Бингли и Элизабет с просьбою усладить слух присутствующих музыкой. Юная г-жа Бингли проворно устремилась к фортепьяно и, вежливо предложив Элизабет выступить первой, каковое предложенье та с равной вежливостью и весьма решительно отвергла, уселась за инструмент.

Г-жа Хёрст пела с сестрою, и пока они были подобным манером заняты, Элизабет, листая ноты, что лежали на фортепьяно, поневоле замечала, сколь часто устремляется к ней взор г-на Дарси. Она и вообразить не могла, что оказалась предметом восхищенья столь важного человека, и однако же глядеть на нее из неприязни было бы еще страннее. В конце концов, впрочем, она пришла к выводу, что привлекает его вниманье, ибо в ней есть нечто гораздо неправильнее и предосудительнее, согласно его представленьям о надлежащем, нежели в любом из присутствующих. Допущенье сие Элизабет не расстроило. Ей слишком мало нравился г-н Дарси, чтоб заботиться о его одобреньи.

Сыграв несколько итальянских песен, юная г-жа Бингли разнообразила репертуар бодрым шотландским напевом, и вскоре г-н Дарси, приблизившись к Элизабет, спросил:

— Что же, госпожа Беннет, не ощущаете ли вы неодолимой склонности воспользоваться сим шансом станцовать рил?

Она улыбнулась, однако не ответила. Несколько удивленный ее молчаньем, он повторил вопрос.

— Нет-нет, — сказала она, — я расслышала вас, просто не смогла тотчас придумать, что сказать в ответ. Вы, я знаю, хотели бы, чтоб я сказала «да», — вы бы тогда с радостью презирали мои вкусы; но я всегда с наслажденьем подрываю такие замыслы и обманом лишаю человека предумышленного пренебреженья. Так что я решила сообщить вам, что вовсе не желаю танцовать рил, — и теперь презирайте меня, если посмеете.

— Я, разумеется, не посмею.

Элизабет, коя рассчитывала его оскорбить, была поражена сей галантностью; однако смесь обаянья и лукавства толком не давали Элизабет оскорбить кого бы то ни было, а Дарси никогда прежде не бывал так заворожен ни одной женщиною. Он всерьез полагал, что, не будь ее родня столь вульгарна, ему отчасти грозила бы опасность.

Юная г-жа Бингли видела или же подозревала достаточно, чтобы ревновать, и ее нетерпеливое ожиданье выздоровления дорогой подруги Джейн отчасти подогревалось желаньем избавиться от Элизабет.

Нередко она пыталась разжечь в Дарси неприязнь к гостье, беседуя с ним об их предполагаемом браке и планируя его счастье в подобном союзе.

— Надеюсь, — говорила она, когда назавтра они гуляли в леске, — когда желанное событье свершится, вы как-нибудь намекнете своей теще, что в ее интересах держать язык за зубами; и, если сие в ваших силах, молю вас, исцелите младших от беготни за офицерами. К тому же, если позволено мне упомянуть столь деликатную материю, старайтесь держать в узде сие нечто на грани зазнайства и дерзости, коим обладает ваша будущая супруга.

— Имеются ли у вас иные предложенья, кои усугубят мое семейное счастие?

— О, ну конечно! Пускай портреты ваших дяди и тети Филипс висят в галерее Пемберли. Повесьте их подле вашего двоюродного дедушки, судьи. Они, знаете ли, коллеги, хоть и различных судеб. Что же до портрета вашей Элизабет, не стоит и пытаться его написать, ибо какой художник в силах отдать должное сим прекрасным очам?

— Запечатлеть их выраженье и впрямь будет непросто, однако цвет, форму и замечательно длинные ресницы вполне возможно скопировать.

В этот миг с другой тропинки к ним приблизились г-жа Хёрст и сама Элизабет.

— Я и не знала, что вы собрались прогуляться, — сказала юная г-жа Бингли в некотором замешательстве, опасаясь, что их подслушали.

— Ты кошмарно с нами обошлась, — отвечала г-жа Хёрст. — Сбежала и не сказала, что намерена гулять.

Затем, уцепившись за свободный локоть г-на Дарси, она оставила Элизабет в одиночестве. На тропинке умещались только трое. Г-н Дарси уловил сию грубость и тотчас произнес:

— Эта дорожка для нас слишком узка. Перейдемте на аллею.

Но Элизабет, вовсе не желая гулять с ними, со смехом отвечала:

— Нет-нет, оставайтесь. Вы — очаровательное собранье, смотритесь необычайно выгодно. Четвертый нарушит вашу живописность. До свиданья.

И она весело убежала, ликуя в надежде через день или два оказаться дома. Джейн уже настолько поправилась, что вечером намеревалась на пару часов выйти из комнаты.

Едва дамы удалились после обеда, Элизабет побежала к сестре и, удостоверившись, что та надежно защищена от холода, проводила ее в гостиную, где две подруги приветствовали Джейн, многоречиво повествуя о своем удовольствии; Элизабет никогда не видела их столь приятственными, как в тот час, что миновал до появления джентльменов. Дамы располагали немалыми способностями к беседе. Они умели с точностью описать развлеченье, с юмором пересказать анекдот и с воодушевленьем посмеяться над знакомцем.

Но как только вошли джентльмены, Джейн лишилась безраздельного вниманья. Глаза юной г-жи Бингли тотчас устремились к Дарси, и, не успел он толком войти, ей уже понадобилось что-то ему сообщить. Дарси обратился к юной г-же Беннет с вежливым поздравленьем; г-н Хёрст тоже слегка поклонился и сказал, что «весьма рад», но велеречивость и теплота явили себя лишь в приветствии Бингли. Тот полнился радостью и вниманьем. Первые полчаса он ворошил дрова в камине, дабы на Джейн не повлияла смена обстановки, и по его просьбе Джейн села по другую сторону от огня, подальше от двери. Затем он уселся подле нее и почти ни с кем более не говорил. Элизабет, рукодельничая в углу напротив, созерцала все это с немалым наслажденьем.

Когда завершилось чаепитие, г-н Хёрст напомнил свояченице о карточном столе — вотще. Юная г-жа Бингли прознала, что г-н Дарси не питает склонности играть, и вскоре даже открытое предложенье г-на Хёрста было отклонено. Юная г-жа Бингли заверила его, что играть никто не намеревается, и всеобщее молчанье сию гипотезу подтвердило. Г-н Хёрст растянулся на диване и уснул, ибо ему не оставалось ничего более. Дарси взял книгу, юная г-жа Бингли поступила так же, а г-жа Хёрст, занятая главным образом возней со своими браслетами и кольцами, то и дело вмешивалась в беседу брата с юной г-жою Беннет.

Вниманье юной г-жи Бингли было не менее захвачено наблюденьем за тем, как продвигается чтение г-на Дарси, нежели ее собственным чтеньем; она неустанно задавала г-ну Дарси вопросы или заглядывала на его страницу. Ей, впрочем, не удалось понудить его к какой бы то ни было беседе: он лишь отвечал на ее вопросы и читал дальше. В конце концов, немало измученная попытками развлечься книгою, каковую выбрала лишь потому, что сие был второй том книги г-на Дарси, юная г-жа Бингли слегка зевнула и изрекла:

— Как приятно проводить вечера подобным манером! Все-таки нет забавы, подобной чтению, вот что я вам скажу! Сколь быстро устаешь от всего прочего! Когда у меня будет собственный дом, я буду несчастна, если не устрою там великолепную библиотеку.

Никто ей не отвечал. Тогда она зевнула снова, отшвырнула книгу и взглядом заметалась по комнате, ища развлечений; услышав, как брат ее поминает своей визави о бале, юная г-жа Бингли внезапно обернулась к нему и сказала:

— Кстати, Чарлз, ты всерьез помышляешь устроить в Незерфилде танцы? Я бы тебе советовала, прежде чем ты решишь, спросить присутствующих; я сильно заблуждаюсь, если средь нас нет таких, для кого бал — скорее кара небесная, нежели удовольствие.

— Если ты о Дарси, — откликнулся ее брат, — он может, если ему угодно, отправляться в постель до начала; что же до бала, сие дело решенное — я разошлю приглашенья, как только Николс приготовит белого супу.[7]

— Я бы гораздо больше любила балы, — отвечала она, — если б они проходили иным манером, но обычное устройство подобного собранья отдает невыносимой скукою. Было бы существенно разумнее, будь на балах важнее беседа, а не танцы.

— Существенно разумнее, дорогая моя Кэролайн, не стану спорить, однако бала сие и отдаленно не напоминало бы.

Юная г-жа Бингли не отвечала; вскоре она поднялась и прошлась по комнате. Фигурой сия дама была изящна, двигаться умела, однако Дарси, в коего юная г-жа Бингли целила, пребывал несгибаемо прилежен. В отчаяньи чувств она вознамерилась совершить еще одну попытку и, повернувшись к Элизабет, молвила:

— Госпожа Элайза Беннет, позвольте уговорить вас последовать моему примеру и пройтись по комнате. Уверяю вас, сие весьма освежает, если долго сидеть, не меняя позы.

Элизабет удивилась, однако согласилась тотчас же. Не меньших успехов юная г-жа Бингли достигла и на подлинном фронте своей любезности: г-н Дарси поднял голову. Новизна подобного вниманья удивила его не меньше, нежели Элизабет, и он машинально закрыл книгу. Его тут же пригласили последовать примеру дам, однако он отказался, прибавив, что способен вообразить лишь два резона, кои заставили дам вместе гулять по комнате, и обоим его общество станет препоною.

— О чем это он? — Юной г-же Бингли до смерти хотелось знать, что он разумеет, и она спросила Элизабет, поняла ли та.

— Ничего не поняла, — был ответ, — но не сомневайтесь, он нарочно мучает нас, и наилучший способ его разочаровать — не задавать вопросов.

Юная г-жа Бингли, впрочем, не в силах была разочаровать г-на Дарси и посему настойчиво потребовала объясненья этих его двух резонов.

— Я совершенно не возражаю их пояснить, — отвечал он, едва она позволила ему раскрыть рот. — Вы избрали сию методу времяпрепровожденья, поскольку либо тесно дружны и намерены обсудить свои секреты, либо же сознаете, сколь выигрышно смотрятся ваши фигуры при ходьбе; в первом случае мое присутствие вам помешает, во втором же мне гораздо сподручнее любоваться вами, сидя у камина.

— Ах! Как возмутительно! — вскричала юная г-жа Бингли. — В жизни не слыхала подобной гадости. Как мы накажем его за такие речи?

— Нет ничего проще, если вы к сему расположены, — отвечала Элизабет. — Мы все умеем терзать и карать друг друга. Дразните его — смейтесь над ним. Вы близко дружите, вы должны знать, как сие осуществить.

— Но честное же слово, я не знаю. Уверяю вас, сему близость моя меня пока не научила. Дразнить уравновешенность и разум! Нет-нет, полагаю, здесь он одержит верх. Что же до смеха, мы, с вашего дозволенья, не выставим себя дурочками, смеясь без повода. Господин Дарси может себя поздравить.

— Над господином Дарси нельзя смеяться! — вскричала Элизабет. — Какое редкое достоинство — надеюсь, редким оно и пребудет, ибо мне было бы весьма прискорбно иметь много таких знакомых. Я обожаю смеяться.

— Госпожа Бингли, — молвил он, — чрезмерно меня превозносит. Мудрейшие, лучшие люди — нет, мудрейшие, лучшие их деянья могут быть представлены нелепыми персоной, для коей шутка — первейшая в жизни цель.

— Безусловно, — отвечала Элизабет, — такие люди есть, однако, надеюсь, я не из них. Мне хочется верить, что я никогда не смеялась над мудрым или добрым. Глупости и чепуха, капризы и бестолковость меня забавляют, не стану отрицать, и я смеюсь над ними, когда только могу. Их-то вы, однако, и лишены.

— Вероятно, сие никому не под силу. Но цель жизни моей — избегать тех слабостей, кои зачастую подвергают насмешкам сильный ум.

— К примеру, тщеславье и гордость.

— Тщеславье — и в самом деле слабость. Но гордость — где развит характер, гордость всегда обуздана.

Элизабет отвернулась, дабы скрыть улыбку.

— Надо полагать, ваше исследованье господина Дарси окончено, — сказала юная г-жа Бингли. — Каков же результат?

— Я совершенно убедилась, что господин Дарси лишен недостатков. Он сам неприкрыто о сем заявляет.

— Нет, — отвечал Дарси. — Я не имею подобных притязаний. У меня достаточно изъянов, но, надеюсь, они не есть изъяны ума. За нрав свой я поручиться не смею. Мне представляется, он чересчур неуступчив — для удобства окружающих явно чересчур. Я не умею с надлежащей быстротою забывать чужие глупости и пороки, а равно нанесенные мне обиды. Чувства мои не гаснут при всякой попытке их погасить. Меня, пожалуй, следует назвать обидчивым. Если мое доброе мненье потеряно, оно потеряно навсегда.

— Вот это и впрямь недочет! — заметила Элизабет. — Незыблемое негодованье в самом деле омрачает нрав. Но вы удачно выбрали недостаток. Я не могу над ним смеяться. Я ничем не угрожаю вам.

— Я считаю, в любом характере имеется склонность к особому злу, естественный изъян, коего не преодолеть и наилучшему воспитанью.

— И ваш изъян — пристрастье всех на свете ненавидеть.

— А ваш, — с улыбкою парировал он, — с умыслом всех понимать неверно.

— Помузицируемте! — вскричала юная г-жа Бингли, утомленная беседою, в коей не могла принять участия. — Луиза, надеюсь, ты не против, если мы разбудим господина Хёрста.

Ее сестра ни словом не возразила, крышку фортепьяно подняли, и Дарси, поразмыслив, не стал об этом жалеть. Он уже сознавал, сколь рискует, уделяя Элизабет чрезмерное вниманье.

По уговору меж сестрами, наутро Элизабет написала матери, умоляя нынче же прислать за ними экипаж. Впрочем, г-жа Беннет, полагавшая, что дочери ее останутся в Незерфилде до будущего вторника, что составит ровно неделю, не обнаружила в себе сил с радостию принять их ранее. Ответ ее, таким образом, был неблагоприятен — во всяком случае, желаньям Элизабет, коей не терпелось попасть домой. Г-жа Беннет сообщила, что им никак не получить экипаж до вторника, а в постскриптуме прибавила, что, если г-н Бингли и его сестры станут просить их задержаться, она с легкостью может их отпустить. Задержке же Элизабет решительно воспротивилась — и к тому же особо не ожидала, что их попросят; страшась к тому же, что их сочтут чересчур навязчивыми, она умолила Джейн немедля одолжить экипаж г-на Бингли, и в конце концов было уговорено, что следует упомянуть об их намереньи покинуть Незерфилд нынче утром и попросить экипаж.

Беседа возбудила немало уверений в беспокойстве, немало было сказано о том, как желают хозяева, чтобы гости остались хотя бы до завтра, и Джейн поддалась; отъезд, таким образом, отложился на день. Юная г-жа Бингли пожалела, что предложила им задержаться, ибо ревность ее и неприязнь к одной сестре ощутимо превосходили нежность к другой.

Хозяин дома искренне опечалился, узнав, что они отбудут так скоро, и не раз попытался уверить юную г-жу Беннет, что сие для нее небезопасно — она еще не вполне поправилась; Джейн, однако, чувствуя за собою правоту, явила твердость.

Г-на Дарси новость сия обрадовала — Элизабет и без того достаточно пробыла в Незерфилде. Она привлекала его больше, нежели ему нравилось; юная г-жа Бингли была нелюбезна с нею, а его дразнила сильнее обычного. Он принял мудрое решенье за собою следить, дабы ничем не выдать своего восхищенья теперь и ничем не внушить Элизабет надежду, будто она в силах повлиять на его счастие; он сознавал, что, если подобная идея и была ей внушена, его поведение в последний день станет весомым инструментом подтвержденья таковой либо же сокрушенья. Верный своей цели, за всю субботу он еле молвил ей десяток слов, и хотя один раз они на полчаса остались наедине, весьма добросовестно применился к книге и на Элизабет даже не взглянул.

Расставанье, почти всем столь желанное, состоялось в воскресенье после утренней службы. Любезность юной г-жи Бингли к Элизабет под конец стремительно усугубилась, как и привязанность к Джейн, и, разлучаясь с гостьями, заверив подругу в том, что видеть ее в Лонгборне или же Незерфилде — неизменная услада, и обняв ее с немалой нежностию, юная г-жа Бингли даже пожала руку Элизабет. Последняя оставила все общество в наибодрейшем расположеньи духа.

Мать их приветствовала дома не слишком сердечно. Г-жа Беннет удивилась их прибытью, сочла, что они весьма дурно поступили, причинив такие неудобства, и не сомневалась, что Джейн вновь подхватит простуду. Отец же, выразив удовольствие весьма лаконично, был поистине рад их видеть — он сознавал, как важны они обе для семейного круга. В отсутствие Джейн и Элизабет вечерние беседы, за коими собиралось все семейство, во многом лишились живости и почти начисто — смысла.

Мэри, по обыкновенью, пребывала погружена в изученье гармоний и человеческой натуры, обрела новые выписки, достойные восхищенья, и новые изреченья заезженной морали, подлежащие выслушиванью. У Кэтрин и Лидии нашлись новости иного рода. Многое случилось и многое было сказано в полку с прошедшей среды; несколько офицеров в эти дни обедали с их дядюшкой, одного рядового высекли, и взаправду намекалось, будто полковник Форстер намерен жениться.

— Надеюсь, любезная моя, — молвил г-н Беннет супруге, когда наутро все собрались за завтраком, — вы сегодня заказали вкусный обед, ибо у меня имеются причины ожидать прибавленья к нашему семейному застолью.

— Это вы о ком, дорогуша? Я и не слыхала, что к нам кто-то прибудет, разве только Шарлотта Лукас заглянет, а я надеюсь, для нее мои обеды хороши. Вряд ли она часто видит такие дома.

— Человек, о коем я веду речь, — джентльмен и к тому же приезжий.

Глаза г-жи Беннет вспыхнули.

— Джентльмен, приезжий! Ну точно господин Бингли. Что же ты, Джейн, — и словечка не сказала, ах ты хитрюга! Ну, я, разумеется, буду весьма рада увидеть господина Бингли. Но господи боже, какая незадача — ни кусочка рыбы сегодня не достать. Лидия, милая, звони в колокольчик. Я тотчас же побеседую с Хилл.

— Сие не господин Бингли, — отметил ее супруг. — Сие человек, коего я за всю жизнь в глаза не видел.

Реплика возбудила общее изумленье, и г-н Беннет насладился потоком вопросов жены и пяти дочерей разом.

Некоторое время он развлекал себя их пытливостью, а затем пояснил:

— Около месяца назад я получил письмо — а недели две назад ответил, ибо счел, что дело довольно деликатное и требует безотлагательного вниманья. Письмо от моего кузена господина Коллинза, каковой, когда я умру, вполне может выселить вас из этого дома, едва ему подобное взбредет на ум.

— О боже мой! — вскричала его жена. — Я и слышать такое не могу. Умоляю, ничего не говорите об этом противном человеке. Что может быть тяжелее, чем отнять свое поместье у детей, и, будь я на вашем месте, я бы давно постаралась что-нибудь в этой связи предпринять.

Джейн и Элизабет попытались объяснить ей сущность майората. Они и прежде не раз сие предпринимали, однако в связи с этим предметом г-жа Беннет пребывала за пределами досягаемости разума и продолжала горько сетовать на подобную жестокость — отнять поместье у семейства с пятью дочерьми и отдать человеку, который всем решительно безразличен.

— Дело и впрямь весьма тератологическое, — изрек г-н Беннет, — и ничто не снимет с господина Коллинза вины за наследование Лонгборна. Однако, если вы выслушаете письмо, возможно, его манера выражаться отчасти вас смягчит.

— Нет уж, богом клянусь, не смягчит; и я считаю, с его стороны весьма дерзко вообще вам писать, и к тому же весьма лицемерно. Ненавижу фальшивых друзей. Отчего не мог он и далее ссориться с вами, как прежде поступал его отец?

— Более того, его, очевидно, даже грызет сыновняя совесть, как вы сейчас узнаете.

— Вот оно как, госпожа Беннет.

— Итак, в четыре часа нам следует ожидать сего благородного миротворца, — молвил г-н Беннет, складывая письмо. — Поистине, он представляется мне весьма честным и вежливым молодым человеком и, я уверен, окажется очень ценным знакомцем, в особенности, если леди Кэтрин явит снисходительность к его будущим отлучкам к нам.

— В том, что он говорит о девочках, имеется некий смысл, и коли он вознамерился что-то исправить, уж я его отговаривать не стану.

— Трудно догадаться, — заметила Джейн, — что он разумеет, говоря, будто возместит нам то, что нам, по его мненью, полагается; впрочем, подобное желанье, конечно, делает ему честь.

Элизабет в основном поразили его невероятное почтенье к леди Кэтрин и его добрые намеренья крестить, женить и хоронить прихожан, когда бы сие ни потребовалось.

— По-моему, он какой-то чудак, — сказала она. — Я не понимаю. В стиле его сквозит напыщенность. И что значит — извиниться за то, что он унаследует поместье? Вряд ли он изменил бы сие положенье, если б мог. Здравый ли он человек, сударь?

— Нет, милая моя, полагаю, что нет. Я питаю роскошные надежды увидеть нечто прямо противоположное. В письме его мешаются раболепие и самодовольство, кои весьма многообещающи. Мне не терпится на него поглядеть.

— С точки зрения композиции, — изрекла Мэри, — письмо его мнится безупречным. Идея оливковой ветви, пожалуй, не вполне нова, однако, мне кажется, удачно выражена.

Для Кэтрин и Лидии ни письмо, ни его автор не составили ни малейшего интереса. Крайне маловероятно, что двоюродный их дядя явится в алом мундире, а девочки уже несколько недель не наслаждались обществом мужчин, наряженных в любые другие цвета. Что же до матери семейства, письмо г-на Коллинза по большей части рассеяло ее враждебность, и г-жа Беннет готовилась принять его с самообладаньем, коего степень изумляла ее супруга и дочерей.

Г-н Коллинз оказался пунктуален и был крайне любезно встречен всею семьей. Г-н Беннет помалкивал, однако дамы готовы были побеседовать, да и сам г-н Коллинз, похоже, не нуждался в понукании и к безмолвию не склонялся. Он был высоким, крупным молодым человеком двадцати пяти лет. От него веяло серьезностью и величавостью, а манеры его отличались крайней чопорностью. Едва присев, он похвалил г-жу Беннет за столь замечательных дочерей, сказал, что наслышан об их красоте, однако в данном случае слава не отдает должное истине, и прибавил, что, несомненно, со временем г-жа Беннет увидит, как все они удачно устроятся в браке.

Подобная галантность не всем слушателям пришлась по вкусу, однако г-жа Беннет, не склонная спорить с комплиментами, ответила весьма охотно:

— Вы весьма добры, сударь, и я всем сердцем желаю, чтобы так оно и повернулось, ибо иначе они останутся совсем беспомощными. Все так странно складывается.

— Вы, вероятно, намекаете на майорат.

— Ах, сударь, на него-то я и намекаю. Столь печально это для моих бедных девочек, вы не можете не признать. Не то чтобы я попрекала вас, уж я-то знаю, подобные вещи — чистая случайность. Как явится этот майорат, и не поймешь, кому поместья отойдут.

— Я отчетливо сознаю, сударыня, затрудненья моих неотразимых племянниц и сказал бы больше, если б не опасался почудиться вам прямолинейным и безрассудным. Но могу заверить юных дам, что прибыл сюда, готовый ими восхищаться. В настоящий момент я более ничего не скажу, но, возможно, когда мы познакомимся ближе…

Его оборвал призыв к обеду, и девушки с улыбками переглянулись. Не они одни восхищали г-на Коллинза. Передняя, столовая и вся обстановка были тщательно обследованы и заслужили одобренья; похвалы гостя тронули бы сердце г-жи Беннет, если б не устрашающее предположенье, будто он зрит вокруг свою будущую собственность. Обед вызвал восхищенье в свой черед, и г-н Коллинз умолял сообщить ему, которой из его неотразимых племянниц стряпня обязана своею упоительностью. Но тут его призвала к порядку г-жа Беннет, с некоторой суровостью уведомившая гостя, что они вполне способны позволить себе хорошую кухарку и что дочерям ее нечего делать на кухне. Г-н Коллинз попросил прощенья за то, что досадил. Смягчив тон, г-жа Беннет объявила, что вовсе не обиделась, однако он извинялся еще около четверти часа.

За обедом г-н Беннет едва ли молвил слово, но, когда слуги удалились, решил, что настало время побеседовать с гостем, а потому высказался на тему, коя, согласно его ожиданьям, заставит г-на Коллинза воссиять, — отметил, что, по видимости, тому сильно повезло с покровительницей. Вниманье леди Кэтрин де Бёрг к его желаньям и забота о его благополучьи представляются весьма замечательными. Г-н Беннет не мог найти лучшего предмета. В своих славословиях г-н Коллинз явил красноречье. Тема беседы вознесла его до непревзойденных высот торжественности, и с видом крайне величавым он возвестил, что никогда в жизни не наблюдал подобного поведенья у титулованной особы и не встречал подобной приветливости и снисходительности, какие испытал от леди Кэтрин. Она великодушно оказала г-ну Коллинзу милость и одобрила обе его проповеди, кои он уже имел честь пред нею произнести. Также она дважды приглашала его отобедать в Розингсе и вот только в прошлую субботу послала за ним, дабы составить партию в три семерки. Многие его знакомцы полагают леди Кэтрин гордячкой, однако ему она являла одну только приветливость. Она неизменно беседует с ним, как беседовала бы с любым другим джентльменом, ни малейших возражений не выказала относительно его знакомства с местным обществом и редких его отлучек из прихода к родственникам на неделю-другую. Она даже снизошла до совета возможно скорее жениться при условьи, что он явит благоразумие, выбирая супругу, а однажды посетила его скромное жилище, где полностью одобрила все перестановки, кои он совершил, и соизволила предложить некоторые самолично — полки в чуланах на втором этаже.

— Что ж, сие весьма добродетельно и любезно, — заметила г-жа Беннет, — и, смею заметить, она весьма приятная женщина. Жаль, что прочие знатные дамы обычно ей не уподобляются. Она живет поблизости от вас, сударь?

— Сад, где расположено скромное мое обиталище, лишь тропинкою отделен от Розингс-парка, резиденции ее светлости.

— Кажется, вы поминали, что она вдова, сударь? А семья у нее имеется?

— У нее одна дочь, наследница Розингса и весьма большого состоянья.

— Ах, — вскричала г-жа Беннет, качая головою, — стало быть, ей повезло более, нежели многим девушкам. И что она за барышня? Миловидна ли?

— Совершенно очаровательная юная дама. Леди Кэтрин говорит, что, с точки зренья подлинной красоты, юная госпожа де Бёрг намного превосходит обворожительнейших представительниц своего пола, ибо черты ее отмечены печатью, коя выдает девушку безупречного рожденья. Увы, она обладает болезненной конституцией, коя не позволила ей многого достичь в образованьи, каковое в противном случае было бы ей подвластно без сомнений; сие мне известно от дамы, руководившей ее обученьем и по сей день проживающей вместе с ними. Но она крайне мила и зачастую снисходит до поездки мимо скромного моего обиталища в фаэтоне, запряженном пони.

— Была ль она представлена ко двору? Я не припоминаю ее имени средь придворных дам.

— К несчастью, посредственное ее здоровье не позволяет ей пребывать в городе, и тем самым, как однажды я сам сообщил леди Кэтрин, лишает британский двор блистательнейшего украшенья. Ее светлости, похоже, сия идея пришлась по душе, а я, как вы понимаете, неизменно счастлив делать подобные тонкие комплименты, кои всегда желанны дамам. Я не раз замечал леди Кэтрин, что очаровательная дочь ее рождена стать герцогинею и что наивысочайший титул не ей придаст важности, но будет украшен ею. Такие мелочи по душе ее светлости, а подобное вниманье, считаю я, мне полагается выказывать в особенности.

— Сужденья ваши весьма подобающи, — заметил г-н Беннет, — и ваше счастье, что вы обладаете талантом льстить с деликатностью. Могу ли я осведомиться, происходят ли сии приятные знаки вниманья из порыва минуты или же являют собою результат предшествующих изысканий?

— В основном они коренятся в событьях, происходящих в то самое мгновенье, и хотя я порой развлекаю себя, сочиняя или подправляя подобные изящные комплименты, дабы оные подходили к повседневности, я всегда стремлюсь высказывать их с видом наиболее непринужденным.

Ожиданья г-на Беннета оправдались полностью. Кузен его оказался нелеп в той степени, на кою г-н Беннет рассчитывал, и последний слушал гостя с острейшим удовольствием, наружностью своею выражая притом крайнее хладнокровье и, если не считать редких взглядов на Элизабет, в партнере по веселью не нуждаясь.

К чаепитью, впрочем, доза угрожала превысить потребную, и г-н Беннет с радостью вновь сопроводил кузена в гостиную, а когда чаепитье завершилось, с радостью предложил ему почитать дамам вслух. Г-н Коллинз охотно согласился, и была доставлена книга; однако, узрев ее (ибо все подсказывало, что она происходит из общественной библиотеки), он отпрянул и взмолился о прощеньи, ибо никогда не читает романов. Китти вытаращилась на него, Лидия ахнула. Были доставлены другие книги, и, по некотором размышленьи, г-н Коллинз избрал «Проповеди» Фордайса.[8] Лидия изумленно распахнула рот, едва гость открыл том, и, не успел г-н Коллинз монотонно и торжественно зачесть три страницы, прервала его:

— А вы знаете, мама́, что дядюшка Филипс поговаривает об увольненьи Ричарда, а коли он Ричарда уволит, его наймет полковник Форстер. Тетушка мне сама сказала в субботу. Я завтра схожу в Меритон, узнаю подробности и спрошу, когда господин Денни возвращается из города.

Две старшие сестры зашикали на Лидию, однако разобиженный г-н Коллинз отложил книгу и молвил:

— Я нередко наблюдаю, сколь мало юные дамы интересуются книгами серьезного сорта, каковые написаны исключительно для блага оных дам. Признаюсь, сие изумляет меня, ибо, разумеется, для дам нет ничего благоприятнее наставлений. Впрочем, я не стану более досаждать юной моей племяннице.

Затем, повернувшись к г-ну Беннету, гость предложил партию в триктрак. Г-н Беннет принял вызов, отметив, что г-н Коллинз поступил очень мудро, оставив девушек наслаждаться их мелочными забавами. Г-жа Беннет и ее дочери крайне вежливо извинились за Лидию и пообещали, что подобное более не повторится, если гость продолжит чтенье; однако г-н Коллинз, заверив их, что не таит обиды на двоюродную племянницу и вовсе не полагает ее поведенье оскорбительным, вместе с г-ном Беннетом пересел за другой стол и изготовился к триктраку.

Г-н Коллинз умом не отличался, и сей изъян его натуры лишь слегка восполнен был образованьем или же обществом; бо́льшую часть жизни г-н Коллинз провел под водительством невежественного и скаредного отца и, хотя и посещал один из университетов, отучился лишь необходимые семестры, вовсе не заведя полезных знакомств. Покорство, в коем воспитал его отец, изначально одарило г-на Коллинза немалым смиреньем, каковому ныне всерьез противостояло самомненье недалекого человека, живущего в уединеньи, и самоуверенность человека, рано и нежданно обретшего процветание. Счастливый случай рекомендовал его леди Кэтрин де Бёрг, когда пасторский дом в Хансфорде пустовал, и почтенье, кое г-н Коллинз питал к ее титулу, его благоговенье пред покровительницей в сочетаньи с высочайшим мнением о себе самом, о своем пасторском авторитете и своем праве на десятину, составили в его характере смесь гордыни и подобострастья, чванства и смиренья.

Заполучив славное жилище и весьма удовлетворительный доход, г-н Коллинз намеревался жениться и, взыскуя примиренья с семейством из Лонгборна, имел в виду жену, ибо собирался выбрать одну из дочерей, если они окажутся столь красивы и милы, как о сем твердила молва. Таково было его возмещенье — искупленье — наследования поместья их отца, и г-н Коллинз полагал свои замыслы блестящими, достойными и удачными, а кроме того, беспредельно щедрыми и бескорыстными с его стороны.

По личной встрече с девушками замыслы сии не претерпели изменений. Пленительное личико юной г-жи Беннет подтвердило намеренья г-на Коллинза и упрочило его строгие представленья о привилегиях старшинства; таким образом, в первый вечер выбор его остановился на Джейн. Утро, однако, принесло перемены, ибо во время четвертьчасового tête-à-tête с г-жой Беннет перед завтраком, беседы, коя открылась его пасторским домом и естественным путем привела к озвучиванью пасторских надежд на то, что хозяйка дома сего обнаружится в Лонгборне, наряду с весьма обходительными улыбками и общим ободреньем исторгла из г-жи Беннет предостереженье относительно той самой Джейн, кою г-н Коллинз выделял. Касательно младших дочерей она не возьмется утверждать… она не может ответить с уверенностью… впрочем, не знает ни о каких питаемых ими склонностях… однако старшая дочь ее, должна г-жа Беннет отметить… она полагает своим долгом намекнуть… по всему вероятию, вскорости будет помолвлена.

Г-ну Коллинзу оставалось лишь переключиться с Джейн на Элизабет — и сие было осуществлено вскоре, пока г-жа Беннет ворошила огонь в камине. Разумеется, Элизабет заменила Джейн, ибо следовала за нею по рожденью и красоте.

Г-жа Беннет лелеяла сей намек в душе и верила, что вскоре замуж выйдут две ее дочери; человек, о коем накануне она не находила в себе сил беседовать, ныне пребывал высоко ею ценим.

Намеренье Лидии прогуляться до Меритона не было забыто; все сестры, за исключеньем Мэри, согласились отправиться с нею, а г-ну Коллинзу надлежало их сопровождать по просьбе г-на Беннета, каковому не терпелось избавиться от гостя и получить библиотеку в единоличное пользованье, ибо туда г-н Коллинз отбыл вслед за хозяином дома после завтрака и там оставался, формально углубившись в один из толстейших томов в книжном собраньи, однако на самом деле почти безостановочно изливая на г-на Беннета повесть о своем доме и саде в Хансфорде. Такое поведенье решительно вывело г-на Беннета из себя. В библиотеке он неизменно рассчитывал на свободу и безмятежность, и хотя готов был, как он сообщил Элизабет, столкнуться с глупостями и самомненьем в любом другом помещеньи дома, в библиотеке обыкновенно бывал от них избавлен; посему вежливость побудила его спешно предложить г-ну Коллинзу сопроводить племянниц на прогулке, а тот, будучи, по сути дела, более приспособлен к прогулкам, нежели к чтенью, с величайшим наслажденьем захлопнул книгу и двинулся в путь.

Время, кое миновало до прибытья собранья в Меритон, проведено было за напыщенными пустяками со стороны г-на Коллинза и вежливыми кивками его племянниц. По прибытьи же вниманья младших он более не занимал. Взоры их тотчас зашныряли по улицам в поисках офицеров, и ничто, кроме разве только весьма элегантной шляпки или же поистине нового муслина в витрине, не могло вернуть их к обществу.

Однако вниманье всех дам вскоре привлечено было молодым человеком, прежде никогда ими не виденным и располагавшим весьма благородной наружностью, каковой гулял по ту сторону дороги в сопровожденьи офицера. Офицером был тот самый г-н Денни, относительно чьего возвращенья из Лондона Лидия пришла осведомиться, и, проходя, он поклонился дамам. Всех поразила внешность незнакомца, все раздумывали, кто бы это мог быть; Китти с Лидией, полные решимости сие по возможности разузнать, первыми направились через улицу, притворяясь, будто им что-то потребно в лавке на той стороне, и, к счастью, как раз ступили на тротуар, когда там же на обратном пути оказались два джентльмена. Г-н Денни обратился к дамам и испросил дозволенья представить своего друга г-на Уикэма, вместе с ним прибывшего накануне из города и принявшего назначенье в сей полк, о чем г-н Денни счастлив сообщить. Так сему быть и надлежало, ибо для несокрушимости очарованья молодому человеку не хватало только мундира. Обличье его было весьма благоприятным: он располагал красотою, замечательной статью, хорошей фигурою и весьма приятными манерами. За знакомством с его стороны последовала радостная готовность к беседе — притом готовность совершенно подобающая и скромная; вся группа стояла и весьма приятно беседовала, и тут на улице показались Дарси и Бингли верхами. Узнав дам, двое джентльменов приблизились и приступили к положенному обмену любезностями. Говорил главным образом Бингли, и обращался он главным образом к юной г-же Беннет. Он, сказал Бингли, как раз направлялся в Лонгборн, дабы справиться о ее здравии. Г-н Дарси подкрепил сей тезис кивком и уже начал было принимать решенье не обращать взора своего на Элизабет, когда оный взор внезапно заворожен был виденьем чужака; по случайности Элизабет заметила, что г-н Уикэм и г-н Дарси воззрились друг на друга в глубочайшем изумленьи. Оба переменились в лице: один побелел, другой покраснел. Через пару мгновений г-н Уикэм коснулся цилиндра — приветствие, на кое г-н Дарси еле соблаговолил ответить. Что бы сие значило? Невозможно догадаться; невозможно не желать выяснить.

Еще через минуту г-н Бингли, очевидно не заметивший произошедшего, попрощался и вместе с другом ускакал.

Г-н Денни и г-н Уикэм проводили дам до дверей г-на Филипса, а затем откланялись, невзирая на настойчивые мольбы г-жи Лидии зайти и невзирая даже на то, что г-жа Филипс распахнула окно гостиной и громко сие приглашенье поддержала.

Г-жа Филипс всегда рада была видеть племянниц, а двух старших, в последнее время отсутствовавших, приняла особенно радушно и изливала свое изумленье касательно их внезапного возвращенья домой, о коем, поскольку их отвезли не в их собственном экипаже, она бы и не узнала, не встреть на улице мальчика, что служит на посылках у г-на Джоунза, так тот ей сообщил, что они больше не отправляют микстур в Незерфилд, ибо сестры Беннет уехали; но тут ее любезность обращена была на г-на Коллинза, поскольку Джейн его представила. Г-жа Филипс приняла его наивежливейшим приветствием, на каковое он отвечал чрезмерно, умоляя простить за то, что вторгся в дом, не будучи прежде знаком с хозяйкою, однако льстит себя надеждою, что сию оплошность возможно оправдать его родственными связями с юными дамами, кои обратили на него ее вниманье. Г-жа Филипс немало затрепетала пред лицом подобного избытка воспитанья, однако ее созерцанье одного чужака вскоре было прервано восклицаньями и вопросами касательно другого, о ком, однако, она могла сообщить племянницам лишь то, что им уже было известно, а именно: г-н Денни привез его из Лондона и приезжий получит чин лейтенанта в ***ширском полку. Она, прибавила г-жа Филипс, наблюдала за ним последний час — он прогуливался туда-сюда по улице, и если б г-н Уикэм появился вновь, Китти и Лидия, безусловно, возобновили бы сей обычай, но увы, более никто не миновал окон, за исключеньем немногих офицеров, кои в сравнении с чужаком стали «скучными, неприятными субъектами». Некоторым из них предстояло обедать у Филипсов назавтра, и г-жа Филипс обещала попросить мужа о визите к г-ну Уикэму, дабы передать приглашенье и ему, если семейство из Лонгборна вечером придет. О сем договорились, и г-жа Филипс объявила, что все славно и шумно сыграют в лотерею, а затем слегка перекусят горячим на ужин. Перспектива сих забав всех немало воодушевила, и гости расстались с хозяйкою в наибодрейшем расположеньи духа. Г-н Коллинз повторил свои извиненья, выходя из комнаты, и с неколебимою вежливостью был заверен, что в таковых решительно нет надобности.

По дороге домой Элизабет поведала Джейн о том, что́ наблюдала меж двумя джентльменами, и хотя Джейн защищала бы каждого или обоих, если бы поведенье их представлялось неправильным, она была в состояньи объяснить подобные манеры не более, чем ее сестра.

По возвращеньи г-н Коллинз немало угодил г-же Беннет, восхищаясь манерами и любезностью г-жи Филипс. Он заявил, что, за вычетом леди Кэтрин и ее дочери, никогда не видал столь изысканной дамы, ибо она не только приняла его с безмерной вежливостью, но даже подчеркнуто включила в свое приглашенье на следующий вечер, хотя видела гостя впервые в жизни. Отчасти сие, полагал г-н Коллинз, следует отнести на счет его родственной связи с дамами, и тем не менее он за всю жизнь свою ни единожды с подобным вниманьем не сталкивался.

Поскольку никаких возражений против отбытья молодежи к тетушке не поступило, а все угрызенья гостя относительно разлуки с четою Беннет хоть на единый вечер в протяженьи его визита были решительно отметены, экипаж к положенному часу доставил г-на Коллинза и пять его племянниц в Меритон; входя в гостиную, девушки имели удовольствие услышать, что г-н Уикэм принял приглашенье их дядюшки и уже находится в доме.

Когда сии сведенья были оглашены и все расселись, г-н Коллинз смог обстоятельным манером оглядеться и полюбоваться гостиною; размеры и обстановка поразили его чрезвычайно, и он объявил хозяйке, что почти было решил, будто оказался в малой летней утренней столовой Розингса, — сравненье, кое поначалу особой радости не вызвало; впрочем, едва постигнув, что такое Розингс и кто его владелица, выслушав описанье всего одной гостиной леди Кэтрин и узнав, что лишь каминная доска там стоила восемьсот фунтов, г-жа Филипс ощутила всю мощь комплимента и вряд ли обиделась бы на сравненье с комнатою экономки.

Описывая г-же Филипс величье леди Кэтрин и ее особняка, порою отвлекаясь на хвалы собственному скромному обиталищу и усовершенствованьям, кои оное обиталище претерпевало, г-н Коллинз был удовлетворительно занят до появленья джентльменов; в г-же Филипс он обнаружил весьма внимательную слушательницу — ее мненье о его влиятельности после всего услышанного возросло, и она намеревалась пересказать все услышанное соседям при первой же возможности. Девушкам же, кои не в силах были слушать двоюродного дядю и не нашли иного занятья, кроме сожалений об отсутствии фортепьяно и изученья собственноручно расписанных посредственных копий фарфора на каминной полке, ожиданье помстилось очень долгим. В конце концов оно, однако, завершилось. Джентльмены появились, и когда в гостиную вошел г-н Уикэм, Элизабет почудилось, будто она не разглядела его прежде и не думала о нем с тех пор, что сопровождалось крошечной долей неразумного восхищенья. Офицеры ***ширского полка вообще были весьма достойны и благородны, а лучшие из них присутствовали ныне в гостиной, однако г-н Уикэм настолько же затмевал их обликом своим, статью, манерами и походкою, насколько все они превосходили широколицего, плотного, дышащего парами портвейна дядюшку Филипса, кой следом за ними вступал в комнату.

Г-н Уикэм был из тех счастливцев, к которым устремляются почти все женские взоры, а Элизабет стала счастливицей, подле которой он в конце концов сел, и приятная манера, с коей он тотчас погрузился в беседу, хотя последняя касалась лишь дождливого вечера и вероятности слякотного сезона, убедила Элизабет в том, что простейшая, скучнейшая, банальнейшая тема способна обернуться интересной мановеньем умелого оратора.

С появленьем таких соперников за вниманье прекрасного пола, как г-н Уикэм и офицеры, г-н Коллинз рисковал раствориться в ничтожности — молодым дамам он, разумеется, представлялся пустым местом; время от времени он, впрочем, находил снисходительную слушательницу в лице г-жи Филипс и, благодаря ее бдительности, пребывал весьма обильно снабжаем кексами и кофе.

Когда поставили карточные столы, г-н Коллинз получил возможность отплатить хозяйке дома за доброту, сев играть в вист.

— В настоящий момент я мало разумею в сей игре, — изрек он, — однако с наслажденьем разовью свои навыки, ибо в моем положеньи… — Г-жа Филипс была весьма признательна ему за покладистость, однако изложенья резонов его дожидаться не стала.

Г-н Уикэм в вист не играл, а потому охотно и восторженно был принят за другим столом меж Элизабет и Лидией. Поначалу существовала опасность, что Лидия захватит его целиком, ибо последняя была стойкою говоруньей, однако, питая равную склонность к лотерее, она вскоре чересчур заинтересовалась игрою, чересчур увлеклась ставками и ахами после выигрышей и особо ничему более вниманья не уделяла. Стало быть, с поправкою на правила игры г-н Уикэм был волен беседовать с Элизабет, коя жаждала выслушать его, хотя на то, что она главным образом желала услышать, — историю его знакомства с г-ном Дарси, — надежд не питала. Элизабет не смела и помянуть сего джентльмена. Любопытство ее, впрочем, нежданно было утолено. Г-н Уикэм сам завел сей разговор. Он спросил, далеко ли от Меритона расположен Незерфилд, и, выслушав ответ и помявшись, осведомился, давно ли там пребывает г-н Дарси.

— С месяц, — отвечала Элизабет и затем, не желая менять тему, прибавила: — Насколько я поняла, у него в Дербишире очень крупные владенья.

— Да, — отвечал Уикэм, — его дербиширское именье весьма роскошно. Чистых десять тысяч в год. Вряд ли вы могли встретить человека, более способного поведать вам некие сведенья о сем лице, нежели к тому способен я, — ибо с младенчества я был неким манером связан с этим семейством.

Элизабет не сдержала удивленья.

— Вы, госпожа Беннет, вполне можете удивляться подобному заявленью, увидев холодность нашей вчерашней встречи. Близко ли вы знакомы с господином Дарси?

— Ближе не желала бы, — с жаром отвечала Элизабет. — Я четыре дня провела с ним в одном доме и полагаю, что господин сей весьма неприятен.

— Я не вправе высказывать свое мненье, — молвил Уикэм, — приятен ли он или же напротив. Мне подобное мненье иметь не пристало. Я слишком давно его знаю, чтобы судить справедливо. Я к беспристрастности не способен. Но, мнится мне, ваше мненье о нем всех потрясет — и, возможно, вам не стоит выражать его столь подчеркнуто где бы то ни было еще. Здесь вы в семейном кругу.

— Поверьте, здесь я говорю не более, нежели могу сказать в любом доме в окру́ге, за исключеньем Незерфилда. В Хартфордшире к нему отнюдь не питают симпатий. Его гордость всем отвратительна. Никто не выскажется о нем благосклоннее.

— Не могу притвориться, будто сожалею, — сказал Уикэм после краткой паузы, — что он или же любая другая персона не ценимы выше их достоинств, однако, полагаю, с ним такое происходит нечасто. Все ослеплены его состояньем и положением или же запуганы его высокомерьем и внушительностью и видят его тем, кем он предпочитает им являться.

— Даже при моем незначительном знакомстве с ним я почитаю его человеком с дурным нравом.

Уикэм лишь покачал головою.

— Любопытно, — молвил он, когда им представилась возможность продолжить беседу, — долго ли он еще пробудет в Хартфордшире.

— Сего я не знаю; впрочем, в Незерфилде я ничего не слышала касательно его отъезда. Надеюсь, на ваши планы относительно ***ширского полка присутствие господина Дарси не повлияет.

— О нет — уж я-то от господина Дарси не побегу. Если он желает избежать встреч со мною, пускай сам и уезжает. Мы с ним не дружны, встречи с ним для меня тяжки, но я избегать его не имею резонов, кроме тех, кои готов объявить на весь мир: обида на дурное обращенье и весьма болезненные сожаленья о том, что он таков, каков есть. Его отец, госпожа Беннет, покойный господин Дарси, был одним из лучших людей, какие только жили на земле, и вернейшим моим другом, а посему в обществе господина Дарси душа моя неизбежно омрачается тысячей трогательных воспоминаний. Со мною он повел себя постыдно, но, я уверен, я мог бы простить ему что угодно и все на свете, если б он не обманул надежд и не опозорил памяти своего отца.

Интерес Элизабет к сему предмету разгорался, слушала она самозабвенно, однако деликатность темы не позволяла задавать вопросов.

Г-н Уикэм заговорил на общие темы — о Меритоне, об окрестностях и обществе; очевидно, он был немало доволен всем, что успел увидеть, и про общество говорил особо, с тонкой, однако весьма отчетливой галантностью.

— Постоянное общество — достойное общество, — прибавил он, — главным образом и побудило меня вступить в ***ширский полк. Я знал, что он крайне почтенен и приятен, а друг мой Денни усугубил соблазн, поведав мне о нынешнем его квартированьи, а равно о величайшем внимании и замечательных знакомствах, кои дарит офицерам Меритон. Общество мне потребно, я сие признаю. Я пережил разочарованье, душа моя не вынесет одиночества. Занятье и общество необходимы мне. Я не создан для жизни военного, однако обстоятельства сделали таковую приемлемой. Моей профессией должна была стать церковь — я был воспитан для церкви и ныне располагал бы весьма богатым приходом, если б сие устраивало джентльмена, о котором мы только что говорили.

— В самом деле!

— Да, покойный господин Дарси завещал мне в дар лучший приход. Он был моим крестным отцом и сильно ко мне привязан. Я не способен в полной мере отдать должное его доброте. Он желал щедро меня обеспечить и полагал, будто ему сие удалось, но когда пасторский дом освободился, его отдали другому.

— Господи боже! — вскричала Элизабет. — Но как сие возможно? Как можно было пренебречь его завещаньем? Почему вы не потребовали сатисфакции в суде?

— Его последняя воля была столь неформальна, что мне не приходилось надеяться на закон. Человек чести не усомнился бы в сути завещанья, однако господин Дарси предпочел усомниться — или же прочесть сие как условную рекомендацию и заявить, что я лишился права на любые притязанья по причине моего сумасбродства, безрассудства, короче говоря, чего угодно или вообще ничего. Достоверно же известно, что приход освободился два года назад, как раз когда я достиг подходящего возраста, и приход сей отдали другому; не менее достоверно известно, что я не могу признать, будто совершил нечто такое, чем сие заслужил. Темперамент мой горяч и несдержан; вероятно, я порою чересчур свободно высказывал ему свое мненье о нем. Ничего преступнее я не припоминаю. Но суть в том, что мы очень разные люди и он ненавидит меня.

— Как это возмутительно! Он заслуживает публичного порицанья.

— Рано или поздно он сие получит — однако не от меня. Пока я не забуду его отца, я не смогу противостоять ему или же его разоблачать.

Элизабет похвалила его за подобные соображенья и про себя отметила, что, описывая оные, он был на редкость красив.

— Но каковы, — молвила она после паузы, — могли быть его резоны? Что заставило его поступить столь жестоко?

— Полная, решительная антипатия ко мне — антипатия, кою я поневоле вынужден отчасти приписать ревности. Если бы покойный господин Дарси меньше меня любил, его сын относился бы ко мне терпимее, однако необычайная привязанность ко мне его отца, полагаю, с ранних лет раздражала сына. Он, с его темпераментом, не сносил такого соперничества — предпочтенья, кое зачастую оказывалось мне.

— Я и не думала, что господин Дарси столь дурен — мне он никогда не нравился, однако я думала о нем не очень худо; мне казалось, он презирает людей вообще, однако я не подозревала, что он опустился до такой злонамеренной мести, такой неправедности, такой бесчеловечности! — Несколько минут поразмыслив, она прибавила: — Правда, я помню, как в Незерфилде он однажды хвастался неколебимостью своих обид и своей неспособностью прощать. Как ужасен, должно быть, его характер.

— Я не доверяю своему мненью на сей счет, — отвечал Уикэм. — Я вряд ли способен быть к нему справедливым.

Элизабет вновь погрузилась в размышленья и через некоторое время воскликнула:

— Таким манером обойтись с крестником, другом, любимцем своего отца! — Она могла бы прибавить: «И к тому же с молодым человеком, подобным вам, чья самая наружность ручается за вашу приятность», — но ограничилась лишь: — И к тому же с тем, кто, по видимости, с детских лет был ему другом, связан с ним, если я правильно вас поняла, тесными узами!

— Мы родились в одном приходе, в одном парке, большую часть юности провели вместе; обитали в одном доме, участвовали в одних забавах, вместе воспитывались. Мой отец поначалу занимался ремеслом, коему, насколько я постигаю, оказывает такую честь ваш дядя господин Филипс, но все бросил, дабы споспешествовать покойному господину Дарси, и все время свое посвятил заботам о Пемберли. Он высоко ценился господином Дарси — был его ближайшим, доверенным другом. Господин Дарси часто признавал, что в величайшем долгу пред моим отцом за его деятельное управление поместьем, и, перед смертью моего отца по доброй воле пообещав обеспечить мое благосостоянье, я уверен, господин Дарси поступил так не менее из благодарности к нему, нежели из привязанности ко мне.

— Как это странно! — вскричала Элизабет. — Как ужасно! Поразительно, что самая гордость господина Дарси не заставила его поступить с вами по справедливости. Даже не имея иных резонов, он из гордости должен был воздержаться от непорядочности — а сие я зову непорядочностью.

— И впрямь удивительно, — отвечал Уикэм, — ибо почти все его деянья коренятся в гордости, и гордость нередко была его задушевным другом. Она сближала его с добродетелью более, нежели любое иное чувство. Однако все мы непоследовательны, а в его обращеньи со мною имелись резоны посильнее даже гордости.

— Неужто столь ужасная гордыня бывала ко благу?

— Да. Нередко она понуждала его к великодушью и щедрости — раздавать деньги, являть гостеприимство, помогать арендаторам, облегчать судьбу бедняков. Сие свершала семейная гордость, а равно гордость сыновняя — ибо отцом он очень гордится. Не опозорить семью, не ударить в грязь лицом, не замарать имени Пемберли — могущественные резоны. Он также питает братскую гордость, коя, в сочетаньи с некоей братской любовью, превращает его в крайне доброго и внимательного опекуна сестры, и вы не раз услышите, что его превозносят как наизаботливейшего и лучшего из братьев.

— А юная госпожа Дарси — какова она?

Он покачал головою:

— Я был бы рад сказать, что она мила. Мне больно говорить дурно о любом Дарси. Но она слишком похожа на брата — очень, очень горда. В детстве она была нежна и очаровательна, очень ко мне привязана, многие часы я посвящал ее забавам. Но теперь она для меня ничто. Она красивая девушка, лет пятнадцати или шестнадцати, и, насколько я понимаю, весьма образованна. После смерти отца она поселилась в Лондоне, где с нею живет некая дама, руководящая ее обученьем.

После обильных пауз и обильных попыток сменить предмет обсужденья Элизабет невольно вернулась к теме:

— Я поражена его близостью с господином Бингли! Как может господин Бингли, воплощенная сердечность, поистине милый человек, дружить с подобным джентльменом? Как они умудряются ладить? Вы знакомы с господином Бингли?

— Ни в малейшей степени.

— У него славный характер, он обаятельный, очаровательный человек. Не может быть, чтоб он знал, каков господин Дарси.

— Может, и не знает — но господин Дарси умеет угождать, если того желает. Он не лишен способностей. Он бывает прекрасным собеседником, если полагает, что сие того стоит. Среди равных себе он совершенно иной, нежели с теми, кто менее преуспевает. Гордость никогда не оставляет его, но с богатыми он отзывчив, справедлив, искренен, разумен, достоин и, вероятно, приятствен — если учесть также состояние и обличье.

Партия в вист вскоре распалась, игроки собрались за другим столом, и г-н Коллинз воссел меж племянницей Элизабет и г-жою Филипс. Последняя, разумеется, осведомилась о его успехах. Успехи оказались невелики — г-н Коллинз проигрывал всякую партию, но, когда г-жа Филипс забеспокоилась в этой связи, гость уверил ее торжественно и весомо, что сие ни в малейшей степени не важно, что деньги он полагает сущим пустяком и умоляет ее не переживать.

— Я достоверно знаю, сударыня, — молвил он, — что, садясь за карточный стол, человек понуждаем рискнуть подобным манером, а я, по счастию, пребываю не в тех обстоятельствах, чтобы страдать из-за пяти шиллингов. Несомненно, этим не могут похвастаться многие, однако, благодаря леди Кэтрин де Бёрг, я вовсе избавлен от необходимости помышлять о таких мелочах.

Сие привлекло вниманье г-на Уикэма, и он, с минуту поглядев на г-на Коллинза, шепотом поинтересовался у Элизабет, близко ли знаком ее родственник с семейством де Бёрг.

— Леди Кэтрин де Бёрг, — отвечала та, — совсем недавно выделила ему приход. Я толком не знаю, как господин Коллинз был ей представлен, но он совершенно точно не давний ее знакомец.

— Вы, разумеется, знаете, что леди Кэтрин де Бёрг — сестра леди Энн Дарси; то есть леди Кэтрин нынешнему господину Дарси приходится теткой.

— Нет, вообще-то я не знала. Я вовсе ничего не знаю о родственниках леди Кэтрин. До позавчерашнего дня я не слыхала даже о ее существованьи.

— Ее дочь, юная госпожа де Бёрг, получит огромное наследство, и считается, что она и ее двоюродный брат объединят два состоянья.

Услышав сие, Элизабет улыбнулась, подумав о бедняжке юной госпоже Бингли. Сколь тщетны, стало быть, ее знаки вниманья, тщетна и бесполезна привязанность к его сестре и хвалы ему, раз он уже предназначил себя другой.

— Господин Коллинз, — сказала она, — очень высоко отзывается о леди Кэтрин и ее дочери, но по некоторым деталям, кои он сообщил о ее светлости, я заподозрила, что благодарность ослепляет его и, невзирая на покровительство ему, она дама заносчивая и самодовольная.

— По-моему, она и то и другое в величайшей степени, — отвечал Уикэм. — Я не видел ее много лет, однако ясно помню, что никогда ее не любил и вела она себя деспотично и надменно. Она считается женщиной здравости и ума замечательных, однако я подозреваю, что сими качествами она отчасти обязана титулу и состоянью, отчасти властным манерам, а в остальном — гордыне племянника, коему предпочтительно, чтобы все его родственники обладали первосортным умом.

Элизабет согласилась, что его оценка весьма разумна, и, ко взаимному удовлетворенью, они продолжали беседовать, пока ужин не положил конец карточным играм и не даровал прочим дамам долю вниманья г-на Уикэма. В гомоне ужина г-жи Филипс беседа оказалась невозможна, однако манеры г-на Уикэма понравились всем. Что бы ни говорил он, звучало удачно; что бы ни делал, выглядело изысканно. По пути домой мысли Элизабет полнились им одним. Всю дорогу она размышляла только о г-не Уикэме и о том, что́ он ей поведал, однако ей не хватило времени даже помянуть его имя, ибо ни Лидия, ни г-н Коллинз не закрывали ртов. Лидия беспрестанно болтала про лотерею, про фишки проигранные и фишки выигранные, а г-н Коллинз, описывая вежливость четы Филипсов, твердил, что ни в малейшей степени не сожалеет о своих проигрышах в вист, то и дело опасался, будто толкает племянниц, и имел столько всего сообщить, что не справился и до прибытья кареты в Лонгборн.

Назавтра Элизабет поведала Джейн обо всем, что имело место меж нею и г-ном Уикэмом. Джейн выслушала изумленно и озабоченно — она не знала, как и поверить, что г-н Дарси столь недостоин расположенья г-на Бингли, однако натура не позволяла ей усомниться в правдивости молодого человека столь приятной наружности, какою обладал Уикэм. Одного предположенья о том, что он воистину пострадал от подобного бессердечия, хватило, чтобы пробудить ее сочувствие, и, стало быть, ей пришлось хорошо думать о них обоих, защищать поведенье каждого и допустить случайность или же ошибку, если событья никак иначе объяснить нельзя.

— Я думаю, — сказала она, — оба они обмануты тем или иным манером, о коем мы не можем составить понятья. Возможно, заинтересованные люди неверно представляют их друг другу. Говоря кратко, причины или же обстоятельства, кои заставили их друг к другу охладеть, нам невозможно угадать, не обвинив одну из сторон.

— Ты поистине права — а теперь, милая моя Джейн, что ты скажешь в защиту заинтересованных людей, кои, возможно, в сем деле замешаны? Оправдай также их, или мы вынуждены будем хоть о ком-нибудь дурно подумать.

— Смейся сколько угодно, меня ты не разубедишь. Милая моя Лиззи, ты вдумайся, в сколь позорном свете сие выставляет господина Дарси — подобным манером обращаться с отцовским любимцем, с тем, чье благополучье отец поклялся обеспечить. Сие невероятно. Ни одна человечная душа, ни одна персона, коя ценит свою репутацию, на такое не способна. Разве могут ближайшие его друзья так в нем ошибаться? Ну конечно нет!

— Мне гораздо легче поверить, что господин Бингли обманут, нежели что господин Уикэм сочинит о себе историю, подобную той, кою он изложил мне вчера вечером, — имена, событья, все помянуто запросто. Если это неправда, пускай господин Дарси ее опровергнет. Кроме того, в лице его читалась правдивость.

— Сие в самом деле трудно — какое расстройство. Прямо не знаешь, что подумать.

— Прошу прощения — что подумать, знаешь с точностью.

Но Джейн способна была определенно думать лишь об одном — что господин Бингли, если он действительно обманут, будет сильно страдать, когда сие дело выплывет.

Сестры были призваны из леска, где происходила сия беседа, в дом, поскольку в Лонгборн прибыли некоторые из тех персон, о коих только что шла речь. Г-н Бингли и его сестры приехали, дабы лично передать приглашенья на давно предвкушаемый бал в Незерфилде, назначенный на ближайший вторник. Две дамы были счастливы вновь увидеться с дорогой подругою, заявили, что не видали ее целую вечность, и не раз осведомились, чем та занималась, пребывая с ними в разлуке. Остальному семейству дамы почти не уделили вниманья: по возможности избегали г-жи Беннет, с Элизабет почти не разговаривали, а со всеми прочими не разговаривали вовсе. Вскоре они отбыли — вскочили с кресел, явив прыть, немало удивившую их брата, и устремились прочь, словно желая избегнуть любезностей г-жи Беннет.

Ожиданье бала в Незерфилде было крайне приятно всякой даме в семействе. Г-жа Беннет предпочитала считать, что бал дается в честь ее старшей дочери; особенно ей льстило получить не чопорную карточку, но приглашение от г-на Бингли лично. Джейн предвкушала, как проведет счастливый вечер в обществе двух подруг, окруженная знаками вниманья их брата, а Элизабет с удовольствием думала о множестве танцев с г-ном Уикэмом и о подтвержденьи всего во взглядах и поведеньи г-на Дарси. Счастье, предчувствуемое Кэтрин и Лидией, менее зависело от конкретных событий или же конкретной персоны, ибо хотя обе они, подобно Элизабет, собирались полвечера протанцовать с г-ном Уикэмом, он отнюдь не был единственным партнером, способным их осчастливить, и к тому же бал, в конце концов, есть бал. Даже Мэри заверила семейство, что отнюдь не возражает присоединиться.

— Мне вполне достаточно, — молвила она, — если я могу распоряжаться утрами. Мне вовсе не представляется жертвою время от времени участвовать в вечерних развлеченьях. Общество налагает обязательства на всякого из нас, и я заявляю, что я одна из тех, кто почитает для всех благотворным порою отдыхать и развлекаться.

По случаю бала Элизабет пребывала в столь жизнерадостном расположеньи духа, что, хотя нечасто беседовала с г-ном Коллинзом, если к сему не понуждала необходимость, все-таки осведомилась у него, намерен ли он принять приглашенье г-на Бингли, а если да, полагает ли он подобающим участвовать в вечерних забавах; она была немало удивлена, узнав, что никакие угрызенья г-на Коллинза не терзают и он вовсе не страшится попреков архиепископа или же леди Кэтрин де Бёрг за то, что рискнул потанцовать.

— Уверяю вас, я совершенно не придерживаюсь мненья, — изрек он, — будто подобный бал, данный молодым человеком прекрасной репутации для уважаемых людей, может склонить ко злу; и я до того далек от возражений против танцев, что надеюсь иметь честь за вечер протанцовать со всеми моими племянницами; я пользуюсь сей возможностью, дабы особо просить вас, госпожа Элизабет, на первые два танца — предпочтенье, кое, надеюсь, моя племянница Джейн не истолкует превратно и не припишет неуваженью к ней.

Элизабет была загнана в угол. Она со всей решимостью намеревалась сии два танца пробыть с Уикэмом — и взамен получить г-на Коллинза! Жизнерадостность ее избрала на редкость неудачную минуту. Однако делать было нечего. Счастье г-на Уикэма и ее собственное по необходимости несколько отдалилось, а предложенье г-на Коллинза было принято с изяществом, на кое только Элизабет смогла себя подвигнуть. Она подозревала, что галантность его намекает на нечто большее, и сия мысль отнюдь не утешала. Ныне Элизабет впервые пришло в голову, что средь сестер она избрана достойной обратиться в хозяйку Хансфорда и составлять партию в три семерки в Розингсе за отсутствием более пригодных к сему гостей. Подозренье обратилось в убежденность, когда Элизабет стала замечать его растущую любезность и слышать, как он то и дело пытается отвесить комплимент ее остроумью и живости, и воздействие собственного очарованья скорее изумляло ее, нежели радовало; а вскоре г-жа Беннет дала понять, что ей возможность подобного брака весьма приятна. Элизабет, впрочем, предпочла не распознать намека, вполне сознавая, что любой ответ повлечет за собою серьезный диспут. Быть может, г-н Коллинз никогда не сделает предложенья, а пока он предложенья не сделал, без толку из-за него ссориться.

Не будь бала в Незерфилде, кой занимал руки и языки, младшие сестры Беннет пребывали бы в жалком положеньи, ибо со дня приглашенья до самого бала зарядил дождь, ни единожды не позволивший им прогуляться в Меритон. Ни тетушки, ни офицеров, ни сплетен; самые розочки на туфли пришлось заказывать с доставкою. Даже терпенье Элизабет было несколько истощено погодою, коя совершенно заморозила развитие ее знакомства с г-ном Уикэмом, и лишь танцы во вторник, не меньше, способны были помочь Китти и Лидии стерпеть подобные пятницу, субботу, воскресенье и понедельник.

Пока Элизабет не вступила в гостиную Незерфилда и средь алых мундиров тщетно не поискала глазами г-на Уикэма, сомненье в его присутствии ни разу не посещало ее. Уверенности во встрече с ним не охладило ни единое воспоминанье из тех, что могли бы встревожить довольно резонно. Элизабет нарядилась тщательнее обыкновенного и воодушевленно приготовилась завоевывать все, что осталось непокоренного в его сердце, полагая, что задача сия вряд ли займет более одного вечера. Но тотчас ее посетило чудовищное подозренье, что, приглашая офицеров, Бингли нарочно обошли Уикэма ради удовольствия Дарси, и, хотя положенье оказалось несколько иным, непреложный факт его отсутствия был возвещен г-ном Денни, к каковому пылко обратилась Лидия и каковой сообщил дамам, что накануне Уикэм отбыл в город по делам и еще не вернулся, — и прибавил с понимающей улыбкою:

— Полагаю, дела вряд ли вызвали бы его прочь отсюда именно теперь, если б он не желал избежать встречи с неким джентльменом.

Сии сведенья, не услышанные Лидией, уловила Элизабет, и поскольку они убедили ее в том, что Дарси не менее виновен в отсутствии Уикэма, нежели если бы ее первое предположенье оказалось верно, неприязнь к Дарси так обострилась мгновенным разочарованьем, что Элизабет еле нашла в себе силы со сносной любезностью ответить на вежливые вопросы, задать кои он тут же подошел сам. Вниманье, снисходительность, терпимость к Дарси оскорбляли Уикэма. Элизабет полна была решимости избежать любой беседы с Дарси и отвернулась с обидою, кою не вполне подавила, даже беседуя с г-ном Бингли, чья слепая пристрастность подначивала ее.

Однако Элизабет не создана была для обид, и хотя все ее надежды на вечер были уничтожены, сие не могло надолго омрачить ее духа; изложив свои горести Шарлотте Лукас, с коей не виделась неделю, Элизабет вскоре смогла отвлечься на причуды двоюродного дяди и углубиться в созерцанье оного. Первые два танца, впрочем, вновь повергли ее в расстройство — то были танцы униженья. Г-н Коллинз, неловкий и чопорный, сосредоточенье заменявший извиненьями и зачастую, сам того не замечая, двигавшийся неверно, одарил ее всем стыдом и страданьем, какие только может подарить неприятный партнер на протяженьи двух танцев. В минуту освобожденья от него Элизабет пережила экстаз.

Дальше она танцовала с офицером и отдохнула, беседуя о Уикэме и слушая, как все поголовно его любят. Когда сии танцы завершились, она вернулась к Шарлотте Лукас и углубилась в беседу с нею; внезапно к Элизабет обратился г-н Дарси, кой до того застал ее врасплох приглашеньем на танец, что она, не соображая, что делает, согласилась. Он тотчас удалился, а она осталась недоумевать, где был ее разум; Шарлотта пыталась ее утешить:

— Я думаю, он покажется тебе очень приятным.

— Боже упаси! Сие величайшее несчастье! Счесть приятным человека, коего намереваешься ненавидеть. Не желай мне подобного зла.

Когда танцы возобновились и Дарси приблизился, дабы увести Элизабет, Шарлотта не сдержалась и шепотом посоветовала той не глупить и не позволить ее расположенью к Уикэму испортить впечатленье от нее персоны, коя вдесятеро Уикэма влиятельнее. Элизабет не отвечала и заняла свое место, изумляясь тому, что удостоилась такой чести — стоять против г-на Дарси, и в глазах соседей, зрящих сие, читая равное изумленье. Некоторое время они простояли безмолвно; Элизабет заключила, что сие молчанье продлится два танца, и поначалу не желала его прерывать, но затем внезапно решила, что понужденье партнера к разговору накажет его безжалостнее, и отпустила пустое замечанье относительно танца. Дарси ответил, и они вновь погрузились в молчанье. Не одну минуту помолчав, Элизабет обратилась к нему с:

— Теперь ваша очередь что-нибудь сказать, господин Дарси, — я говорила о танце, а вы должны высказаться относительно размеров комнаты или количества пар.

Он улыбнулся и заверил ее, что будет сказано все, чего бы она ни пожелала.

— Очень хорошо. Такой ответ пока сойдет. Пожалуй, вскоре я могу отметить, что частные балы гораздо приятнее публичных. Но теперь мы можем помолчать.

— Стало быть, вы разговариваете за танцами, ибо так полагается?

— Иногда. Человек, изволите ли видеть, должен немного поговорить. Дуэтом безмолвствовать полчаса будет странно, однако же ради некоторых беседу следует обустроить так, чтобы на их долю выпадало возможно меньше затрудняться говореньем.

— В данном случае вы потакаете собственным чувствам или имеете в виду потворствовать моим?

— И то и другое, — лукаво отвечала Элизабет, — ибо я зрю великое сходство наших нравов. Оба мы необщительны, молчаливы и не желаем раскрывать рта, если не помышляем произнести такое, что потрясет все собранье и будет передаваться из поколенья в поколенье со всем блеском пословицы.

— Сие, должен заметить, не вполне точно описывает ваш характер, — молвил он. — Сколь доподлинно описан мой, не могу и предположить. Несомненно, вы считаете, будто изобразили достоверный портрет.

— Мне ли судить о собственных достиженьях?

Он не ответил, и они молчали, пока, пройдя в танце меж прочих пар, он не спросил, часто ли она и ее сестры бывают в Меритоне. Элизабет сие подтвердила и, не в силах противостоять соблазну, прибавила:

— Когда мы с вами встретились там, у нас как раз завязалось новое знакомство.

Сие подействовало мгновенно. Заносчивость обволокла черты его еще плотнее, однако он не ответил, а Элизабет, кляня себя за слабость, не смогла продолжить. В конце концов Дарси заговорил — весьма натянуто произнес:

— Господин Уикэм благословен замечательными манерами, кои обеспечивают ему обретенье друзей; менее бесспорно, окажется ли он равно способен сих друзей сохранить.

— Он имел несчастье лишиться вашей дружбы, — с нажимом отвечала Элизабет, — и к тому же манером, от коего он, по вероятию, будет всю жизнь страдать.

Дарси не отвечал и явно желал сменить тему. В сей миг подле них возник сэр Уильям Лукас, пробиравшийся по комнате меж танцоров; узрев г-на Дарси, сэр Уильям остановился и со снисходительной учтивостью отвесил поклон, выражая восхищенье танцовальными уменьями своего визави и его партнершей.

— Я получил высочайшее наслажденье, милостивый мой государь. Редко увидишь столь великолепного танцора. Сразу видно, что вы принадлежите к высшим кругам. Позвольте, впрочем, заметить, что ваша прекрасная партнерша нисколько вас не компрометирует, и мне следует надеяться, что сие удовольствие повторится еще не раз, в особенности когда произойдет некое желанное событие, дорогая моя госпожа Элайза, — косясь на ее сестру и господина Бингли. — Ах, сколько будет поздравлений! Сим взываю к господину Дарси… но не дозволяйте мне вас прерывать, сударь. Вы не поблагодарите меня за то, что отсрочиваю вашу чарующую беседу с сей юной дамою, чьи ясные глаза тоже укоряют меня.

Финал сей тирады едва ли был услышан его собеседником, но упоминанье сэра Уильяма о Бингли воздействовало мощно, и весьма серьезный взор г-на Дарси устремился на его друга и Джейн. Вскоре, однако, придя в себя, он обернулся к своей партнерше и молвил:

— Вмешательство сэра Уильяма вынудило меня позабыть, о чем мы беседовали.

— По-моему, мы вовсе не беседовали. Вряд ли сэру Уильяму могла бы попасться пара, коей менее нашего было бы что сказать. Мы уже безуспешно опробовали две или три темы, и о чем станем говорить дальше, я не имею представленья.

— Что думаете вы о книгах? — с улыбкою спросил он.

— Книги — о нет! Я совершенно уверена, что мы не читаем одно и то же — или же со сходными чувствами.

— Мне жаль, что вы так думаете; но в сем случае нам не нужно более искать тему. Мы можем сравнить наши мненья.

— Нет, я не могу беседовать о книгах в бальной зале — голова моя всегда полна иного.

— В подобной обстановке вас всегда занимает сиюминутное, правда? — спросил он, с сомнением воззрившись на нее.

— Да, всегда, — отвечала она, сама не сознавая, что говорит, ибо мысли ее улетели прочь, что вскоре было явлено внезапной ее репликою: — Я помню, однажды вы сказали, господин Дарси, что редко прощаете и обида ваша, едва возникнув, становится неутолимой. Вы, полагаю, крайне осмотрительны при ее возникновении.

— Да, — твердо отвечал он.

— И никогда не допускаете, чтобы предубежденье ослепило вас?

— Надеюсь, нет.

— Тем, кто никогда не меняет мненья, особо надлежит судить как до́лжно с самого начала.

— Могу ли я спросить, к чему сии вопросы?

— Всего лишь к иллюстрации вашего характера, — отвечала она, пытаясь стряхнуть серьезность. — Я стараюсь в нем разобраться.

— И преуспели?

Она покачала головою:

— Я вовсе его не постигаю. Я слышу столь разные отзывы о вас, и они беспредельно меня озадачивают.

— Я охотно верю, — серьезно ответил он, — что отзывы обо мне могут быть весьма разнообразны, и я бы желал, госпожа Беннет, чтобы вы не писали эскиза моего характера прямо сейчас, ибо имеются резоны предположить, что достиженья ваши не отдадут должного нам обоим.

— Но если я не сделаю наброска ныне, мне может не представиться иной возможности.

— Я ни в коем случае не отсрочу любого вашего удовольствия, — холодно отвечал он. Элизабет ничего более не сказала; они протанцовали следующий танец и расстались в молчаньи, оба недовольные, хотя и не в равной степени, ибо чувство в груди Дарси уже пристойно разгорелось, а посему даровало Элизабет прощенье и весь гнев направило на другого.

Вскоре после того, как они расстались, юная г-жа Бингли приблизилась к Элизабет с гримасою вежливого пренебреженья и заговорила следующим манером:

— Итак, госпожа Элайза, говорят, вы немало восторгаетесь Джорджем Уикэмом! Ваша сестра беседовала о нем со мною и задала тысячу вопросов; полагаю, сей молодой человек, описывая прочие свои связи, позабыл сообщить вам, что приходится сыном старику Уикэму, управителю покойного господина Дарси. Дозвольте мне, впрочем, на правах друга посоветовать вам не верить всем его утвержденьям безоговорочно; несправедливость к нему господина Дарси — совершеннейшая ложь, ибо, напротив, господин Дарси был неизменно очень добр к нему, хотя Джордж Уикэм обошелся с господином Дарси манером весьма бесчестным. Я не ведаю подробностей, однако прекрасно осведомлена о том, что господин Дарси нисколько не виноват, что он слышать не может имени Джорджа Уикэма и что брат мой, хотя полагал, будто не сможет с изяществом исключить Джорджа Уикэма из приглашенья всех офицеров, был беспредельно рад узнать, что тот убрался сам. Его приезд сюда — редкостная дерзость, и я не понимаю, как сие пришло ему в голову. Мне жаль, госпожа Элайза, что вы обнаружили провинность вашего любимца, однако, говоря по чести, если иметь в виду его происхожденье, от Уикэма не следовало ожидать ничего лучше.

— Провинность его и происхожденье, судя по вашему рассказу, друг другу тождественны, — сердито отвечала Элизабет, — ибо, насколько я постигла, ваше серьезнейшее ему обвиненье — в том, что он сын управителя господина Дарси, а об этом, уверяю вас, он известил меня сам.

— Молю вас о прощеньи, — отвечала юная г-жа Бингли и с усмешкою отвернулась. — Извините за вмешательство. Я хотела как лучше.

«Наглая девчонка! — сказала себе Элизабет. — Ты сильно заблуждаешься, если намерена повлиять на меня столь низкими нападками. Я не вижу в них ничего, помимо твоего умышленного невежества и злонамеренности господина Дарси». Затем она отправилась на поиски старшей сестры, коя пообещала опросить на тот же предмет г-на Бингли. Джейн встретила ее улыбкою столь довольной и обаятельной, таким сияньем блаженства, что не приходилось сомневаться, сколь приятны ей событья вечера. Элизабет тотчас распознала ее чувства, и в сей миг помыслы о Уикэме, обида на его недругов и все прочее уступили место надежде на то, что Джейн прямой дорогою движется к счастью.

— Я хотела узнать, — сказала Элизабет, равно широко улыбаясь, — что ты выяснила о господине Уикэме. Но, возможно, ты была чересчур сладостно занята, чтобы думать о третьих лицах, — в каковом случае, не усомнись, я тебя прощаю.

— Нет, — отвечала Джейн, — я про него не забыла, однако ничего хорошего сообщить не могу. Господин Бингли не знает его истории в подробностях и не имеет представленья относительно обстоятельств, кои изначально обидели господина Дарси, однако ручается за безукоризненное поведенье, честность и благородство своего друга и совершенно убежден, что господин Уикэм заслужил гораздо меньше вниманья господина Дарси, нежели получал; увы, по его словам и словам его сестры, господин Уикэм — юноша никоим образом не уважаемый. Боюсь, он был весьма безрассуден и по заслугам лишился расположенья господина Дарси.

— Господин Бингли не знает господина Уикэма лично?

— Нет, никогда его не видел до того утра в Меритоне.

— Стало быть, сие толкованье он услышал от господина Дарси. Я совершенно удовлетворена. Однако что он говорит о приходе?

— Он не припоминает в точности всех обстоятельств, хотя не раз слышал о них от господина Дарси, но полагает, что приход господину Уикэму был оставлен условно.

— Я не сомневаюсь в искренности господина Бингли, — мягко сказала Элизабет, — но ты должна меня извинить за то, что я не убеждена одними лишь завереньями. Господин Бингли, пожалуй, защищал друга весьма успешно, однако, поскольку он незнаком с некоторыми участниками истории, а все прочее узнал от этого самого друга, я рискну не менять свое мненье касательно обоих джентльменов.

Затем она перешла к предмету более отрадному для них обеих и разногласий не вызывавшему. Элизабет с восторгом выслушала счастливые, хоть и скромные надежды, кои Джейн питала относительно г-на Бингли, и сказала все, что было в ее власти, дабы сии надежды упрочить. Едва к ним присоединился сам г-н Бингли, Элизабет отошла к юной г-же Лукас, на чей вопрос о приятности последнего ее партнера едва успела ответить, когда к ним приблизился г-н Коллинз и в великом ликованьи возвестил, что ему повезло совершить важнейшее открытье.

— Посредством необычайного совпаденья я выяснил, — поведал он, — что здесь ныне пребывает близкий родственник моей покровительницы. Мне по случайности удалось расслышать, как сей джентльмен сам в беседе с молодой дамою, что является хозяйкою сего дома, упомянул имена своей племянницы юной госпожи де Бёрг и ее матери леди Кэтрин. Сколь замечательным манером случаются подобные событья! Кто бы мог подумать, что в сем собраньи я познакомлюсь с — вероятно — племянником леди Кэтрин де Бёрг! Я весьма признателен судьбе за то, что подобное открытье свершилось вовремя и я успею засвидетельствовать сему господину свое почтенье, что и намерен сделать тотчас; я уверен, он простит меня за то, что я не сделал сего прежде. Мое совершенное невежество относительно их родственных уз наверняка послужит мне извиненьем.

— Вы же не собираетесь представиться господину Дарси?

— Разумеется, собираюсь. Я попрошу у него прощенья за то, что не представился раньше. Мне кажется, леди Кэтрин он приходится племянником. В моих силах заверить его, что в прошлый понедельник ее светлость пребывала в здравии.

Элизабет изо всех сил пыталась отговорить его от подобного плана, уверяла, что г-н Дарси сочтет обращенье к нему без формального знакомства дерзкою вольностью, а не любезностью по отношенью к тетушке, и сторонам вовсе не требуется являть друг другу вниманье, а если сие требуется, знакомство полагается начать г-ну Дарси, ибо он превосходит г-на Коллинза положеньем.

Г-н Коллинз выслушал ее с решительным видом человека, намеренного последовать собственному устремленью, и, едва она умолкла, отвечал следующим манером:

— Дражайшая моя госпожа Элизабет, я высочайше ценю ваше блестящее сужденье касательно всех вопросов, кои находятся в пределах вашего разуменья, однако дозвольте заметить, что бытуют существенные различья меж церемониями, принятыми средь мирян, и теми, коими руководствуется духовенство, ибо я желаю подчеркнуть, что с точки зренья достоинства я полагаю клир равным высочайшим титулам королевства — при условии, что в то же время соблюдается приличествующая скромность поведенья. Посему дозвольте мне в сем случае последовать веленью моего соображения, кое вынуждает меня свершить поступок, полагаемый мною благопотребным. Простите меня за то, что отказываюсь воспользоваться вашим советом, кой будет неизменным моим водителем касательно любого иного предмета, но в случае, представленном нам, я считаю, что образованье и усердные исследованья дают мне больше прав решать, что подобающе, нежели имеется у юной дамы, подобной вам.

И с низким поклоном он удалился атаковать г-на Дарси, за чьим приятьем священниковой речи Элизабет наблюдала с жадностью и чье изумленье от подобного обращенья было очевидным. Г-н Коллинз предвосхитил свою рацею торжественным поклоном, и хотя Элизабет ничего не слышала, она будто бы разбирала всякое слово и видела, как губы г-на Коллинза вылепливают «извиненье», «Хансфорд» и «леди Кэтрин де Бёрг». Она злилась, ибо г-н Коллинз пред таким человеком выставил себя дураком. Г-н Дарси разглядывал его, не скрывая удивленья, и когда г-н Коллинз наконец позволил ему заговорить, отвечал с гримасою сухой вежливости. Г-ну Коллинзу это, впрочем, не помешало заговорить снова, и презренье г-на Дарси словно бы изобильно разрасталось по мере удлиненья сей второй тирады, в конце коей г-н Дарси лишь слегка поклонился и ушел. Засим г-н Коллинз вернулся к Элизабет.

— Уверяю вас, я не располагаю резонами, — молвил он, — досадовать на прием, кой был мне оказан. Господин Дарси немало обрадовался сему знаку вниманья. Он отвечал мне с предельною вежливостью и даже любезно сообщил, что совершенно убежден в проницательности леди Кэтрин и потому уверен, что она ни за что не станет покровительствовать недостойному. Весьма удачная мысль. В целом же он мне очень понравился.

Поскольку личных интересов у Элизабет не осталось, она обратила все вниманье на сестру и г-на Бингли, и череда приятных размышлений, кои породило сие наблюденье, осчастливила ее не меньше, нежели была счастлива Джейн. Мысленно Элизабет видела, как та поселится в этом самом доме в блаженстве, коим способен одарить союз подлинной любви, и в таких обстоятельствах воображала себя способной постараться полюбить даже двух сестер Бингли. Она ясно видела, что мысли г-жи Беннет устремляются к той же цели, и вознамерилась и близко к матери не подходить, дабы не услышать лишнего. Посему, когда все уселись ужинать, Элизабет сочла свое пребыванье вблизи г-жи Беннет изрядной незадачей и глубочайшим манером обозлилась, уловив, что мать ее беседует с единственной разделявшей их персоной (леди Лукас) свободно, открыто и исключительно о своих ожиданьях скорого брака Джейн с г-ном Бингли. Сей предмет воодушевлял немало, и г-жа Беннет явно не утомлялась перечисленьем достоинств подобной партии. Первейшими резонами ее довольства значилось то, что он очаровательный молодой человек, так богат и живет в каких-то трех милях от Лонгборна; а кроме того, столь утешительно знать, как привязаны две его сестры к Джейн, и быть уверенной, что они желают сего союза не меньше ее. Более того, сие открывает такие надежды для младших дочерей, поскольку брак Джейн со столь видным господином будет сталкивать ее сестер с другими богатыми мужчинами; и наконец, так приятно в ее возрасте препоручить незамужних дочерей заботам их сестры, ибо тогда самой г-же Беннет не придется вращаться в обществе чаще, нежели сие желательно. Обстоятельство это необходимо было изобразить преимуществом, ибо в подобных случаях сего требует этикет, однако в мире не нашлось бы человека, коего менее, чем г-жу Беннет в любом возрасте, услаждало бы пребыванье в четырех стенах. Она завершила свою речь, щедро желая леди Лукас такой же удачи, хотя очевидно и торжествующе полагала, что сие решительно невероятно.

Напрасно пыталась Элизабет унять поток материных слов или убедить г-жу Беннет описывать свое блаженство менее внятным шепотом, ибо, к невыразимой своей досаде, понимала, что излиянье матери по большей части слышимо г-ном Дарси, кой сидел напротив. Мать же только бранила Элизабет за подобный вздор.

— Объясни, что́ мне господин Дарси — с какой стати мне его бояться? Уж мы-то не обязаны ему никакой особой любезностью и вправе говорить что угодно, даже коли ему сие не по вкусу.

— Потише, сударыня, ради бога. Что вам выгоды обижать господина Дарси? Подобным образом вы вряд ли понравитесь его другу.

Однако что бы Элизабет ни говорила, сие не имело воздействия на мать. Та по-прежнему отчетливо излагала свои мненья. Элизабет все краснела и краснела от стыда и досады. Она поневоле то и дело устремляла взор на г-на Дарси, хотя всякий взгляд подтверждал то, чего она страшилась, ибо, хотя он не всегда смотрел на ее мать, Элизабет не приходилось сомневаться, что вниманье его сосредоточено на той неотступно. Негодующее презренье постепенно стерлось с его лица, кое засим облеклось невозмутимой и неколебимой серьезностью.

В конце концов г-жа Беннет истощилась и оставила леди Лукас, давно зевавшую над многократно повторенными восторгами, кои не питала надежды разделить, утешаться холодной ветчиной и курицею. Элизабет начала оживать. Однако покой царил недолго, ибо едва ужин завершился, заговорили о пеньи, и она в ужасе узрела, что Мэри, не заставив себя долго упрашивать, готовится развлечь общество. Элизабет глядела со значеньем, безмолвно молила, пытаясь предотвратить сие явленье услужливости, — вотще: Мэри не понимала ее знаков, возможность похвастаться успехами услаждала ее, и она запела. Элизабет, отчаянно страдая, устремила взгляд на сестру и наблюдала продвиженье той сквозь несколько куплетов с нетерпеньем, кое по завершеньи было дурно вознаграждено, ибо Мэри, средь благодарностей гостей за столом уловив подобие надежды на то, что, возможно, она в силах оказать им любезность снова, после полуминутной паузы приступила к новой песне. Способности Мэри для подобных выступлений отнюдь не годились: голос ее был слаб, а манеры жеманны. Элизабет терзалась. Она взглянула на Джейн, дабы узреть, как та сие переносит, однако Джейн очень невозмутимо беседовала с Бингли. Элизабет взглянула на его сестер и увидела, как те насмешливо переглядываются, и на Дарси, кой, впрочем, пребывал неприступно серьезен. Она взглянула на отца, умоляя его о вмешательстве, чтобы Мэри не пропела всю ночь. Тот понял намек и, едва Мэри допела вторую песню, громко произнес:

— Сего более чем довольно, дитя мое. Ты достаточно долго восторгала нас. Дозволь и прочим молодым дамам похвастать своими успехами.

Мэри, притворившись, будто не услышала, несколько сконфузилась, и Элизабет, жалея ее и жалея о реплике отца, боялась, что переживанья ее ничего хорошего не принесли. Далее к инструменту применились прочие гости.

— Если б мне, — изрек г-н Коллинз, — повезло научиться петь, я бы, конечно, с превеликим удовольствием развлек общество песнью, ибо полагаю музыку весьма невинным развлеченьем, полностью совместимым с профессией священника. Я не желаю, впрочем, утверждать, что возможно оправдывать наше чрезмерное увлеченье музыкой, ибо, разумеется, существуют и прочие важные дела. Приходской священник — человек весьма занятой. Он добивается такого соглашенья о десятине, кое благоприятно ему и не оскорбительно для его покровителя. Ему следует самолично писать проповеди, и ему немного досуга оставляют приходские обязанности, а равно усовершенствованье собственного жилища, от наиудобнейшего обустройства коего он никакими предлогами не избавлен. Также, по моему мненью, ему немаловажно вести себя внимательно и примирительно со всеми, а в особенности с теми, кому он обязан своим назначеньем. Я не могу освободить его от сей обязанности, а равно не в силах высоко ценить человека, кой пренебрегает случаем засвидетельствовать свое почтение любому родственнику семейства. — И поклоном г-ну Дарси он завершил свою тираду, коя была произнесена столь громко, что ее слышала половина собранья. Многие воззрились на г-на Коллинза. Многие заулыбались, но более всех развлекался г-н Беннет, в то время как супруга его серьезно хвалила оратора за столь разумную речь и полушепотом извещала леди Лукас, что г-н Коллинз — замечательно умный, добрый молодой человек.

Даже если б все семейство, размышляла Элизабет, договорилось нынче вечером наиуспешнейшим манером выставить себя глупцами, им не удалось бы сыграть свои роли воодушевленнее или же убедительнее; какое счастье, думала она, что Бингли и Джейн зрелище сие отчасти бежало и что чувства Бингли — не того сорта, кои возможно подкосить глупостями, которые он мог наблюдать. Сестры же его и г-н Дарси получили возможность насмехаться над родственниками Элизабет, что было плохо само по себе, и она колебалась, пытаясь определить, что невыносимее — безмолвное презренье джентльмена или же дерзкие улыбки дам.

Остаток вечера подарил ей мало развлечений. Ей докучал г-н Коллинз, кой упрямо маячил подле и, хотя не смог уговорить ее вновь с ним потанцовать, лишил ее возможности танцовать с прочими. Тщетно она умоляла его пригласить кого-нибудь другого и предлагала познакомить с любой дамою в зале. Г-н Коллинз уверил племянницу, что к танцам совершенно равнодушен, что желанная цель его — тонкими знаками вниманья понравиться ей и посему он намерен весь вечер неизменно пребывать рядом. Возразить на сей прожект было нечего. Величайшее облегченье приносила Элизабет ее подруга Шарлотта Лукас, коя то и дело присоединялась к ним и по доброте душевной сама занимала г-на Коллинза беседою.

Во всяком случае, Элизабет была избавлена от оскорбительного вниманья г-на Дарси: нередко он, вполне праздный, обретался поблизости, однако ни разу не приблизился достаточно, чтобы заговорить. Она решила, что таково, вероятно, следствие ее намеков на г-на Уикэма, и сему возрадовалась.

Гости из Лонгборна оставили Незерфилд последними и через маневры г-жи Беннет вынуждены были ждать экипажей добрые четверть часа после того, как разъехались все прочие, что предоставило семейству время разглядеть, сколь страстно желают от них избавиться некоторые хозяева. Г-жа Хёрст и ее сестра, коим откровенно не терпелось заполучить дом в свое распоряженье, толком не открывали ртов — разве что желали посетовать на изнеможение. Они отражали любую попытку г-жи Беннет заговорить, благодаря чему всю группу застила томность, каковую лишь самую малость облегчали пространные речи г-на Коллинза, хвалившего г-на Бингли и его сестер за изысканность увеселения, а равно за гостеприимство и любезность, кои отмечали их обращенье с гостями. Дарси не сказал ни слова. Г-н Беннет, равно безмолвный, наслаждался спектаклем. Г-н Бингли и Джейн стояли вместе, чуть в стороне от прочих, и беседовали только друг с другом. Элизабет, уподобляясь г-же Хёрст и юной г-же Бингли, хранила неколебимое молчанье, и даже Лидия так утомилась, что в силах была только изредка выдыхать: «Господи, как же я устала!» — сопровождая сии сведенья отчаянным зевком.

Когда в конце концов они собрались откланяться, г-жа Беннет явила весьма настойчивую любезность, выражая надежду вскоре увидеть все семейство в Лонгборне, и, обратившись лично к г-ну Бингли, заверила его, как осчастливит он всех, отобедав в Лонгборне в любой день, без церемоний и формального приглашенья. Бингли откликнулся с благодарным удовольствием и охотно обещал наискорейшим образом посетить г-жу Беннет по возвращеньи из Лондона, куда принужден ненадолго отправиться завтра.

Г-жа Беннет была совершенно удовлетворена и покинула дом в блаженной уверенности, что, если учесть потребные приготовленья, новые экипажи и свадебные наряды, она несомненно увидит, как дочь ее поселится в Незерфилде месяца через три-четыре. О замужестве другой дочери за г-ном Коллинзом она помышляла с равной убежденностью и со значительным, хоть и неравным, удовольствием. Из всех детей Элизабет была наименее ей дорога, и хотя мужчина и брак г-же Беннет представлялись весьма достойными, ценность того и другого затмевалась г-ном Бингли и Незерфилдом.

На следующий день занавес в Лонгборне поднялся над новым актом. Г-н Коллинз излил душу по всей форме. Решившись осуществить сие, не теряя времени, ибо отпуск его завершался в ближайшую субботу, и не мучаясь робостью, коя могла затруднить его положенье хоть на миг, он приступил к делу очень методично, соблюдая все ритуалы, кои полагал составляющими процедуры. Вскоре после завтрака обнаружив г-жу Беннет, Элизабет и одну из младших ее сестер, он рек матери семейства следующее:

— Могу ли я надеяться, сударыня, на ваше вспомоществованье в отношеньи неотразимой вашей дочери Элизабет, когда я в ходе нынешнего утра стану ходатайствовать о личной аудиенции у нее?

Элизабет успела разве что изумленно вспыхнуть; г-жа Беннет тотчас отвечала:

— Ох батюшки! Да-да, ну разумеется. Я уверена, Лиззи будет очень счастлива — само собой, она не станет возражать. Пойдем, Китти, ты нужна мне наверху.

И, собрав рукоделье, она заторопилась прочь; Элизабет воспротивилась:

— Сударыня, не уходите. Останьтесь, прошу вас. Пусть господин Коллинз меня простит. Он не может сообщить мне ничего такого, что не следует услышать любой из вас. Я ухожу сама.

— Нет-нет, Лиззи, что за ерунда. Я желаю, чтобы ты осталась. — И, увидев, что Элизабет, раздосадованная и смущенная, вот-вот сбежит, она прибавила: — Лиззи, я настаиваю, чтобы ты осталась и выслушала господина Коллинза.

Сей директиве Элизабет перечить не могла — и, после минутного размышленья сочтя, что мудрее всего разделаться с сим как можно быстрее и безбурнее, вновь села и постаралась беспрерывным шитьем скрыть чувства, кои пребывали поделены меж расстройством и развлеченьем. Г-жа Беннет и Китти удалились, и, едва за ними закрылась дверь, г-н Коллинз приступил:

— Поверьте мне, дражайшая моя госпожа Элизабет, ваша скромность отнюдь не служит вам дурную службу, но дополняет ваши совершенства. Вы представлялись бы мне менее привлекательной, если б сия неохота не была явлена, но позвольте заверить вас, что я располагаю дозволеньем вашей глубокоуважаемой матушки на сие к вам обращенье. Вряд ли вы можете усомниться в сущности нашей беседы, однако природная ваша утонченность, вероятно, заставляет вас притворяться; равно и мои ухаживанья, будучи слишком явными, не могли быть истолкованы превратно. Немногим позже, чем я переступил порог сего дома, я разглядел в вас спутницу будущей моей жизни. Но прежде чем меня в этой связи унесет на крыльях чувств моих, вероятно, мне следует сообщить о резонах, кои побуждают меня жениться, — и более того, кои побудили меня прибыть в Хартфордшир с намереньем выбрать жену, что я, собственно говоря, и осуществил.

Мысль о том, как невозмутимый и величественный г-н Коллинз уносится на крыльях чувств, рассмешила Элизабет и не дала воспользоваться предоставленной ей краткой паузою, дабы его остановить; посему он продолжал:

— Резоны, побуждающие меня жениться, таковы. Во-первых, я полагаю, что любому священнику, пребывающему (подобно мне) в благополучных обстоятельствах, надлежит подавать пример супружества своему приходу. Во-вторых, я убежден, что сие чрезвычайно умножит мое счастье. И в-третьих — сие, возможно, мне следовало упомянуть ранее, — я намерен жениться по совету и рекомендации крайне благородной дамы, кою я имею честь называть покровительницей. Дважды она снисходила до высказыванья (не будучи спрошена!) своего взгляда на сей предмет; и как раз субботним вечером пред моим отъездом из Хансфорда — между партиями в три семерки, когда госпожа Дженкинсон поправляла юной госпоже де Бёрг скамеечку для ног, — она сказала: «Господин Коллинз, вам следует жениться. Священнику следует жениться. Выбирайте тщательно, выбирайте благородную даму ради меня; а ради вас пусть она окажется деятельной, полезной особою, коя не слишком балуема роскошью и способна распорядиться небольшим доходом. Вот что я вам советую. Отыщите подобную женщину как можно скорее, привезите ее в Хансфорд, и я ее навещу». Позвольте, кстати, отметить, неотразимая моя племянница, что вниманье и доброту леди Кэтрин де Бёрг я не числю средь наименьших преимуществ, кои способен вам предложить. Вы увидите, что манеры ее превосходны несказанно, а ваши остроумье и живость, полагаю, она сочтет приемлемыми, в особенности, когда вышеупомянутые качества будут обузданы молчаньем и почтеньем, кои неизбежно внушает ее титул. Такова моя склонность к женитьбе в целом; остается сообщить, почему взоры мои устремились к Лонгборну, а не в окрестности Хансфорда, где, уверяю вас, привлекательных молодых женщин немало. Наследуя сие поместье после смерти вашего почтенного отца (каковой, однако, может прожить еще многие годы), я не мог удовлетворить своих стремлений, не вознамерившись выбрать жену средь его дочерей, дабы потеря их оказалась наименьшей, когда произойдет печальное событье — каковое, впрочем, как я уже сказал, может не произойти еще несколько лет. Таково было мое побужденье, неотразимая моя племянница, и льщу себя надеждою, что оно не уронит меня в ваших глазах. Теперь же ничего не осталось мне, лишь весьма воодушевленным манером заверить вас в неистовстве моей любви. К наследству я совершенно равнодушен и ничего подобного не потребую от вашего отца, ибо ясно сознаю, что сие невозможно исполнить и что тысяча фунтов в четырехпроцентных облигациях, кои вы получите лишь после упокоенья вашей матушки, — все, на что вы можете рассчитывать. Таким образом, по сему поводу я намерен хранить незыблемое молчанье, и вы можете быть уверены, что ни единый мелочный упрек не сорвется с моих уст после того, как мы поженимся.

Теперь стало абсолютно необходимо его прервать.

— Вы слишком торопитесь, сударь, — вскричала Элизабет. — Вы забываете, что я не дала ответа. Позвольте мне сделать сие, не теряя более времени. Примите мою благодарность за любезность, коей вы меня удостоили. Я вполне сознаю, сколь почетно ваше предложенье; для меня, однако, невозможно поступить иначе, нежели его отклонить.

— Для меня не новость, — отвечал г-н Коллинз, помахивая рукою, — что средь юных дам бытует обыкновенье отвергать ухаживанья человека, коему они втайне собираются сказать «да», когда он впервые просит об их милости, и что порою отказ сей повторяется во второй или даже в третий раз. Посему я нисколько не обескуражен вашими словами и надеюсь вскорости повести вас к алтарю.

— Честное слово, сударь, — отвечала Элизабет, — после моего заявленья надежда ваша весьма необычайна. Уверяю вас, я не из тех молодых дам (если таковые дамы существуют), кои столь дерзки, что рискуют своим счастием, рассчитывая на повторное предложенье. Я отказываю вам совершенно серьезно. Меня вы не в силах сделать счастливой, и я убеждена, что я последняя женщина в мире, коя в силах осчастливить вас. Да если бы ваша подруга леди Кэтрин познакомилась со мною, я уверена, она сочла бы меня во всех отношеньях негодной для подобной роли.

— Если б достоверно было известно, что леди Кэтрин отнесется к вам подобным манером… — весьма серьезно отвечал г-н Коллинз. — Однако я не постигаю, отчего ее светлость должна хоть сколько-нибудь осудить вас. И вы можете быть уверены, что, когда я буду иметь честь снова ее увидеть, я в превосходнейших выраженьях опишу ей вашу скромность, бережливость и прочие обворожительные качества.

— Господин Коллинз, уверяю вас, в сих похвалах нет нужды. Дозвольте мне судить самой и окажите любезность — поверьте моим словам. Я желаю вам огромного счастья и богатства и, отвергая вашу руку, делаю все, что в моих силах, дабы предотвратить иное. Сделав мне предложенье, вы, должно быть, утишили свои переживанья касательно моей семьи и можете забирать поместье Лонгборн, когда бы оно вам ни досталось, и ни в малейшей малости не упрекать себя. Тему сию, стало быть, можно считать исчерпанною.

И, договаривая сии слова, она поднялась и ушла бы прочь, если б г-н Коллинз не обратился к ней:

— Когда я буду иметь честь вновь заговорить с вами о сем предмете, я надеюсь получить более благоприятный ответ, нежели ныне; я, однако, вовсе не виню вас в жестокости, ибо знаю, что таков обычай вашего пола — отвергать мужчину, впервые делающего предложенье, и, вероятно, даже сейчас вы сказали все сие, дабы меня поощрить, что вполне согласуется с подлинной скромностью женской натуры.

— Ну в самом деле, господин Коллинз, — с некоторым жаром вскричала Элизабет, — вы озадачиваете меня безмерно. Если все, что я сказала, представляется вам поощреньем, я не имею понятия, как выразить мне свой отказ, дабы вы убедились, что я вам отказываю.

— Я прошу вашего дозволенья льстить себя надеждою, моя неотразимая племянница, что вы отвергаете мои ухаживанья исключительно церемониала ради. Резоны, кои заставляют меня верить сему, вкратце таковы. Мне представляется, что рука моя не может быть недостойна вашего согласия, а равно — что союз, предложенный мною, не может почитаться иначе, нежели весьма желанным. Мое положенье, мои связи с семейством де Бёрг и мое сродство с вашей собственной семьею суть обстоятельства, отчетливо говорящие в мою пользу, и вам также стоит принять во вниманье, что, невзирая на многочисленность ваших прелестей, отнюдь нельзя быть уверенным, что вы когда-либо получите другое предложенье руки и сердца. Приданое ваше, к сожаленью, столь незначительно, что, по вероятию, затмит сиянье вашей красоты и обворожительных качеств. Итак, поскольку я заключаю, что вы не можете всерьез мне отказывать, я намерен приписать сей отказ вашему желанью разжечь мою любовь неизвестностью, как обыкновенно поступают изысканные женщины.

— Уверяю вас, сударь, я отнюдь не притязаю на изысканность, коя заключается в свойстве терзать уважаемого человека. Я с бо́льшим наслажденьем приму комплименты за искренность. Я снова и снова благодарю вас за честь, кою вы оказали мне своим предложеньем, однако принять его для меня абсолютно невозможно. Сему противятся все мои чувства. Могу ль я выразиться яснее? Не сочтите меня изысканной женщиной, стремящейся мучить вас, но разумным существом, кое говорит правду от всей души.

— Вы полностью очаровательны! — с неловкой галантностью вскричал он. — И я убежден, что, будучи одобрено недвусмысленной властью обоих ваших родителей, предложенье мое непременно будет принято.

Пред лицом подобного упорства умышленного самообмана Элизабет не нашлась с ответом и тотчас молча удалилась, полная решимости, если г-н Коллинз пожелает и далее почитать ее отказы лестным поощреньем, обратиться к отцу, чье несогласье могло быть высказано весьма недвусмысленным манером и чье поведенье никак невозможно спутать с аффектацией и кокетством изысканной женщины.

Г-н Коллинз недолго пребывал в безмолвных размышленьях об успехе своей любви, ибо г-жа Беннет, коя околачивалась в вестибюле, ожидая конца совещания, едва увидев, как Элизабет открывает дверь и бежит мимо к лестнице, вступила в утреннюю столовую и поздравила гостя и себя со счастливыми видами на грядущее родственное сближенье. Г-н Коллинз принял и ответил на сие ликованье с равным удовольствием и затем в подробностях пересказал беседу, результатом коей, по его предположенью, мог быть совершенно доволен, ибо отказ, каковым племянница упорно ему отвечала, разумеется, проистекает из ее кроткой робости и подлинной тонкости ее натуры.

Сии сведенья, однако, всполошили г-жу Беннет — она бы и рада была успокоиться на мысли, что дочь ее отказом своим намеревалась поощрить двоюродного дядю, однако не смела сему верить, о чем и проговорилась.

— Но не сомневайтесь, господин Коллинз, — прибавила она, — уж мы Лиззи урезоним. Я сей же миг с нею поговорю. Она девчонка весьма своенравная и глупая, не сознает своего блага, однако уж я-то ей объясню.

— Прошу прощенья, что перебиваю вас, сударыня, — вскричал г-н Коллинз, — но если она поистине своенравна и глупа, я не уверен, что она станет желанной супругою человеку моего положенья, кой, разумеется, ищет в браке счастья. Посему, если она настаивает на отказе, вероятно, лучше не понуждать ее к согласью, поскольку, обладая подобными недостатками темперамента, она не сможет поспешествовать моему блаженству.

— Сударь, вы неверно меня поняли, — взволновалась г-жа Беннет. — Лиззи своенравна лишь в подобных вопросах. В остальном же она добрейшая девочка, какие только жили на свете. Я немедля отправлюсь к господину Беннету, и мы вскоре все с нею уладим, не сомневайтесь.

Она не дала г-ну Коллинзу ответить, тотчас поспешила к супругу и воззвала к нему из дверей библиотеки:

— Ах! Господин Беннет, вы потребны сию же секунду, мы все в смятеньи. Вам следует явиться и заставить Лиззи выйти за господина Коллинза, а то она твердит, что не хочет его в мужья, а коли вы не поторопитесь, он передумает и не захочет в жены ее.

Едва она вошла, г-н Беннет оторвал взор от книги и вперил оный в лицо супруги с невозмутимым равнодушьем, сей тирадою не поколебленным ни на гран.

— Не имею удовольствия вас понимать, — молвил он, когда она завершила свою рацею. — О чем реченья ваши?

— О господине Коллинзе и Лиззи. Лиззи утверждает, что не выйдет за господина Коллинза, а господин Коллинз уже заговорил, что не женится на Лиззи.

— И что, по-вашему, я в силах совершить? Предприятье видится мне безнадежным.

— Поговорите с Лиззи сами. Скажите ей, вы настаиваете, чтобы она вышла за него.

— Пусть ее позовут. Она выслушает мое мненье.

Г-жа Беннет позвонила в колокольчик, и г-жу Элизабет призвали в библиотеку.

— Подойди ко мне, дитя мое, — вскричал ее отец, едва Элизабет появилась. — Я послал за тобою касательно дела сугубой важности. Я так понимаю, господин Коллинз сделал тебе предложенье. Правда ли сие? — Элизабет отвечала, что правда. — Превосходно — и сие предложенье ты отвергла.

— Отвергла, сударь.

— Превосходно. Теперь мы подходим к сути. Твоя мать убеждена, что сие предложенье ты должна принять. Так, госпожа Беннет?

— Да, или я не желаю ее больше видеть.

— Несчастливый выбор стоит пред тобою, Элизабет. Отныне ты будешь разлучена с одним из родителей. Твоя мать не желает тебя видеть, если ты не выйдешь за господина Коллинза, а я не желаю тебя видеть, если ты за него выйдешь.

Элизабет не сдержала улыбки, услышав подобный финал подобной завязки, однако г-жа Беннет, уверившая себя, что супруг глядит на сие дело желанным ей образом, была бесконечно разочарована.

— Как вас понимать, господин Беннет? Вы обещали, что будете настаивать на их браке.

— Любезная моя, — ответствовал ее муж. — Я хотел бы просить о двух мелких услугах. Во-первых, дозволь мне единолично воспользоваться собственным умом, а во-вторых, сей комнатою. Я буду рад, если библиотеку при первой же возможности предоставят мне одному.

Невзирая на разочарованье в г-не Беннете, жена его, однако, стараний не бросила. Чередуя мольбы и угрозы, она заговаривала с Элизабет снова и снова. Она попыталась вовлечь в свою стратагему Джейн, однако та наимягчайшим манером отказалась вмешиваться — а Элизабет отражала материны атаки с подлинной серьезностью и игривым весельем попеременно. Тон ее менялся, однако решимость пребывала неизменной.

Г-н Коллинз тем временем в одиночестве размышлял о случившемся. Он слишком высоко себя ценил, чтобы постичь, какие резоны заставили племянницу ему отказать, и хотя гордость его была задета, он более никак не пострадал. Его расположенье к ней было вполне измышленным, а вероятность того, что Элизабет заслужила материн упрек, не дозволяла г-ну Коллинзу терзаться сожаленьями.

Пока семейство пребывало охвачено подобной смутою, в Лонгборн на весь день явилась погостить Шарлотта Лукас. В вестибюле она встретилась с Лидией, коя ринулась к ней и полушепотом вскричала:

— Я так рада, что ты пришла, тут так забавно! Как думаешь, что утром стряслось? Господин Коллинз сделал Лиззи предложение, а она господина Коллинза не желает.

Шарлотта не успела толком ответить, ибо к ним с той же вестью прибежала Китти; едва они втроем вступили в утреннюю столовую, где в одиночестве сидела г-жа Беннет, последняя заговорила о том же, взывая к сочувствию юной г-жи Лукас и умоляя ее уговорить подругу Лиззи исполнить желанья всего семейства.

— Прошу вас, помогите, дорогуша госпожа Лукас, — меланхолически прибавила она, — ибо все меня оставили, никто не сочувствует мне, меня жестоко используют, никому нет дела до моих расшатанных нервов.

Появленье Джейн и Элизабет избавило Шарлотту от необходимости отвечать.

— Да-с, а вот и она, — продолжала г-жа Беннет, — вся из себя равнодушная, кабы жили мы в Йорке, она об нас столько же думала, — только бы по-своему поступить. Но я вот что тебе скажу, госпожа Лиззи, коли ты намереваешься таким манером отвергать всякое предложенье, тебе вообще не видать никакого мужа, а уж я точно не знаю, кто станет тебя содержать, когда твой папенька скончается. Я тебя содержать не смогу, так и знай. С меня теперь довольно. Я, хочу напомнить, сказала тебе в библиотеке, что не желаю больше с тобой разговаривать, и увидишь, что я слово свое держу. Мне никакой нет радости беседовать с непочтительными детьми. Не то чтоб мне много радости беседовать с кем угодно. Люди, кои, подобно мне, страдают нервными расстройствами, к беседам не склонны. Никому не понять моих страданий! Но это как обычно. Тех, кто не жалуется, никогда не жалеют.

Дочери молча слушали сие излиянье, сознавая, что любая попытка урезонить мать или же утешить только усугубит раздраженье. Посему г-жа Беннет беспрепятственно болтала, пока к ним не присоединился г-н Коллинз, каковой вошел с миною еще величавей обычного, и увидев какового, г-жа Беннет молвила дочерям:

— А теперь я настаиваю, чтобы вы, все вы, прикусили языки и дали нам с господином Коллинзом спокойно поговорить.

Элизабет тихонько вышла из комнаты, Джейн и Китти последовали за нею, однако Лидия не отступала, вознамерившись услышать все, что возможно, а Шарлотта, поначалу задержанная любезностями г-на Коллинза, чьи вопросы о ней самой и ее семействе были крайне обстоятельны, а затем легким любопытством, удовлетворилась тем, что отошла к окну и притворилась, будто не слушает. Скорбным голосом г-жа Беннет открыла намеченную беседу нижеследующим:

— Ах, господин Коллинз…

— Дражайшая моя сударыня, — отвечал он, — станемте хранить по сему поводу строжайшее молчанье. Я далек от того, — вскоре продолжал он, всем тоном своим подчеркивая неудовольствие, — чтобы сердиться на поведенье вашей дочери. Смиренье пред неизбежным злом — наш общий долг, и в особенности долг молодого человека, бывшего, подобно мне, удачливым на заре карьеры; я уверен, что смирился. Вероятно, сему я не менее обязан сомненьям в безусловном моем счастии, удостой моя неотразимая племянница меня согласьем, ибо я не раз наблюдал, что смиренье совершеннее всего, когда благословенье, в коем нам отказано, начинает отчасти терять свою ценность. Вы не сочтете, надеюсь, будто я являю неуваженье к вашему семейству, моя дражайшая сударыня, ныне отрекаясь от моих притязаний на милость вашей дочери и не оказывая вам и господину Беннету чести, прося вас во имя моих устремлений навязать госпоже Элизабет вашу власть. Боюсь, я повел себя недолжным образом, восприняв отказ из уст вашей дочери, а не из ваших. Но все мы порою ошибаемся. Намеренья мои были определенно благими с самого начала. Целью своей полагал я найти милую спутницу для себя, не забывая о преимуществах для всей вашей семьи, и если манеры мои хоть сколько-нибудь достойны были порицанья, я умоляю меня простить.

Дебаты о предложеньи г-на Коллинза подошли к концу, и Элизабет переживала лишь неловкость, неизбежно сие предложенье сопровождавшую, и редкие сварливые намеки матери. Что же до джентльмена, чувства его выражались главным образом не смущеньем, уныньем или же попытками племянницу избегать, но чопорностью манер и оскорбленным молчаньем. Он едва с нею заговаривал, а усердное вниманье, кое он сам столь остро сознавал, на остаток дня устремлено было на юную г-жу Лукас, каковая выслушивала г-на Коллинза с любезностью, вовремя принесшей облегченье всем, а в особенности подруге.

Следующий день не поправил дурного расположенья духа и ослабленного здоровья г-жи Беннет. Г-н Коллинз пребывал охвачен раздосадованной гордостью. Элизабет надеялась, что обида сократит его визит, однако намеренья двоюродного дяди не претерпели изменений. Он намеревался отбыть в субботу, а потому до субботы планировал оставаться.

После завтрака девушки пешком отправились в Меритон, дабы узнать, вернулся ли г-н Уикэм, и посетовать на его отсутствие на балу в Незерфилде. Г-н Уикэм присоединился к ним на городской окраине и сопроводил их к тетушке, где все хорошенько поговорили о его сожаленьи и досаде, а равно о всеобщих волненьях. Элизабет, впрочем, г-н Уикэм добровольно признался, что действительно сам понудил себя к отсутствию.

— По приближеньи бала я счел, — сказал он, — что мне лучше не встречаться с господином Дарси: я вряд ли вынесу пребыванье с ним в одной зале, в одном обществе столько часов, и вероятны сцены, кои будут неприятны не только мне.

Она одобрила его терпимость; они располагали временем для подробного обсужденья оной и для всех похвал, коими они любезно одарили друг друга, ибо Уикэм и еще один офицер сопроводили дам в Лонгборн, а во время прогулки Уикэм обращал на Элизабет особое вниманье. Проводы сии обладали двойным преимуществом: Элизабет чувствовала, что галантность его присутствия обращена лишь на нее, и ей выдался крайне желанный случай представить Уикэма отцу и матери.

Вскоре по их возвращеньи юной г-же Беннет доставили письмо — оно адресовалось из Незерфилда и тотчас было вскрыто. Конверт содержал листок изысканной глянцевой бумаги, сплошь покрытый прекрасным текучим женским почерком, и Элизабет видела, как меняется лицо сестры, пока та читает и сосредоточенно перечитывает некоторые пассажи. Джейн вскоре опомнилась и, отложив письмо, попыталась с обычной своей жизнерадостностью вступить в общую беседу, однако Элизабет охватила тревога, отвлекшая ее даже от Уикэма, и едва он и его спутник откланялись, Джейн взглядом попросила сопроводить ее наверх.

Когда они очутились у себя, Джейн извлекла письмо и сказала:

— Это от Кэролайн Бингли, и суть немало меня удивляет. Все уже отбыли из Незерфилда, направляются в город и возвращаться вовсе не намерены. Ты послушай, что она пишет. Она вслух прочла начало, в коем содержались сведенья о том, что обитатели Незерфилда нынче решили последовать за братом в город и намереваются сегодня отобедать на Гроувнор-стрит, где проживает г-н Хёрст. Дальнейшее фразировалось следующим манером:

Сии высокопарные выраженья Элизабет выслушала со всей бесчувственностью недоверья, и хотя внезапность их отъезда удивила ее, она не видела поводов для жалоб: их отсутствие в Незерфилде необязательно помешает возвращенью их брата, а что до потери их общества, Элизабет не сомневалась, что Джейн вскоре о нем позабудет, наслаждаясь обществом г-на Бингли.

— Весьма неприятно, — молвила она после краткой паузы, — что ты не увиделась с подругами до их отъезда. Но разве у нас нет оснований надеяться, что грядущее счастье, кое предвкушает госпожа Бингли, наступит ранее, нежели она сознает, и что восхитительное общенье, кое ты почитаешь дружбою, принесет еще больше удовольствия, обратившись в сестринство? Не запрут же они господина Бингли в Лондоне.

— Кэролайн со всей решимостью сообщает, что ни один из них зимою в Хартфордшир не вернется. Я тебе прочту:

— Из сего следует, — прибавила Джейн, — что зимою он больше сюда не вернется.

— Из сего следует, что госпожа Бингли полагает, будто ему возвращаться не должно.

— С чего ты взяла? Наверняка сие его решенье. Он сам себе хозяин. Но ты не знаешь всего. Я прочту тебе пассаж, кой причинил мне особую боль. От тебя у меня секретов нет.

— А об этом пассаже ты что скажешь, милая Лиззи? — спросила Джейн, дочитав. — Разве не ясно? Разве не выражено в нем отчетливо, что Кэролайн не ожидает и не желает видеть меня своей невесткою, что она совершенно убеждена в равнодушьи брата ко мне и что, если она подозревает природу моих чувств к нему, она имеет в виду (и притом какая доброта!) меня предостеречь? Возможно ли иное мненье?

— Да, возможно, ибо у меня оно совершенно иное. Желаешь выслушать?

— Охотно.

— Оно будет кратким. Госпожа Бингли видит, что ее брат влюблен в тебя, и желает, чтоб он женился на юной госпоже Дарси. Она последовала за ним в город в надежде удержать его там и пытается убедить тебя, что он к тебе равнодушен.

Джейн покачала головою.

— Ну честное слово, Джейн, поверь мне. Видя вас вместе, никто не в силах усомниться в его привязанности. Уж госпожа Бингли точно не в силах. Она не настолько дурочка. Если б она обнаружила в господине Дарси хоть половину такой любви, она бы уже заказывала подвенечное платье. Однако же дело обстоит так. Мы недостаточно для них богаты и недостаточно знатны, и госпожа Бингли стремится заполучить юную госпожу Дарси для своего брата, помышляя, будто, едва состоится один брак меж семьями, ей легче станет добиться другого, что являет нам некую находчивость и, пожалуй, привело бы к успеху, не будь на свете юной госпожи де Бёрг. Однако, милая моя Джейн, ты не можешь всерьез полагать, будто брат ее, лишь поскольку госпожа Бингли утверждает, что он безмерно восхищается юной госпожою Дарси, хоть сколько-нибудь менее восприимчив к твоим достоинствам, нежели при расставаньи с тобою во вторник, или будто в ее власти убедить его, что он отчаянно влюблен в ее подругу, а не в тебя.

— Если бы мы питали сходные убежденья относительно госпожи Бингли, твое толкованье сняло бы камень с моей души. Но я знаю, что посыл твой несправедлив. Кэролайн не способна умышленно обмануть кого бы то ни было, и сейчас мне остается лишь надеяться, что она обманута сама.

— Прекрасно. Наиудачнейшая идея, раз уж ты не утешаешься моею. Считай, ради бога, что она обманута. Теперь ты выполнила свой пред нею долг, и нечего более мучиться.

— Но, милая моя сестра, даже если допустить наилучшее, могу ли я быть счастлива, принимая предложенье мужчины, чьи сестры и друзья желают, чтобы он женился на другой?

— Это уж ты сама решай, — отвечала Элизабет, — и если, по зрелом размышленьи, ты сочтешь, что несчастие ослушаться двух его сестер более чем равноценно счастью стать его женою, советую тебе тотчас ему отказать.

— О чем ты говоришь? — сказала Джейн, слабо улыбаясь. — Ты же понимаешь, хоть я и буду крайне опечалена их неодобреньем, я не усомнюсь ни на миг.

— Я так и думала — а стало быть, не могу с сочувствием взирать на твое положенье.

— Но если он более не вернется зимою, мне и не потребуется выбирать. Мириады событий могут случиться за полгода!

Мысль о том, что он более не вернется, Элизабет с совершеннейшим презрением отвергла. Сие представлялось ей лишь пожеланьями заинтересованной в подобном Кэролайн, и Элизабет ни на миг не могла допустить, что сии пожеланья, как бы открыто или же ловко ни были высказаны, могут повлиять на столь независимого молодого человека.

Она как могла убедительно изложила свои соображенья сестре и вскоре с удовольствием узрела их благоприятное воздействие. Джейн не питала склонности к унынью и постепенно охвачена была надеждою — хотя робость любви порою надежду сию превозмогала, — что Бингли вернется в Незерфилд и исполнит все ее сокровенные мечтанья.

Сестры договорились, что г-же Беннет следует сообщить лишь об отъезде семейства, не тревожа ее причинами поведенья джентльмена, однако даже сии неполные сведенья всполошили мать немало, и она посетовала, сколь жутко неудачно, что дамы отбыли, как раз когда все они так сблизились. Некоторое время об этом погоревав, она, впрочем, утешилась мыслью, что г-н Бингли скоро вернется и отобедает в Лонгборне; завершило сии помыслы жизнеутверждающее заявленье о том, что, хотя он был приглашен всего лишь на семейный обед, г-жа Беннет позаботится о двух переменах блюд.

Семейство Беннет договорилось отобедать с Лукасами, и почти весь день юная г-жа Лукас вновь по доброте своей выслушивала г-на Коллинза. Элизабет улучила минуту, дабы поблагодарить подругу.

— Это его подбадривает, — сказала Элизабет, — и я тебе невыразимо обязана.

Шарлотта заверила ее, что очень рада быть полезной и щедро вознаграждена за крошечную жертву временем. Сие было очень мило, однако доброта Шарлотты простиралась существенно дальше, нежели постигала Элизабет, ибо Шарлотта вознамерилась навсегда, не меньше, избавить подругу от ухаживаний г-на Коллинза, завладев таковыми самолично. То был прожект юной г-жи Лукас, и положенье выглядело столь благоприятным, что, расставаясь с г-ном Коллинзом под вечер, она была бы почти уверена в успехе, не отбывай священник из Лонгборна так скоро. Однако же она недооценила пламенность и независимость нрава своего избранника, ибо сии качества понудили г-на Коллинза наутро с замечательным хитроумьем улизнуть из Лонгборна и поспешить в Обитель Лукаса, дабы броситься к ногам Шарлотты. Он стремился избежать вниманья племянниц, пребывая в убежденности, что, заметив его отбытье, они безусловно догадаются о его планах, и не желал, чтобы о сей попытке стало известно, прежде чем станет известно равно о ее успехе, ибо, хоть он и был в таковом почти уверен, и небеспричинно, поскольку Шарлотта немало его поощряла, приключенье, имевшее место в среду, наградило его относительной робостью. Приняли его, однако, весьма лестным манером. Из верхнего окна юная г-жа Лукас заметила г-на Коллинза на пути к дому и тут же устремилась наружу, дабы случайно встретиться с визитером на дорожке. Впрочем, она и надеяться не смела, что там ее ожидает столько любви и красноречья.

За то краткое время, кое допускали пространные речи г-на Коллинза, сии двое договорились обо всем ко взаимному удовлетворенью; входя в дом, он торжественно взмолился назначить день, когда Шарлотта сделает его счастливейшим из смертных, и хотя подобный соблазн следовало пока отложить, дама не питала склонности шутить с его счастием. Глупость, коей он был одарен от природы, начисто лишила бы его жениховство очарованья, кое могло бы внушить даме намеренья оное жениховство длить, и юной г-же Лукас, принявшей его предложенье исключительно ради чистейшего и бескорыстного стремленья к устроенности, было безразлично, сколь быстро сия устроенность будет достигнута.

К сэру Уильяму и леди Лукас стремительно поступила просьба о благословении, каковое было дадено с отрадной расторопностью. Нынешнее положенье г-на Коллинза делало его весьма желательной партией для их дочери, коей чета Лукас не в силах была предоставить сносного состоянья, а будущее соискателя виделось весьма лучезарным. Леди Лукас, являя заинтересованность, какой прежде не наблюдалось, тотчас принялась подсчитывать, сколько лет осталось прожить г-ну Беннету, а сэр Уильям решительно изрек, что ему и его жене будет крайне целесообразно предстать в Сент-Джеймсе, едва г-ну Коллинзу перейдет поместье Лонгборн. Короче говоря, по такому случаю все семейство должным образом ликовало. У младших девочек зародились надежды выйти в свет на год-другой раньше, нежели им предстояло, а мальчики были избавлены от опасений, что Шарлотта умрет старой девою. Шарлотта же сохраняла удовлетворительную невозмутимость. Она добилась своего и ныне могла поразмыслить. Размышленьями она в целом осталась довольна. Г-н Коллинз, разумеется, не отличался ни разумностью, ни приятностью, общество его докучало, а привязанность к Шарлотте он наверняка сочинил. Однако же он станет ее мужем. Не ценя высоко ни мужчин, ни супружества, Шарлотта всегда стремилась к браку, ибо для молодых образованных дам, располагающих незначительным состояньем, брак являлся единственной методой устроиться достойно и, хотя вряд ли обещал счастье, должен был стать наиприятнейшим инструментом предотвращенья бедности. Сей инструмент Шарлотта ныне обрела, и в двадцать семь лет, вовсе не будучи красавицей, сознавала, как ей повезло. Менее всего в сем предприятьи радовало ее изумленье, предстоящее Элизабет Беннет, дружбу коей Шарлотта ценила, как ничью более. Элизабет удивится и, вероятно, ее упрекнет, и хотя решимости Шарлотты сие не поколеблет, чувства ее будут задеты неодобреньем. Она вознамерилась сообщить подруге новости самолично, а потому велела г-ну Коллинзу по возвращеньи в Лонгборн к обеду ни намеком не проговориться ни единому члену семейства о том, что случилось. Обещанье хранить тайну было, разумеется, послушно дано, однако выполнялось не без затруднений, ибо длительное отсутствие г-на Коллинза породило любознательность, по его появленьи излившуюся прямыми вопросами, во избежанье коих требовалась некая доля изворотливости, и к тому же г-н Коллинз свершал акт величайшего самоотреченья, поскольку ему не терпелось объявить о цветущей своей любви.

Отъезд его должен был состояться рано поутру, когда члены семейства еще не проснутся, а посему церемония прощанья имела место, когда дамы отправлялись почивать, и г-жа Беннет с великой любезностью и сердечностью известила г-на Коллинза, как счастливы они будут вновь увидеть его в Лонгборне, когда бы его занятья ни дозволили ему нанести визит вновь.

— Дражайшая моя сударыня, — ответствовал он, — сие приглашенье особо услаждает меня, ибо я надеялся его получить, и можете не сомневаться, что я воспользуюсь оным при первой же возможности.

Все были поражены, а г-н Беннет, никоим образом не желавший скорого возвращенья гостя, поспешно молвил:

— Но разве, милостивый мой государь, не рискуете вы заслужить неодобренье леди Кэтрин? Вам лучше пренебречь родственниками, нежели подвергнуться угрозе обидеть вашу покровительницу.

— Дражайший сударь мой, — отвечал г-н Коллинз, — я в особенности признателен вам за сие дружеское замечанье и, уверяю вас, не предприму столь существенного шага без согласия ее светлости.

— Никакая предосторожность не будет здесь излишней. Рискуйте чем угодно, за исключеньем неудовольствия ее светлости, и если вы обнаружите, что ваш повторный приезд к нам может таковое вызвать, что весьма вероятно, оставайтесь с миром дома и удовлетворитесь тем, что мы не в обиде.

— Поверьте, дражайший мой сударь, моя признательность за столь нежное вниманье горяча, и, не сомневайтесь, вскоре вы получите от меня письмо с благодарностями за сие, а равно за все прочие знаки расположенья, кои были мне явлены в Хартфордшире. Что же до неотразимых моих племянниц, хотя отсутствие мое может оказаться недостаточно долгим, чтобы сие было потребно, я все же беру на себя смелость пожелать им здоровья и счастья, не исключая и моей племянницы Элизабет.

Ответив положенными любезностями, дамы отбыли, равно изумленные тем, что он замышляет скорое возвращенье. Г-жа Беннет предпочла бы полагать, что он намеревается уделить вниманье одной из ее младших дочерей; вполне возможно убедить Мэри принять его руку и сердце. Мэри ценила его способности гораздо выше, нежели прочие, в сужденьях его присутствовала вескость, коя не раз ее поражала, и хотя он отнюдь не был равен ей умом, она полагала, что, ее примером будучи поощрен к чтенью и самосовершенствованью, он может стать весьма приятным собеседником. Однако наутро все надежды подобного сорта пошли прахом. Вскоре после завтрака явилась юная г-жа Лукас и наедине поведала Элизабет о событьях предыдущего дня.

Подозренье, что г-н Коллинз вообразил себя влюбленным в ее подругу, уже как-то раз посещало Элизабет в последние день-другой, но чтобы Шарлотта поощряла его, представлялось Элизабет почти столь же невероятным, сколь невероятно было бы ее собственное поощренье; изумленье ее посему оказалось до того велико, что поначалу вырвалось за рамки приличий, и Элизабет не сдержала восклицанья:

— Помолвлена с господином Коллинзом! Шарлотта, милая, сие невозможно!

Невозмутимость, кою Шарлотта Лукас на себя напустила, излагая свою историю, пред лицом столь откровенного упрека на миг уступила место растерянности, однако, поскольку Шарлотта подобного ожидала, она вскоре пришла в себя и отвечала спокойно:

— Отчего ты так удивлена, дорогая моя Элайза? Ты считаешь, если господин Коллинз не добился успехов с тобою, он не в силах завоевать доброе мненье любой женщины?

Но Элизабет уже опомнилась и, сделав над собою немалое усилье, смогла с пристойной твердостью заверить подругу, что будущность ее брака ей весьма приятна и она желает Шарлотте всяческого счастья.

— Я понимаю, — отвечала Шарлотта. — Ты, вероятно, удивлена, очень сильно удивлена — господин Коллинз столь недавно хотел жениться на тебе. Но если ты поразмыслишь, надеюсь, ты будешь довольна моим поступком. Я, изволишь ли видеть, не романтична. Никогда романтичной не была. Я взыскую лишь уютного дома и, учитывая нрав господина Коллинза, его связи и положенье, я убеждена, что шансы мои зажить с ним счастливо не меньше, нежели те, коими могут похвастаться прочие люди, вступающие в брак.

Элизабет тихонько отвечала:

— Несомненно, — и после неловкой паузы подруги вернулись к остальным. Шарлотта вскоре отбыла, и Элизабет осталась размышлять о том, что услышала. Лишь после долгих рассуждений смогла она примириться с мыслью о столь неподобающем браке. Странность, каковую являли два предложенья г-на Коллинза за три дня, была ничто в сравненьи с дарованной ему благосклонностью. Элизабет всегда знала, что представленья Шарлотты о супружестве не вполне совпадают с ее собственными, но вообразить не могла, что, едва дойдет до дела, та пожертвует прекрасными чувствами во имя земных благ. Шарлотта, жена г-на Коллинза, — сколь уничижительна сия картина! И к острой боли — ибо подруга ее опозорила себя и упала в глазах Элизабет — прибавилось огорчительная уверенность в том, что с избранным жребием подруга сия не обретет ни капли счастья.

Элизабет сидела с матерью и сестрами, раздумывая о том, что услышала, и колеблясь, имеет ли право об этом заговорить, и тут явился сэр Уильям собственной персоной, посланный дочерью, дабы объявить семейству о ее помолвке. Рассыпаясь в любезностях и обильно поздравляя себя с перспективою породненья меж домами, визитер изложил свою историю аудитории не просто удивленной, но скептической, ибо г-жа Беннет скорее с настойчивостью, нежели вежливостью возразила, что он, вероятно, напутал, а Лидия, всегда несдержанная и зачастую неучтивая, громко возопила:

— Святый боже! Сэр Уильям, что вы такое говорите? Вы разве не знаете, что господин Коллинз хочет жениться на Лиззи?

Одна лишь придворная обходительность могла беззлобно снести подобное обращенье, однако прекрасное воспитанье сэра Уильяма спасло его, и, уверяя, что ему достоверно известна доподлинность сих сведений, он снес все дерзости с весьма сдержанною учтивостью.

Элизабет, полагая себя обязанной вызволить гостя из подобного затрудненья, вмешалась и подтвердила его рассказ, упомянув, что узнала о помолвке от самой Шарлотты, и постаралась положить конец ахам и охам матери и сестер, со всей серьезностью поздравив сэра Уильяма — и будучи немедля поддержанной Джейн, — а равно отпустив многообразные замечанья касательно счастья, коего следует ожидать от подобного союза, отменности нрава г-на Коллинза и удобного расстоянья меж Хансфордом и Лондоном.

Г-жа Беннет была чересчур ошеломлена и при сэре Уильяме в основном помалкивала, однако едва тот откланялся, чувства ее изверглись тотчас. Во-первых, г-жа Беннет заявила, что не верит сему совершенно; во-вторых, она абсолютно уверена, что г-на Коллинза одурачили; в-третьих, она убеждена, что они никогда не будут счастливы; и в-четвертых, сию помолвку надобно расстроить. Из всего этого в совокупности были сделаны два вывода: во-первых, истинной причиною неприятностей является Элизабет, а во-вторых, саму г-жу Беннет бесчеловечно использовали все кому не лень; на сих двух тезисах она в основном и продержалась остаток дня. Ничто не утешало, ничто не умиротворяло ее. За один день обида ее не выветрилась. Прошла неделя, прежде чем она стала находить в себе силы зреть Элизабет и не браниться, месяц миновал, прежде чем она смогла беседовать с сэром Уильямом и леди Лукас без грубости, и не один месяц канул в небытие, прежде чем она все-таки простила дочь.

Переживанья г-на Беннета оказались гораздо безмятежнее, а те, что он испытал, были им обрисованы как весьма приятные, ибо он несказанно рад узнать, молвил г-н Беннет, что Шарлотта Лукас, кою прежде он полагал пристойно разумной особою, глупа, как его собственная супруга, и гораздо глупее его дочери!

Джейн призналась, что слегка удивлена сей помолвкою, но говорила больше не об изумлении своем, но о том, сколь искренне желает счастья сему браку; Элизабет не удалось уверить сестру, что сие лишено вероятности. Китти и Лидия ни капли не завидовали юной г-же Лукас, ибо г-н Коллинз был всего лишь священником, а посему для них помолвка явилась не более чем сплетнею, кою возможно разнести по Меритону.

Леди Лукас не могла не сознавать своего триумфа, заполучив возможность хвастаться пред г-жою Беннет блаженством, каковое приносит удачное замужество дочери, и оная леди заглядывала в Лонгборн чаще обычного, дабы поведать, как счастлива она, хотя кислая мина г-жи Беннет и ее злопыхательские тирады вполне способны были изгнать из души всякое счастье.

Беседы Элизабет и Шарлотты сдерживало напряженье, кое заставляло их обеих избегать сей темы, и Элизабет пришла к выводу, что подлинного взаимного доверья им больше не видать. Разочарованье в Шарлотте понудило Элизабет еще нежнее привязаться к сестре, в чьей утонченности и честности — в сем Элизабет была уверена — ей никогда не придется усомниться и за чье счастье она тревожилась день ото дня все сильнее, ибо с отъезда Бингли миновала неделя, а вестей о возвращении его не поступало.

Джейн спешно ответила Кэролайн на письмо и считала дни, ожидая, когда разумно станет рассчитывать на новое посланье. Обещанное благодарственное письмо от г-на Коллинза пришло во вторник, было адресовано отцу семейства и написано со всею торжественностью и признательностью, кои мог бы породить годичный постой. Облегчив совесть на сей счет, г-н Коллинз в выраженьях крайней восторженности известил родню о том, что счастлив был добиться привязанности их милейшей соседки юной г-жи Лукас, а затем объяснил, что, исключительно имея в виду насладиться ее обществом, он намерен охотно исполнить их доброе пожеланье вновь увидеть его в Лонгборне, куда он рассчитывает возвратиться через две недели в понедельник, ибо леди Кэтрин, прибавил он, столь сердечно одобрила его брак, что пожелала таковому состояться возможно скорее; сие, полагал г-н Коллинз, станет неотразимым аргументом, кой вынудит его милую Шарлотту назвать ближайший день, когда она сделает его счастливейшим из смертных.

Возвращенье его в Хартфордшир более не радовало г-жу Беннет. Напротив, ныне она склонялась к сетованьям не менее супруга. Очень странно, что г-н Коллинз должен возвратиться в Лонгборн, а не в Обитель Лукаса, и к тому же очень неудобно и крайне хлопотно. Она ненавидит гостей в доме, когда здоровье ее столь подорвано, а влюбленные — наинеприятнейшие из людей. Так бормотала потихоньку г-жа Беннет, и сии переживанья отступали только пред длящимся отсутствием Бингли, каковое причиняло ей расстройство еще острее.

И Джейн, и Элизабет по сему поводу нервничали. День проходил за днем, и никаких вестей о Бингли не появлялось, за исключеньем новости, коя вскоре разошлась по Меритону, о том, что Бингли не вернется в Незерфилд до конца зимы, — утвержденье, беспредельно гневившее г-жу Беннет, каковая не уставала опровергать сие как наипозорнейшую ложь.

Ныне даже Элизабет страшилась — не равнодушия Бингли опасалась она, но успехов его сестер, не пускающих его в Незерфилд. Не в силах признать сие подозренье, столь сокрушительное для счастья Джейн и столь позорящее твердость ее возлюбленного, от подобных мыслей Элизабет отмахнуться не могла. Совокупные усилья двух бесчувственных сестер и деспотичного друга при содействии прелестей юной г-жи Дарси и лондонских развлечений могли пересилить, страшилась она, могущество его привязанности.

Что касается Джейн, ее тревога в сей неизвестности была, разумеется, болезненнее переживаний Элизабет, однако что бы Джейн ни чувствовала, сие она желала скрыть, и оттого меж нею и Элизабет не всплывало ни намека на сей предмет. Но поскольку подобная деликатность не сдерживала их мать, редко проходил хотя бы час, когда та не заговорила бы о Бингли, не сообщила бы, с каким нетерпеньем ждет его приезда, или даже не понудила бы Джейн признать, что, раз он не возвращается, с дочерью, стало быть, очень дурно обошлись. Бездны невозмутимой кротости требовались Джейн, дабы сносить подобные нападки с пристойной безмятежностью.

В понедельник две недели спустя г-н Коллинз весьма пунктуально возвратился, однако приему, кой был оказан ему в Лонгборне, недоставало обходительности, когда-то отметившей знакомство. Г-н Коллинз, впрочем, слишком блаженствовал, посему в особом вниманьи не нуждался, и, к счастью, жениховство по большей части избавляло обитателей Лонгборна от общества гостя. В основном он проводил время в Обители Лукаса и порою, возвратившись в Лонгборн, разве что успевал перед отходом семейства ко сну принести извиненья за свое отсутствие.

Г-жа Беннет пребывала в поистине жалком состояньи. Одно упоминанье о помолвке погружало ее в злонравную агонию, и притом ей мнилось, будто о помолвке сей поминают куда ни пойди. Вид юной г-жи Лукас был ей омерзителен. Шарлотте предстояло занять место г-жи Беннет в доме, а потому последняя взирала на нее с ревнивым отвращеньем. Когда бы Шарлотта ни являлась с визитом, г-же Беннет чудилось, будто гостья предвкушает час, когда станет владелицей дома, и когда бы Шарлотта ни шепталась с г-ном Коллинзом, г-же Беннет казалось, будто они обсуждают поместье Лонгборн и замышляют выгнать ее и ее дочерей из дому, едва скончается г-н Беннет. Обо всем этом она горько жаловалась супругу.

— Ну честное слово, господин Беннет, — говорила она, — так тяжко думать, что Шарлотта Лукас однажды станет хозяйкою сего дома, что я понуждена буду отступить перед ней и увидеть, как она занимает мое место.

— Любезная моя, не поддавайтесь столь мрачным думам. Станем полагаться на лучшее. Станем льстить себя надеждою, что я вас переживу.

Сие не слишком утешило г-жу Беннет, а посему, не отвечая, она продолжала причитать:

— Невыносимо думать, что они заграбастают все поместье. Кабы не майорат, я б ни о чем таком и не помыслила.

— О чем бы вы не помыслили?

— Я бы вообще ни о чем не помыслила.

— Возблагодарим Господа за то, что уберег вас от подобного безмыслия.

— Я не могу благодарить, господин Беннет, ни за какой майорат. Как только совести хватает отнять поместье у собственных дочерей, да еще отдать господину Коллинзу! С какой такой стати ему, а не кому другому?

— Предоставляю вам решить сию задачу самолично, — ответствовал г-н Беннет.

Письмо от юной г-жи Бингли положило конец сомненьям. Первая же фраза извещала, что все они осели на зиму в Лондоне, и завершалась сожаленьями ее брата из-за того, что до отъезда ему не достало времени явить почтенье харт-фордширским друзьям.

Надежда умерла, умерла совершенно, и, найдя в себе силы прочесть остаток письма, Джейн мало чем смогла утешиться, за вычетом уверений в любви автора. По большей части письмо состояло из восхвалений юной г-жи Дарси. Вновь было поведано о ее многочисленных прелестях, Кэролайн бодро хвасталась своей растущей близостью с упомянутой девицей и осмеливалась предсказывать исполненье желаний, кои живописала в предыдущем письме. Равно с превеликим удовольствием сообщала она, что брат ее проживает в доме г-на Дарси, и с восторгом упоминала некоторые планы последнего относительно новых предметов обстановки.

Элизабет, коей Джейн вскорости пересказала суть всего вышеизложенного, слушала в безмолвном негодованьи. Сердце ее разрывалось меж тревогою за сестру и злостью на всех остальных. Заявленьям Кэролайн насчет склонности ее брата к юной г-же Дарси Элизабет значенья не придала. В его нежности к Джейн она сомневалась не более прежнего и, хотя раньше была расположена питать к нему симпатию, нынче не могла без гнева, едва ли без пренебреженья думать о сей покладистости, сей недостаче решимости, посредством коих он был порабощен умыслами своих друзей и вынужден пожертвовать собственным счастьем ради каприза их предпочтений. Будь, впрочем, его счастье единственной жертвою, он был бы волен забавляться с ним любым ему угодным манером, однако речь шла о Джейн, чего, размышляла Элизабет, он не может не сознавать. Говоря коротко, размышленья о сем предмете грозили быть длительными и тщетными. Элизабет не могла думать ни о чем ином, и однако же, воистину погасло расположенье Бингли или было подавлено вмешательством его друзей, сознавал ли он привязанность Джейн или таковая избегла его вниманья — каковы бы ни были обстоятельства, хотя различия ощутимо повлияли бы на мненье Элизабет о нем, положенье сестры ее не менялось, а покой пребывал нарушен.

День-другой миновали, прежде чем Джейн собралась с духом, дабы описать свои чувства Элизабет; но в конце концов, когда г-жа Беннет оставила их наедине, более обычного побрюзжав о Незерфилде и его хозяине, с губ Джейн сорвалось:

— Ах, если бы дорогая моя матушка лучше владела собою! Она не имеет представленья, какую боль причиняет мне, то и дело о нем поминая. Но не стану роптать. Сие не может длиться долго. Он будет забыт, и все мы станем жить, как прежде.

Элизабет воззрилась на сестру с недоверчивым участьем, однако не ответила.

— Ты сомневаешься во мне, — вскричала Джейн, слегка покраснев. — Честное слово, у тебя нет резонов. В памяти моей он волен жить как милейший из моих знакомых, но и только. Мне не на что надеяться, нечего страшиться и не в чем его упрекнуть. Слава Богу! Мне не настолько больно. Стало быть, еще недолго. Я постараюсь оправиться. — Голос ее окреп, когда вскоре она прибавила: — Уже теперь мне утешительно знать, что сие — всего только ошибка моего пристрастья, и она не причинила вреда никому, помимо меня.

— Милая моя Джейн! — воскликнула Элизабет. — Ты слишком хороша. Твоя доброта, твое бескорыстье достойны ангелов; я не знаю, что тебе сказать. Я словно бы никогда не ценила тебя по достоинству, никогда не любила так, как ты сего заслуживаешь.

Старшая сестра Беннет с живостью принялась отрицать свои исключительные добродетели и отвечала сестре признательностью за теплоту и любовь.

— Нет уж, — сказала Элизабет, — так нечестно. Ты склонна думать, что весь мир заслуживает уваженья, и обижаешься, когда я дурно о ком-нибудь говорю. Я же хочу считать совершенной тебя одну, а ты сопротивляешься. Не страшись, что я преувеличу, что посягну на твою привилегию во всем мире видеть добро. В сем нет нужды. Людей, коих я люблю, немного, а еще меньше тех, о ком я думаю хорошо. Чем больше я гляжу вокруг, тем менее довольна я миром, и всякий день подтверждает мою убежденность в непоследовательности любой человеческой натуры и в том, что на кажимость достоинства или же разума вряд ли возможно полагаться. Два примера были явлены мне в последнее время: об одном я не помяну, другой же — замужество Шарлотты. Сие непостижимо! как ни взгляни, сие непостижимо!

— Милая Лиззи, не поддавайся этим чувствам. Они сокрушат твое счастье. Ты недостаточно имеешь в виду различья положений и темпераментов. Подумай сама: господин Коллинз уважаем, а Шарлотта обладает благоразумьем и уравновешенностью. Не забывай, что она из большой семьи и с точки зренья состояния сие весьма желанный брак; ради всеобщего блага будь готова поверить, что она способна питать к нашему двоюродному дяде нечто подобное расположенью и почтению.

— Ради тебя я готова верить почти чему угодно, но вера эта никому не принесет блага, ибо, уверившись, что Шарлотта питает к нему расположенье, я буду вынуждена думать о ее рассудке хуже, нежели теперь думаю о ее сердце. Милая моя Джейн, господин Коллинз — самодовольный, напыщенный, ограниченный, глупый человек, и сие ты знаешь не хуже меня; ты, как и я, должна понимать, что женщина, выходящая за него, не может рассуждать здраво. Не защищай ее, хоть она и Шарлотта Лукас. Ради одной персоны не меняй сути принципа и цельности, не пытайся убедить себя или же меня, что себялюбие есть благоразумье, а нечувствительность к опасности — ручательство счастья.

— Должна сказать, ты чересчур жестка с ними обоими, — отвечала Джейн, — и я надеюсь, что ты в сем убедишься, узрев, как они счастливы вместе. Впрочем, довольно. Ты упомянула нечто иное. Ты говорила о двух примерах. Я не могла сего не понять, но молю тебя, милая Лиззи, не делай мне больно, полагая виноватым этого человека и говоря, что он упал в твоих глазах. Нам не следует с таким рвеньем объявлять, что обида нам была причинена умышленно. Не следует ожидать, что жизнерадостный молодой человек всегда будет осторожен и осмотрителен. Зачастую нас обманывает лишь наше тщеславье. Женщины полагают, будто восхищенье значит больше, нежели оно поистине значит.

— Уж мужчины об этом позаботятся.

— Если сие происходит намеренно, им нет оправданья, но я сомневаюсь, что в мире столько умысла, сколько некоторые подозревают.

— Я далека от того, чтобы хоть отчасти приписывать поведенье господина Бингли умыслу, — сказала Элизабет, — но и в отсутствие намеренья поступить дурно или причинить несчастье случаются ошибки и бывают страданья. Бездумности, нехватки вниманья к чужим чувствам и недостачи решимости вполне довольно.

— И ты приписываешь сие одной из перечисленных черт?

— Да — последней. Но если я продолжу, ты расстроишься, ибо я скажу, что́ думаю о тех, кого ты уважаешь. Останови меня, пока сие возможно.

— Стало быть, ты настаиваешь, что на него влияет сестра.

— Да, вместе с его другом.

— Я не верю. Для чего им на него влиять? Они могут желать ему только счастья, а если он привязан ко мне, более никакая женщина счастья ему не даст.

— Твой первый тезис ложен. Они могут желать многого, помимо его счастья; они могут желать роста его богатства и влиянья; они могут желать, чтоб он женился на девочке, обладающей всеми достоинствами денег, прекрасной родословной и гордости.

— Без сомненья, они и впрямь желают, чтоб он избрал юную госпожу Дарси, — отвечала Джейн, — но, возможно, сие диктуется чувствами куда добрее, нежели ты полагаешь. Они знают ее гораздо дольше, нежели меня, — неудивительно, что ее они любят нежнее. Но они, чего бы ни желали, вряд ли станут противиться желаньям брата. Какая сестра сочтет, что вольна так поступить, если речь не идет уж совсем об ужасах? Полагая, что он ко мне привязан, они не станут разлучать нас; будь он ко мне привязан, у них бы не получилось. Но, допуская сие, ты всех заставляешь вести себя неестественно и дурно, а я становлюсь несчастна. Не расстраивай меня такими помыслами. Я не стыжусь своей ошибки — во всяком случае, это мелочь, это ничто в сравненьи с тем, что будет со мною, если я дурно подумаю о нем или его сестрах. Дозволь мне глядеть на сие в лучшем свете, в свете, кой дает сие постичь.

Подобному желанью Элизабет перечить не могла, и отныне имя г-на Бингли меж ними едва упоминалось.

Г-жа Беннет по-прежнему удивлялась и роптала на его невозвращенье, и хотя редко выпадал день, когда Элизабет ясно сие не растолковывала, крайне маловероятным представлялось, что недоуменье матери когда-нибудь утихнет. Дочь старалась убедить ее в том, чему не верила сама, — что вниманье г-на Бингли к Джейн было лишь результатом обыкновенной и преходящей симпатии, коя погасла, едва он перестал видеться с Джейн, но хотя возможность сего признавалась тотчас после разъяснений, Элизабет принуждена была повторять ту же историю каждодневно. Более всего г-жу Беннет утешало, что г-н Бингли наверняка приедет назад летом.

Г-н Беннет отнесся к случившемуся иначе.

— Итак, Лиззи, — изрек он однажды, — насколько я понимаю, сестра твоя несчастлива в любви. Мои поздравления. Девушки порою ценят несчастья в любви едва ли меньше замужества. Есть о чем поразмыслить, и к тому же сие выделяет средь подруг. Когда же твой черед? Ты ведь вряд ли потерпишь, чтобы Джейн намного тебя обогнала? Ныне твоя очередь. В Меритоне у нас офицеров хватит, чтоб удручить всех молодых дам в графстве. Пускай тебе достанется Уикэм. Приятный малый, разобьет тебе сердце с блеском.

— Благодарю вас, сударь, но меня бы устроил и менее симпатичный человек. Не всем везет, как Джейн.

— Воистину, — ответствовал г-н Беннет. — Однако утешительно думать, что, приключись с тобою нечто в таком роде, нежная твоя матушка выжмет из этого все возможное.

Общество г-на Уикэма ощутимо помогало развеять унынье, кое, вследствие недавних тяжких событий, многих в Лонгборне подкосило. Семейство часто виделось с Уикэмом, и к прочим его похвальным чертам ныне прибавилась откровенность. История, кою Элизабет уже слышала, его упреки г-ну Дарси и повествованье обо всем, что Уикэм вытерпел от него, ныне было открыто признано и публично обсуждено, и всякому приятно было думать, сколь не нравился им г-н Дарси еще прежде, нежели они хоть что-то узнали.

Одна лишь юная г-жа Беннет еще предполагала, будто в сем деле возможны некие смягчающие вину обстоятельства, неизвестные хартфордширскому обществу; ее мягкая и неколебимая доброжелательность вечно молила о допущеньях и напоминала о возможностях ошибки, — однако всеми прочими г-н Дарси был порицаем как худший из людей.

Проведя неделю за увереньями в любви и планированьем счастья, г-н Коллинз наступленьем субботы был оторван от нареченной. Боль разлуки, впрочем, с его стороны, вероятно, облегчали приготовленья к приему невесты, ибо г-н Коллинз имел резоны надеяться, что вскоре после его следующего приезда в Хартфордшир будет назначен день, когда его суженая сделает его счастливейшим из смертных. Он попрощался в Лонгборне с родственниками, опять явив торжественность предыдущего расставанья, снова пожелал неотразимым племянницам здоровья и счастья и пообещал их отцу очередное благодарственное письмо.

В понедельник г-жа Беннет имела удовольствие принять своего брата и его жену, каковые, по обыкновенью, прибыли в Лонгборн на Рождество. Г-н Гарднер был человеком здравым, воспитанным и немало превосходил сестру как по части натуры, так и по части образованья. Дамам из Незерфилда оказалось бы затруднительно поверить, что персона, живущая торговлей и к тому же вблизи от собственных лавок, может быть столь благовоспитанна и приятна. Г-жа Гарднер, несколькими годами моложе г-жи Беннет и г-жи Филипс, была женщиной милой, умной и изысканной, большой любимицей всех своих лонгборнских племянниц. Особое расположенье царило между нею и двумя старшими. Последние нередко гостили у нее в городе.

Первой задачею г-жи Гарднер по прибытии стало распределенье подарков и описанье последних мод. По свершеньи сего ей предстояла менее деятельная роль. Настал ее черед слушать. Г-же Беннет было о чем погоревать и на что пожаловаться. С ними всеми крайне дурно обошлись с тех пор, как она в последний раз видела невестку. Две ее девочки стояли на пороге замужества, а в результате все пошло прахом.

— Джейн я не виню, — продолжала она. — Джейн вышла бы за господина Бингли, кабы могла. Но Лиззи! Ах, сестрица, как тяжко думать, что она ведь могла бы уже стать женою господина Коллинза, кабы не ее упрямство. Он сделал ей предложенье в этой самой комнате, а она ему отказала. И что теперь? Леди Лукас выдаст дочь прежде меня, а поместье Лонгборн погрязло в майорате. Лукасы эти, сестрица, — еще какие хитрюги. Все заграбастают, до чего дотянутся. Мне жаль так про них говорить, но ведь это правда. Нервы мои истерзаны, мне дурно от того, что мне так перечат в собственной семье, а соседи мои только о себе и думают. Однако приезд твой нынче — величайшее утешенье, и я очень рада тому, что ты нам рассказала про длинные рукава.

Г-жа Гарднер, коя сии новости по большей части знала из писем Джейн и Элизабет, отвечала сестре вскользь, а затем из сочувствия к племянницам сменила предмет беседы.

После, оставшись наедине с Элизабет, г-жа Гарднер вновь вернулась к этой теме.

— Похоже, для Джейн сие было весьма желанной партией, — сказала она. — Мне очень жаль, что дело сорвалось. Но подобное так часто случается! Молодой человек, каким ты описываешь господина Бингли, столь легко влюбляется в красивую девушку на несколько недель, а едва случай понудит их к разлуке, забывает столь легко, что подобная изменчивость весьма распространена.

— Само по себе сие блестящее утешенье, — отвечала Элизабет, — только оно не подходит нам. Мы пострадали не от случая. Нечасто выходит так, что вмешательство друзей понуждает независимого и состоятельного молодого человека позабыть девушку, в кою он был неистово влюблен всего несколькими днями ранее.

— Сие выраженье — «неистово влюблен» — столь тривиально, столь сомнительно, столь неопределенно, что не объясняет мне ничего. Оно не реже применяется к чувствам, возникшим после получасового знакомства, нежели к подлинной, сильной привязанности. Поведай же мне, сколь неистова была любовь господина Бингли?

— В жизни не видала более многообещающей склонности. Он перестал обращать вниманье на остальных, был совершенно ею поглощен. Всякий раз, когда они виделись, сие было все очевиднее и откровеннее. На своем балу он обидел двух или трех дам, не пригласив их танцовать, и я сама дважды, обращаясь к нему, не получала ответа. Возможны ли приметы яснее? Разве общая неучтивость не есть сама сущность любви?

— О да — той разновидности любви, кою, очевидно, он питал. Бедняжка Джейн! Мне жаль ее, ибо при ее складе ума она, пожалуй, не сразу оправится. Лучше бы сие случилось с тобою, Лиззи, — ты бы скорее отсмеялась и выкарабкалась. Но как думаешь, возможно ли уговорить ее поехать с нами? Смена обстановки может быть полезна — и, возможно, некоторое отдохновенье от дома равно принесет пользу.

Элизабет, очень обрадованная, не усомнилась, что Джейн охотно согласится.

— Надеюсь, — прибавила г-жа Гарднер, — на нее не повлияют соображенья касательно этого молодого человека. Мы живем в столь разных кварталах, знакомства наши столь различны, и, как тебе прекрасно известно, мы столь редко выходим в люди, — не приходится ожидать, что они вообще встретятся, если, конечно, он не явится к ней с визитом.

— А сие решительно невозможно, ибо нынче он под опекою своего друга, а господин Дарси не потерпит, чтобы господин Бингли посещал Джейн в подобном квартале! Милая моя тетушка, да как вы могли подумать? Господин Дарси, быть может, и слыхал о какой-то Грейсчёрч-стрит, но вряд ли сочтет месяц омовений достаточным, дабы очиститься от грязи, если придется туда ступить; и не усомнитесь, господин Бингли без господина Дарси и пальцем не шевельнет.

— Оно и к лучшему. Надеюсь, они вовсе не встретятся. Но разве Джейн не переписывается с его сестрой? Сестре-то уж придется ее навестить.

— Она забудет сие знакомство начисто.

Но невзирая на уверенность, с коей Элизабет постаралась изложить сие соображенье, а равно другое, поинтереснее, о том, что Бингли не позволяют видеться с Джейн, она жаждала, чтобы все повернулось иначе, и по тревожном размышленьи пришла к выводу, что дело не представляется ей вовсе безнадежным. Возможно — вероятно, порой казалось ей, — что привязанность его можно возродить, а влиянье друзей успешно побороть более естественным воздействием очарования Джейн.

Юная г-жа Беннет с удовольствием приняла тетушкино приглашенье, помышляя о семействе Бингли только в том смысле, что, поскольку Кэролайн не живет в одном доме с г-ном Бингли, она, Джейн, сможет временами проводить с подругой утро, не рискуя увидеть ее брата.

Чета Гарднер пробыла в Лонгборне неделю; Филипсы, Лукасы и офицеры занимали ее что ни день. Г-жа Беннет столь рьяно устраивала развлеченья для брата и невестки, что те ни разу не сели обедать в семейном кругу. Когда им предстояло быть дома, неизменно присутствовали офицеры, среди коих безусловно оказывался г-н Уикэм, и в подобных случаях г-жа Гарднер, заподозрившая неладное после теплых похвал Элизабет в его адрес, пристально за обоими наблюдала. Из увиденного она не сделала вывода, что они серьезно влюблены, однако их предпочтение друг друга было вполне очевидно и слегка ее встревожило; она решила перед отъездом из Хартфордшира побеседовать с Элизабет и объяснить, сколь неблагоразумно поощрять такую привязанность.

Г-жу Гарднер Уикэм в силах был порадовать и помимо своих талантов. Лет десять-двенадцать назад, еще до замужества, она немало времени провела в той части Дербишира, из коей происходил он. Потому у них нашлось немало общих знакомцев, и хотя молодой человек редко бывал там после смерти отца Дарси, случившейся пять лет назад, в его власти оказалось сообщить г-же Гарднер более свежие новости о прежних ее друзьях, нежели те, кои в состояньи была раздобыть она сама.

Г-жа Гарднер бывала в Пемберли и прекрасно знала покойного г-на Дарси. Сие, таким образом, стало неисчерпаемой темою для бесед. Сравнивая свои воспоминанья о Пемберли с подробнейшими описаньями, кои мог предоставить Уикэм, и вознося хвалы нраву покойного владельца поместья, г-жа Гарднер доставляла удовольствие равно собеседнику и себе. Услышав о том, как обошелся с Уикэмом нынешний г-н Дарси, она попыталась припомнить, что такого подходящего слыхала о нраве сего джентльмена, когда последний был ребенком, и в конце концов уверилась, будто помнит, как прежде поговаривали, что г-н Фицуильям Дарси — мальчишка весьма гордый и злонравный.

Предостереженье г-жи Гарднер было скрупулезно и любезно изложено Элизабет при первой же возможности побеседовать наедине; честно поведав свои соображенья, г-жа Гарднер продолжала следующим манером:

— Ты слишком разумная девочка, Лиззи, чтобы влюбиться лишь потому, что тебя от сего предостерегают, а потому я не боюсь говорить прямо. Серьезно, на твоем месте я бы побереглась. Не втягивайся сама и не втягивай его в отношенья, ввиду отсутствия средств абсолютно неблагоразумные. Я ничего не имею против него — он весьма интересный молодой человек, и, будь у него деньги, как ему сие полагается, я бы сказала, что лучшего для тебя и желать невозможно. Но при нынешних обстоятельствах не позволяй своей симпатии увлечь тебя. Ты обладаешь разумом, и мы все надеемся, что ты им воспользуешься. Твой отец полагается на твою решительность и безупречность. Не разочаровывай отца.

— Милая моя тетушка, сие и впрямь серьезно.

— Да, и я надеюсь понудить к серьезности и тебя.

— Что ж, тогда вам вовсе не о чем тревожиться. Я позабочусь о себе и о господине Уикэме. Он не влюбится в меня, если я смогу сие предотвратить.

— Элизабет, ты сейчас несерьезна.

— Прошу простить. Я попробую еще раз. В настоящее время я не влюблена в господина Уикэма — нет-нет, совершенно точно нет. Однако он наиприятнейший человек, какого я только встречала, ни в какое сравненье не идет с прочими, — и если он поистине привяжется ко мне… полагаю, лучше бы сего не случилось. Я понимаю, сколь сие неблагоразумно. Ах, этот ужасный господин Дарси! Мненье отца мне весьма почетно, и я была бы несчастна, сего мненья лишившись. Отец, однако, расположен к господину Уикэму. Говоря коротко, моя милая тетушка, мне было бы очень жаль принести несчастья кому-либо из вас, но поскольку всякий день мы видим, что, если есть расположенье, нехватка состоянья редко препятствует молодым людям обручаться, как могу я обещать, что окажусь мудрее столь многих мне подобных, если явлен мне будет соблазн, или откуда мне знать, если уж на то пошло, что сопротивляться будет мудро. Таким образом, я могу лишь обещать, что не стану торопиться. Я не поспешу уверить себя, что обо мне он мечтает более всего. Будучи с ним в обществе, я не стану навязываться. В общем, я буду очень стараться.

— Возможно, уместно было бы также, чтобы ты не поощряла его приходить сюда столь часто. Хотя бы не напоминала матери его приглашать.

— Как я поступила на днях, — смущенно улыбнулась Элизабет. — Это правда, от сего с моей стороны было бы мудро воздержаться. Однако не думайте, что он всегда приходит так часто. На этой неделе его то и дело приглашают из-за вас. Вы же знаете, у моей матушки водятся идеи насчет того, что гостей потребно беспрестанно занимать обществом. Но, клянусь честью, я сделаю все, что сочту наиболее мудрым; теперь, я надеюсь, вы довольны.

Тетушка уверила ее, что довольна; Элизабет поблагодарила ее за добрые подсказки, и они расстались — замечательный пример подобного совета, не понудившего к негодованью.

Г-н Коллинз вернулся в Хартфордшир вскоре после того, как отбыли чета Гарднер и Джейн, но поскольку он нашел приют у Лукасов, приезд его не доставил г-же Беннет особых неудобств. Женитьба г-на Коллинза стремительно надвигалась, и г-жа Беннет в конце концов смирилась до того, что признала сие событье неизбежным и даже злорадно то и дело сообщала, как «желала бы, чтоб они оказались счастливы». Свадьбу назначили на четверг, а в среду юная г-жа Лукас нанесла прощальный визит, и когда поднялась, дабы откланяться, Элизабет, устыженная неучтивостью матери и ее неохотными пожеланьями счастья, а равно искренне тронутая сама, проводила подругу из комнаты.

Когда они вместе спускались по лестнице, Шарлотта молвила:

— Я рассчитываю, что ты будешь часто мне писать, Элайза.

— Уж в этом не сомневайся.

— И я хотела бы попросить об одолжении. Не приедешь ли меня навестить?

— Я надеюсь, мы будем нередко видеться в Хартфордшире.

— Некоторое время я вряд ли смогу отлучаться из Кента. Обещай, что приедешь в Хансфорд.

Элизабет не смогла отказать, хотя предвидела, что визит сей доставит мало удовольствия.

— Папа́ и Мария приедут в марте, — прибавила Шарлотта, — и я надеюсь, ты согласишься составить им общество. Честное слово, Элайза, я буду рада тебе, как любому из них.

Свадьба состоялась; невеста и жених из церкви отправились в Кент, и всем, по обыкновенью, на сей счет нашлось что сказать или послушать. Вскоре Элизабет получила от подруги письмо; корреспонденция их стала регулярной и частой, как раньше, но прежняя искренность была невозможна. Составляя свои письма, Элизабет неизменно постигала, что вся радость дружбы испарилась, и, хоть полна была решимости не дать слабины в переписке, поступала сим манером скорее ради прошлого, нежели настоящего. Первые письма Шарлотты вскрывались с немалым рвеньем — как можно было не любопытствовать, что́ Шарлотта расскажет о новом доме, как ей понравится леди Кэтрин и насколько счастливой она посмеет себя объявить? — впрочем, Элизабет обнаруживала, что Шарлотта выражалась в точности так, как предвиделось. Она писала жизнерадостно, была, по видимости, окружена удобствами и не поминала ничего такого, чего не могла похвалить. Дом, обстановка, окрестности и дороги пришлись ей совершенно по вкусу, а поведенье леди Кэтрин оказалось весьма дружелюбным и любезным. Так изображал Хансфорд и Розингс г-н Коллинз — Шарлотта лишь здравым манером смягчала картину; Элизабет понимала, что следует дождаться визита к подруге, дабы узнать остальное.

Джейн уже черкнула сестре пару строк, дабы сообщить о благополучном прибытьи в Лондон, а когда написала снова, Элизабет понадеялась, что сестра в силах сообщить что-нибудь о семействе Бингли.

Ее нетерпенье было вознаграждено, как обычно вознаграждается нетерпенье. Джейн пробыла в городе неделю, не увидев Кэролайн и не получив от нее весточки. Сие Джейн, впрочем, объясняла тем, что ее последнее письмо подруге из Лонгборна, очевидно, было по случайности утеряно.

Джейн написала снова, повидавшись с юной г-жою Бингли.

Над сим посланьем Элизабет покачала головою. Оно убедило ее, что лишь случайность известит г-на Бингли о пребываньи ее сестры в городе.

Миновали четыре недели, а Джейн не видала его ни разу. Она старалась уверить себя, что о сем не жалеет, но более не могла закрывать глаза на невниманье юной г-жи Бингли. Две недели всякий день до обеда прождав дома, а всякий вечер изобретая новое оправданье, она в конце концов приняла гостью; краткость визита, и более того — перемена в манерах посетительницы более не позволили Джейн обманываться. Письмо, кое написала она сестре, поведает о ее переживаньях:

Письмо сие ранило Элизабет, однако она воспрянула при мысли, что Джейн более не станет обманываться — во всяком случае, в сестре Бингли. Все ожиданья касательно брата ныне умерли абсолютно. Элизабет даже не пожелала бы возобновленья его ухаживаний. Личность его падала в ее глазах все ниже с каждым рассужденьем; в наказанье ему и, возможно, ради блага Джейн Элизабет всерьез надеялась, что он вскорости женится на сестре г-на Дарси, ибо, судя по рассказам Уикэма, сия девушка заставит его немало пожалеть о том, от чего он отказался.

Примерно тогда же г-жа Гарднер напомнила Элизабет обещанье касательно сего джентльмена и потребовала вестей; Элизабет таковыми располагала, и они скорее приносили удовлетворенье тетушке, нежели ее племяннице. Его очевидная склонность сошла на нет, его ухаживанье завершилось, ныне он восхищался другою. Наблюдательность дозволяла Элизабет все сие замечать, и однако ей удавалось взирать и писать об этом без ощутимой боли. Сердце ее было затронуто лишь слегка, а тщеславье утешено мыслью о том, что его единственной избранницей стала бы она, если б сие дозволили средства. Внезапное обретенье десяти тысяч фунтов было наиболее очаровательной чертою юной дамы, коей Уикэм ныне старался понравиться, однако Элизабет, чье зренье, пожалуй, было замутнено несколько более, нежели в случае с Шарлоттою, не злилась на него за желанье обрести независимость. Напротив, что может быть естественнее; и, будучи в силах допустить, что пренебреженье ею стоило ему немалой борьбы с собой, она готова была признать его шаг мудрым и желанным для обоих и совершенно искренне пожелать ему счастья.

Все сие было изложено г-же Гарднер; описав событья, Элизабет засим продолжила следующим манером:

Январь и февраль, подарившие разве что прогулки до Меритона, порою слякотные, а порою зябкие, миновали без никаких более великих событий в лонгборнском семействе. В марте Элизабет предстояло отправиться в Хансфорд. Поначалу она не слишком серьезно помышляла о поездке, однако Шарлотта, как вскоре выяснилось, на приезд подруги рассчитывала, и со временем та стала взирать на сию перспективу с бо́льшим удовольствием, а равно с большею уверенностью. Разлука обострила ее желанье вновь увидеть Шарлотту и подточила отвращенье к г-ну Коллинзу. В поездке была новизна; к тому же с подобной матерью и столь неприветливыми сестрами дом был небезупречен, и перемена обладала своими прелестями. Кроме того, путешествие позволит ей взглянуть на Джейн; говоря коротко, с приближеньем назначенного дня Элизабет была бы немало расстроена отсрочкою. Все, однако, прошло гладко и в конце концов устроилось, как Шарлотта и планировала. Элизабет поедет в сопровожденьи сэра Уильяма и его второй дочери. Прожект был заранее дополнен ночью в Лондоне и стал совершенен, какими только бывают прожекты.

Огорчительно было лишь расстаться с отцом, каковой, разумеется, намеревался скучать и, едва зашла речь об отъезде дочери, так вознегодовал, что велел писать ему и даже почти обещал отвечать.

С г-ном Уикэмом Элизабет попрощалась совершенно по-дружески — а он, пожалуй, даже более того. Нынешние устремленья не заставили его позабыть, что Элизабет была первой, кто взволновала его и заслужила его вниманье, первой, кто слушала и сочувствовала, первой, кем он восхищался, и в его прощании, пожеланьях ей всяческих услад, напоминаньи о том, чего стоит ожидать от леди Кэтрин де Бёрг, и допущеньи, что их мненья о ней — их мненья обо всех — неизменно будут тождественны, звучала забота, интерес, кой, полагала Элизабет, навсегда свяжет их двоих искреннейшим расположеньем; она рассталась с Уикэмом в убежденности, что он, женатый или же холостой, навеки останется для нее образцом очарованья и приятности.

Назавтра спутники ее были не того сорта, кой способен был его приятность затмить. Сэр Уильям Лукас и дочь его Мария, девочка добродушная, но пустоголовая, как ее отец, не в силах были сообщить что-либо достойное вниманья, и речи их Элизабет слушала, радуясь им немногим более, нежели грохоту кареты. Элизабет любила нелепости, однако знала сэра Уильяма слишком давно. Ничего нового не мог он поведать ей о чудесах своего представленья ко двору и рыцарства, а любезности его были изношены, как и его рассказы.

Предстояло одолеть всего двадцать четыре мили, а отбыли путники так рано, что очутились на Грейсчёрч-стрит к полудню. Джейн из окна гостиной наблюдала, как они подъезжают к двери г-на Гарднера; когда они вступили в прихожую, Джейн выбежала им навстречу, и Элизабет, пристально вглядевшись в ее лицо, с удовольствием обнаружила, что сестра здорова и красива, как всегда. На лестнице расположился отряд маленьких мальчиков и девочек, чье нетерпеливое предвкушенье прибытия кузины не дозволило ждать в гостиной и чья застенчивость, поскольку они не виделись с кузиною год, не пускала их сойти ниже. В доме царили веселье и доброта. День прошел весьма приятственным манером: до обеда — за суматохою и походами в лавки, вечер — в одном из театров.

Там Элизабет постаралась сесть подле тетушки. Первым предметом их беседы стала Джейн, и Элизабет была скорее опечалена, нежели удивлена, в ответ на подробнейшие свои вопросы услышав, что, хотя Джейн неизменно старается поддерживать бодрость духа, порою у нее случаются припадки унынья. Резонно, впрочем, было полагать, что сие долго не продлится. Кроме того, г-жа Гарднер изложила племяннице детали визита на Грейсчёрч-стрит юной г-жи Бингли и пересказала беседы, кои в разное время вела с Джейн и кои доказывали, что та искренне вознамерилась прервать сие знакомство. Затем г-жа Гарднер поиронизировала над племянницею касательно дезертирства Уикэма и похвалила ее за выдержку.

— Но, милая моя Элизабет, — прибавила она, — что за девушка сия госпожа Кинг? Мне было бы жаль полагать нашего друга корыстолюбцем.

— Милая тетушка, каково различье меж корыстолюбием и благоразумьем в брачных делах? Где заканчивается осмотрительность и начинается алчность? На Рождество вы опасались, что он женится на мне, ибо сие неблагоразумно; а теперь, поскольку он пытается заполучить девушку всего лишь с десятью тысячами фунтов, вы желаете объявить его корыстолюбцем.

— Если ты мне расскажешь, что за девушка сия госпожа Кинг, я пойму, что думать.

— По-моему, она очень славная. Ничего дурного мне о ней неизвестно.

— Но он вовсе не обращал на нее вниманья, пока смерть ее деда не наделила ее сим состояньем.

— Ну да — а зачем ему? Если ему не позволено добиваться моего вниманья, поскольку я лишена средств, что подвигнет его полюбить девушку, к коей он пребывал равнодушен и коя равно бедна?

— Но как-то неприлично устремлять вниманье к ней столь вскоре после сего событья.

— Человек в стесненных обстоятельствах не располагает временем для изящной личины, кою надевают прочие. Если она не возражает, чего ради возражать нам?

— То, что не возражает она, не оправдывает его. Сие лишь доказывает, что она сама чего-то лишена — рассудка или же чувства.

— Что ж, — вскричала Элизабет, — судите, как вам угодно. Пусть он будет корыстолюбцем, а она дурочкой.

— Нет, Лиззи, мне сие не угодно. Мне, изволишь ли видеть, было бы жаль дурно думать о молодом человеке, столь долго жившем в Дербишире.

— А, ну если в этом все дело, я весьма дурно думаю о молодых людях, живущих в Дербишире, а их близкие друзья, обитающие в Хартфордшире, немногим лучше. Меня от всех них тошнит. Слава Богу, завтра я отправлюсь туда, где живет человек, не обладающий ни единой приятной чертою и не располагающий ни манерами, ни разумом, кои могли бы с ним примирить. Пожалуй, только с глупыми мужчинами и стоит знаться.

— Будь осторожнее, Лиззи, речь сия весьма отдает разочарованьем.

Прежде чем их разлучило завершенье пьесы, Элизабет была нежданно осчастливлена приглашеньем сопровождать дядюшку с тетушкой в увеселительной поездке, каковую они планировали предпринять летом.

— Мы еще толком не знаем, далеко ли заедем, — пояснила г-жа Гарднер, — но, быть может, в Озерный край.

Невозможно было обрадовать Элизабет больше, и согласие ее прозвучало охотно и благодарно.

— Милая моя дорогая тетушка! — в восторге вскричала Элизабет. — Какое счастье! Какое наслажденье! Вы вернули мне жизнь и силы! Прощайте, разочарованье и сплин. Что мужчины в сравненьи с камнями и скалами? Ах! сколь блаженны будут сии часы! А когда мы все-таки вернемся, не уподобимтесь прочим путешественникам, кои не способны хоть о чем-нибудь поведать внятно. Мы будем понимать, где побывали, — мы вспомним, что представало нашим взорам. Озера, горы и реки не смешаются в воображеньи нашем, а пытаясь описать пейзаж, мы не станем спорить о его расположеньи. Да не будут наши первые излиянья невыносимы, подобно излияньям всех прочих путников.

Назавтра все в пути виделось Элизабет новым и занимательным, и дух ее взбодрился, ибо она узрела, что сестра ее выглядит хорошо, и посему нет причин опасаться за ее здравие, а грядущее путешествие к северу повергало ее в неустанный восторг.

Когда карета свернула с большака на дорогу к Хансфорду, все взоры принялись выискивать пасторский дом, и всякий поворот обещал предъявить сие жилище взгляду. Пообок тянулась ограда Розингс-парка. Элизабет улыбалась при воспоминаньи обо всем, что слыхала о его обитателях.

В конечном итоге глаз различил очертанья дома. Сад, что полого спускался к дороге, дом посреди сада, зеленый палисад и лавровые изгороди — все свидетельствовало о том, что путешественники прибыли на место. В дверях возникли г-н Коллинз и Шарлотта, а карета средь всеобщих кивков и улыбок остановилась у воротец, откуда вела к дому гравийная дорожка. Мгновенье спустя гости выбрались из кареты, и все возликовали при виде друг друга. Г-жа Коллинз приветствовала подругу с живейшим удовольствием, и сия нежная встреча понуждала Элизабет радоваться приезду все больше. Она тотчас увидела, что брак не переменил манер ее двоюродного дяди; формальная любезность его осталась прежней, и он несколько минут продержал племянницу у ворот, удовлетворяя свое любопытство относительно членов ее семейства. Затем без дальнейших проволочек, за вычетом указанья на изящность ворот, гости были препровождены в дом, и едва они очутились в гостиной, хозяин повторно с нарочитой формальностью приветствовал их в скромном своем обиталище и скрупулезно повторил все предложенья супруги испить освежающего.

Элизабет готовилась узреть г-на Коллинза в сияньи славы и не могла отделаться от мысли, что, предъявляя взорам гостей удачные размеры комнаты, вид и обстановку, г-н Коллинз адресовался главным образом к ней, Элизабет, словно желая дать ей понять, что́ она потеряла, ему отказав. Но хотя вокруг царили опрятность и уют, Элизабет не находила в себе сил порадовать дядю малейшим знаком покаянья и в основном глядела на подругу, удивляясь, как умудряется та сохранять столь жизнерадостное обличье при подобном спутнике жизни. Всякий раз, когда г-н Коллинз изрекал нечто, чего супруге его резонно было устыдиться, Элизабет невольно устремляла взгляд на Шарлотту. Раз-другой Элизабет различила слабый румянец, однако в целом Шарлотта мудро предпочитала все пропускать мимо ушей. Просидев в гостиной достаточно, чтобы восхититься всяким предметом мебели окрест, от буфета до каминной решетки, поведать о поездке и обо всем, что имело место в Лондоне, они были приглашены г-ном Коллинзом прогуляться в саду, каковой оказался велик и тщательно спланирован и ухаживаньем за каковым хозяин себя занимал. Работа в саду была одним из наиболее приличествующих ему удовольствий, и Элизабет восхищалась, слушая, с каким самообладаньем Шарлотта описывает, сколь полезно сие для здоровья, и утверждает, что поощряет сие занятье возможно более. В саду г-н Коллинз, первым шагая дорожками и тропинками и едва позволяя гостям облечь в слова похвалы, коих сам же и требовал, являл им всякий пейзаж с дотошностью, решительно превосходившей красоту оного. Хозяин способен был исчислить поля по любую сторону от сада и известить, сколько деревьев растет в самой дальней рощице. Но из всех пейзажей, коими могли похвастаться сад, графство или же королевство, ни один не сравнился бы с видом на Розингс, открывавшимся с полянки меж деревьев, что росли на границе сада почти против дома. Розингс был зданьем роскошным и современным и живописно располагался на холме.

Из сада г-н Коллинз повел бы их на два свои луга, но поскольку дамы не надели туфель, кои смогли бы противостоять остаткам белой изморози, повернул назад, и пока его занимал сэр Уильям, Шарлотта повела сестру и подругу по дому, весьма довольная, вероятно, тем, что ей представилась возможность показать свое жилище без мужниной помощи. Дом был сравнительно мал, но хорошо выстроен и удобен; отделка и устройство отличались опрятностью и логичностью, кои Элизабет целиком приписала талантам Шарлотты. Если позабыть о г-не Коллинзе, в доме все дышало умиротвореньем, а из откровенной радости Шарлотты Элизабет заключила, что о г-не Коллинзе, очевидно, здесь забывают нередко.

Элизабет уже выяснила, что леди Кэтрин пребывает в графстве. О сем вновь зашла речь за обедом, когда г-н Коллинз, усевшись за стол, отметил:

— Да, госпожа Элизабет, вы будете иметь честь узреть леди Кэтрин де Бёрг в ближайшее воскресенье в церкви, и стоит ли говорить, что она восхитит вас. Она — воплощенная приветливость и снисходительность, и я склоняюсь к убеждению, что вы будете почтены толикой ее вниманья по завершеньи службы. Я едва ли сомневаюсь, что она станет подразумевать вас и мою сестру Марию при любом приглашеньи, коим удостоит нас в протяженьи вашего визита. С дражайшей моей Шарлоттою она очаровательна. Мы дважды в неделю обедаем в Розингсе, и ни разу нам не дозволили отправиться домой пешком. Всякий раз нам закладывают экипаж ее светлости. Один из экипажей ее светлости, должен уточнить я, ибо она располагает несколькими.

— Леди Кэтрин в самом деле весьма почтенная, здравая дама, — прибавила Шарлотта, — и крайне заботливая соседка.

— Совершенно верно, дражайшая моя, именно о том я и веду речь. Она из тех женщин, уваженье к коим не может быть чрезмерно.

Вечер прошел по большей части за новостями из Хартфордшира и пересказом всего, что уже было написано, а когда он завершился, Элизабет в одиночестве своей спальни не могла не поразмыслить о довольстве Шарлотты, не постичь деликатности ее водительства супругом, не оценить самообладанья ее терпимости к оному и не признать, что сие осуществляется великолепно. Равно не могла она не предвкушать своего гостеванья, мирного теченья обычных занятий, досадных вмешательств г-на Коллинза и веселья сношений с Розингсом. Вскоре все уладилось ее живым воображеньем.

Назавтра около полудня, когда Элизабет у себя в комнате готовилась прогуляться, внезапным шумом внизу был явлен переполох в целом доме; послушав минуту, Элизабет различила, как кто-то зовет ее, в ужасной спешке мчась вверх по лестнице. Элизабет открыла дверь и на площадке обнаружила Марию, коя, задыхаясь от ажитации, закричала:

— Ах, дорогая моя Элайза! Поторопись в столовую — о, какое зрелище! Я тебе не скажу, что там. Скорее, сию же минуту спускайся.

Напрасно Элизабет задавала вопросы — Мария не желала сообщить ей ничего более, и в погоне за сим чудом они побежали в столовую, окнами выходившую на лужайку; у ворот сада остановился фаэтон, в коем сидели две дамы.

— И все? — вскричала Элизабет. — Я-то думала, хотя бы свиньи по саду разбежались, а тут всего лишь леди Кэтрин и ее дочь!

— Да ну тебя, дорогая, — отвечала Мария, немало потрясенная ошибкою. — Это не леди Кэтрин. Старая дама — это госпожа Дженкинсон, которая живет с ними. А другая — юная госпожа де Бёрг. Только взгляни на нее. Какая крошечная! Кто бы мог подумать, что она такая худенькая и маленькая!

— Сие с ее стороны чудовищно грубо — держать Шарлотту на таком ветру. Почему она не заходит?

— О, Шарлотта говорит, она заходит редко. Сие наивысочайшая милость, если юная госпожа де Бёрг заходит в дом.

— Наружность ее мне нравится, — отметила Элизабет, занятая иными помыслами. — Она болезненная и сердитая. Да, она ему подходит. Идеальная будет для него жена.

Г-н Коллинз и Шарлотта стояли в воротах, беседуя с дамами, а сэр Уильям, к немалому развлеченью Элизабет, воздвигся в дверях, трепетно созерцая явленное ему величье и беспрестанно кланяясь всякий раз, когда юная г-жа де Бёрг взглядывала в его сторону.

В конце концов беседа себя исчерпала; дамы отбыли, а все прочие вернулись в дом. Едва узрев девушек, г-н Коллинз принялся поздравлять их с невероятной удачею; сие Шарлотта разъяснила, сообщив, что назавтра все собранье приглашено в Розингс к обеду.

Сие приглашенье повергло г-на Коллинза в пароксизмы ликованья. Сего он и желал — случая предъявить потрясенным гостям величье покровительницы и показать, сколь любезна она с ним и его супругою, а то, что подобная возможность была дарована ему столь скоро, служило доказательством такого снисхождения леди Кэтрин, что г-н Коллинз уж и не знал, как восхищаться.

— Должен признать, — молвил он, — я бы ничуть не удивился приглашенью ее светлости испить чаю и провести в Розингсе воскресный вечер. Зная ее приветливость, я скорее предполагал, что сие произойдет. Но кто бы мог предвидеть подобное вниманье? Кто бы мог вообразить, что мы будем приглашены к обеду (и, более того, приглашены всем обществом) едва ли не сразу после вашего прибытья!

— Я не столь поражен случившимся, — отвечал сэр Уильям, — ибо мое положенье в жизни дозволило мне обрести знанье о том, каковы поистине манеры великих людей. При дворе вполне обычны подобные примеры изысканного воспитанья.

Весь день и следующее утро в доме едва ли говорили о чем-либо, помимо визита в Розингс. Г-н Коллинз тщательно информировал гостей о том, чего следует им ожидать, дабы подобные залы, множество слуг и роскошный обед не ошеломили гостей вовсе.

Когда дамы направились одеваться, г-н Коллинз сказал Элизабет:

— Не поставьте себя в неловкое положенье своим нарядом, дражайшая моя племянница. Леди Кэтрин вовсе не требует от нас элегантности платьев, кое приличествует ей и ее чаду. Я бы посоветовал вам надеть то платье из вашего гардероба, что превосходит прочие; для большего поводов нет. Леди Кэтрин не подумает о вас дурно, если вы будете одеты просто. Она предпочитает, чтобы соблюдались различья в чинах.

Пока они одевались, раза два или три он подходил к дверям и советовал дамам поторопиться, ибо леди Кэтрин сугубо возражает, если ее обед задерживается. Столь устрашающие описанья ее светлости и ее образа жизни немало перепугали не слишком привычную к обществу Марию Лукас; свой визит в Розингс она предвкушала с не меньшими опасеньями, нежели ее отец — свое представленье ко двору.

Погода стояла чудесная, и они с удовольствием прогулялись полмили по парку. Всякий парк обладает своей красотою и пейзажами, и Элизабет узрела много приятного глазу, хотя и не пережила тех восторгов, на кои, как сего ожидал г-н Коллинз, зрелищу следовало ее вдохновить, и осталась равнодушною к исчисленью окон на фасаде дома и повествованью о том, сколько стоило сэру Льюису де Бёргу остекленье.

Когда они всходили по ступенькам в вестибюль, тревога Марии росла поминутно, и даже сэр Уильям лишился полной невозмутимости. Элизабет отвага не изменила. О леди Кэтрин Элизабет не слыхала ничего, способного внушить почтенье пред невероятными талантами или сверхъестественными добродетелями оной дамы, и полагала, что в силах созерцать величье денег и титула без трепидации.

Из вестибюля, коего изумительные пропорции и полированную отделку г-н Коллинз отметил, истекая восторгами, они через переднюю последовали за слугами в покои, где сидели леди Кэтрин, ее дочь и г-жа Дженкинсон. Ее светлость с величайшей любезностью поднялась им навстречу, и поскольку г-жа Коллинз договорилась с супругом, что обязанность представленья гостей ляжет на ее плечи, процедура была осуществлена как подобает, без извинений и благодарностей, кои г-н Коллинз счел бы необходимыми.

Невзирая на посещенье Сент-Джеймса, при виде окружающего величья сэр Уильям был охвачен столь бесконечным трепетом, что нашел в себе смелость лишь очень низко поклониться и сесть, ни слова не молвив; дочь же его, перепуганная едва ль не до помешательства, уселась на краешек кресла, не зная, куда девать глаза. Элизабет была вполне в состояньи лицезреть все собранье и невозмутимо наблюдать за тремя дамами. Леди Кэтрин была высокой, крупной женщиной с резкими чертами, каковые прежде, вероятно, были красивы. Вид ее к себе не располагал, а манера приветствия не дозволяла визитерам забыть низшее свое положенье. Молчанье не делало ее устрашающей, но всякое слово она изрекала властно, что подчеркивало ее самомненье, и Элизабет тотчас вспомнила г-на Уикэма: судя по нынешним наблюденьям, решила она, леди Кэтрин в точности такова, какой тот ее описывал.

Изучив мать, в чьей наружности и осанке Элизабет вскоре различила сходство с г-ном Дарси, она перевела взгляд на дочь и была почти готова вместе с Марией изумиться худобе ее и миниатюрности. Ни фигурою, ни лицом дамы не походили друг на друга. Юная г-жа де Бёрг была бледна и болезненна, черты ее, хоть и недурные, были неприметны, и говорила она крайне мало — разве что, понизив голос, обращалась к г-же Дженкинсон, в обличьи коей вовсе не обнаруживалось ничего замечательного и коя пребывала совершенно поглощена словами юной г-жи де Бёрг и постановкою пред нею ширмочки подобающим манером.

Посидев несколько минут, все они были отосланы к окну, дабы ознакомиться с видом; г-н Коллинз сопроводил их, желая указать красоты, а леди Кэтрин любезно пояснила, что смотреть из окна летом гораздо приятнее.

Обед оказался роскошен; присутствовали все слуги и все предметы сервировки, кои сулил г-н Коллинз; равно в согласьи с его предсказаньем, по желанью ее светлости он был посажен против нее во главу стола и смотрелся так, будто жизнь не могла преподнести ему ничего прекраснее. Он резал, жевал и хвалил с восторженным проворством; всякое блюдо превозносилось сначала им, а затем сэром Уильямом, каковой вполне очнулся, чтобы вторить зятю манером, понуждавшим Элизабет недоумевать, как леди Кэтрин сие выносит. Впрочем, леди Кэтрин, по видимости, была довольна их самозабвенным восхищеньем и крайне милостиво улыбалась, в особенности, когда всякое блюдо на столе оказывалось для них новинкою. Обед прошел без особых разговоров. Элизабет готова была завести беседу при первом же случае, однако сидела между Шарлоттой и юной г-жою де Бёрг: первая увлеченно слушала леди Кэтрин, а последняя за всю трапезу не сказала соседке ни слова. Г-жа Дженкинсон главным образом занимала себя наблюденьем за тем, сколь мало юная г-жа де Бёрг ест, уговорами попробовать другое блюдо и опасеньями, что питомице нездоровится. Мария полагала разговоры за пределами возможного, а джентльмены только жевали и восторгались.

Когда дамы вернулись в гостиную, им оставалось только слушать леди Кэтрин, каковая до прибытья кофе разговаривала беспрерывно, излагая свое мненье по любому вопросу манером весьма решительным, кой доказывал, что к возраженьям она непривычна. Она бесцеремонно и подробно опрашивала Шарлотту о домашних делах и вывалила на нее кучу советов относительно потребной методы с таковыми разбираться; сообщила, что в столь маленьком семействе упорядочивать следует все, и проинструктировала касательно ухода за коровами и птицею. Ничто, отметила Элизабет, не ускользало от вниманья ее светлости, если предоставляло повод навязать ее волю прочим. В перерывах беседы с г-жою Коллинз она адресовала множество вопросов Марии и Элизабет — в основном последней, о родне коей знала менее всего и кою, обращаясь к г-же Коллинз, назвала благовоспитанной миловидной девицею. То и дело ее светлость спрашивала, сколько у Элизабет сестер, старшие сии сестры или младшие, вероятно ли замужество какой-либо из них, красивы ли они, образованны ли, какой экипаж держит их папенька и какова девичья фамилия ее матери.

Элизабет сознавала всю бесцеремонность подобных вопросов, однако отвечала весьма невозмутимо. Леди Кэтрин отметила:

— Поместье вашего отца, насколько я понимаю, унаследует господин Коллинз. Ради вас, — обернувшись к Шарлотте, — я сему рада, но в остальном я не вижу повода отнимать владенья у женщин. В семействе сэра Льюиса де Бёрга сие необходимым не полагалось. Вы поете, госпожа Беннет, музицируете?

— Немного.

— Ах вот оно что. Стало быть, мы однажды будем счастливы послушать вас. У нас великолепный инструмент, вероятно, лучше, чем… Попробуйте как-нибудь. А ваши сестры поют, музицируют?

— Одна сестра.

— Отчего же вы все не учились? Вам всем надлежало учиться. Все юные госпожи Уэббс играют, а у их отца доход похуже вашего. Вы рисуете?

— Нет, совершенно нет.

— Что — никто из вас?

— Никто.

— Весьма странно. Но, полагаю, вам не представилось возможности. Вашей матери следовало бы всякую весну вывозить вас в город — учителей ради.

— Моя матушка не стала бы возражать, однако отец терпеть не может Лондон.

— А гувернантка вас оставила?

— У нас никогда не было гувернантки.

— Не было гувернантки! Как сие возможно? Пять дочерей воспитаны дома без гувернантки! Никогда о подобном не слыхала. Ваша мать, вероятно, порабощена вашим образованьем.

Элизабет едва сдержала улыбку и уверила ее светлость, что ничего подобного не имеет места.

— Тогда кто же вас учил? Кто присматривал за вами? Вероятно, вы были совершенно заброшены без гувернантки.

— По сравнению с некоторыми семьями — пожалуй; но те из нас, кто желал учиться, не страдали от недостатка возможностей. Нас всегда поощряли к чтенью, у нас были все учителя, в каких мы испытывали нужду. Те, кто склонялся к праздности, могли наслаждаться таковою.

— Да уж, без сомненья; но как раз сие предотвращает гувернантка, и будь я знакома с вашей матерью, я бы весьма настойчиво рекомендовала ей таковую нанять. Я всегда утверждаю, что образованье невозможно без неумолимого и регулярного преподаванья, а к сему способна лишь гувернантка. Поразительно, сколько семей мне удалось в сем отношеньи обеспечить. Я всегда рада устроить молодую особу. Четыре племянницы госпожи Дженкинсон посредством моих связей нашли замечательные места, а всего лишь на днях я рекомендовала еще одну юную персону, лишь по случайности мне помянутую, и семья весьма счастлива ее обрести. Госпожа Коллинз, говорила ли я, что леди Меткаф заезжала вчера, дабы меня поблагодарить? Она полагает юную госпожу Поуп сокровищем. «Леди Кэтрин, — сказала она, — вы подарили мне сокровище». А кто-нибудь из ваших младших сестер, госпожа Беннет, уже вышли в свет?

— Да, сударыня, все.

— Все! Что, все пять разом? Как сие дико! А вы только вторая. Младшие представлены обществу, прежде чем старшие вышли замуж. Ваши младшие сестры, очевидно, очень молоды.

— Да, самой младшей нет шестнадцати. Вот она, пожалуй, еще слишком молода, чтоб часто бывать в свете. Но честное слово, сударыня, мне представляется, сие слишком жестоко — отчего младшие сестры не должны получить свою долю общества и развлечений лишь потому, что старшие не имеют возможности или же склонности рано выйти замуж? Родившаяся последней имеет не меньше прав на увеселенья юности, нежели та, что родилась первой. И сидеть взаперти по такой причине! Полагаю, сие вряд ли способствует сестринской любви или душевной тонкости.

— Воистину, — молвила ее светлость, — для столь юной особы вы высказываетесь крайне решительно. Сколько же вам лет?

— У меня три взрослые младшие сестры, — с улыбкою отвечала Элизабет, — а потому вряд ли ее светлость ожидает, что я сие сообщу.

Леди Кэтрин, очевидно, немало поразило отсутствие прямого ответа, и Элизабет заподозрила, что стала первым существом, кое посмело шутить пред столь величавой бесцеремонностью.

— Я уверена, вы не можете быть старше двадцати, а посему вам нет нужды скрывать свой возраст.

— Мне не двадцать один.

Когда к ним присоединились джентльмены и завершилось чаепитье, были поставлены карточные столы. Леди Кэтрин, сэр Уильям, г-н Коллинз и его супруга сели за три семерки, а юная г-жа де Бёрг предпочла казино, и две девушки имели честь споспешествовать г-же Дженкинсон в составленьи партии. Стол получился в высшей степени скучным. Едва ли произнесено было хоть слово, не касающееся игры, — разве что г-жа Дженкинсон выражала опасенья, что юной г-же де Бёрг слишком жарко или слишком холодно, чересчур светло или чересчур темно. За другим столом событья были гораздо богаче. В основном говорила леди Кэтрин — объявляла о чужих ошибках или же излагала истории о себе. Г-н Коллинз был занят — он соглашался со всем, что изрекала ее светлость, благодарил за каждую выигранную фишку и извинялся, если полагал, будто выиграл чрезмерно. Сэр Уильям по большей части безмолвствовал. Он набивал память анекдотами и благородными именами.

Когда леди Кэтрин и ее дочь наигрались, столы были убраны, г-же Коллинз предложен экипаж, с благодарностью принят, и немедленно было велено его закладывать. Засим все собранье столпилось у камина, дабы выслушать повеленья леди Кэтрин относительно завтрашней погоды. От сих наставлений их оторвало прибытье экипажа, и затем со множеством благодарственных тирад г-на Коллинза и не меньшим количеством поклонов сэра Уильяма они отбыли. Едва они отъехали от дверей, г-н Коллинз призвал Элизабет сообщить ее мненье об увиденном в Розингсе, что она и сделала — ради Шарлотты благосклоннее, нежели понуждала истина. Ее похвалы, хоть и стоили ей некоторых усилий, ни в коей мере не удовлетворили г-на Коллинза, и вскоре последний обязан был взять восхваленье ее светлости в собственные руки.

Сэр Уильям пробыл в Хансфорде всего неделю, однако успел сделать вывод, что дочь его устроена весьма удачно и имеет мужа и соседку, каких редко встретишь. Пока сэр Уильям гостил в доме, г-н Коллинз всякое утро возил его в двуколке и показывал окрестности; когда же тесть отбыл, все семейство вернулось к обычным своим занятьям, и Элизабет с благодарностью обнаружила, что после сей перемены видит родственника не чаще, ибо почти все время меж завтраком и обедом проводимо было им либо за работою в саду, либо за чтеньем, письмом и выглядываньем из окна читальни, каковое выходило на дорогу. Комната, где пребывали дамы, смотрела на зады. Поначалу Элизабет недоумевала, отчего Шарлотта не предпочитает для каждодневного пользованья столовую, коя обширнее и располагает более приятным видом, но вскоре сообразила, что у подруги имелись для сего глубокие резоны, ибо г-н Коллинз, несомненно, гораздо меньше времени проводил бы в своих апартаментах, если б дамы сидели в комнате равно живописной; и Элизабет похвалила Шарлотту за предусмотрительность.

Из гостиной лужайка не была видна, а потому дамы были обязаны г-ну Коллинзу всеми сведеньями о том, что за экипажи проезжают по дороге и в особенности сколь часто катается мимо юная г-жа де Бёрг, о чем он сообщал дамам неизменно, хотя сие происходило каждый божий день. Нередко она заезжала в пасторский дом и по несколько минут беседовала с Шарлоттой, хотя редко поддавалась на уговоры сойти с фаэтона.

Случались лишь редкие дни, когда г-н Коллинз не отправлялся пешком в Розингс, и немногие — когда супруга его не полагала, что следует поступить так же, и пока Элизабет не сообразила, что у леди Кэтрин могут отыскаться и другие бесхозные приходы, она терялась в догадках касательно потери столь многих часов. То и дело ее светлость осчастливливала их визитом, и тогда ничто в комнате не укрывалось от ее глаз. Она вникала в их занятья, инспектировала их работу и советовала свершать ее иным манером; находила недостатки в расстановке мебели или замечала халатность за служанкою, а если принимала угощенье, то, очевидно, дабы выяснить лишь, что у г-жи Коллинз чрезмерно крупные для подобного хозяйства куски мяса.

Вскоре Элизабет узнала, что знатная дама, не будучи мировой судьею графства, весьма деятельно судила в собственном приходе, мельчайшие заботы коего доносил до нее г-н Коллинз, и когда бы ни являли поселяне склонности к дракам, недовольству или же бедности, она устремлялась в деревню, дабы уладить разногласья, унять сетованья и посредством брани осенить всех гармонией и изобильем.

Развлеченье, кое представляли обеды в Розингсе, повторялось раза два в неделю, и, не считая потери сэра Уильяма и наличия лишь одного карточного стола вечерами, всякая подобная забава досконально воспроизводила первую. Образ жизни округи в целом пребывал для четы Коллинз недосягаем, а посему прочее их общенье было скудным. Сие, однако, не досаждало Элизабет, и обычно она проводила время довольно приятно; то и дело случались полчаса бесед с Шарлоттой, а погода была столь дивной для весны, что Элизабет часто и с великой радостью отправлялась гулять. Любимый ее маршрут, каковой Элизабет нередко избирала, пока прочие навещали леди Кэтрин, тянулся вдоль рощицы на границе парка, где имелась пленительная уединенная тропинка, кою, очевидно, никто, кроме Элизабет, не ценил и на коей чудилось ей, будто она спасена от любознательности леди Кэтрин.

Столь безмятежно миновали первые две недели ее пребыванья в Хансфорде. Приближалась Пасха, и в предшествующую таковой неделю в Розингсе ожидалось пополненье, что в столь узком кругу обыкновенно бывает важно. Вскоре по приезде Элизабет узнала, что в теченье ближайших недель ожидается г-н Дарси, и хотя средь ее знакомцев немного нашлось бы таких, кого она не предпочла бы сему джентльмену, с его приездом появится сравнительно новый персонаж, за коим можно будет наблюдать на приемах в Розингсе, и Элизабет, вероятно, позабавится, расчисляя, сколь безнадежны ожиданья юной г-жи Бингли, по его поведенью с кузиной, каковую ему явно предназначила леди Кэтрин, говорившая о его приезде с великим удовольствием, отзывавшаяся о нем с высочайшим восторгом и словно бы рассердившаяся по выясненьи того обстоятельства, что юная г-жа Лукас и сама Элизабет уже не раз с ним встречались.

О прибытьи его в пасторском доме стало известно вскоре, ибо г-н Коллинз, дабы возможно ранее увериться в сем самолично, все утро гулял поблизости от сторожек на Хансфорд-лейн и, поклонившись экипажу, что направлялся в Парк, с грандиозными новостями поспешил домой. На следующее утро он помчался в Розингс, дабы засвидетельствовать почтенье. Таковое потребовалось двум племянникам леди Кэтрин, ибо г-н Дарси привез с собою полковника Фицуильяма, младшего сына своего дяди, лорда ***; к величайшему удивленью всего собранья, когда г-н Коллинз вернулся домой, джентльмены его сопровождали.

Шарлотта из мужниной спальни увидела, как они переходят дорогу, и немедленно помчалась в другую комнату, сообщила девушкам, какой чести им следует ожидать, и прибавила:

— За сию любезность мне следует поблагодарить тебя, Элайза. Господин Дарси ни за что не явился бы столь скоро навестить меня.

Элизабет еле успела воспротивиться сему комплименту; о появленьи визитеров возвестил дверной колокольчик, и вскоре трое джентльменов вступили в комнату. Полковник Фицуильям, вошедший первым, был человеком лет тридцати, не красивым, однако наружностью и манерами — джентльменом до мозга костей. Г-н Дарси выглядел в точности так же, как в Хартфордшире, с обычною холодностью приветствовал г-жу Коллинз и, каковы бы ни были его чувства к ее подруге, воззрился на нее с идеальной невозмутимостью. Элизабет лишь молча присела в реверансе.

С готовностью и непринужденностью блестяще воспитанного человека полковник Фицуильям завел беседу и говорил очень приятно; кузен же его, отпустив г-же Коллинз ничтожное замечанье относительно дома и сада, некоторое время сидел, не обращаясь ни к кому. В конце концов, впрочем, любезность его пробудилась, что даже позволило ему осведомиться у Элизабет, как здоровье ее семьи.

Она отвечала ему предсказуемо и после краткой паузы прибавила:

— Моя старшая сестра уже три месяца гостит в городе. Вы ее там ненароком не встречали?

Она отлично знала, что он, разумеется, ее не встречал, однако желала поглядеть, не выдаст ли он, что знает о произошедшем меж Бингли и Джейн, и ей показалось, будто он несколько смешался, ответствуя, что не имел счастья видеться с юной г-жою Беннет. Предмет сей более не обсуждался, и вскоре джентльмены удалились.

Манерами полковника Фицуильяма в пасторском доме немало восхищались, и дамы полагали, что его присутствие немало украсит посещенья Розингса. Впрочем, лишь спустя несколько дней получили они приглашенье туда, ибо теперь, когда в Розингс-парке были гости, в обитателях пасторского дома никто не нуждался, и последние удостоились чести лишь в пасхальное воскресенье, почти неделю спустя после прибытья джентльменов, да и то при выходе из церкви были попрошены явиться под вечер. В миновавшую неделю они весьма редко видели леди Кэтрин или же ее дочь. Полковник Фицуильям за это время не раз навещал пасторский дом, однако г-на Дарси они лицезрели только в церкви.

Приглашенье, разумеется, было принято, и в должный час они присоединились к собранью в гостиной леди Кэтрин. Ее светлость приняла их любезно, однако было очевидно, что общество их отнюдь не столь желанно, сколь виделось ей, когда она более никого не могла залучить; племянники почти совершенно завладели ее вниманьем, и она беседовала с ними, в особенности с Дарси, гораздо больше, нежели со всеми прочими.

Полковник Фицуильям, похоже, был рад видеть их: все что угодно являло ему в Розингсе приятную перемену, а миловидная подруга г-жи Коллинз к тому же породила в нем немалую симпатию. Ныне он сел подле нее и приятно беседовал о Кенте и Хартфордшире, о путешествиях и домоседстве, о новых книгах и музыке — прежде Элизабет не развлекалась в сих стенах и вполовину столь замечательно; и беседовали они так воодушевленно и легко, что привлекли вниманье самой леди Кэтрин, а равно и г-на Дарси. Его любопытствующий взор уже устремлялся на них то и дело, а ее светлость вскорости разделила его чувства и признала сие напрямик, не усомнившись окликнуть:

— О чем это вы, Фицуильям? О чем вы говорите? Что вы такое рассказываете госпоже Беннет? Давайте-ка послушаем.

— Мы говорим о музыке, сударыня, — промолвил он, когда избегать ответа долее стало невозможно.

— О музыке! Тогда, прошу вас, говорите громче. Из всех предметов сей — моя особая услада. Если вы беседуете о музыке, я обязана поучаствовать. Я уверена, в Англии немного найдется людей, кои наслаждаются музыкою неподдельнее меня или же обладают более острым природным вкусом. Если б я училась, я бы достигла великого мастерства. Равно и Энн, если б здоровье позволило ей заниматься. Я убеждена, что она бы музицировала восхитительно. Как идут дела у Джорджианы, Дарси?

Г-н Дарси с нежными похвалами отозвался о мастерстве сестры.

— Я весьма рада слышать столь добрый отзыв, — сказала леди Кэтрин, — и прошу вас, передайте ей от меня, что ей не придется ожидать блестящих успехов, если она не станет усердно заниматься.

— Уверяю вас, сударыня, — отвечал он, — в подобном совете нет нужды. Она занимается постоянно.

— Оно и к лучшему. Тут нельзя перестараться, и когда я буду ей писать, я велю ей ни в коем случае не бросать занятий. Я часто говорю юным дамам, что без постоянных занятий им не добиться никакой искусности в музыке. Я несколько раз говорила госпоже Беннет, что она никоим образом не будет играть поистине хорошо, если не станет заниматься больше, и хотя у госпожи Коллинз фортепьяно нет, госпожа Беннет вполне может, о чем я говорила не раз, всякий день приходить в Розингс и играть на фортепьяно в комнате госпожи Дженкинсон. В том крыле, как вы понимаете, она никому не помешает.

Г-н Дарси, очевидно, слегка устыдился грубости тетушки и не отвечал.

Когда допили кофе, полковник Фицуильям напомнил Элизабет, что та обещала ему сыграть, и она тотчас села за фортепьяно. Он подтащил ближе стул. Леди Кэтрин прослушала половину песни, а затем вновь заговорила с другим племянником, пока тот не отошел прочь и, по обыкновенью неспешно, не направился к инструменту, расположившись так, чтобы ясно видеть миловидную исполнительницу.

Элизабет сие заметила, в первой же паузе обернулась к нему с лукавой улыбкою и сказала:

— Вы намерены устрашить меня, господин Дарси, столь торжественно явившись меня послушать? Но я не встревожусь, хоть сестра ваша и играет столь блестяще. Есть во мне упрямство, что не позволяет страшиться по чужому веленью. При всякой попытке меня запугать храбрость моя восстает.

— Я не стану утверждать, будто вы ошибаетесь, — отвечал он, — ибо вы не можете всерьез подозревать, будто я замышлял встревожить вас, и я имею удовольствие знать вас достаточно давно, чтобы понимать: порою вы с величайшим удовольствием провозглашаете мненья, кои, по сути дела, вам не принадлежат.

Элизабет от души рассмеялась над подобным своим портретом и сказала полковнику Фицуильяму:

— Ваш кузен сообщит вам крайне приятное понятье обо мне и научит вас не верить ни единому моему слову. Мне на редкость не повезло встретить того, кто столь умело разоблачает истинную мою натуру, в краях, где я надеялась сойти за человека с приличной репутацией. В самом деле, господин Дарси, весьма невеликодушно поминать все, что известно вам по Хартфордширу, о моих недостатках, — и, позвольте заметить, весьма неблагоразумно, ибо сие понуждает меня отомстить, и могут выплыть обстоятельства, кои шокируют вашего родственника.

— Я вас не боюсь, — с улыбкою отвечал он.

— О, расскажите же, в чем вы его обвиняете, — вскричал полковник Фицуильям. — Мне любопытно знать, как он ведет себя с посторонними.

— Стало быть, вы сие услышите — но готовьтесь к чудовищному. В самый первый раз, когда я увидела его в Хартфордшире — а надо вам сказать, сие случилось на балу, — и на этом балу как, по-вашему, он поступил? Он протанцовал всего четыре танца! Мне жаль причинять вам боль, однако же сие истинная правда. Он протанцовал всего четыре танца, хотя кавалеров не хватало, и мне достоверно известно, что не одна и не две дамы сидели, не имея партнеров. Господин Дарси, вы не можете сего отрицать.

— В то время я не имел чести быть знакомым ни с одной дамою, за исключеньем тех, коих сопровождал.

— Это правда; и в бальной зале познакомиться невозможно. Ну, полковник Фицуильям, что мне дальше сыграть? Мои пальцы ждут ваших распоряжений.

— Вероятно, — сказал Дарси, — меня бы судили мягче, стремись я к знакомствам, однако нравиться посторонним мне удается плохо.

— Следует ли нам осведомиться у вашего кузена о причинах? — спросила Элизабет, по-прежнему обращаясь к полковнику Фицуильяму. — Следует ли нам поинтересоваться, с какой стати человеку, кой обладает образованьем, умом и вращается в обществе, плохо удается нравиться посторонним?

— Я и сам знаю, — сказал Фицуильям, — незачем его спрашивать. Потому что он не дает себе труда.

— Я определенно не обладаю, как некоторые, талантом, — сказал Дарси, — легко беседовать с теми, кого прежде в глаза не видел. Я не умею уловить тона разговора или изобразить интерес к собеседнику — уменья, кои я нередко замечал за другими.

— Мои пальцы, — отвечала Элизабет, — движутся по клавишам не так проворно, как сие удается многим дамам. Мои пальцы не располагают такой же силою или сноровкой и играют не столь выразительно. Однако я всегда полагала, что виновата сама — ибо не желаю практиковаться. Я же не думаю, будто мои пальцы менее умелы, нежели у любой женщины, добившейся превосходной техники.

Дарси улыбнулся и ответил:

— Вы совершенно правы. Вы тратили время с большею пользой. Ни единый человек, удостоенный привилегии слушать вас, не сочтет, будто вам чего-то недостает. Мы оба не выступаем пред посторонними.

Тут их перебила леди Кэтрин, коя пожелала узнать, о чем это они беседуют. Элизабет тотчас продолжила играть. Леди Кэтрин приблизилась и, пару минут послушав, обратилась к Дарси:

— Госпожа Беннет играла бы не вовсе безнадежно, если бы чаще практиковалась и располагала преимуществом учебы у лондонского преподавателя. У нее весьма недурная аппликатура, хотя вкусу ее далеко до вкуса Энн. Из Энн вышла бы восхитительная музыкантша, если бы здоровье позволило ей учиться.

Элизабет взглянула на Дарси, желая узнать, сколь сердечно поддержит он сию похвалу, но ни сейчас, ни в любое иное мгновенье не смогла она распознать ни малейшей приметы любви и из всего поведенья г-на Дарси с юной г-жою де Бёрг сделала утешительный для юной г-жи Бингли вывод, что, будь последняя его родственницей, он с равной вероятностью мог бы жениться на ней.

Леди Кэтрин продолжала отпускать замечанья касательно музицированья Элизабет, мешая их с щедрыми указаньями относительно техники и вкуса. Элизабет выслушивала сие со всею терпимостью любезности и по просьбе джентльменов пребывала за фортепьяно, пока не подоспел экипаж ее светлости, дабы отвезти гостей домой.

Наутро г-жа Коллинз и Мария отбыли по делам в деревню, а Элизабет сидела в одиночестве и писала Джейн; дверной колокольчик, безошибочный знак появленья визитера, заставил ее вздрогнуть. Она не слышала, как подъехал экипаж, а потому сделала вывод, что имеется вероятность прихода леди Кэтрин, и с сим малоприятным предчувствием убирала недописанное письмо, дабы избежать назойливых вопросов, когда дверь отворилась и, к великому удивленью Элизабет, в комнату вступил г-н Дарси — и только г-н Дарси.

Он, по видимости, тоже немало изумился, обнаружив ее в одиночестве, и в виде извиненья за вторжение сообщил, что полагал, будто все дамы пребывают в доме.

Затем они оба сели и, едва ею были заданы положенные вопросы относительно Розингса, рисковали погрузиться в гробовое молчанье. Абсолютно необходимо посему было что-нибудь придумать, и в сию критическую минуту вспомнив, когда она видела его в последний раз в Хартфордшире, и желая выяснить его соображенья касательно поспешного отбытья, Элизабет отметила:

— Как внезапно вы все покинули Незерфилд в ноябре, господин Дарси! Вероятно, столь скорый приезд ваш явился наиприятнейшим сюрпризом для господина Бингли; если я правильно помню, он отбыл всего днем ранее. Надеюсь, он и его сестры были в добром здравии, когда вы уезжали из Лондона.

— Совершенно здоровы, благодарю вас.

Элизабет сообразила, что более никакого ответа не получит, и после краткой паузы прибавила:

— Насколько я понимаю, господин Бингли особо не стремится возвращаться в Незерфилд?

— Я не слыхал, чтобы он говорил нечто подобное, но, вероятно, в дальнейшем он не станет бывать там подолгу. Друзей у него много, и в его возрасте число друзей и приглашений неизменно растет.

— Если он собирается редко бывать в Незерфилде, округе было бы сподручнее, если б он вовсе отказался от аренды, ибо тогда, возможно, какая-нибудь семья поселилась бы там насовсем. Но, возможно, господин Бингли снял дом более ради собственного удобства, нежели во имя удобства соседей, и следует предположить, что он сохранит за собою или же оставит дом, исходя из тех же принципов.

— Я не удивлюсь, — отвечал Дарси, — если он откажется от аренды, едва появится достойная возможность купли.

Элизабет не отвечала. Она опасалась длить беседу о его друге и, не представляя, что бы еще сказать, вознамерилась предоставить заботу о поисках темы ему.

Он уловил намек и вскоре заговорил:

— Сие, насколько я вижу, весьма удобный дом. Леди Кэтрин, кажется, серьезно принимала в нем участье, когда господин Коллинз только прибыл в Хансфорд.

— Насколько мне известно, да, — и, разумеется, она не могла бы осенить добротою более благодарного протеже.

— Господину Коллинзу, очевидно, немало повезло в выборе супруги.

— Это верно; его друзья могут благодарить судьбу за то, что он встретил одну из весьма немногих разумных женщин, кои приняли бы его предложенье или осчастливили бы его, таковое приняв. Моя подруга блестяще умна — хоть я и не могу с уверенностью утверждать, что замужество за господином Коллинзом представляется мне мудрейшим ее поступком. Впрочем, она, похоже, совершенно счастлива, а с точки зрения благоразумья для нее сие очень удачная партия.

— Ей, вероятно, отрадно поселиться вблизи родных и друзей.

— Сие вы называете «вблизи»? До них почти пятьдесят миль.

— Но что такое пятьдесят миль по хорошей дороге? Едва ли больше полудня пути. Да, сие, я полагаю, очень близко.

— Я бы не сказала, что расстоянье — преимущество сего брака, — возразила Элизабет. — Я бы не сказала, что госпожа Коллинз поселилась вблизи от родных.

— Сие лишь доказывает вашу привязанность к Хартфордширу. Очевидно, все, что находится за пределами окрестностей, мнится вам удаленным.

С этими словами он исторг из себя некую улыбку, и Элизабет показалось, что она сию улыбку поняла: очевидно, он полагает, будто собеседница думает о Джейн и Незерфилде; Элизабет вспыхнула, отвечая:

— Я не имею в виду, что женщина не может поселиться чересчур близко к родным. Близкое и далекое относительно и зависит от множества разнообразных обстоятельств. Расстоянье не помеха, когда затраты на путешествия сглажены средствами. Но в данном случае о сем речи не идет. У господина и госпожи Коллинз приличный доход, однако он не допускает частых поездок — и я думаю, подруга моя не сочла бы, что живет вблизи от родных, если б расстоянье сие не сократилось вдвое.

Г-н Дарси подтащил стул чуть ближе к ней и сказал:

— У вас нет права столь сильно привязываться к Лонгборну. Вам невозможно оставаться там всегда.

Элизабет в удивлении воззрилась на него. Джентльмен передумал; он вновь отодвинул стул, взял со стола газету и, взглянув поверх оной, уже холоднее спросил:

— По душе ли вам Кент?

Последовала краткая беседа о графстве, с обеих сторон невозмутимая и лаконичная и вскоре прерванная возвращеньем Шарлотты и ее сестры с прогулки. Сей tête-à-tête их удивил. Г-н Дарси поведал об ошибке, понудившей его навязать свое общество г-же Беннет, посидел несколько минут, толком не сказав никому ни слова, а затем отбыл.

— Что сие значит? — молвила Шарлотта, едва он ушел. — Дорогая моя Элайза, да он, вероятно, в тебя влюблен — иначе он не стал бы так запросто сюда заявляться.

Но когда Элизабет поведала о его неразговорчивости, сия гипотеза помстилась не слишком вероятной даже Шарлотте, невзирая на ее желанья, и после многообразных догадок они смогли предположить лишь, будто визит сей происходил из сложностей отысканья иных занятий, что в текущее время года представлялось наиболее вероятным. Охотничий сезон завершился. В доме — леди Кэтрин, книги и бильярд, но джентльмены не могут постоянно пребывать в четырех стенах, а соседство пасторского дома, приятность прогулки до него или же людей, в нем обитавших, соблазняли кузенов устремляться туда едва ли не каждодневно. Те приходили по утрам в различные часы, иногда по отдельности, порою вместе и то и дело в обществе тетки. Обитателям дома было ясно, что полковник Фицуильям приходит, ибо наслаждается их обществом, — убежденье, кое, разумеется, упрочило симпатию к нему; а удовлетворенье, кое Элизабет испытывала в его обществе, а равно его откровенное восхищенье ею напоминали ей прежнего ее любимца Джорджа Уикэма, и хотя, сравнивая их, она видела, что манеры полковника являли не столь завораживающую мягкость, Элизабет подозревала, что ум его развит лучше.

Труднее было постичь, отчего зачастил в пасторский дом г-н Дарси. Вряд ли ради общества, ибо нередко он по десять минут кряду сидел, не раскрывая рта, а когда говорил, сие деянье представлялось результатом скорее необходимости, нежели доброй воли — жертвою приличьям, а не удовольствием его персоны. Он редко выказывал подлинное оживленье. Г-жа Коллинз терялась в догадках. Временами полковник Фицуильям подшучивал над скучностью Дарси, а сие доказывало, что последний не всегда таков, чего не могли подтвердить собственные сведенья Шарлотты, и поскольку она желала верить, что сия перемена — знак любви, а предмет сей любви — подруга ее Элайза, она со всею серьезностью вознамерилась разобраться. Шарлотта наблюдала за ним, когда они приходили в Розингс и когда он посещал пасторский дом, однако особыми успехами похвастаться не могла. Разумеется, он часто взирал на ее подругу, но гримаса его при этом оставалась спорною. Серьезный, пристальный взгляд; однако Шарлотта нередко сомневалась, читается ли в нем особое восхищенье, а порою казалось ей, будто взгляд сей ничего, помимо рассеянности, не выдает.

Раз-другой она намекнула Элизабет на возможность того, что г-н Дарси к ней неравнодушен, однако Элизабет лишь хохотала, а г-жа Коллинз полагала неподобающим настаивать, опасаясь внушить ожиданья, кои, возможно, окончатся разочарованьем, ибо ни минуты не сомневалась, что вся неприязнь ее подруги испарится, едва последняя сообразит, что г-н Дарси в ее власти.

В добросердечных своих планах относительно Элизабет Шарлотта воображала порою, как та выходит за полковника Фицуильяма. Он был приятнее — и сравнивать нечего, он безусловно восхищался ею, и его положенье было весьма подходящим, однако, вопреки сим достоинствам, г-н Дарси располагал множеством бенефициев, а кузен его не имел ни единого.

Не раз, бродя по парку, Элизабет нежданно натыкалась на г-на Дарси. Полагая, что несчастливый случай привел его туда, куда больше не приходит никто, она, дабы предотвратить сие в будущем, в первую же встречу сообщила ему, что сие ее любимое прибежище. Посему сколь странно, что встреча повторилась во второй раз! Однако же она повторилась, и вновь повторилась в третий. Сие мнилось сознательным мщеньем или же добровольной епитимьей, ибо в подобных случаях не просто имели место пара формальных вопросов, неловкая пауза и отбытье, но г-н Дарси полагал необходимым развернуться и прогуляться вместе с Элизабет. Он всегда бывал неразговорчив, а она себя не затрудняла беседами или же выслушиваньем, однако в третье их столкновенье в изумленьи услышала, как он задает странные, бессвязные вопросы — по нраву ли ей в Хансфорде, любит ли она одинокие прогулки, что она думает о счастье четы Коллинз, — и как в разговоре о Розингсе и о том, что она не вполне постигает сей дом, спутник ее словно бы ожидал, что во всякий будущий свой приезд в Кент она станет останавливаться и там. Его слова сие вроде бы подразумевали. О чем он думал — о полковнике Фицуильяме? Очевидно, он намекал на возможные событья по этой части — если вообще на что-то намекал. Сие несколько сконфузило ее, и она немало обрадовалась, очутившись у ворот в палисаде перед пасторским домом.

Как-то раз, гуляя, она увлеклась перечитываньем последнего письма от Джейн и размышленьями над некоторыми пассажами, кои доказывали, что Джейн писала не в лучшем расположеньи духа, и вдруг, подняв голову, обнаружила, что навстречу ей шагает не нежданный г-н Дарси, но полковник Фицуильям. Тут же убрав письмо и выдавив улыбку, она сказала:

— Я и не знала, что вам случается здесь гулять.

— У меня экскурсия по парку, — отвечал он, — кою я предпринимаю всякий год и надеюсь завершить визитом в пасторский дом. Далеко ли направляетесь?

— Нет, я уже иду обратно.

Так она и сделала, и они вместе зашагали к пасторскому дому.

— Вы точно отбываете из Кента в субботу? — спросила она.

— Да, если Дарси вновь не отложит отъезд. Но я в его распоряженьи. Он поступает, как ему заблагорассудится.

— И, даже не будучи в состояньи удовольствоваться поступком, может удовольствоваться хотя бы возможностью выбора. Не знаю человека, более склонного поступать, как ему заблагорассудится, нежели господин Дарси.

— Поступать по-своему он любит, это уж точно, — отвечал полковник Фицуильям. — Как, впрочем, и все мы. Просто у него к сему больше возможностей, ибо он богат, а большинство прочих бедны. Я знаю, о чем говорю. Младшему сыну, изволите ли видеть, надлежит быть приучену к самоотреченью и зависимости.

— По моему разуменью, графский младший сын вряд ли способен обрести вдоволь того либо другого. Но серьезно, что за самоотреченье и зависимость вы познали? Мешала ль вам нехватка средств отправляться, куда пожелаете, или раздобыть то, к чему лежит душа?

— Вопросы по сути — и, пожалуй, не могу сказать, будто пережил много тягот подобного рода. Но я могу пострадать от нехватки денег в делах весомее. Младшие сыновья не могут жениться на той, коя им желанна.

— Если им не желанна дама с состояньем, что, я подозреваю, случается нередко.

— Наши привычки к тратам делают нас чрезмерно зависимыми, и я знаю немногих равных мне, кто может себе позволить жениться, не уделяя вниманья деньгам.

«Это что, — подумала Элизабет, — он нарочно мне сие говорит?» При мысли этой она покраснела, однако, взяв себя в руки, оживленно продолжала:

— И какую же цену назначают обыкновенно младшему графскому сыну? Если старший брат не слишком болен, полагаю, более пятидесяти тысяч фунтов вы не запросите.

Он ответил ей в том же духе, и они оставили тему. Дабы прервать молчанье, кое могло внушить ему, будто вышеизложенный диалог на нее подействовал, Элизабет вскоре промолвила:

— Мне представляется, кузен ваш в основном для того сюда вас и привез, дабы иметь кого-либо в своем распоряженьи. Странно, что он не женится, — он обрел бы неизбывное удобство подобного сорта. Но, наверное, пока ему хватает сестры; опекая ее самолично, он может поступать с нею, как его душе угодно.

— Нет, — отвечал полковник Фицуильям, — сию прерогативу он обязан делить со мною. Мы опекаем юную госпожу Дарси совместно.

— В самом деле? Поведайте же, каковы из вас опекуны? Докучлива ли ваша подопечная? Девицами ее возраста порою затруднительно управлять, а она, если подлинная Дарси, наверняка любит поступать по-своему.

При этих словах она заметила, сколь серьезно он взирает на нее, а его поспешный вопрос, отчего собеседница полагает, будто юная г-жа Дарси причиняет им беспокойство, уверил Элизабет, что она так или иначе подобралась к истине. Отвечала она напрямик:

— Не пугайтесь. Я никогда не слыхала о ней дурного слова; должно быть, в мире не найдется существа податливее. Она большая любимица некоторых моих знакомиц — госпожи Хёрст и юной госпожи Бингли. Кажется, вы говорили, что знаете их.

— Поверхностно. Их брат — приятный, воспитанный человек, большой друг Дарси.

— О да, — сухо отвечала Элизабет. — Господин Дарси необычайно добр к господину Бингли и заботится о нем непомерно.

— Заботится! Да, мне представляется, что Дарси и впрямь заботится о нем, когда сия забота потребна. В дороге он мне сказал нечто такое, из чего я имею резоны заключить, что Бингли перед ним в большом долгу. Но мне следует устыдиться, ибо я не имею оснований полагать, будто речь шла о Бингли. Это лишь догадки.

— Что вы под сим разумеете?

— Эти обстоятельства Дарси, разумеется, предпочел бы не оглашать, поскольку вышло бы некрасиво, если б сие дошло до семейства дамы.

— Можете не сомневаться, я ни словом не проговорюсь.

— И не забывайте, что у меня мало резонов полагать, будто речь о Бингли. Рассказал же он следующее: он весьма доволен собою, ибо недавно спас друга от весьма неподобающего брака, однако имен или же деталей не поминал, и я лишь подозреваю, что сие — Бингли, поскольку человек подобного сорта способен угодить в такую неприятность и поскольку знаю, что все прошлое лето они провели вместе.

— А господин Дарси пояснил, что понудило его вмешаться?

— Насколько я постиг, имелись серьезные возраженья против дамы.

— И что за уловки позволили ему их разлучить?

— Уловки свои он мне не раскрывал, — улыбнулся полковник Фицуильям. — Поведал лишь то, что я пересказал вам.

Элизабет шла молча, и душа ее полнилась негодованьем. Понаблюдав за нею, Фицуильям спустя время осведомился, отчего она столь задумчива.

— Я размышляю о том, что вы мне сообщили, — отвечала она. — Чувства мои восстают против поведенья вашего кузена. Какое право он имел судить?

— Вы склонны полагать его вмешательство назойливым?

— Я не постигаю, отчего господин Дарси вправе решать, подобающа ли склонность его друга, и с какой стати, полагаясь только на свое сужденье, ему назначать и предписывать, каким манером другу его надлежит быть счастливым. Впрочем, — продолжала она, опамятовавшись, — поскольку мы не знаем подробностей, винить его было бы неправедно. Вряд ли в сем деле шла речь о большой любви.

— Вполне естественное допущенье, — отвечал Фицуильям, — однако оно прискорбно умаляет величье торжества моего кузена.

Сие было сказано шутливо, однако помстилось Элизабет столь достоверным портретом г-на Дарси, что она не решилась ответить, а потому, резко сменив тему, до самого пасторского дома говорила о мелочах. Там, запершись в комнате, едва визитер откланялся, она смогла беспрепятственно поразмыслить. Вряд ли полковник Фицуильям разумел не ее знакомцев, но иных людей. Невозможно, чтобы в мире существовали двое, над кем г-н Дарси имел столь безграничную власть. В том, что он приложил руку к разлученью г-на Бингли и Джейн, Элизабет никогда не сомневалась, однако генеральный план и его устройство приписывала юной г-же Бингли. Однако же, если г-на Дарси не обмануло собственное тщеславье, причиною стал он, его гордость и прихоти повинны во всем, от чего страдала и по сей день страдает Джейн. В единый миг он уничтожил всякую надежду на счастье нежнейшей, щедрейшей души на земле, и невозможно предсказать, сколь длительным будут страданья, кои он причинил.

«Имелись серьезные возраженья против дамы», — вот что сказал полковник Фицуильям, и возраженья сии, очевидно, сводились к дяде, кой был провинциальным поверенным, и другому дяде, кой торговал в Лондоне.

«Против самой Джейн, — про себя воскликнула Элизабет, — возраженья совершенно невозможны! Она само очарованье и доброта! Ум ее блестящ, натура утонченна, манеры завораживают. И равно не в чем упрекнуть моего отца, кой, хоть и не лишен чудачеств, одарен, чего сам господин Дарси не может презреть, и почтенен, чего господину Дарси никогда не достичь». Когда Элизабет вспомнила о матери, уверенность ее несколько пошатнулась, но она не могла допустить, что возраженья по этой части могли подействовать на г-на Дарси, чья гордость, несомненно, была бы глубже ранена недостачей знатности у родственников друга, нежели недостачей рассудка; в конце концов она пришла к нерушимому выводу, что г-н Дарси был движим отчасти худшей разновидностью гордыни, а отчасти желаньем приберечь г-на Бингли для своей сестры.

Ажитация и слезы, порожденные сими размышленьями, обернулись головною болью, коя к вечеру так обострилась, что в сочетаньи с нежеланием видеть г-на Дарси заставила Элизабет отказаться от сопровожденья г-на Коллинза с дамами в Розингс, куда те направлялись пить чай. Г-жа Коллинз, видя, что Элизабет взаправду нездоровится, не понуждала ее и как могла удерживала от сего мужа, однако г-н Коллинз не смог скрыть дурных предчувствий касательно неудовольствия леди Кэтрин в связи с неявкой его племянницы.

Когда они удалились, Элизабет, словно желая возможно более разжечь гнев на г-на Дарси, занятьем своим избрала чтенье всех писем, кои с ее отъезда в Кент написала ее сестра. Прямых жалоб не содержали они, а равно и воспоминаний о прошлом или же повествований о нынешних муках. Но в целом почти всякой строке недоставало той жизнерадостности, коя прежде пропитывала стиль Джейн и коя, проистекая из безмятежности покойной души и доброты ко всем и каждому, едва ли омрачалась ранее. Ныне Элизабет отмечала всякое упоминанье беспокойства с пристальностью, какой едва ли упоминанья сии удостоились при первом прочтеньи. Постыдное хвастовство г-на Дарси причиненными им горестями понуждали Элизабет острее сопереживать страданьям Джейн. Отчасти утешало ее, что визит г-на Дарси в Розингс завершится послезавтра, а еще более — что не пройдет и двух недель, как она вновь окажется подле сестры и сможет споспешествовать возрожденью духа ее всеми мето́дами, на какие только способна любовь.

Размышляя об отъезде Дарси, Элизабет поневоле вспоминала, что кузен его отбудет вместе с ним; впрочем, полковник Фицуильям ясно дал понять, что ни малейших намерений не питает, и, хоть он и был приятен, переживать из-за него она не собиралась.

Обдумывая сие, она внезапно была напугана дверным колокольчиком, и душа ее слегка воспарила при мысли о том, что сие полковник Фицуильям, кой однажды уже приходил под вечер и ныне, быть может, нарочно явился справиться о ней. Но сия мысль вскоре была изгнана, а душа Элизабет охвачена совершенно иными чувствами, когда, к бесконечному своему изумленью, узрела она, что в комнату входит г-н Дарси. Он поспешно вопросил о ее здоровье, пояснив свой визит желаньем услышать, что ей лучше. Элизабет отвечала холодно и любезно. Он присел, затем вскочил и забегал по комнате. Элизабет удивлялась, однако помалкивала.

Спустя несколько безмолвных минут он в состояньи крайней ажитации приблизился к ней и заговорил следующим манером:

— Вотще я боролся. Так не годится. Я не имею намеренья подавлять свои чувства. Дозвольте сказать, как пылко я восхищаюсь вами и люблю вас.

Никакими словами не выразить потрясенья Элизабет. Она уставилась на Дарси, покраснела, усомнилась и смолчала. Сие он счел достаточным ободреньем, а посему тотчас приступил к живописанью чувств, кои к ней питает и давно питал. Тирада его была выразительна, однако не только о сердечной склонности намеревался он сообщить, и нежность его удостоилась не большего красноречья, нежели гордость. Его размышленья о низшем ее положеньи — о том, что сие для него паденье, — о родовых препонах, кои сужденье его неизменно противопоставляло склонности, были поведаны с жаром, объяснявшимся, по видимости, величьем, каковому он наносил удар, однако с малой вероятностью способствовавшим успеху его миссии.

Невзирая на глубочайшую неприязнь, Элизабет не могла не сознавать, сколь лестны нежные чувства подобного человека, и, хотя намеренья ее ни на миг не пошатнулись, поначалу жалела о предстоящей ему боли, пока, разозлившись на дальнейшие его рассужденья, пред натиском гнева не лишилась всякого сочувствия. Впрочем, она постаралась взять себя в руки, дабы, когда он закончит, ответить ему терпеливо. Он завершил свою тираду, описав могущество своей привязанности, кою, невзирая на все попытки, оказался не в силах побороть, и выразив надежду, что таковая привязанность будет вознаграждена приятьем его руки. Когда он произносил сие, Элизабет отчетливо видела, что в благосклонном ответе он не сомневается. Он говорил о дурных предчувствиях и тревоге, однако наружность его воплощала подлинную уверенность.

Это обстоятельство могло лишь распалить ее гнев; когда г-н Дарси умолк, щеки Элизабет вспыхнули, и она молвила:

— В подобных случаях, мнится мне, надлежит выразить признательность за чувства, о коих поведано, сколь бы ни были они невзаимны. Питать сию признательность естественно, и если бы я могла почувствовать благодарность, я бы ныне поблагодарила вас. Но я не могу — я никогда не желала вашего доброго мненья, а вы явно наградили меня им весьма неохотно. Мне жаль причинять боль кому бы то ни было. Сие, однако, сделано непредумышленно, и я надеюсь, что она долго не продлится. Чувства, кои, по вашим словам, долго мешали вам признаться в своей приязни, после сего объясненья преодолеют таковую без труда.

Г-н Дарси, кой стоял, опираясь на каминную полку и устремив неотступный взор на Элизабет, воспринял ее слова в удивленьи пополам с негодованьем. Лицо его побелело от гнева, и в каждой черте читалось смятенье рассудка. Он старался изобразить невозмутимость и не желал открывать рта, пока не сочтет, что невозмутимость достигнута. Пауза сия помстилась Элизабет устрашающей.

В конце концов с напускным спокойствием он произнес:

— И лишь на такой ответ я имею честь рассчитывать! Пожалуй, я бы предпочел быть извещен, отчего мне отказывают, столь мало попытавшись явить тактичность. Но сие вряд ли имеет значенье.

— А я вполне могу спросить, — отвечала она, — отчего, столь откровенно намереваясь задеть и оскорбить меня, вы предпочли сообщить мне, что питали ко мне расположенье вопреки своей воле, вопреки рассудку и даже вопреки натуре своей? Разве сие не извиняет отчасти нетактичности, если я таковую явила? Но у меня есть и другие резоны. Вам прекрасно сие известно. Не восставай против вас мои чувства, будь они безразличны или даже благосклонны, ужель полагаете вы, что какое бы то ни было соображенье понудит меня принять предложенье человека, кой сокрушил — быть может, навсегда, — счастье любимой моей сестры?

При сем заявленьи г-н Дарси покраснел, однако смятенье вскоре покинуло его, и он слушал дальше, не перебивая.

— У меня имеется сколько угодно причин думать о вас дурно. Никакой мотив не извинит неправедной и постыдной вашей роли в этом. Вы не смеете, вы не можете отрицать, что стали главным, если не единственным средством их разлученья, одного подвергнув всеобщему осужденью за капризность и ветреность, другую обрекши на всеобщие насмешки над разбитыми надеждами, и обоих подарив острейшим несчастьем.

Она умолкла и с немалым негодованьем узрела, что он слушает, явно ни капли не раскаиваясь. Он даже глядел на нее, выдавив улыбку притворного недоверья.

— Можете ли вы сие отрицать? — повторила она.

С нарочитой безмятежностью он отвечал:

— Я не желаю отрицать, что сделал все мне подвластное, дабы разлучить моего друга с вашей сестрою, или же — что я рад своему успеху. К нему я был добрее, нежели к себе самому.

Элизабет сочла чрезмерно вежливым показать, что расслышала сие любезное замечанье, однако смысл его постигла, и он вряд ли мог ее умиротворить.

— Но неприязнь моя, — продолжала она, — коренится не только в этом. Мое мненье сложилось задолго до того, как сие имело место. Ваш характер предстал мне в подробном изложеньи, кое я много месяцев назад выслушала от господина Уикэма. А по сему поводу что вы можете сообщить? Какой воображаемой защитой друга прикроетесь? Под какой личиною станете лгать?

— Вы рьяно принимаете участье в сем джентльмене, — молвил Дарси, отчасти порастеряв безмятежность и покраснев гуще.

— Кто, зная о его бедах, не примет в нем участья?

— Его бедах! — презрительно повторил Дарси. — О да, беды его были грандиозны.

— И причинены вами, — с жаром вскричала Элизабет. — Вы повергли его в нынешнюю его бедность — относительную бедность. Вы лишили его преимуществ, кои были ему уготованы, о чем вы знали. Вы отняли у него лучшие годы жизни, ту независимость, коя была его правом и по закону, и по совести. Вы совершили все это и притом поминаете его беды с пренебреженьем и насмешкою.

— Так вот, — вскричал Дарси, стремительно меряя шагами комнату, — что вы думаете обо мне! Вот каково ваше обо мне сужденье! Благодарю за то, что объяснили столь пространно. По вашим подсчетам, вина моя и впрямь огромна! Вероятно, впрочем, — прибавил он, остановившись и обернувшись к ней, — сии преступленья можно было бы отмести, если б я не ранил вашу гордость, честно признавшись в угрызеньях, кои столь долго мешали мне принять серьезное решенье. Сии жестокие обвиненья, возможно, не прозвучали бы, яви я предусмотрительность, сокрой свои муки, польсти вам, уверяя, что мною движут безоговорочная, незамутненная приязнь, и разум, и раздумья, и все на свете. Но всякие личины отвратительны мне. Я не стыжусь чувств, о коих вам поведал. Они были естественны и праведны. Неужто ожидаете вы, что я возрадуюсь вульгарности ваших родственников? Поздравлю себя, рассчитывая обрести родню, чье положенье в жизни столь решительно ниже моего?

С каждым мигом Элизабет злилась все больше, однако изо всех сил тщилась сохранять самообладанье, говоря:

— Вы заблуждаетесь, господин Дарси, если полагаете, будто ваша речь повлияла на меня иначе, нежели избавила от беспокойства, кое я, возможно, испытала бы, отказывая вам, если б вы повели себя благородно.

Она видела, как он вздрогнул при сих словах, однако ничего не ответил, и она продолжала:

— Вы не могли бы предложить мне руку и сердце никаким манером, кой соблазнил бы меня принять ваше предложенье.

И снова он был очевидно потрясен; он взирал на нее со смесью недоверья и досады. Она продолжала:

— С самого начала, можно даже сказать — с первого мгновенья нашего знакомства манеры ваши совершенно убедили меня в вашей заносчивости, вашем самомненьи и вашем себялюбивом презреньи к чувствам прочих; они создали основу неодобренья, на коей дальнейшие событья возвели нерушимую неприязнь; и месяца не прошло, прежде чем я поняла, что вы последний человек в этом мире, к браку с коим меня возможно принудить.

— Вы высказались вполне ясно, сударыня. Я совершенно постигаю ваши чувства и ныне должен лишь устыдиться своих. Прошу простить за то, что отнял у вас столько времени, и примите наилучшие пожеланья здоровья и счастья.

С этими словами он выбежал из комнаты, и Элизабет тотчас услышала, как открылась дверь и г-н Дарси покинул дом.

Рассудок ее пребывал в болезненном смятеньи. Не в силах стоять на ногах, совершенно ослабев, она села и проплакала полчаса. Она рассуждала о том, что произошло, и с каждым воспоминаньем изумленье ее росло. Получить предложенье от г-на Дарси! Г-н Дарси влюблен в нее столько месяцев! До того влюблен, что хочет жениться, невзирая на все возраженья, кои заставили его воспрепятствовать женитьбе его друга на ее сестре и кои в его случае наверняка еще настоятельнее, — сие почти невероятно! Ненароком внушить столь могущественную привязанность весьма лестно. Однако гордость его, его омерзительная гордыня, его бесстыдное признанье в том, что сотворил он с Джейн, его непростительное подтвержденье — в отсутствие любых оправданий — и бесчувственная манера, с коей он говорил о г-не Уикэме, жестокость к каковому он и не подумал отрицать, вскоре преодолели жалость, на миг пробужденную раздумьями о его привязанности.

В немалой ажитации Элизабет размышляла, пока грохот экипажа леди Кэтрин не напомнил ей, сколь мало готова она столкнуться с пристальным взором Шарлотты; засим она поспешила к себе.

Наутро Элизабет проснулась с теми же думами и размышленьями, что накануне в конце концов смежили ее веки. Она еще не оправилась от удивленья; невозможно было помыслить более ни о чем, и, совершенно нерасположенная к любого рода занятью, она вскоре после завтрака решила порадовать себя свежим воздухом и ходьбою. Она направилась прямиком к любимому прибежищу, но тут воспоминанье о появленьях там г-на Дарси остановило ее, и, не войдя в парк, она свернула на тропинку, что вела прочь от дороги. Пообок тянулась парковая изгородь, и вскоре Элизабет миновала калитку.

Два-три раза она прошлась по тропинке, а затем приятность утра соблазнила ее остановиться у калитки и заглянуть в парк. Пять недель, что провела Элизабет в Кенте, сильно переменили графство, и всякий день одаривал ранние деревья новой листвою. Элизабет уже собралась отправиться дальше, но тут в рощице на краю парка заметила некоего джентльмена, каковой направлялся к ней, и, опасаясь, что сие г-н Дарси, тут же отступила. Однако человек приближался и уже мог ее разглядеть; поспешно выступив вперед, он окликнул ее. Она отвернулась, однако, услышав, что ее зовут, хоть голос и принадлежал, как выяснилось, г-ну Дарси, вновь приблизилась к калитке. Он тоже успел подойти и, протянув Элизабет письмо, кое она машинально взяла, с высокомерной невозмутимостью сказал:

— Я некоторое время гулял в роще, надеясь встретить вас. Не окажете ли вы мне честь ознакомиться с этим письмом? — И затем, слегка поклонившись, повернул назад и вскоре исчез.

Не ожидая удовольствия, однако терзаемая любопытством, Элизабет вскрыла письмо и, к растущему своему изумленью, узрела, что конверт содержит два листа, исписанные сплошь и весьма убористо. Конверт был равно густо исписан. Шагая дальше по тропинке, Элизабет приступила. Над письмом значилось, что написано оно в Розингсе, нынче в восемь утра, и содержанье его было таково:

Принимая от г-на Дарси письмо, Элизабет ожидала возобновленья вчерашних предложений — или же вовсе не питала ожиданий относительно содержания посланья. Однако, учитывая сие содержанье, легко предположить, сколь жадно читала она и какой разлад вызвало оно в ее душе. Едва ли найдутся слова, чтобы описать ее чувства. Поначалу она с изумленьем поняла, что он полагает, будто в силах принести извиненья, и неколебимо уверилась, что он не может объяснить ничего такого, чего праведный стыд не пожелает скрыть. С величайшим предубежденьем углубилась она в его повествованье о событьях в Незерфилде. Она читала с жадностью, коя едва ли дозволяла постиженье, и, в нетерпеньи желая узнать, что принесет следующая фраза, не обнаруживала способности вникнуть в смысл той, коя представала взору. Его уверенность в безразличьи ее сестры Элизабет тотчас отмела как ложь, а его описанье подлинных, наихудших возражений против брака слишком разозлило ее, чтобы явить автору справедливость. Он вовсе не сожалел о том, что натворил, и сие устраивало ее; стиль его дышал не раскаяньем, но высокомерьем. Воплощенная гордыня и дерзость.

Но когда засим последовал рассказ о г-не Уикэме, когда Элизабет с отчасти прояснившимся взором стала читать описанье событий, кое, если оно правдиво, начисто ниспровергло бы взлелеянное доброе мненье о сем джентльмене и столь тревожно походило на его собственную историю, боль ее стала еще острее, а чувства сильнее сопротивлялись определенью. Изумленье, опасенье, даже ужас сковали ее. Она желала все сие опровергнуть, то и дело восклицая: «Сие наверняка неправда! Не может такого быть! Это наверняка отвратительнейшая ложь!» — и, дочитав письмо, едва уразумев последние страницу-другую, она торопливо убрала посланье, твердя себе, что не станет ему доверять, что никогда более не взглянет на него.

В сем смятеньи, не в силах ни к чему прикрепиться мыслью, гуляла она дальше; нет, так не пойдет; через полминуты письмо было извлечено вновь, и, изо всех сил постаравшись собраться с духом, Элизабет вновь принялась читать оскорбительное живописанье Уикэма, заставляя себя вникать в суть всякой фразы. Повествованье о связи его с семейством из Пемберли в точности соответствовало тому, что он поведал сам; равно доброта покойного г-на Дарси, хотя прежде Элизабет не знала меры ее, соответствовала словам Уикэма. Покуда рассказы подтверждали друг друга, однако совершенно разошлись, едва дело дошло до завещанья. Все, что Уикэм рассказывал о приходе, свежо было в памяти Элизабет; припоминая его слова, она поневоле уверялась, что та либо иная сторона являет чудовищное двуличье, и несколько минут Элизабет льстила себя мыслью о том, что желанья не обманули ее. Но когда она прочла и с пристальнейшим вниманьем перечитала подробности, относившиеся до событий, кои имели место после отказа Уикэма от притязаний на приход и полученья им взамен столь значительной суммы в три тысячи фунтов, сомненья вновь одолели ее. Она сложила письмо и, понуждая себя к беспристрастности, в уме взвесила всякое обстоятельство — поразмыслила над вероятностью всякого тезиса, — однако тщетно. С обеих сторон — лишь утвержденья одни. Вновь она принялась читать. Но всякая строка яснее доказывала, что дело, кое, предполагала Элизабет, никаким хитроумьем невозможно представить так, чтобы поведенье г-на Дарси не оказалось, по меньшей мере, постыдным, угрожает принять оборот, кой совершенно г-на Дарси обелит.

Сумасбродство и распутность, кои он не усомнился поставить в вину г-ну Уикэму, беспредельно потрясли ее — потрясли тем более, что она не находила доказательства неправедности сих упреков. Она никогда не слыхала о г-не Уикэме прежде, нежели он вступил в ***ширский полк, куда попал под воздействием уговоров молодого человека, кой, по случайности встретив г-на Уикэма в городе, возобновил поверхностное знакомство. О прежней жизни его в Хартфордшире знали только то, что он поведал сам. Что касается истинной его натуры, Элизабет, даже будь она в силах собрать сведенья, никогда не стремилась сего разузнать. Его наружность, голос и манеры тотчас наделили его всеми мыслимыми добродетелями. Она пыталась припомнить некий пример доброты, некое выдающееся свидетельство честности или щедрости, кои спасли бы г-на Уикэма от нападок г-на Дарси или хотя бы преобладаньем добродетели искупили бы случайные промахи, под каковыми она пыталась разуметь то, что г-н Дарси называл праздностью и многолетней порочностью. Но ни одно воспоминанье не примчалось к ней на помощь. Г-н Уикэм мгновенно возникал пред ее взором во всем очарованьи обличья и манер, но ей вовсе не припоминалось особых его достоинств, помимо общего одобренья округи и расположенья, кое светскость заслужила ему в полку. Продолжительно поразмыслив о сем обстоятельстве, она продолжила читать. Но увы — дальнейшая история о его замыслах относительно юной г-жи Дарси отчасти подтверждалась беседою Элизабет с полковником Фицуильямом, имевшей место всего лишь накануне утром, а в конце г-н Дарси предлагал за удостовереньем всякой подробности обратиться к самому полковнику — от коего она уже получила сведенья касаемо тщательнейшего вниманья его ко всем делам кузенов и в характере коего не было резонов сомневаться. В какую-то минуту она почти решилась обратиться к нему, однако порыв сей был сдержан неловкостью подобных расспросов и в конце концов начисто подавлен убежденностью в том, что г-н Дарси ни за что не рискнул бы предложить подобное, если б не был совершенно уверен в поддержке кузена.

Она дословно помнила все, что было сказано ею и Уикэмом в первый вечер у г-жи Филипс. Многие выраженья ее визави по сей день пребывали свежи в памяти. Лишь теперь поразила ее неприличность подобных рассказов постороннему, и Элизабет недоумевала, отчего сие обстоятельство бежало ее прежде. Она сознавала бестактность выпячиванья себя подобным манером; слова г-на Уикэма не сочетались с его поступками. Она вспомнила, как он хвастался, что не боится видеться с г-ном Дарси — что г-н Дарси может покинуть графство, он же сам не уступит, и однако спустя какую-то неделю Уикэм не явился на бал в Незерфилде. Равно вспомнила она, что до отбытья обитателей Незерфилда он поведал сию историю лишь ей одной, однако после их отъезда история сия обсуждалась повсюду; что ни сдержанность, ни угрызенья не помешали ему тогда очернять г-на Дарси, хотя г-н Уикэм уверял, будто уваженье к отцу всегда препятствовало разоблаченью сына.

Сколь иначе представилось ныне все, в чем он был замешан! Его ухаживанье за юной г-жою Кинг виделось результатом соображений исключительно и омерзительно корыстных, а скромность ее состоянья доказывала не умеренные его желанья, но стремленье ухватить хоть что-нибудь. Его поведенье с самою Элизабет лишилось всякого сносного мотива; либо он обманывался относительно ее средств, либо тешил тщеславье, поощряя склонность, кою Элизабет, пожалуй, весьма неосторожно являла. Всякая борьба за него слабела, и, продолжая оправдывать г-на Дарси, Элизабет понуждена была признать, что г-н Бингли, будучи спрошен Джейн, давным-давно заявил о невиновности друга в сем деле, что, пусть манеры г-на Дарси пышут гордынею и в целом отвратительны, за все ее с ним знакомство — знакомство, кое в последнее время нередко сводило их вместе и позволило ей в некотором роде познать его особенности, — Элизабет никогда не замечала и намека на беспринципность и неправедность: ничего, что говорило бы о нехристианских или же безнравственных его склонностях. То, что средь своих знакомцев он был ценим и почитаем — что даже Уикэм признавал его братскую преданность и Элизабет сама не раз слышала, с какой нежностью говорит он о сестре, — доказывало, что г-н Дарси способен на некую человечность. Будь его поступки таковы, какими живописал их Уикэм, сей грех пред лицом праведности трудно было бы сокрыть; а дружба меж персоною, способной на подобное, и таким милым человеком, как г-н Бингли, попросту непостижима.

Элизабет глубоко устыдилась. Всякое воспоминанье о Дарси или же Уикэме понуждало ее сознавать, сколь слепа была она, сколь пристрастна, предвзята, нелепа.

«Сколь презренно я себя вела! — вскричала она. — Я, кто гордилась своей проницательностью! Я, кто ценила свои способности! столь часто презирала щедрую доброжелательность сестры и тешила тщеславье бесполезным или же предосудительным недоверьем. Сколь унизительно сие открытие! И сколь справедливо притом униженье! Даже будь я влюблена — и тогда ослепленье мое не было бы столь жалким. Однако глупость моя — не в любви, но в тщеславьи. Услажденная предпочтеньем одного и оскорбленная пренебреженьем другого с первого мига знакомства, касаемо обоих взрастила я предубежденье и невежество, отмахнулась от разума. До сего мига я не постигала себя».

От себя к Джейн, а от Джейн к Бингли мысли ее прямой дорогой устремились к воспоминанью о том, что поясненья г-на Дарси касательно этого дела помстились ей весьма неубедительными, и она перечла снова. Сие второе прочтенье подействовало совершенно иначе. Как могла она в одном случае отказать ему в доверии, кое вынуждена была испытать в другом? Он заявлял, что совершенно не подозревал о привязанности ее сестры, — и Элизабет поневоле вспомнила, что́ думала на сей счет Шарлотта. Равно не могла она отрицать правдивости его описания Джейн. Она сознавала, что чувства Джейн, хоть и пылкие, проявлялись мало и что неизменную безмятежность ее наружности и манер нечасто связывают с тонкой чувствительностью.

Когда Элизабет подошла к той части письма, где ее семья награждалась столь унизительным, однако заслуженным упреком, стыд обуял ее. Справедливость обвинений была слишком очевидна, чтобы ее отрицать, а событья на балу в Незерфилде, поминавшиеся г-ном Дарси особо и укрепившие его неодобренье, произвели на него не большее впечатленье, нежели на нее саму.

Похвалы себе и сестре не ускользнули от ее вниманья. Они утишили, однако не утешили боль презренья, кое навлекли на себя прочие ее родные, — и раздумывая о том, что разочарованье Джейн есть дело рук ближайшей ее родни, рассуждая о том, сколь сильно подорвана репутация их обеих столь неприличным поведеньем близких, Элизабет погрузилась в унынье, какое никогда не посещало ее прежде.

Пробродив по тропинке два часа, охваченная многообразьем размышлений, пересматривая события, исчисляя вероятности и стараясь как только возможно примирить себя с переменою столь внезапною и столь важною, Элизабет в конце концов утомленьем и воспоминаньем о долгом своем отсутствии понуждена была вернуться домой; она переступила порог, желая выглядеть по обыкновенью жизнерадостной и намереваясь подавить всякие думы, кои не дозволят ей вести беседу.

Ей тотчас сообщили, что в ее отсутствие поочередно заходили двое джентльменов из Розингса; г-н Дарси заглянул лишь на несколько минут, дабы попрощаться, но полковник Фицуильям просидел по меньшей мере час, надеясь на ее возвращенье, и почти собрался отправиться на ее поиски. Элизабет удалось лишь прикинуться, будто сожалеет о его отъезде; в действительности она сему радовалась. Полковник Фицуильям более не занимал ее мыслей. Она была способна думать лишь о письме.

Двое джентльменов покинули Розингс на следующее утро, и г-н Коллинз, ожидавший подле сторожек, дабы поклониться гостям на прощанье, в состояньи был принести домой радостную весть о том, что оба очевидно пребывали в добром здравии и в сносном расположеньи духа, насколько сие возможно после грустной сцены, только что имевшей место в Розингсе. В Розингс он затем и поспешил, дабы утешить леди Кэтрин и ее дочь, а по возращеньи с величайшим удовольствием передал посланье от ее светлости, в коем сообщалось, что скука отчаянно понуждает ее пригласить их всех отобедать.

При всяком взгляде на леди Кэтрин Элизабет вспоминала, что, будь такова ее воля, ныне она была бы уже представлена ее светлости как будущая племянница, и с невольной улыбкою воображала негодованье хозяйки Розингса. «Что бы она сказала? Как бы себя повела?» — вот какими вопросами развлекала себя Элизабет.

Первым предметом обсужденья стало умаленье числа обитателей дома.

— Уверяю вас, я совершенно удручена, — молвила леди Кэтрин. — Я уверена, никто не переживает разлуку с друзьями острее меня. Но к сим молодым людям я привязана особо и знаю, сколь привязаны они ко мне! Они так сожалели об отъезде! Впрочем, они всегда сожалеют. Милейший полковник пристойно держался почти до последнего, но Дарси, мнится мне, переживал очень сильно — мне представляется, сильнее, чем в прошлом году. Его привязанность к Розингсу определенно возросла.

Г-н Коллинз нашел уместным подбросить комплимент и намек, кои мать и дочь приняли с любезными улыбками.

После обеда леди Кэтрин отметила, что юная г-жа Беннет, похоже, не в духе, и, тотчас самостоятельно объяснив сие тем, что Элизабет не желает скорого возвращенья домой, прибавила:

— Но если дело в этом, вам следует написать матери и попросить дозволенья задержаться. Я уверена, госпожа Коллинз будет очень рада вашему обществу.

— Я весьма обязана вашей светлости за любезное приглашенье, — отвечала Элизабет, — но не в моей власти его принять. В следующую субботу мне надлежит быть в городе.

— Что ж, стало быть, вы пробудете здесь всего лишь полтора месяца. Я ожидала, что вы задержитесь на два. Я говорила о сем госпоже Коллинз пред вашим приездом. Разумеется, для столь скорого отбытья резонов нет. Госпожа Беннет, само собой, отпустит вас еще на две недели.

— Однако отец не отпустит. На прошлой неделе он написал, торопя меня домой.

— Ну, отец и подавно может вас отпустить, если к сему способна мать. Отцу дочь не столь дорога. А если вы останетесь еще на месяц, в моей власти довезти вас до самого Лондона, ибо в начале июня я на неделю отправляюсь туда, и, поскольку Доусон не возражает сидеть в ландо с кучером, одна из вас прекрасно поместится — вообще-то, если погода выдастся не жаркая, я не стану возражать против поездки вас обеих, поскольку обе вы некрупны.

— Вы сама доброта, сударыня, но, боюсь, мы понуждены соблюсти наши планы.

Леди Кэтрин, по видимости, смирилась.

— Госпожа Коллинз, вам надлежит послать с ними слугу. Вы знаете, я всегда говорю, что у меня на душе, и мне невыносимо думать, что две молодые женщины поедут в почтовой карете одни-одинешеньки. Сие совершенно неприлично. Вам следует устроить так, чтобы с ними кто-нибудь отправился. Подобные вещи отвратительны мне более всего на свете. Молодым дамам причитается опека и забота, согласно их положенью. Прошлым летом, когда моя племянница Джорджиана отправилась в Рамсгит, я нарочно послала с нею двух лакеев. Иначе юная госпожа Дарси, дочь господина Дарси из Пемберли и леди Энн, не выглядела бы пристойно. Я крайне внимательна к подобным обстоятельствам. Пошлите с дамами Джона, госпожа Коллинз. Я рада, что сообразила о сем напомнить, ибо сие было бы весьма неприлично для вас, если б они поехали одни.

— Мой дядя пришлет за нами слугу.

— О! Ваш дядя! Так у него имеется лакей? Я весьма рада, что кто-то из ваших родных думает о подобных вещах. Где вы меняете лошадей? Ах да, в Бромли, конечно. Если помянете мое имя в «Колоколе», о вас позаботятся.

Леди Кэтрин желала задать немало вопросов касательно их путешествия, и поскольку не на все отвечала сама, от Элизабет требовалось вниманье, что последняя сочла удачею: иначе, погрузившись в раздумья, она рисковала забыть, где находится. Размышленья следует приберечь для одиночества; всякий раз, оставаясь одна, она отдавалась им с величайшим облегченьем, и ни дня не проходило без одинокой прогулки, в протяженьи коей Элизабет могла насладиться малоприятными думами.

Письмо г-на Дарси угрожало вскоре запечатлеться в ее памяти дословно. Элизабет вникала во всякую фразу, и чувства ее к автору менялись то и дело. Вспоминая, как он держался, Элизабет по-прежнему полнилась негодованьем, однако при мысли о том, сколь неправедно она обвиняла и упрекала его, гнев ее обращался на нее саму, а разочарованье его понуждало ее сострадать. Его привязанность склоняла ее к благодарности, его натура в целом — к уваженью; однако Элизабет не могла одобрять его, ни на миг не раскаивалась в своем отказе и ни капли не желала увидеться с г-ном Дарси вновь. Собственное поведенье ее явилось неизбывным источником злости и сожалений, а прискорбные изъяны ее родных — предметом еще больших огорчений. Исцеленья им не видать. Отец, довольствующийся насмешками, никогда не затруднял себя обузданьем буйного легкомыслия младших дочерей, а мать, чьи манеры далеки от совершенства, решительно не сознавала опасности. Пытаясь укротить невоспитанность Кэтрин и Лидии, Элизабет нередко объединялась с Джейн, но возможно разве улучшенье, пока младшим потворствует мать? Кэтрин, малодушная, раздражительная и совершенно подчинившаяся диктату Лидии, на советы Элизабет всегда обижалась, а Лидия, своенравная и беспечная, едва ли их слышала. Младшие были невежественны, праздны и самодовольны. Пока в Меритоне имеется офицер, они станут с ним флиртовать, а пока до Меритона рукой подать от Лонгборна, они будут бегать туда до скончанья веков.

Тревога за Джейн терзала ее не меньше, и объясненье г-на Дарси, вернув Бингли доброе имя, заставляло острее почувствовать, что́ потеряла сестра. Нежность Бингли оказалась искренней, а поступки бежали всяких упреков — его можно было упрекнуть разве что в чрезмерном доверии к другу. Сколь горестна была мысль о том, что столь желанного во всех отношеньях, столь обильного достоинствами, столь многообещающего брака Джейн лишена глупостью и неблагопристойностью ее собственной семьи!

Поскольку к раздумьям сим прибавилось постиженье Уикэма, жизнерадостность, коя редко бывала подавлена прежде, ныне, как легко поверить, страдала так сурово, что Элизабет с трудом сохраняла пристойно бодрый вид.

В последнюю неделю ее пребыванья в Хансфорде визиты в Розингс имели место не чаще, нежели в первую. Самый последний вечер был проведен там; ее светлость вновь досконально выспрашивала подробности их путешествия, давала указанья относительно наилучшей упаковки багажа и так настаивала на необходимости единственно верным манером складывать платья, что Мария почла своим долгом по возвращеньи распаковать все упакованное утром и сложить вещи заново.

При расставаньи леди Кэтрин с великой снисходительностью пожелала им доброго пути и пригласила навестить Хансфорд в будущем году, а юная г-жа де Бёрг даже понудила себя присесть в реверансе и пожать им обеим руки.

В субботу утром Элизабет и г-н Коллинз встретились за завтраком несколько ранее появленья всех остальных, и хозяин дома воспользовался сим шансом явить прощальные любезности, кои полагал неотложно потребными.

— Мне неведомо, госпожа Элизабет, — изрек он, — выразила ли госпожа Коллинз, как ценит она доброту, явленную вашим приездом, однако я глубоко убежден, что вы не покинете сего дома, не получив благодарности от его хозяйки. Уверяю вас, она высоко ценит ваше общество. Мы понимаем, сколь немногое может соблазнить кого бы то ни было прибыть в наше скромное обиталище. Простое наше бытие, маломерные апартаменты и редкие выходы в свет, вероятно, в глазах юной дамы, подобной вам, осеняют Хансфорд немалою скукой, и однако, надеюсь, вы верите, что мы благодарны за вашу снисходительность и сделали все, что в наших силах, дабы вы не проводили время неприятным манером.

Элизабет с готовностью поблагодарила его и заверила, что совершенно счастлива. Она замечательно провела эти полтора месяца и сама в долгу за удовольствие от общества Шарлотты и вниманья, кое здесь получала.

Г-н Коллинз был доволен; с улыбчивой торжественностью он возгласил:

— Я весьма рад слышать, что ваше времяпрепровожденье не оказалось тягостным. Мы, безусловно, старались как могли и, к великому счастью, оказались в силах ввести вас в высшее общество, а наши связи с Розингсом, возможность нередко разнообразить скромную домашнюю обстановку понуждают меня льстить себя надеждою, что пребыванье ваше в Хансфорде не могло быть вовсе докучливым. Наши обстоятельства относительно семейства леди Кэтрин являются подлинным преимуществом и благословеньем, каким способны похвастаться немногие. Вы видели, на каком мы положении. Вы видели, что мы неизменно приглашаемы туда. Со всею искренностью я должен признать, что, невзирая на все недостатки скромного нашего дома, полагаю, вряд ли кто-либо сочтет его поводом для сочувствия, разделив с нами близость нашу к Розингсу.

Слов не хватало для изъявленья его чувств, и г-н Коллинз вынужден был пройтись по комнате, пока Элизабет пыталась в нескольких кратких фразах перемешать любезность и правду.

— Вы вполне можете доставить в Хартфордшир весьма благоприятные вести, дражайшая моя племянница. Во всяком случае, я льщу себя подобной надеждою. Всякий день вы наблюдали пристальное вниманье леди Кэтрин к госпоже Коллинз, и в общем и целом, полагаю, нельзя сказать, будто подруге вашей достался несчастливый… но по сему поводу мы вполне можем промолчать. Лишь позвольте заверить вас, моя дражайшая госпожа Элизабет, что я от всей души сердечнейшим образом желаю вам равного блаженства в браке. Моя дражайшая Шарлотта и я единодушны и единомысленны. Сходство наших нравов и понятий совершенно замечательно. Мы словно были созданы друг для друга.

Элизабет вполне могла отвечать, что сие — великое счастье, если дело обстоит так, и с равной искренностью прибавить, что совершенно уверена и крайне довольна его домашними утехами. Она, впрочем, не огорчилась, когда перечисленье таковых было прервано появленьем той самой дамы, коя служила их источником. Бедная Шарлотта! — сколь грустно оставлять ее в таком обществе! Впрочем, она выбрала сие, заранее зря последствия, и, хотя явно сожалела об отъезде гостей, на сочувствие вроде бы не напрашивалась. Дом и хозяйство, приход и птица, а равно все заботы, ими порождаемые, еще не исчерпали своего очарованья.

В конце концов прибыла карета, свертки поместили внутри, дорожные сундуки привязали сверху, и было объявлено, что можно отправляться. После нежного прощанья подруг Элизабет сопроводил к карете г-н Коллинз, каковой, пока шагали они через сад, наставлял ее передать горячий привет всему ее семейству, не забыв также о его благодарностях за прием в Лонгборне зимою, а равно его почтенье г-ну и г-же Гарднер, хоть ему и незнакомых. Затем он подсадил Элизабет в карету, за Элизабет последовала Мария, и дверца уже готова была затвориться, когда г-н Коллинз внезапно напомнил им в некотором испуге, что дамы забыли передать посланье для обитателей Розингса.

— Впрочем, — прибавил он, — вы, разумеется, пожелаете, чтобы им было передано ваше нижайшее почтенье, а также неисчислимые благодарности за их доброту, явленную вам в протяженьи вашего пребывания здесь.

Элизабет не стала возражать; дверце позволили захлопнуться, и карета тронулась.

— Боже правый! — вскричала Мария после нескольких минут безмолвия. — Кажется, мы приехали всего день-другой назад! А притом столько всего произошло.

— Да уж, немало, — со вздохом ответствовала ее спутница.

— Мы девять раз обедали в Розингсе, да еще дважды приглашены были на чай! Сколько всего я расскажу дома!

«И сколько всего я сокрою», — прибавила Элизабет про себя.

Путешествие их протекало без особых разговоров и вовсе без тревог; по прошествии четырех часов после отбытья из Хансфорда они добрались до дома г-на Гарднера, где намеревались гостить несколько дней.

Джейн выглядела хорошо, а средь множества развлечений, кои обеспечила им доброта тетушки, Элизабет выпадало мало возможностей изучить душевное состоянье сестры. Однако Джейн собиралась возвращаться домой вместе с нею, а в Лонгборне времени для наблюдений достанет.

Элизабет тем временем не без усилий дожидалась даже Лонгборна, дабы поведать сестре о предложеньи г-на Дарси. Помыслы о том, что она в силах сообщить нечто, грозящее столь невероятно удивить Джейн и притом потешить все остатки собственного тщеславия, кои рассудок еще не изгнал прочь, явилась неодолимым соблазном к откровенности, и подавить его смогли только замешательство относительно того, до какой степени следует раскрывать все обстоятельства, а равно опасенье, что, едва заговорив, Элизабет понуждена будет помянуть Бингли, что лишь больше опечалит сестру.

Во вторую неделю мая три молодые дамы вместе отбыли с Грейсчёрч-стрит в город ***, что в Хартфордшире, и, приближаясь к оговоренному постоялому двору, где должен был ждать их экипаж г-на Беннета, вскоре узрели, что пунктуальность кучера подтверждена наличьем Китти и Лидии, кои выглядывали из обеденной залы наверху. Две девицы пробыли на постоялом дворе более часа, с наслажденьем посещая модистку, пялясь на часовых и готовя латук с огурцами.

Поприветствовав сестер, они в ликованьи предъявили стол, где стояло холодное мясо, какое обычно содержится в кладовых постоялых дворов, и вскричали:

— Правда же, мило? Правда, приятный сюрприз?

— И мы вас угостим, — прибавила Лидия, — только одолжите нам денег, а то мы все потратили в лавке. — И затем, показав свои покупки: — Глядите, я купила шляпку. По-моему, она не очень красивая, но я подумала, что можно и купить. Дома раздеру ее на части — может, удастся из нее что-нибудь смастерить.

Сестры попрекнули шляпку уродством, на что Лидия с совершеннейшим равнодушьем прибавила:

— Да ладно, в лавке были две-три еще уродливее; куплю симпатичненького атласа на отделку, и выйдет вполне сносно. Кроме того, особо не важно, что носить нынешним летом, раз ***ширский полк отбудет из Меритона, а они уезжают через две недели.

— Правда? — с немалым удовольствием вскричала Элизабет.

— Они будут квартировать возле Брайтона; я так хочу, чтобы папа́ вывез нас всех летом туда. Вот было бы прелестно, и к тому же стоило бы сущие гроши. Даже мама́ желает поехать. Вы только представьте, сколь унылое будет лето.

«Да уж, — подумала Элизабет, — в самом деле прелестно, для нас просто самое оно. Господи! Брайтон, целый лагерь, набитый солдатами, — и мы, коих будоражат жалкий полк и ежемесячные балы в Меритоне».

— А еще у меня для вас новости, — сказала Лидия, едва все уселись за стол. — Что скажете? Отличные новости, великолепные новости, и к тому же про того, кто всем нам нравится.

Джейн и Элизабет переглянулись; половому сообщили, что в его услугах не нуждаются. Лидия засмеялась:

— Узнаю сестер — сплошь формальность да благоразумье. Половому нечего подслушивать — можно подумать, ему есть дело! Я так думаю, он часто слышит вещи и похуже. Однако уродлив он — жуть! Я рада, что он ушел. В жизни не видала таких длинных подбородков. Ну так вот, новости: новости насчет дорогуши Уикэма — чересчур хорошо для полового, а? Можно не бояться, что Уикэм женится на Мэри Кинг. Ну, каково? Она уехала к дяде в Ливерпуль; насовсем уехала. Уикэм спасен.

— И Мэри Кинг спасена! — прибавила Элизабет. — Спасена от неблагоразумного брака.

— Дура она, что поехала, коли он ей нравился.

— Надеюсь, они не были сильно привязаны друг к другу, — заметила Джейн.

— Уж он-то явно не был. Чем угодно поклянусь, он ее и в грош не ставил. Кто способен полюбить это веснушчатое чучело?

Элизабет потрясенно сообразила, что, хоть сама она и не способна на подобную грубость выражений, грубость чувства едва ли уступала тому, что когда-то таилось в ее груди и полагалось великодушным!

Как только все поели, а старшие заплатили, велено было закладывать экипаж, и после некоторых хитроумных уловок общество уселось со всеми коробками, сумками для рукоделья и свертками, а также непрошеным довеском покупок Лидии и Китти.

— Как мы тут чудесно умостились! — вскричала Лидия. — Я рада, что купила шляпку — у меня зато есть хотя бы новая картонка! Ну-с, а теперь устроимтесь поудобней и до самого дома будем болтать и смеяться. Для начала расскажите-ка, что с вами со всеми было после отъезда. Встречали приятных мужчин? Пофлиртовали? Я так надеялась, что хоть одна из вас до возвращенья раздобудет себе мужа. Джейн скоро старой девою станет, я вам точно говорю. Ей почти двадцать три. Как тетушка Филипс хочет, чтоб вы раздобыли мужей, — вы вообразить не можете. Она говорит, лучше бы Лиззи вышла за господина Коллинза, а коли меня спросите, ничего тут нет веселого. Господи! как бы я хотела выйти замуж раньше всех, я бы тогда присматривала за вами на балах. Боже правый, мы так повеселились на днях у полковника Форстера. Мы с Китти провели там целый день, и госпожа Форстер обещала, что вечером потанцуем (мы, кстати, с госпожой Форстер так подружились!), и она позвала обеих Харрингтон, только Хэрриет заболела, так что Пен пришлось идти одной, и что мы сделали, вот угадайте? Мы переодели Чемберлейна в женское платье, чтоб за даму сошел, — жуть как весело! Ни одна душа не знала, только полковник и госпожа Форстер, и еще мы с Китти, ну и тетушка, потому как нам пришлось платье одалживать у нее; вы бы видели, какой он получился душка! Денни, Уикэм и Прэтт, и еще двое или трое как пришли — вовсе его не узнали. Ой, как я смеялась! И госпожа Форстер тоже. Я думала, помру со смеху. И вот поэтому мужчины что-то заподозрили и раскумекали вскоре, в чем же дело-то.

Подобными историями о приемах и шутках Лидия, поддерживаемая намеками и дополненьями Китти, пыталась развлекать спутниц всю дорогу до Лонгборна. Элизабет старалась все пропускать мимо ушей, однако не могла не слышать частых упоминаний Уикэма.

Дома их приняли весьма радушно. Г-жа Беннет возликовала, узрев, что красота Джейн ни капли не умалена, а за обедом г-н Беннет не раз по доброй воле сообщал Элизабет:

— Я рад, что ты вернулась, Лиззи.

Собранье в столовой было велико, ибо встретить Марию и послушать новости явились почти все Лукасы, и великое множество предметов занимало их умы: леди Лукас через стол расспрашивала Марию о благоденствии и птичьем дворе старшей дочери, г-жа Беннет была вдвойне занята, с одной стороны, выпытывая у Джейн, сидевшей чуть поодаль, каковы нынешние моды, а с другой — пересказывая ее отчет младшим сестрам Лукас, а Лидия голосом, зычностью превосходившим все прочие, живописала разнообразные утренние увеселенья всякому, кто готов был слушать.

— Ой, Мэри, — говорила она. — Жалко, что ты с нами не поехала, мы так повеселились! когда ехали туда, мы с Китти опустили шторы и прикинулись, будто в экипаже никого нету, и я бы всю дорогу так ехала, только вот Китти затошнило, а когда мы добрались до «Джорджа», мы, по-моему, очень прекрасно себя вели, угостили всех чу́дным холодным ланчем, а кабы ты поехала, мы бы угостили и тебя. А потом мы уехали, и было так весело! Я думала, мы никогда в экипаж не влезем. Чуть со смеху не померла. А потом мы так веселились всю дорогу! болтали и смеялись так громко, что за десять миль было слышно!

На сие Мэри весьма серьезно отвечала:

— Я отнюдь не желаю, дражайшая моя сестра, принизить подобные удовольствия. Они, несомненно, согласуются с большинством женских натур. Но должна признать, что я сама в них очарованья не нахожу. Я бесконечно более предпочитаю книгу.

Из сего ответа Лидия не расслышала ни слова. Она редко слушала кого бы то ни было долее полуминуты, а на Мэри и вовсе не обращала вниманья.

Днем Лидия настойчиво уговаривала остальных отправиться в Меритон и поглядеть, как там идут дела, однако Элизабет упорно отказывалась. Нельзя, чтобы в городе заговорили, будто сестры Беннет и полдня дома не провели, а уж ринулись на поиски офицеров. К тому ж иной резон заставлял ее сопротивляться. Она с ужасом ожидала встречи с Уикэмом и намеревалась избегать таковой возможно дольше. Ей грядущее отбытье полка принесло невыразимое облегченье. Через две недели они уедут, и Элизабет надеялась, что засим ни малейшее упоминанье об Уикэме ей более не досадит.

Не прошло и нескольких часов после прибытья, как Элизабет обнаружила, что Брайтон, кой Лидия поминала на постоялом дворе, беспрестанно обсуждается меж родителями. Элизабет тотчас узрела, что отец не имеет ни малейшей наклонности сдаваться, однако, невзирая на это, ответы его были столь смутны и двусмысленны, что мать, пускай временами обескураженная, не оставляла надежды в итоге превозмочь сопротивленье.

Элизабет так не терпелось поделиться с Джейн новостями, что желанье сие наконец стало неодолимо, и в конце концов решив опустить все подробности, касающиеся сестры, и предупредив последнюю, что ей предстоит удивиться, наутро поведала она суть беседы, имевшей место между нею и г-ном Дарси.

Потрясенье юной г-жи Беннет вскоре сглажено было глубочайшей пристрастностью, коя любое восхищенье сестрою представляла совершенно естественным, а всякое удивленье поспешно уступило место иным чувствам. Джейн сожалела, что г-н Дарси поведал о своей привязанности манером, кой мог вызвать столь мало сочувствия к оной, но еще более горевала о несчастии, каковым наградил его отказ Элизабет.

— Напрасно он был столь уверен в успехе, — сказала она, — и совершенно напрасно сие выказал, но подумай, сколь возросло от этого его разочарованье.

— И в самом деле, — отвечала Элизабет. — Я всем сердцем ему сочувствую, однако он питает и другие чувства, кои, надо полагать, вскоре избавят его от расположенья ко мне. Ты ведь не коришь меня за то, что я ему отказала?

— Корю тебя! Ну конечно, нет.

— Но ты коришь меня за то, что я столь тепло говорила о Уикэме.

— Нет — я не уверена, что ты была неправа.

— Сейчас ты уверишься — я расскажу тебе, что случилось назавтра.

И Элизабет поведала о письме, процитировав ту его часть, что касалась Джорджа Уикэма. Какой удар для бедной Джейн! — Джейн, коя охотно прожила бы жизнь, не веря, что все человечество таит столько пороков, сколько ныне сгустилось в одном человеке. Даже оправданье Дарси, хоть и сказалось на ней благотворно, не помогло ей оправиться от подобного открытья. Она с жаром пыталась доказать, что возможна ошибка, и обелить одного, не задев другого.

— Так дело не пойдет, — сказала Элизабет. — Тебе никак не изобразить невинными обоих. Выбирай сама, однако изволь ограничиться одним. У них двоих достоинств ровно столько, чтобы хватило на одного приличного человека, и в последнее время имел место некоторый передел достоинств. Лично я склонна верить, что ими всеми располагает господин Дарси, но ты поступай как знаешь.

Понадобилось, впрочем, некоторое время, чтобы выжать из Джейн улыбку.

— Прямо не знаю — какое потрясение! — сказала Джейн. — Сколь ужасен Уикэм! Это почти немыслимо. Бедный господин Дарси! Лиззи, милая, ты только представь, как он страдал. Какое разочарованье! Да еще знать, что ты думаешь о нем дурно! Да еще пришлось такое рассказывать о сестре! Не могу описать, как меня сие огорчает. И тебя наверняка тоже.

— Нет уж, мои сожаленья и состраданье улетучились, едва я увидела, как они переполняют тебя. Я знаю, что ты воздашь ему сторицей, и посему всякую минуту я беззаботнее и равнодушнее. Твоя расточительность понуждает меня экономить, и если ты подольше над ним погорюешь, сердце мое станет легким, как перышко.

— Бедный Уикэм, в наружности его читается такая добродетельность! Такая открытость, такая мягкость!

— В воспитаньи сих двух молодых людей бесспорно допущен промах. Один получил всю добродетельность, а другой — всю видимость таковой.

— Мне, в отличие от тебя, и раньше не казалось, будто господин Дарси вовсе лишен ее видимости.

— И однако же я полагала, будто необычайно умна, без малейшего резона столь решительно его невзлюбив. Подобная неприязнь так пришпоривает разум, так побуждает к остроумью. Можно сыпать оскорбленьями, не говоря ни единого праведного слова, но нельзя ведь беспрестанно смеяться над человеком, то и дело не натыкаясь на удачную остроту.

— Лиззи, впервые прочтя письмо, ты ведь не могла к сему относиться так же, как сейчас.

— Конечно, не могла. Мне было довольно неловко. Ужасно неловко; я была, можно сказать, несчастна. И не с кем поговорить, нет Джейн, коя утешила бы меня и сказала, что я не столь слаба, тщеславна и пустоголова, какова я совершенно точно была! О, как мне тебя не хватало!

— Как жаль, что ты столь сурово говорила с господином Дарси об Уикэме, ибо теперь сие и впрямь кажется совершенно незаслуженным.

— Да уж. Но несчастье высказываться резко — вполне естественный итог предубежденья, кое я питала. Мне нужен твой совет. Скажи, следует или не следует мне разоблачить Уикэма пред нашими знакомыми?

Джейн ненадолго задумалась, потом ответила:

— Мне представляется, нет повода столь устрашающе его изобличать. А ты что думаешь?

— И пробовать не до́лжно. Господин Дарси не давал мне дозволенья огласить его письмо. Напротив, всякую подробность, касающуюся его сестры, мне следует возможно тщательнее хранить в тайне, а если я попытаюсь раскрыть людям глаза на все прочее, кто мне поверит? Общее предубежденье против господина Дарси столь глубоко, что изобразить того в приятном свете возможно лишь через трупы половины добрых обитателей Меритона. Я к этому не готова. Уикэм вскоре уедет, и всем будет безразлично, каков он на самом деле. Рано или поздно все выплывет — тогда мы посмеемся, что все прочие и не знали. Ныне же я ни словом не обмолвлюсь.

— Ты совершенно права. Огласить его промахи — значит погубить его навсегда. Быть может, он теперь жалеет о содеянном и хочет возродиться. Нельзя лишать его надежды.

Смятенье Элизабет сей беседою унялось. Она избавилась от двух тайн, что давили на нее две недели, и в Джейн находила чуткого слушателя, когда бы ни пожелала заговорить о них снова. Но во мраке таилось иное, о чем благоразумье велело умалчивать. Элизабет не смела пересказать вторую часть письма г-на Дарси или же поведать, как искренне ценил Джейн его друг. Сие знанье некому было с Элизабет разделить, и она понимала, что, если вознамерится сбросить сие последнее бремя тайны, оправдаться сможет только абсолютным взаимопониманьем меж теми, о ком идет речь. «А тогда, — говорила она себе, — если сие невероятное событие произойдет, я смогу лишь поведать то, что Бингли в силах рассказать гораздо более приятным манером. Я вправе поведать о сем, лишь когда оно потеряет всякую ценность!»

Ныне, оказавшись дома, она могла на досуге наблюдать подлинное состоянье сестриного духа. Джейн не была счастлива. Она по-прежнему питала глубочайшую нежность к Бингли. Никогда раньше Джейн даже не казалось, будто она влюблена, и ныне расположенье ее обладало всем жаром первой привязанности, а возраст и натура придавали сему чувству неколебимость, какой первые привязанности обыкновенно похвастаться не могут; столь пылко лелеяла она воспоминанье о нем и предпочитала его прочим мужчинам, что потребны были вся здравость ее рассудка и все вниманье к друзьям, дабы обуздать сожаленья, кои грозили погубить ее здоровье и смутить их покой.

— Ну-с, Лиззи, — как-то раз молвила г-жа Беннет, — а теперь ты что думаешь об этой грустной истории с Джейн? Лично я более ни с кем разговаривать о сем не намерена. Я на днях сестрице Филипс так и сказала. Но я так и не разузнала, видалась Джейн с ним в Лондоне или нет. Что ж, он весьма бестолковый юнец — теперь-то, пожалуй, она его ни за какие коврижки не получит. Насчет его приезда в Незерфилд летом ни словечка не слышно, а я всех спрашивала, кто мог бы знать.

— Я думаю, он вовсе не вернется в Незерфилд.

— Что ж, ну и скатертью дорога. Никому он тут и не нужен. Хотя я завсегда скажу, что он с дочкой моей обошелся жуть как дурно, и я б на ее месте не потерпела. Только тем и утешаюсь, что Джейн помрет от разбитого сердца — вот тогда он пожалеет.

Элизабет не отвечала, поскольку сим ожиданьем утешиться не могла.

— Ну-с, Лиззи, — вскоре продолжала ее мать, — так Коллинзы неплохо живут, а? Ну-ну, будем надеяться, так оно и пойдет. А стол у них какой? Шарлотта — отличная хозяйка, точно говорю. Экономит немало, коли хоть вполовину умна, как ее мать. У них-то в хозяйстве, наверное, никакого сумасбродства?

— Совершенно никакого.

— Вот что значит хозяйничать с толком. Да-да. Уж они-то постараются не тратить чересчур. У них-то от денег никогда не будет огорчений. Что ж, и пусть им. Я так думаю, они часто говорят о том, как получат Лонгборн, когда твой отец умрет. Я так думаю, поместье им вроде как уже свое, когда б он ни умер.

— Сей предмет они не могли поминать при мне.

— Это точно. Вот было бы странно. Но уж я-то не сомневаюсь, промеж собой они только об этом и болтают. Что ж, раз им не стыдно унаследовать поместье, которое им не принадлежит, оно и к лучшему. Мне б зазорно было заполучить поместье всего только по майорату.

Первая неделя по возвращеньи сестер вскоре миновала. Началась вторая. То была последняя неделя квартированья полка в Меритоне, и молодые дамы округи проворно увядали. Унынье охватило почти всех. Только старшие сестры Беннет сохранили способность есть, пить, спать и занимать себя делами. То и дело они бывали попрекаемы за бесчувственность Китти и Лидией, страданья коих были остры и кои не постигали сего бессердечия в близких.

— Господи боже! Что с нами будет! Что нам делать! — раз за разом восклицали они из бездны своей скорби. — Как ты можешь так улыбаться, Лиззи?

Нежная мать делила с ними горе — она помнила, что́ пережила сама по сходному поводу тому уж двадцать пять лет.

— Честное слово, — говорила она, — когда ушел полк полковника Миллара, я проплакала два дня кряду. Я думала, у меня сердце разобьется.

— Мое уж точно разобьется, — отвечала Лидия.

— Кабы только можно было съездить в Брайтон! — отметила г-жа Беннет.

— О да — кабы можно было съездить в Брайтон! Но папа́ такой скучный.

— Купанье в море меня бы вылечило от всего.

— А моя тетушка Филипс говорит, что оно было бы весьма полезно мне, — прибавила Китти.

И такие ламентации раздавались в Лонгборне беспрестанно. Элизабет старалась ими развлекаться, но всякое удовольствие тонуло в стыде. Она заново ощущала справедливость упреков г-на Дарси и никогда прежде не была столь склонна простить ему вмешательство в дела его друга.

Впрочем, мрачная будущность вскоре прояснилась, ибо Лидия получила приглашенье от жены полковника г-жи Форстер сопроводить оную в Брайтон. Сия бесценная подруга была очень молода и вышла замуж совсем недавно. Сходство жизнелюбия и жизнерадостности свело их с Лидией, и из трех месяцев знакомства они были близкими подругами два.

Восторг Лидии, ее благоговенье пред г-жою Форстер, радость г-жи Беннет и удрученность Китти едва ли стоит описывать. Совершенно пренебрегая сестриными чувствами, Лидия в неустанном исступленьи носилась по дому, от всех требуя поздравлений, хохоча и болтая пуще прежнего, а бессчастная Китти сидела в гостиной, ропща на судьбу сварливым тоном и неразумным манером.

— Не понимаю, почему госпожа Форстер не пригласила и меня, — говорила она, — хотя я, конечно, не ее близкая подруга. Я имею не меньше прав на приглашенье, даже больше, потому что я на два года старше.

Напрасно Элизабет пыталась ее урезонить, а Джейн — вынудить к покорству. Что до Элизабет, приглашенье сие пробудило в ней чувства крайне далекие от переживаний матери и Лидии; Элизабет полагала его смертным приговором всем надеждам на вразумленье последней и, сознавая, что огласка сего шага породила бы ненависть к ней самой, тем не менее отправилась к отцу, дабы втайне отсоветовать ему Лидию отпускать. Она описала г-ну Беннету всю неприличность поведенья Лидии, малые преимущества, кои та могла обрести в дружбе с женщиной, подобной г-же Форстер, и вероятность еще больших бесстыдств с такой спутницею в Брайтоне, где соблазны, вероятно, неодолимее, чем дома. Отец внимательно выслушал ее и сказал:

— Лидия ни за что не угомонится, пока так или иначе не выставит себя на публичное обозренье, а в текущих обстоятельствах она в силах осуществить сие наиболее дешевым и удобным для семьи манером, чего иначе нам не приходится ожидать.

— Если б вы сознавали, — сказала Элизабет, — величайший урон, кой будет нам всем нанесен публичной ее опрометчивостью и бесстыдством — нет, урон, кой нанесен уже, — я уверена, вы бы приняли иное решенье.

— Уже нанесен! — повторил г-н Беннет. — Ужель она отпугнула твоих воздыхателей? Бедняжка моя Лиззи! Впрочем, не отчаивайся. Щепетильные юнцы, кои не в силах стерпеть каплю нелепицы, не стоят сожалений. Ну же, предъяви мне список жалких человеков, устрашенных глупостью Лидии.

— Вы ошибаетесь. Подобных обид мне не наносили. Ныне я сетую не на определенную беду, но на зло общего сорта. Наше положенье, наша респектабельность страдают от сумасбродной ветрености, нахальства и пренебреженья, кои взращены в характере Лидии. Простите, но я вынуждена говорить напрямик. Если вы, милый мой отец, не озаботитесь обузданьем ее буйного нрава и внушеньем ей, что нынешние устремленья не должны стать целью ее жизни, вскоре она окажется недоступна воспитанью. Натура ее закоснеет, и в шестнадцать лет она станет самой неисправимой вертихвосткою, какие только позорили себя и свои семьи. Вертихвосткою худшей и унизительнейшей разновидности, лишенной всякой привлекательности, кроме юности и сносного облика, и по причине невежества и пустоголовости решительно неспособной хоть отчасти отвратить от себя то всеобщее презренье, кое навлечет ее исступленная беготня за поклонниками. Сие же касается и Китти. Она последует за Лидией куда угодно. Тщеславные, невежественные, праздные и совершенно неуправляемые! О, милый мой отец, ужель вы полагаете, будто их не станут осуждать и презирать все, кто их знает, и что позор сей не раз и не два затронет их сестер?

Г-н Беннет видел, что она говорит с немалым пылом, и, нежно взяв ее за руку, в ответ промолвил:

— Не тревожься, милая моя. Где бы ни знали тебя и Джейн, вы уважаемы, ценимы и не покажетесь менее достойными из-за того, что располагаете двумя — или, скажем, тремя — крайне глупыми сестрами. Если Лидия не уедет в Брайтон, в Лонгборне покоя не будет. Ну так пускай отправляется. Полковник Форстер — человек разумный, он не допустит, чтоб она попала в серьезную беду, и, к счастью, она слишком бедна, чтобы стать жертвою чьей-то охоты. В Брайтоне она, даже будучи обычной вертихвосткой, как здесь, окажется не столь заметна. Офицеры найдут себе женщин, более достойных вниманья. Так что понадеемся, что сие путешествие внушит ей, сколь она незначительна. Так или иначе, вряд ли она в силах стать многим хуже, не заставив нас притом на весь остаток жизни посадить ее под замок.

Сим ответом Элизабет и вынуждена была удовольствоваться, однако ее мненье не переменилось, и она ушла разочарованная и опечаленная. Впрочем, не в ее характере было усугублять досады раздумьями о таковых. Она уверилась, что выполнила свой долг, а мучиться из-за неизбежного зла или же усугублять его тревогою ей не дозволяла натура.

Узнай Лидия и ее мать о беседе Элизабет с отцом, негодованье их едва ли оказалось бы подвластно совокупной их говорливости. В воображеньи Лидии поездка в Брайтон представляла собою воплощенье всевозможного земного счастья. Творческий взор ее фантазии различал улицы пестрого приморского городка, забитые офицерами. Себя она видела предметом ухаживанья десятков, множеств, чьи личности покуда пребывали невыясненными. Ей виделись все роскошества лагеря; шатры, что образуют прелестное однообразье линий, набитые молодыми, веселыми, ослепительно-алыми; и в завершенье картины виделось ей, как сидит она в шатре, нежно флиртуя по меньшей мере с шестерыми офицерами разом.

Узнай она, что сестра пыталась лишить ее подобной будущности и реальности, какие чувства охватили бы Лидию? Чувства сии постигала только ее мать, коя переживала примерно то же. Лишь поездка Лидии в Брайтон унимала ее меланхолию, ибо г-жа Беннет убедилась, что супруг ее не собирается туда вовсе.

Однако они обе ничего не знали, и восторги их длились почти беспрерывно до самого отъезда Лидии.

Элизабет предстояло в последний раз свидеться с г-ном Уикэмом. По возвращеньи она часто бывала в его обществе, и переживанья поугасли, а переживанья давней склонности — и подавно. Ныне Элизабет даже различала в его мягкости, коя поначалу столь восхищала ее, жеманство и однообразье, вызывавшие неприязнь и скуку. Более того, в нынешнем его поведении она обнаружила новый источник неудовольствия, ибо его вскоре явленная склонность возобновить ухаживанья, коими отмечено было начало их знакомства, после всего произошедшего только бесила Элизабет. Будучи избранной предметом столь праздной и легкомысленной галантности, она вовсе лишилась интереса к Уикэму; и, как ни старалась отмахнуться, поневоле различала упрек себе в его уверенности, что, как бы долго и по какой бы причине вниманье его ни отсутствовало, ее тщеславье возрадуется, а привязанность упрочится, едва сие вниманье будет ей возвращено.

В последний день пребыванья полка в Меритоне он и прочие офицеры обедали в Лонгборне, и столь мало расположена была Элизабет расстаться с Уикэмом по-доброму, что, отвечая на вопросы его о том, как она проводила время в Хансфорде, помянула полковника Фицуильяма и г-на Дарси, кои три недели провели в Розингсе, и спросила, знаком ли Уикэм с полковником.

Он удивился, расстроился, встревожился, однако, во мгновенье ока опамятовавшись и вновь натянув на лицо улыбку, отвечал, что когда-то виделся с ним часто, а затем, отметив, что полковник — воплощенный джентльмен, спросил, понравился ли тот Элизабет. Она отвечала тепло. С напускным равнодушьем он вскоре прибавил:

— Сколько, вы сказали, они пробыли в Розингсе?

— Почти три недели.

— И часто вы с ним виделись?

— Да, почти каждый день.

— Его манеры немало отличаются от манер его кузена.

— Да, весьма. Но, мне кажется, при ближайшем знакомстве господин Дарси становится лучше.

— В самом деле! — вскричал Уикэм с гримасою, коя не ускользнула от вниманья Элизабет. — И позволите ли осведомиться?.. — Но, сдержавшись, произнес беззаботнее: — Что же в нем улучшилось — обхожденье? Неужто он соблаговолил разбавить свою манеру каплей любезности? Не смею и надеяться, — продолжал он тише и серьезнее, — что он стал лучше по сути.

— О нет, — отвечала Элизабет. — По сути он, пожалуй, остался почти прежним.

Пока она сие произносила, в лице Уикэма читалось, что он не знает, радоваться сим словам или заподозрить неладное. В наружности собеседницы сквозило нечто такое, что заставляло его слушать с опаскою и тревогой; Элизабет продолжала:

— Когда я говорю, что при ближайшем знакомстве он лучше, я не разумею, что улучшились его манеры или же душа, но что, если получше его узнать, характер его становится понятнее.

Ныне тревога Уикэма явила себя краскою в лице и волненьем во взоре; несколько минут он молчал, но наконец, стряхнув смущенье, вновь повернулся к Элизабет и кротчайшим манером молвил:

— Вы, кому так досконально известны чувства мои к господину Дарси, тотчас поймете, сколь искренне я рад, что ему хватает мудрости прибегнуть хотя бы к видимости добродетели. Гордыня его может сослужить хорошую службу — если не ему, то прочим, ибо она, вероятно, не дозволяет ему обходиться с ними столь же омерзительно, сколь он обошелся со мной. Я лишь опасаюсь, что предусмотрительность сия, о коей вы ведете речь, посещает его лишь в протяженьи визитов к тетке, пред чьим добрым мненьем и суждением он немало трепещет. Я знаю, что, оказываясь подле нее, он всегда бывал управляем страхом, — сие во многом следует приписать его желанью ускорить союз с юной госпожою де Бёрг, к коему, я убежден, он самозабвенно стремится.

Элизабет не смогла подавить улыбку, однако отвечала только легким наклоном головы. Она видела, что Уикэм желает втянуть ее в старый разговор о своих горестях, и была не в настроении ему потакать. Остаток вечера Уикэм напускал на себя видимость обычной жизнерадостности, однако более не пытался выделять Элизабет из толпы гостей, и наконец они расстались со взаимной любезностью и, вероятно, взаимным желаньем никогда более не встречаться.

Когда прием завершился, Лидия вместе с г-жою Форстер отправилась в Меритон, откуда они отбывали назавтра спозаранку. Расставанье ее с семьею было скорее шумным, нежели трогательным. Проливала слезы одна Китти, но и та — из злости и зависти. Г-жа Беннет явила многословность, желая дочери всяческих блаженств, и выразительность, наказывая ей веселиться как можно больше, — имелись все основанья полагать, что сему совету дочь последует; средь крикливых восторгов самой Лидии тихие прощальные приветы ее сестер были высказаны, однако не услышаны.

Если бы представленья Элизабет целиком коренились в ее собственном семействе, ее понятье о супружеском счастье или же домашнем уюте приятностью бы не отличалось. Отец ее, завороженный юностью и красотою, а равно той видимостью благодушья, коей обычно юность и красота окружены, женился на женщине, чьи вялый ум и ограниченная натура на заре сего брака положили конец всякой подлинной привязанности. Уваженье, почитанье и доверье — все испарилось без следа, и все надежды г-на Беннета на домашнее счастье потерпели крах. Однако г-н Беннет природой не расположен был искать облегченья разочарованиям, виною коим его собственное неблагоразумье, в утехах, что столь нередко примиряют горемык с их глупостью либо пороком. Он любил провинцию и книги, и в этих склонностях пустили корни важнейшие его радости. К супруге он питал признательность лишь в той степени, в коей его развлекали невежество ее и глупость. Сие счастье не того сорта, коим муж пожелает быть обязанным жене; впрочем, когда другие забавы отсутствуют, истинный философ удовольствуется теми, что найдутся под рукой.

Элизабет, однако, никогда не закрывала глаз на неприличие отцовского поведенья с г-жою Беннет. Сие дочь их наблюдала с неизменной болью, однако, почитая его таланты и будучи благодарной за нежную любовь к себе, старалась позабыть то, чего не могла не замечать, начисто изгнать из помыслов сие беспрестанное нарушенье супружеского долга и этикета, кое подвергало жену презренью собственных ее детей, а посему было крайне предосудительно. Но никогда прежде не ощущала Элизабет столь остро весь ущерб, причиняемый детям, кои рождены в столь неподобающем браке, и не постигала столь полно все зло, возникающее из подобного неразумного развития талантов — талантов, кои, будучи надлежаще использованы, могли хотя бы защитить репутацию дочерей, если уж не могут развить ум супруги.

Радуясь отъезду Уикэма, Элизабет находила мало иных причин для ликованья из-за отбытия полка. Встречи в гостях стали однообразней, а дома сестра и мать без устали роптали на беспросветную скуку, поистине омрачая семейный круг, и хотя к Китти, быть может, со временем вернется природная доля разума, ибо удалились смутьяны, баламутившие ее рассудок, другая ее сестра, чей нрав грозил бо́льшими бедами, под двойной угрозою, кою представляют воды и военный лагерь, вероятнее всего, окончательно закоснеет в глупости и самонадеянности. Итак, в целом Элизабет открыла то, что порою бывало открываемо и прежде, а именно: событье, коего она ждала, томясь нетерпеливой жаждою, случившись, не принесло удовлетворенья, кое она себе наобещала. Стало быть, потребно было определить новую протяженность времени, после коего наступит истинное блаженство, назначить другое событье, на коем сосредоточатся желанья и надежды, и вновь наслаждаться предвкушеньем, покуда утешая себя и готовясь к новому разочарованью. Ныне предметом счастливейших ее помыслов стала поездка в Озерный край; она утешала Элизабет долгими неуютными часами, неизбежными в облаке недовольства матери ее и Китти, и если б Элизабет могла взять с собою Джейн, прожект стал бы со всех сторон совершенен.

«Но мне повезло, — размышляла она, — что чего-то не хватает. Будь поездка совершенной, я бы непременно разочаровалась. Однако вот так, беспрерывно жалея об отсутствии Джейн, я имею резоны надеяться, что осуществятся все мои приятные ожиданья. План, в коем всякая малость обещает восторги, не может быть успешен, а от общего разочарованья нас защищают крошечные и случайные досады».

Уезжая, Лидия обещала писать матери и Китти очень часто и подробно, однако писем ее ждали подолгу, и они оказывались очень коротки. Письма к матери были малосодержательны — разве что они едва вернулись из библиотеки, где за ними ухаживали такие-то офицеры и где Лидия видела столь прекрасные украшенья, что чуть с ума не сошла, у нее новое платье или новый парасоль, она описала бы подробнее, только надо жутко спешить, потому что г-жа Форстер зовет и они направляются в лагерь, — а из писем сестре выяснялось еще менее того, ибо всякое письмо Лидии к Китти, хоть и было существенно длиннее, слишком полнилось подчеркиваньями, чтобы обнародовать его содержанье.

После первых двух или же трех недель отсутствия Лидии здоровье, благодушие и живость стали возвращаться в Лонгборн. Все теперь виделось жизнерадостнее. Вернулись семьи, на зиму отбывавшие в город, появились летние наряды, начались летние приемы. Г-жу Беннет вновь охватила обычная ворчливая безмятежность, а Китти к середине июня до того оправилась, что уже могла вступать в Меритон без слез: событье весьма многообещающее, и Элизабет надеялась, что к Рождеству Китти достаточно поумнеет и станет упоминать офицера не более раза в день — если, конечно, некий безжалостный и злонамеренный план Военного министерства не расквартирует в Меритоне другой полк.

День отъезда на север приближался стремительно, и оставалось перетерпеть всего две недели, когда пришло письмо от г-жи Гарднер, сие путешествие разом отложившее и сократившее. Дела не дозволяют г-ну Гарднеру отправиться ранее чем в июле, двумя неделями позже, и ему следует вернуться в Лондон в течение месяца; поскольку времени остается слишком мало и потому не удастся поехать далеко и увидеть все, что планировалось, или, во всяком случае, увидеть неспешно и с удобствами, на кои они рассчитывали, чета Гарднер принуждена отказаться от Озер и составить маршрут покороче; ныне решено, что они поедут к северу не далее Дербишира. В этом графстве хватит достопримечательностей почти на три недели экскурсий, а г-жа Гарднер питает к нему особую привязанность. Городок, где она когда-то проводила годы жизни и где теперь они проживут несколько дней, представлялся ей не менее любопытным, нежели все прославленные красоты Мэтлока, Чэтсуорта, Давдейла или Скалистого края.[9]

Элизабет ужасно огорчилась — она уже настроилась на Озера и по-прежнему думала, что времени хватит. Однако ей надлежало быть довольной — и явно свойственно быть счастливой, — а потому вскоре все наладилось вновь.

При упоминаньи Дербишира в голове роилось многообразье мыслей. Элизабет невозможно было узреть сие слово и не вспомнить о Пемберли и его владельце. «Впрочем, — говорила она себе, — я, конечно, смогу безнаказанно вторгнуться в его графство и стащить пару кусков флюорита, а он и не заметит».

Время ожиданья удвоилось. До приезда дядюшки с тетушкой ныне должны были миновать четыре недели. Однако сии четыре недели миновали, и Гарднеры с четырьмя детьми в конце концов объявились в Лонгборне. Дети, две девочки шести и восьми лет и двое их младших братьев, были препоручены особой заботе их кузины Джейн, всеобщей любимицы, чей крепкий рассудок и обаянье позволяли ей идеально заботиться о них — учить их, развлекать и любить.

Лишь одну ночь Гарднеры провели в Лонгборне, а наутро вместе с Элизабет отправились в погоню за новизною и забавами. В одной радости не приходилось сомневаться — в удачности спутников, удачности, кою составляли здоровье и темперамент, дозволяющие терпеть неудобства, жизнерадостность, обострявшая всякое наслажденье, а равно любовь и ум, кои побуждают делиться удовольствиями в случае разочарований в дороге.

Данная книга не тщится описать Дербишир и все те достопримечательности, кои путешественники миновали по пути, — Оксфорд, Бленхейм, Уорик, Кенилуорт, Бирмингем и т. д. неплохо известны и без того. Ныне в Дербишире их занимал лишь крошечный городок. В Лэмбтон, прежнее место проживанья г-жи Гарднер, где, по ее недавним сведеньям, еще оставались знакомцы, устремились они, узрев все величайшие чудеса графства, а от тетушки Элизабет узнала, что в пяти милях от Лэмбтона расположен Пемберли. Им было не совсем по пути — крюк в каких-то пару миль. Накануне вечером обсуждая маршрут, г-жа Гарднер пожелала увидеть Пемберли вновь. Г-н Гарднер провозгласил, что хочет того же, и супруги обратились к Элизабет за одобреньем.

— Милая, ты разве не хочешь увидеть дом, о котором столько слыхала? — спросила тетушка. — К тому же с ним связаны многие твои знакомые. Уикэм, между прочим, провел там юность.

Элизабет занервничала. Она считала, что в Пемберли ей делать нечего, и понуждена была сделать вид, будто не хочет его посмотреть. Признаться, она утомилась от громадных домов — уже столько их видела, что не обнаруживает радости в изысканных коврах или атласных шторах.

Г-жа Гарднер попрекнула ее подобной нелюбознательностью.

— Если бы речь шла просто о красивом доме с богатой обстановкою, — сказала она, — я бы и сама на него не взглянула; однако поместье восхитительно. У них одни из лучших лесов в графстве.

Элизабет ничего более не сказала, но разум ее не уступал. То и дело думала она о том, что во время осмотра возможно встретить г-на Дарси. Какой ужас! При одной мысли об этом щеки ее вспыхивали, и Элизабет решила, что лучше поговорить с тетушкой напрямик, нежели так рисковать. Против сего, однако, имелись возраженья, и в конце концов Элизабет решила, что таково будет ее последнее прибежище, если она не получит благоприятных ответов на кулуарные расспросы.

Стало быть, отправляясь в постель, она осведомилась у горничной, красив ли Пемберли, как зовут его хозяина и — немало тревожась — прибыло ли семейство в поместье на лето. В ответ на последний вопрос она услышала весьма желанное «нет» и, поскольку тревоги ее унялись, могла на досуге отдаться любопытству; когда наутро тема опять возникла и Элизабет была спрошена вновь, она с готовностью и подобающим равнодушьем отвечала, что к подобному маршруту неприязни не питает.

И засим они направились в Пемберли.

Они ехали, и в некотором смятеньи Элизабет караулила первое явленье лесов Пемберли; когда наконец свернули у сторожки, душа ее затрепетала.

Парк был огромен и разнообразен до крайности. Они въехали на земли его в низине и некоторое время катили прекрасным и весьма обширным лесом.

Для бесед мысли Элизабет пребывали чересчур заняты, однако всякий чудесный пейзаж и всякая точка обзора не ускользали от ее вниманья и восхищенья. Полмили они постепенно взбирались на холм и наконец очутились довольно высоко — леса обрывались здесь, и все взоры мгновенно притягивал дом за долиною, в коей отчасти крутым манером вилась дорога. Большое, красивое каменное зданье, эффектно расположенное на взгорке; за ним высились поросшие лесом холмы, а впереди разливался широкий ручей, не являя притом ни малейшей искусственности. Берега лишены были симметрии или же фальшивых прикрас. Элизабет пришла в восторг. Никогда прежде не видала она земель, где природа творила свободнее или же где красоте природы столь мало противостоял неловкий вкус. Троих путников согревало восхищенье, и в сей миг Элизабет постигла, сколь замечательно, по видимости, быть хозяйкою Пемберли!

Они спустились с холма, миновали мост и подъехали к двери; разглядывая дом вблизи, Элизабет вновь устрашилась возвращенья его хозяина. Она опасалась, что горничная ошиблась. Путешественники попросили осмотреть дом и были допущены внутрь; ожидая экономку, Элизабет располагала временем изумиться тому, что вообще оказалась здесь.

Экономка явилась — респектабельная с виду пожилая женщина, гораздо менее изысканная и более любезная, нежели Элизабет ожидала. Вслед за экономкою посетители направились в столовую. То была просторная, элегантно обставленная комната замечательных пропорций. Мельком ее осмотрев, Элизабет подошла к окну, дабы узреть вид. Прекрасно смотрелся увенчанный шапкою лесов холм, откуда они только что спустились, — на расстояньи он виделся еще резче. Все в этих землях было хорошо, и Элизабет с восторгом озирала пейзаж, реку, деревья по берегам и изгибы долины докуда хватало глаз. Путники переходили из комнаты в комнату, и пейзаж менялся, но из всякого окна открывались красоты. Комнаты были высоки и красивы, а обстановка достойна состоятельности владельца; впрочем, восхищаясь вкусом последнего, Элизабет видела, что обстановка сия не роскошна и не чрезмерно изысканна, не столь пышна и притом элегантнее, чем в Розингсе.

«И сего, — думала она, — я могла бы стать хозяйкою! В этих комнатах я была бы как дома! Не взирала бы на них чужачкою, но полагала бы своими и принимала бы здесь дядюшку с тетушкой. Однако же нет, — опомнилась она, — сие вовсе невозможно: я лишилась бы дядюшки с тетушкой навсегда, мне бы не дозволили их пригласить».

Сие соображенье было весьма уместно, ибо спасло ее от подобия сожалений.

Элизабет, хоть ее и подмывало, не находила в себе мужества осведомиться у экономки, вправду ли хозяин дома отсутствует. В конце концов, впрочем, вопрос был задан дядюшкой, и Элизабет в тревоге обернулась, когда г-жа Рейнолдс отвечала, что его нет, «однако мы ожидаем его с большим обществом». О, как возрадовалась Элизабет, что обстоятельства не задержали их в путешествии на день!

Тетушка призвала ее взглянуть на портрет. Элизабет приблизилась и обнаружила изображенье г-на Уикэма, что промеж прочих миниатюр висело над каминной доскою. Улыбаясь, г-жа Гарднер спросила племянницу, нравится ли ей портрет. Экономка подошла и сообщила, что сие молодой джентльмен, сын управителя, служившего при ее покойном хозяине; хозяин его взрастил на свои средства.

— Ныне он записался в армию, — прибавила она, — и, боюсь, оказался весьма сумасброден.

Тетушка взглянула на Элизабет с улыбкою, однако племянница не нашла в себе сил улыбнуться в ответ.

— А это, — молвила г-жа Рейнолдс, указывая на другую миниатюру, — мой хозяин, очень похож. Их нарисовали одновременно — лет восемь назад.

— Я много слыхала о его благородной наружности, — сказала г-жа Гарднер, глядя на портрет. — Красивое лицо. Но, Лиззи, ты нам скажешь, похоже ли.

Уваженье г-жи Рейнолдс к Элизабет, очевидно, возросло, едва обнаружилось, что та знакома с хозяином.

— Молодая госпожа знает господина Дарси?

— Немного, — отвечала Элизабет, покраснев.

— Ведь правда он очень красивый джентльмен?

— Да, очень красивый.

— Уж я точно больше таких красивых не знаю; в галерее наверху висит портрет получше и побольше. Эту комнату мой покойный хозяин любил особо, а миниатюры висят, как при нем. Он ими очень дорожил.

Сие объяснило Элизабет наличье среди них портрета г-на Уикэма.

Затем г-жа Рейнолдс обратила их вниманье на портрет юной г-жи Дарси, написанный, когда оной минуло всего восемь лет.

— И юная госпожа Дарси столь же красива, как брат ее? — спросил г-н Гарднер.

— О да! — прекраснейшая юная дама, какие только бывают, и такая образованная! Днями напролет все поет и музицирует. В соседней комнате стоит новый ее инструмент, только что прибыл — подарок моего хозяина; сестра его тоже прибывает завтра.

Г-н Гарднер, непринужденный и дружелюбный, поощрял ее говорливость вопросами и замечаньями; г-жа Рейнолдс из гордости или же из любви с явным удовольствием беседовала о хозяине и его сестре.

— Часто ли хозяин ваш бывает в Пемберли?

— Не так часто, как я бы того желала, сударь, но, я так скажу, половину времени проводит здесь, а юная госпожа Дарси всегда приезжает на лето.

«Если, конечно, — про себя прибавила Элизабет, — не отправляется в Рамсгит».

— Когда хозяин ваш женится, вы, вероятно, станете видеть его чаще.

— Да, сударь, но даже и не знаю, когда такое случится. Уж и не представляю, кто может быть настолько хорош.

Г-н и г-жа Гарднер заулыбались. Элизабет поневоле отметила:

— Если вы так полагаете, сие, конечно, к его чести.

— Я только правду говорю, и это всякий скажет, кто с ним знаком, — отвечала экономка. Элизабет решила, что сие — несколько преувеличенье, и с растущим изумленьем выслушала, как экономка продолжала: — Я за всю жизнь дурного слова от него не слыхала, а я-то его знаю с тех пор, как ему четыре годика минуло.

Сия похвала удивительно, возмутительно противоречила представленьям Элизабет. Она питала твердое убежденье, что добродушного нрава г-н Дарси лишен. Ее вниманье обострилось, она ждала продолженья и была благодарна дядюшке, когда тот молвил:

— Весьма немного существует людей, о коих можно сказать подобное. Вам повезло, что у вас такой хозяин.

— Ну еще бы, сударь, я и сама знаю. Во всем мире лучше не найти. Но я всегда говорила, кто был добрым в детстве, тот и взрослым будет добрым, а он всегда был милейшим и великодушнейшим мальчиком на свете.

Элизабет едва не вытаращилась на нее. «О господине ли Дарси речь!» — недоумевала она.

— Его отец был человеком замечательным, — заметила г-жа Гарднер.

— Да, сударыня, это правда, и сын его в точности такой же — тоже приветлив с теми, кто обделен.

Элизабет слушала, изумлялась, недоумевала и жаждала продолженья. Ничем более г-же Рейнолдс заинтересовать ее не удалось. Экономка описывала картины, размеры комнат и стоимость мебели — вотще. Г-н Гарднер, немало позабавленный ее пристрастностью к семейству, коей он объяснял чрезмерные похвалы хозяину, вскоре вновь подвел ее к сей теме, и, поднимаясь с посетителями широкой лестницею, экономка с воодушевленьем повествовала о многочисленных достоинствах хозяина.

— Лучший землевладелец и лучший хозяин, — говорила она, — какой только жил на свете. Не такой, как эта нынешняя молодежь, что только о себе и думает. Ни арендатор, ни слуга дурного слова о нем не скажет. Некоторые говорят, будто он гордый, но уж я-то ничего такого не видала. Это потому, что он не трещит, как прочие молодые, я вам так скажу.

«Сколь обаятельным предстает он в сем изображеньи!» — подумала Элизабет.

— Сие лестное его описанье, — на ходу прошептала ей тетушка, — не слишком согласуется с поведеньем его по отношенью к бедному нашему другу.

— Быть может, мы обманываемся.

— Вряд ли — наш источник чересчур хорош.

Достигнув просторного вестибюля наверху, они были препровождены в красивую гостиную, недавно обставленную элегантнее и изящнее, нежели апартаменты на первом этаже, и извещены о том, что сие только что осуществлено ради удовольствия юной г-жи Дарси, коя полюбила эту комнату, когда была в Пемберли последний раз.

— Очевидно, что он добрый брат, — молвила Элизабет, подходя к окну.

Г-жа Рейнолдс предвкушала, как восхитится юная г-жа Дарси, едва ступив в комнату.

— И с ним всегда так, — прибавила она. — Что бы ни радовало его сестру, все делается тотчас. Ничего для нее не жалеет.

Оставалось посетить лишь картинную галерею и две или три хозяйские спальни. В галерее нашлось немало прекрасных полотен, однако Элизабет в искусстве не разбиралась и от живописи, подобной той, кою она уже зрела внизу, обратилась к рисункам юной г-жи Дарси — пастелям, каковых сюжеты обыкновенно были интереснее и вразумительнее.

В галерее имелось немало фамильных портретов, однако вряд ли они привлекли бы вниманье чужака. Элизабет пошла вдоль картин, ища единственное знакомое лицо. В конце концов портрет привлек ее взор — она увидела изображенье г-на Дарси; на лице его играла улыбка, кою Элизабет замечала временами, когда он смотрел на нее саму. Несколько минут простояла она пред картиною в глубоких раздумьях и вернулась к ней вновь перед уходом из галереи. Г-жа Рейнолдс сообщила, что портрет был написан еще при жизни отца г-на Дарси.

В сей момент в душе Элизабет обнаруживалось больше нежности к оригиналу, нежели на пике их знакомства. Хвалы г-жи Рейнолдс — отнюдь не пустяк. Какая похвала ценима более похвалы умного слуги? Брат, землевладелец, хозяин — Элизабет размышляла, сколько людского счастья пребывает в его власти! Сколько радости или же горя он в силах даровать! Сколько добра или зла свершено им! Всякий отзыв его экономки был ему благоприятен, и, стоя пред полотном, с коего глядел г-н Дарси, Элизабет вспоминала его воззренья на нее, признательная, как никогда прежде, вспоминала теплоту их и смягчала бестактность выраженья.

Осмотрев все открытое для показа, посетители сошли на первый этаж и, оставив экономку, были препоручены садовнику, каковой встретил их в дверях вестибюля.

Шагая по лужайке к реке, Элизабет обернулась; дядюшка и тетушка тоже остановились; и пока г-н Гарднер строил предположенья касательно датировки зданья, от дороги, что вела из-за дома к конюшням, внезапно вышел хозяин.

Не более двадцати ярдов разделяло его и Элизабет; столь внезапно оказалось его появленье, что некуда было скрыться. Взгляды их тотчас встретились, щеки обоих покрылись густым румянцем. Г-н Дарси яростно вздрогнул и на миг словно бы застыл в изумленьи, однако вскоре опомнился, приблизился и заговорил с Элизабет, если не полностью владея собою, то, во всяком случае, совершенно любезно.

Она безотчетно отвернулась, но, при его приближеньи замерев, выслушала его приветствие в смущеньи, кое не в силах была преодолеть. Если б появленье его или же сходство с только что виденным портретом не сообщили чете Гарднер, что пред ними г-н Дарси, сие наверняка пояснило бы им удивленье садовника при виде хозяина. Они стояли чуть в стороне, пока тот беседовал с их племянницей, коя, потрясенная и сконфуженная, едва смела поднять на него глаза и сама не знала, что говорит, отвечая на его вежливые вопросы о ее родных. С их расставанья манеры его переменились неслыханно; всякая фраза его усугубляла смущенье Элизабет, всякая мысль о неприличии ее обнаруженья здесь приходила на ум, и несколько минут, кои ныне провела Элизабет с г-ном Дарси, были едва ли не самыми неловкими в ее жизни. Он, впрочем, тоже непринужденности не выказывал; в тоне его не слышалось обычной невозмутимости, и, являя полную растерянность ума, он с немалой частотою и торопливостью то и дело наново спрашивал, когда она оставила Лонгборн и давно ли пребывает в Дербишире.

В конце концов, очевидно, всякая мысль оставила его, и, несколько мгновений простояв молча, он внезапно опамятовался и отбыл.

Остальные приблизились и выразили восхищенье его обликом, однако Элизабет не расслышала ни слова и, захваченная переживаньями, безмолвно последовала за Гарднерами. Стыд и злость одолевали ее. Как неудачно, как неразумно было приезжать! Сколь странным, должно быть, сие представлялось ему! Сколь зазорным сие увиделось столь тщеславному человеку! Как будто она путается у него под ногами нарочно! О, зачем она приехала? и зачем он не прибыл днем позже, как ожидалось? Поторопись они всего лишь на десять минут, он не заметил бы их, ибо явно только что прибыл, только что спешился или же вышел из экипажа. Какое несчастливое совпаденье; Элизабет краснела все гуще. А поведенье его, столь переменившееся, — сие что значит? Удивительно, что он вообще с нею заговорил! — но ведь явил притом такую любезность, спрашивал о родных! Никогда прежде она не наблюдала у него менее чопорных манер, никогда не говорил он столь мягко, сколь беседовал ныне, в сию нежданную встречу. Как разнилось это с его последней репликою в Розингс-парке, когда он вложил Элизабет в руку письмо! Она не знала, что думать и как сие объяснять.

Ныне они шли средь красот вдоль воды; на всяком шагу открывались величественные склоны или роскошный лес, к коему они приближались, однако еще некоторое время Элизабет ничего не замечала и, хотя то и дело машинально отвечала на возгласы дядюшки и тетушки и вроде бы переводила взгляд туда, куда они указывали, пейзажа не видела вовсе. Мысли ее устремлялись к той комнате в Пемберли, какова бы сия комната ни была, где сейчас находился г-н Дарси. Элизабет жаждала узнать, какие мысли бродят у него в голове, что думает он о ней и дорога ли она ему по-прежнему, ни на что невзирая. Возможно, он был любезен, поскольку непринужден, однако в голосе его звучало нечто, на непринужденность отнюдь не похожее. Элизабет не знала, с болью или же радостью он узрел ее, однако была уверена, что взирал он без самообладанья.

В конце концов, однако, замечанья спутников относительно ее рассеянности пробудили Элизабет, и она сообразила, что пора прийти в себя.

Они ступили в лес и, на время попрощавшись с рекою, взобрались на склон холма, где с полян, дозволявших взору бродить по окрестностям, открывались чарующие виды на долины, холмы за долиною, густо заросшие лесом, а порою на изгибы ручья. Г-н Гарднер желал обойти весь парк, однако опасался, что пешком сие невозможно. С торжествующей улыбкою путникам сообщили, что окружность парка — добрых десять миль. Сие уладило вопрос; они направились обычным маршрутом, кой спустя время привел их к спуску средь деревьев, а тот к берегу, где ручей сильно сужался. Они перешли его простым мостиком, что гармонировал с панорамою; окрест пейзаж был ухожен менее всего, что они видели прежде, и долина оборачивалась гленом, где помещался лишь ручей и узкая тропинка в обрамлявшей его рощице под вырубку. Элизабет хотелось обследовать изгибы тропы, однако, едва они миновали мостик и увидели, сколь удалились от дома, г-жа Гарднер, невеликий ходок, не нашла в себе сил идти далее и пожелала быстрее вернуться к экипажу. Племяннице ее, стало быть, пришлось подчиниться, и они кратчайшим путем направились к дому по другому берегу ручья, однако шли медленно, ибо г-н Гарднер, любивший рыбачить и редко располагавший возможностью потакать своей склонности, столь увлекся наблюдением за мельканьем форели в реке и беседою о рыбе с садовником, что почти не продвигался. Бродя столь неспешным манером, невдалеке они снова узрели — и изумленье Элизабет не уступало потрясенью первой встречи — г-на Дарси, каковой направлялся к ним. Здесь тропинка пряталась меньше, нежели по ту сторону ручья, и посему они заметили хозяина поместья прежде, чем он приблизился. Элизабет, хоть и потрясенная, все же успела к беседе приготовиться получше и вознамерилась явить невозмутимость манер и речи, если г-н Дарси и впрямь ищет беседы. Несколько минут Элизабет чудилось, будто он направляется в другую сторону. Сия мысль прожила не долее, нежели поворот тропы скрывал его от взора; за следующим поворотом путники столкнулись с хозяином. С первого взгляда Элизабет поняла, что недавняя любезность того не покинула, и, подражая его вежливости, принялась восхищаться красотою Пемберли, однако не продвинулась далее возгласов «очаровательно» и «восхитительно», ибо вмешалось неуместное воспоминанье и Элизабет устрашилась, что ее похвалы поместью могут быть неверно истолкованы. Она покраснела и более ни слова не произнесла.

Г-жа Гарднер стояла чуть позади, и, едва Элизабет умолкла, г-н Дарси спросил, не окажет ли она ему честь представить своим друзьям. К сему жесту вежливости она оказалась решительно не готова и едва подавила улыбку: ныне он желал знакомства с теми, против кого восставала его гордость, когда он делал ей предложенье. «То-то он удивится, — думала она, — когда узнает, кто перед ним! А он-то принимает их за светских людей».

Тем не менее знакомство состоялось тотчас и, поясняя, кем приходится ей чета Гарднер, Элизабет украдкой покосилась на г-на Дарси — как-то он сие переживет? — и не была бы поражена, если б от столь зазорных спутников он бежал со всех ног. Их родственной связи он удивился — сомневаться в сем не приходилось, однако стойко сие перенес и не только не бежал, но пошел вместе с ними и завел беседу с г-ном Гарднером. Элизабет поневоле радовалась, поневоле торжествовала. Теперь он видел, что у нее есть и родственники, за коих не приходится краснеть, — сие было приятно. Элизабет с крайним вниманьем слушала их беседу и упивалась всяким оборотом, всякою фразой дядюшки, что выдавали его ум, вкус или же прекрасные манеры.

Вскоре беседа обратилась к рыбной ловле, и Элизабет услышала, как г-н Дарси крайне любезно приглашает г-на Гарднера рыбачить в Пемберли сколько угодно, пока тот будет поблизости, предлагает снаряженье и указывает те места, где обычно клюет лучше всего. Г-жа Гарднер, шедшая под руку с Элизабет, наградила ее изумленным взором. Элизабет молчала, однако радовалась безмерно — наверняка всем этим они обязаны ей. Удивленью ее, однако, не было пределов, и она то и дело повторяла себе: «Отчего он так переменился? Что с ним сталось? Не могли манеры его так смягчиться из-за меня, ради меня. Мои упреки в Хансфорде не могли вызвать такую перемену. Невозможно, чтобы он любил меня по-прежнему».

Некоторое время они погуляли таким манером — две дамы впереди, двое джентльменов сзади — и заняли те же места, поднявшись по берегу от ручья, куда спускались, дабы пристальнее рассмотреть любопытное водяное растенье; засим имела место некоторая перестановка. К таковой побудила г-жа Гарднер, коя, утомившись прогулками, сочла, что рука Элизабет поддерживает ее в недостаточной мере, и посему предпочла руку мужнину. Г-н Дарси занял место подле Элизабет, и они пошли рядом. После краткой паузы она заговорила. Она желала сообщить ему, что, отправляясь сюда, была уверена в его отсутствии, и отметила, сколь нежданно его прибытье.

— Потому что ваша экономка, — прибавила она, — сообщила, что вы наверняка не появитесь до завтра, и еще когда мы уезжали из Бейкуэлла, нам дали понять, что вас в Пемберли не ожидают.

Он отвечал, что все сие правда, однако дела с управителем понудили его приехать несколькими часами ранее тех, с кем он путешествовал.

— Они догонят меня завтра утром, — продолжал он, — и некоторые из них знакомы вам — господин Бингли и его сестры.

Элизабет отвечала только легким кивком. Мысли ее тотчас унеслись к тому дню, когда меж нею и г-ном Дарси в последний раз поминался г-н Бингли, и, судя по румянцу, его мысли были заняты примерно тем же.

— Среди них есть еще один человек, — продолжал он после паузы, — кой особо желает познакомиться с вами. Дозволите ли, или просьба моя чрезмерна, пока вы пребываете в Лэмбтоне, представить вам мою сестру?

Заявленье сие поразило Элизабет несказанно — до того, что она не сознавала, каким манером согласилась. Она тотчас сообразила, что всякое желанье юной г-жи Дарси с нею познакомиться наверняка внушено ее братом, и сие было приятно, даже если не вдумываться; Элизабет радовалась, что негодованье не заставило его думать о ней поистине дурно.

Дальше они шли в молчаньи, оба погруженные в раздумья. Ей было неловко — сие неизбежно; однако она была польщена и довольна. Его желанье представить ее своей сестре — комплимент высочайшего толка. Вскоре они сильно опередили остальных, и, когда подошли к экипажу, г-н и г-жа Гарднер оставались в получетверти мили позади.

Г-н Дарси предложил Элизабет зайти в дом, однако та объявила, что не устала; они вместе стояли на лужайке. В подобные минуты многое можно сказать, а молчанье весьма неуклюже. Элизабет желала заговорить, но всякая тема оборачивалась запретной. В конце концов Элизабет припомнила, что как-никак путешествует, и они с великим упорством побеседовали о Мэтлоке и Давдейле. Время и тетушка двигались медленно, и до завершенья сего tête-à-tête терпенье Элизабет, а равно идеи почти истощились. Едва г-н и г-жа Гарднер приблизились, их настойчиво пригласили зайти в дом и отдохнуть, однако предложенье было отклонено, и гости крайне любезно расстались с хозяином. Тот помог дамам зайти в экипаж, и, когда тронулись, Элизабет увидела, как г-н Дарси бредет к дому.

Тут же посыпались замечанья дядюшки и тетушки — оба твердили, что г-н Дарси бесконечно превзошел их ожиданья.

— Он прекрасно воспитан, вежлив и скромен, — отметил дядюшка.

— В нем, конечно, есть некая горделивость, — отвечала его супруга, — но лишь в наружности, и сие вполне ему идет. Я теперь могу утверждать, как его экономка, что некоторые говорят, будто он гордый, но я ничего такого не видала.

— А уж как меня удивило его поведенье. Он не просто любезен — воистину предупредителен, хотя в сем вовсе не было нужды. Он ведь знаком с Элизабет совсем поверхностно.

— Лиззи, в самом деле, — сказала ее тетушка, — он не столь красив, как Уикэм, — точнее, у него нет такой наружности, ибо черты его весьма хороши. Но отчего же ты уверяла нас, что он ужасно неприятен?

Элизабет оправдывалась, как могла, говорила, что при встрече в Кенте он понравился ей больше, а до сегодняшнего утра она его столь приятным не видала.

— Быть может, в своей любезности он отчасти капризен, — отвечал дядюшка. — Знатные люди нередко таковы, а посему я не стану ловить его на слове насчет рыбной ловли; вдруг он завтра передумает и выгонит со своих земель.

Элизабет понимала, что они вовсе не постигают натуры г-на Дарси, однако ни слова не молвила.

— Судя по тому, что мы наблюдали, — продолжала г-жа Гарднер, — я бы и не подумала, будто он мог бы поступить с кем-нибудь жестоко, как он поступил с бедным Уикэмом. У него отнюдь не злое лицо. Напротив, когда он говорит, у него довольно приятный рот. И какое-то достоинство — и не подумаешь, что душа у него дурна. Но сколь роскошно рекомендовала его милая дама, что показывала нам дом! Я порой еле сдерживала смех. Впрочем, он, должно быть, щедрый хозяин, а сие в глазах слуги стоит любой добродетели.

Элизабет решила, что необходимо как-то оправдать его обращенье с Уикэмом, и потому возможно деликатнее дала им понять, что, судя по сведеньям родственников г-на Дарси в Кенте, поступки его вполне можно истолковать иначе, что натура его не столь гнусна, а натура Уикэма — не столь мила, сколь полагают в Хартфордшире. В подтвержденье сему она описала их финансовые отношенья, не называя источника сведений, однако заверяя в его надежности.

Сие удивило и встревожило ее тетушку; однако они подъезжали туда, где та когда-то была счастлива, и потому всякую мысль ее изгнали чары воспоминаний, и г-жа Гарднер так увлеченно показывала мужу окрестные достопримечательности, что не в силах была думать ни о чем другом. Хоть и изнуренная утренней прогулкою, она тотчас после обеда отправилась на поиски прошлых знакомцев, и вечер прошел за радостями бесед, возобновленных после многолетнего перерыва.

Любопытные событья дня не дозволяли Элизабет много вниманья уделять новым друзьям; она только и могла размышлять и изумляться любезности г-на Дарси, а превыше всего — его желанью познакомить ее со своей сестрою.

Элизабет полагала, что г-н Дарси привезет сестру назавтра после прибытья той в Пемберли, а потому вознамерилась все утро не отходить от постоялого двора. Вывод ее, впрочем, оказался неверен, ибо визитеры явились наутро после приезда в Лэмбтон самой Элизабет. Она и чета Гарднер гуляли по городку вместе с новыми друзьями и как раз возвратились на постоялый двор, дабы переодеться к обеду с той же семьей; грохот экипажа поманил их к окну, и они увидели, что по улице в кюррикеле катят джентльмен и дама. Элизабет мигом узнала ливреи лакеев, догадалась, что сие означает, и побудила родственников к немалому удивленью, сообщив им о том, какая честь их всех ожидает. Дядюшка и тетушка изумились несказанно, а смущенье Элизабет вкупе с нынешними обстоятельствами, а равно многообразными событьями предыдущего дня понудили Гарднеров взглянуть на происходящее по-новому. Ничто прежде на сию мысль не наводило, однако ныне они сообразили, что вниманье подобного человека нечем более изъяснить, кроме неравнодушья его к их племяннице. Пока сии новорожденные идеи вертелись у них в головах, смятенье Элизабет поминутно возрастало. Ее удивляло собственное замешательство; но помимо прочего опасалась она, что неравнодушие брата слишком превознесло ее в глазах сестры, и, более обычного желая понравиться, само собою, подозревала, что все таланты нравиться покинули ее.

Она попятилась от окна, не желая быть замеченной, и, расхаживая по комнате и пытаясь взять себя в руки, узрела жадное любопытство в глазах дядюшки и тетушки, от коего ее положенье стало только хуже.

Появились юная г-жа Дарси с братом, и состоялось устрашающее знакомство. Элизабет в изумленьи узрела, что новая знакомица смущена не меньше. С самого прибытья в Лэмбтон Элизабет только и слышала, сколь горда юная г-жа Дарси, однако несколько минут наблюдений уверили ее, что та всего лишь безмерно застенчива. Элизабет с трудом удавалось выжать из нее хоть слово за вычетом односложных.

Юная г-жа Дарси оказалась высока и крупнее Элизабет; ей едва исполнилось шестнадцать, однако она уже обладала статью и была женственна и грациозна. Не так красива, как брат, однако в лице читались ум и доброта, а манеры были скромны и милы. Элизабет, ожидавшей столкнуться с проницательным и невозмутимым наблюдателем под стать г-ну Дарси, сильно полегчало, едва она узрела столь иные черты.

Вскоре Дарси уведомил Элизабет, что ее желает навестить и Бингли, и не успела она толком обрадоваться и подготовиться к такому визитеру, как на лестнице раздались торопливые шаги и спустя мгновенье сей молодой человек ступил в комнату. Вся злость Элизабет давным-давно испарилась, но, даже питай она остатки таковой, злость вряд ли удержала бы позиции пред непринужденною сердечностью, с коей Бингли возрадовался их встрече. Дружелюбно, хотя и общо, он выспрашивал о ее родных, держась и беседуя с тою же добродушной легкостью, что и прежде.

Г-на и г-жу Гарднер сей персонаж интересовал едва ли меньше, нежели их племянницу. Они давно желали на него поглядеть. Вообще-то вся группа возбуждала пристальнейшее вниманье. Свежие подозренья относительно г-на Дарси и Элизабет заставляли супругов устремлять на обоих серьезные, хотя и сдержанные любопытствующие взоры, и вскоре оба зрителя уверились, что из сих двоих, по меньшей мере, один знает, что значит любить. Касательно чувств дамы они отчасти сомневались, однако вполне очевидно было, что джентльмена переполняет восхищенье.

Элизабет, со своей стороны, была крайне занята. Она желала выяснить, каковы чувства всех ее посетителей, желала привести в порядок собственные и всем понравиться; в этом последнем устремленьи, кое вызывало у нее более всего опасений провала, она с наибольшей вероятностью могла добиться успеха, ибо те, кого она пыталась усладить, предрасположены были питать к ней симпатию. Бингли готовился, Джорджиана жаждала, а Дарси намеревался быть услажденными.

При виде Бингли мысли ее, разумеется, обратились к сестре, и ах — как пылко желала узнать она, захвачены ли его думы тем же предметом. Порою чудилось ей, будто он говорит меньше, нежели прежде, а раз или два она с удовольствием подметила, что он смотрит на нее, словно бы пытаясь различить сходство. Но, хотя сие, быть может, Элизабет только мнилось, ее не обмануло поведенье Бингли с юной г-жою Дарси, якобы соперницею Джейн. Ни единый взгляд его либо же ее не выдавал особого расположенья. Ничего не происходило меж ними такого, что могло упрочить надежды его сестры. По сему поводу Элизабет вскоре успокоилась, а до расставанья с посетителями имели место два или три крошечных событья, кои, в волненьи показалось ей, выдавали, что воспоминанья Бингли о Джейн не лишены нежности и он желал бы сказать больше, дабы завести разговор о ней, если бы посмел. Когда прочие беседовали промеж собою, Бингли заметил Элизабет тоном, в коем звучало подлинное сожаленье, что «он так давно не имел удовольствия с нею встречаться», и, не успела она ответить, прибавил:

— Восемь месяцев с лишним. Мы не встречались с 26 ноября, когда мы все танцовали в Незерфилде.

Элизабет порадовалась, что память его столь доскональна; позже он нашел возможность спросить, не будучи подслушан остальными, все ли сестры Элизабет пребывают в Лонгборне. Ничего такого не было ни в вопросе, ни в вышеприведенном замечаньи, однако смыслом их наполняли взгляд и тон.

Ей нечасто удавалось посмотреть на самого г-на Дарси, но всякий взгляд являл ей совершеннейшую его приветливость, а всякое слово произносилось тоном, далеким от высокомерья и презренья к собеседникам; посему Элизабет уверилась, что вчерашнее улучшенье его манер, хоть, возможно, и временное, по меньшей мере, один день пережило. Она видела, как он жаждет знакомства и добивается доброго мненья людей, всякий разговор с коими еще несколько месяцев назад счел бы зазорным, видела, как любезен он не только с нею, но с теми самыми ее родственниками, коих он откровенно презирал, вспоминала бурную сцену в пасторском доме, и отличье, перемена были столь разительны и столь потрясали ее воображенье, что она едва находила в себе силы не изумляться открыто. Ни единожды, даже в обществе дражайших его друзей в Незерфилде или знатных родственников в Розингсе, не видела она, чтоб он был так обходителен, так лишен самоуверенности или неколебимой холодности, как ныне, когда успех его попыток ничего важного не обещал вовсе и даже знакомство с теми, кому сия любезность предназначалась, навлекло бы насмешки и порицанье дам из Незерфилда и Розингса равно.

Визитеры пробыли более получаса, а когда собрались отбыть, г-н Дарси попросил сестру подтвердить, сколь желают они до отъезда г-на и г-жи Гарднер и Элизабет из графства пригласить их на обед в Пемберли. Юная г-жа Дарси с робостью, коя выдавала ее непривычку к приглашеньям, охотно послушалась. Г-жа Гарднер взглянула на племянницу, желая узнать, что та думает о приглашеньи, кое более всего касается ее самой, однако Элизабет отвернулась. Полагая, впрочем, что сие умышленное уклоненье говорит более о минутном смущеньи, нежели о недовольстве, и видя, что муж, любивший общество, готов на сие с дорогой душою, г-жа Гарднер рискнула согласиться сама, и они уговорились на послезавтра.

Уверившись, что вновь встретится с Элизабет, Бингли очень обрадовался, ибо желал о многом ей рассказать и задать множество вопросов обо всех друзьях в Хартфордшире. Элизабет, истолковав сие как желанье поговорить о Джейн, была довольна и по сей причине, а равно по некоторым другим после ухода посетителей смогла вспомнить прошедшие полчаса с некоторым удовлетвореньем, хотя мало наслаждалась, пока сии полчаса не прошли. Желая побыть одной, боясь расспросов или же намеков дядюшки и тетушки, она пробыла с ними недолго, успев только выслушать их благосклонное мненье о Бингли, а затем поспешила одеваться.

Она, впрочем, не имела резонов страшиться любопытства супругов Гарднер — те вовсе не желали на нее давить. Было очевидно, что она знакома с г-ном Дарси гораздо ближе, нежели они полагали; было очевидно, что он неистово в нее влюблен. Оба они наблюдали много интересного, но к расспросам ничто не понуждало.

Ныне о г-не Дарси в срочном порядке стало потребно думать хорошо, и знакомство с ним четы Гарднер не обнаруживало изъянов. Их, разумеется, тронула его вежливость, и если б они описывали его характер, руководствуясь собственными впечатленьями и рассказом его экономки, не имея в виду прочие описанья, хартфордширские знакомцы не признали бы портрет за г-на Дарси. Теперь, однако, экономке стоило поверить, и вскоре Гарднеры сообразили, что нельзя запросто отмахнуться от заверений домочадицы, знавшей его с четырех лет и к тому же столь респектабельной. В беседах с лэмбтонскими друзьями тоже никаких опровержений ее словам не всплыло. Г-на Дарси не винили ни в чем, кроме гордости; может, он и был горд, а если нет, сие безусловно приписали бы ему обитатели торгового городка, каковой семейство никогда не посещало. Впрочем, признавали, что он щедрый человек и много хорошего делает для бедняков.

К Уикэму же, как вскоре выяснили путешественники, особого уваженья здесь никто не питал, ибо, хотя суть его неурядиц с хозяйским сыном постигалась не вполне, прекрасно было известно, что, уезжая из Дербишира, он оставил множество долгов, кои г-н Дарси впоследствии уплатил.

Что до Элизабет, нынче вечером мысли ее стремились к Пемберли упорнее, чем накануне, и вечера, хоть и помстившегося долгим, ей не хватило, дабы постичь, какие чувства питает она к одному обитателю особняка; пытаясь разобраться, она битых два часа пролежала без сна. Ненависти к нему явно не осталось. Нет, давным-давно испарилась ненависть, и почти столь же давно Элизабет стыдилась своей к нему неприязни, если ее можно так назвать. Уваженье, происходившее из убежденности в достойных его качествах, хотя ранее признавалось неохотно, уже некоторое время не отвращало ее чувств, а вчерашние событья, принесшие столь благоприятные свидетельства в его пользу и в столь отрадном свете раскрывшие его характер, обострили сие уваженье до некоего дружества. Но превыше всего — превыше уваженья и почтения — в Элизабет само собою зародилось побужденье, от коего невозможно было отмахнуться. Благодарность. Благодарность не только потому, что он любил ее когда-то, но потому, что довольно сильно любит по сей день и даже в силах простить вздорность и ехидство, с коими она отказала ему, а равно все неправедные обвиненья, сопровождавшие сей отказ. Он, кто, полагала Элизабет ранее, должен был избегать ее как злейшего врага, при случайной встрече пожелал сохранить знакомство и, не являя бестактно расположенья, не выделяя ее, не намекая на то, что касалось лишь их двоих, добивался доброго мненья ее друзей и пожелал ее знакомства с его сестрою. Подобная перемена в человеке столь гордом вызывала не только изумленье, но благодарность — ибо изъяснялась, очевидно, любовью, пылкою любовью, а посему Элизабет склонна была поощрять свои чувства, ни в коей мере не бывшие неприятными, хоть и не вполне их постигала. Она уважала, ценила его, она питала к нему благодарность, была поистине заинтересована в его благополучии и лишь хотела понять, до какой степени благополучию сему надлежит зависеть от нее и насколько во имя счастия обоих ей следует употребить свою власть — коей, представлялось ей, она по-прежнему обладала, — дабы понудить его возобновить ухаживанья.

Вечером тетушка и племянница уговорились, что поразительную любезность, явленную визитом юной г-жи Дарси, прибывшей в Пемберли всего лишь нынче к позднему завтраку, разумеется, невозможно повторить, однако за нее следует воздать неким вежливым жестом, а потому крайне уместно будет наутро навестить юную г-жу Дарси в Пемберли. Итак, они отправятся туда. Элизабет радовалась, однако, спрашивая себя о причинах сей радости, с ответом не находилась.

Г-н Гарднер покинул их вскоре после завтрака. Накануне приглашенье порыбачить было возобновлено, и он уговорился к полудню встретиться в Пемберли с джентльменами.

Ныне убежденная, что неприязнь юной г-жи Бингли объясняется ревностью, Элизабет сознавала, сколь ее визит в Пемберли для сей дамы нежеланен, и интересовалась, насколько та способна на любезность при возобновлении знакомства.

Элизабет с г-жою Гарднер подошли к дому; из вестибюля их препроводили в приемную, коя, окнами выходя на север, летом была восхитительна. Оттуда открывался живительный вид на лесистые холмы за домом и на прекрасные дубы и каштаны, что росли там и сям на опушке.

В этой комнате их приветствовала юная г-жа Дарси, что сидела в компании г-жи Хёрст и юной г-жи Бингли, а также дамы, составлявшей ей общество в Лондоне. Джорджиана заговорила с посетительницами очень любезно, однако являла сконфуженность, что, происходя из застенчивости и опасенья поступить неверно, теми, кто полагал себя ниже ее, с легкостью могла быть принята за гордыню и холодность. Г-жа Гарднер и ее племянница, впрочем, понимали верно и сочувствовали.

Г-жа Хёрст и юная г-жа Бингли отметили их появленье лишь реверансами, и едва гостьи сели, на несколько мгновений повисла пауза — неловкая, какими подобные паузы бывают неизбежно. Ее прервала г-жа Эннсли — элегантная, симпатичная женщина, чья попытка предложить некую тему для беседы доказала, что она поистине лучше воспитана, нежели все прочие; между нею и г-жою Гарднер, то и дело споспешествуемой Элизабет, завязалась беседа. Юная г-жа Дарси, судя по виду, желала набраться храбрости, дабы тоже поговорить, и порою выдавливала краткую фразу, когда ей менее всего грозило быть услышанной.

Элизабет вскоре обнаружила, что за ней самою пристально наблюдает юная г-жа Бингли; ни слова не могла молвить Элизабет — особенно юной г-же Дарси, — не привлекая вниманья упомянутой дамы. Сие соглядатайство не помешало бы Элизабет поговорить с хозяйкой, не сиди они в столь неудобном отдаленьи друг от друга; впрочем, Элизабет не жалела, что избавлена от необходимости много беседовать. Думы захватили ее. Всякий миг она ожидала, что в комнату войдет кто-нибудь из джентльменов. Она надеялась — она страшилась, что средь них окажется хозяин дома, и едва постигала, более надеется или же страшится. Просидев таким манером четверть часа и ни единожды не услышав голоса юной г-жи Бингли, Элизабет была взбудоражена холодным вопросом оной о здоровье своей семьи. Элизабет отвечала столь же равнодушно и лаконично, и юная г-жа Бингли больше не вымолвила ни слова.

Следующая перемена была сотворена явленьем слуг, кои внесли холодное мясо, пирожные и разнообразье чудеснейших фруктов сезона; сего, правда, не случилось, пока г-жа Эннсли не одарила юную г-жу Дарси множеством выразительных взглядов и улыбок, дабы та припомнила свои обязанности. Теперь дамам нашлось дело: пускай не все могли говорить, жевать умели все, и роскошные пирамиды винограда, нектаринов и персиков вскоре поманили собранье к столу.

Будучи занятой подобным образом, Элизабет получила блестящую возможность удостовериться, более страшится или надеется она, что явится г-н Дарси, оценив, какие чувства взяли верх, едва тот ступил в приемную, и тогда она, хоть минуту назад полагала, будто надежда перевесит, пожалела, что он пришел.

Некоторое время он провел с г-ном Гарднером, кой с двумя или тремя джентльменами из Пемберли поглощен был рыбалкою у реки; г-н Дарси оставил его, лишь узнав, что его спутницы намереваются нынче утром навестить Джорджиану. Едва он объявился, Элизабет приняла мудрое решенье являть непринужденность и не смущаться — решенье, кое было тем более необходимо принять и тем более затруднительно выполнить, поскольку она видела, что все собранье исходит подозреньями и едва ли найдется взор, кой не следил бы за поведеньем хозяина дома с первого мгновенья. В наружности юной г-жи Бингли пристальное любопытство отпечаталось сильнее всего, невзирая на улыбки, в коих она расплывалась всякий раз, обращаясь к одному из объектов сего любопытства, ибо ревность еще не понудила ее к отчаянью и ее ухаживанья за г-ном Дарси отнюдь не завершились. Юная г-жа Дарси с появленьем брата заговорила живее, и Элизабет видела, как сильно жаждет он ее знакомства с Джорджианой и всячески поддерживает любую попытку беседы, предпринятую любой из сторон. Юная г-жа Бингли тоже узрела сие и в опрометчивости гнева воспользовалась первой же паузой, дабы с усмешливой любезностью молвить:

— Госпожа Элайза, правда ли, что ***ширский полк отбыл из Меритона? Какая потеря, должно быть, для вашей семьи.

В присутствии Дарси она не посмела помянуть имени Уикэма, однако Элизабет тотчас сообразила, что собеседница разумеет главным образом его; многообразные воспоминанья о нем на миг смутили Элизабет, однако, с решимостью намереваясь отразить сии злонравные нападки, отвечала она довольно бесстрастно. Невольно покосившись на Дарси, она обнаружила, что тот покраснел и вперяет в нее серьезный взор, а сестра его одолена смятеньем и не в силах поднять глаз. Знай юная г-жа Бингли, какую боль причиняет возлюбленной подруге, она бы, несомненно, воздержалась от намека, однако она стремилась лишь расстроить Элизабет, заговорив о человеке, к коему та, по ее предположеньям, была неравнодушна, дабы соперница выдала чувства, могущие повредить ей в глазах Дарси и, возможно, напомнить ему обо всех глупостях и нелепостях, каковые связывали некоторых родных Элизабет с ***ширским полком. О задуманном побеге юной г-жи Дарси до юной г-жи Бингли не дошло ни полслова. За исключеньем Элизабет, ни единому существу не была раскрыта сия тайна, если ее возможно было сохранять, и утаить сие от семейства Бингли г-н Дарси стремился особо, питая желанье, давным-давно приписанное ему Элизабет, в будущем сделать этих людей семьею Джорджианы. Он, разумеется, планировал подобное, и сии планы, хоть и необязательно повлияли на его старанья разлучить Бингли с юной г-жою Беннет, пожалуй, усугубляли его живейшую заботу о благополучии друга.

Впрочем, хладнокровный ответ Элизабет вскоре утишил страсти, и поскольку юная г-жа Бингли, злая и разочарованная, не решалась подступиться к Уикэму ближе, Джорджиана вскоре тоже оправилась, хотя беседовать более не могла. Брат ее, коему она боялась взглянуть в глаза, едва ли припомнил ныне ее причастность к судьбе Уикэма, и те самые обстоятельства, кои призваны были отвлечь его мысли от Элизабет, словно бы неумолимее, и к тому же манером более жизнерадостным, сосредоточили его вниманье на ней.

После вышеупомянутых вопроса и ответа визит длился недолго, и пока г-н Дарси провожал дам к экипажу, юная г-жа Бингли изливала чувства, критикуя внешность Элизабет, ее поведенье и наряд. Однако Джорджиана не поддержала ее. Похвал брата хватило, дабы заслужить ее благосклонность: брат в сужденьях не ошибался, а об Элизабет говорил так, что Джорджиане оставалось только почитать ту обворожительной и милой. Едва Дарси вернулся в приемную, юная г-жа Бингли, само собой, отчасти повторила ему то, что говорила его сестре.

— Нынче утром Элайза Беннет как будто больна, господин Дарси, — вскричала она. — В жизни не видела, чтоб человек так менялся, как она переменилась с зимы. Такая темная, грубая! Мы с Луизой как раз говорили, что не стоило возобновлять знакомства.

Сколь бы мало ни нравились сии речи г-ну Дарси, он довольствовался холодным ответом в том смысле, что ему Элизабет показалась совершенно такой же, разве только загорела — невеликое чудо вследствие летних путешествий.

— Лично я, — возразила она, — должна признаться, никогда не считала, что она красотка. Лицо слишком худое, кожа не роскошная, черты совсем не приятные. Носу не хватает характера — отнюдь не выдающиеся линии. Зубы ничего, однако ничего особенного, а что касается глаз, кои порой назывались «прекрасными очами», я никогда не понимала, что в них такого замечательного. У нее пронзительный, злой взгляд, который мне вовсе не по душе, и вообще в наружности ее эдакая независимость в отсутствие всякого положенья, что решительно несносно.

Со стороны юной г-жи Бингли, убежденной, что Дарси восхищается Элизабет, сие была не лучшая мето́да ему понравиться, но сердитые люди редко бывают мудры, и она восторжествовала, узрев, что все-таки несколько его уязвила. Он, впрочем, неколебимо безмолвствовал, и, вознамерившись понудить его открыть рот, она продолжала:

— Помню, когда мы только познакомились с нею в Хартфордшире, мы так удивлялись, что она считается признанной красоткой, и я особо припоминаю, как однажды вечером, после того как они обедали в Незерфилде, вы сказали: «Это она-то красотка! Да я скорее назову ее мать острячкой». Но потом, кажется, вы с нею смирились, и, если не ошибаюсь, одно время она представлялась вам довольно миловидной.

— Да, — отвечал Дарси, долее не в силах сдерживать себя, — но так дело обстояло, когда я только с нею познакомился, ибо вот уже многие месяцы я полагаю ее одной из красивейших женщин среди моих знакомых.

После этого он ушел, а юная г-жа Бингли осталась упиваться ликованьем, ибо вынудила его сказать то, что не причинило боли никому, кроме нее.

По пути назад г-жа Гарднер и Элизабет обсуждали все произошедшее в Пемберли, за исключеньем того, что особо интересовало их обеих. Они обсудили наружность и поведенье всех, за исключеньем человека, более всех завладевшего их вниманьем. Они беседовали о его сестре, его друзьях, его доме, его фруктах, обо всем, кроме него самого; при этом Элизабет жаждала выяснить, какого мненья о нем г-жа Гарднер, а г-жа Гарднер была бы счастлива, если бы племянница завела сей разговор.

Элизабет немало огорчилась, не найдя письма от Джейн по прибытьи в Лэмбтон, и огорчение сие возобновлялось всякое утро, там проводимое, однако на третий день роптаньям ее пришел конец, а сестра была оправдана доставкою сразу двух писем, на одном из коих значилась пометка, что поначалу оно заблудилось. Элизабет сие не удивило, ибо Джейн на редкость дурно писала адреса.

Когда письма прибыли, трое путешественников как раз собрались прогуляться, и дядюшка с тетушкой, оставив Элизабет наслаждаться корреспонденцией в одиночку, отправились одни. Заблудившееся письмо следовало прочесть первым; оно датировалось пятью днями ранее. Открывалось оно описаньем встреч и визитов, а также новостями, какие возможны в провинции, однако вторая половина, датированная днем позже и написанная в очевидной ажитации, содержала сведенья поважнее. Вот каковы они были:

Не позволяя себе задумываться, еле сознавая, что чувствует, Элизабет, дочитав сие письмо, тут же схватила второе, в нетерпении вскрыла его и узрела нижеследующее; написано сие было спустя день по окончаньи первого.

— Ах, где же, где дядюшка? — вскричала Элизабет, дочитав письмо, вскочила, не желая терять ни единого драгоценного мгновенья, и вознамерилась помчаться за ним; однако, едва она подбежала к двери, ее отворил слуга, и в проеме возник г-н Дарси. Бледность и порывистость Элизабет напугала его, и не успел он опомниться, как она, из чьих помыслов Лидия совершенно вытеснила все прочее, второпях вскричала: — Умоляю простить меня, но я должна вас оставить. Мне потребно тотчас найти господина Гарднера, дело не терпит отлагательств, нельзя терять ни минуты.

— Господи боже, что случилось? — вскричал он, явив скорее волненье, нежели вежливость; и затем, взяв себя в руки: — Я ни на миг не задержу вас, но позвольте мне или пошлите слугу поискать господина и госпожу Гарднер. Вам нехорошо — вам нельзя идти самой.

Элизабет поколебалась, но колени ее дрожали, и она сознавала, сколь мал будет успех, если она попытается догнать их сама. Посему, вновь позвав слугу, она отослала его сию минуту привести хозяина и хозяйку — впрочем, задыхалась при этом так, что слуга еле разобрал слова.

Едва он ушел, ноги ее подкосились, и она села, столь измученная, что Дарси не смог ни оставить ее, ни сдержать мягкое и сострадательное замечанье:

— Дозвольте позвать вам служанку. Быть может, вам принять что-нибудь? Бокал вина — принести? Вам совсем нехорошо.

— Нет, благодарю вас, — отвечала она, пытаясь прийти в себя. — Со мною все благополучно. Я вполне здорова. Меня расстроили ужасные вести, кои только что доставлены из Лонгборна.

С этими словами она разрыдалась и несколько минут не находила в себе сил произнести ни слова. Дарси, застывшему в кошмарной неизвестности, оставалось лишь пробормотать нечто заботливое и засим взирать на нее в сочувственном молчаньи. В конце концов она заговорила снова:

— Я только что получила письмо от Джейн, и новости ужасны. Сокрыть сие невозможно. Моя самая младшая сестра покинула всех друзей… бежала… отдалась на милость господина… господина Уикэма. Они вместе уехали из Брайтона. Вы знаете его чересчур хорошо, вы не усомнитесь в дальнейшем. У нее нет денег, нет богатой родни, его нечем побудить к… она навеки потеряна.

Дарси в изумленьи замер.

— Как подумаю, — прибавила она, все более волнуясь, — что я могла сие предотвратить! — я, знавшая его натуру. Если б я поведала родным лишь отчасти… отчасти то, что узнала! Если б сущность его была известна, сего бы не случилось. Но теперь — теперь слишком поздно.

— Я убит, просто убит, — вскричал Дарси. — Убит — потрясен. Но точны ли сведенья — абсолютно ли точны?

— О да! Они вместе уехали из Брайтона в ночь на воскресенье, их путь отследили почти до Лондона, но не далее; они явно не направились в Шотландию.

— Что сделали, что пытались сделать, дабы ее найти?

— Мой отец уехал в Лондон, и Джейн умоляет моего дядюшку о помощи — я надеюсь, мы уедем через полчаса. Но ничего не поделаешь — я прекрасно понимаю, что ничего не поделаешь. Как принудить такого человека? Как их вообще найти? Ни малейшей надежды. Как ни посмотри, сие чудовищно!

Дарси покачал головою, молча соглашаясь.

— Мои глаза открылись на подлинную его натуру. Ах, если б я знала, что должна, что смею сделать! Но я не знала — я боялась переусердствовать. Ужасная, ужасная ошибка!

Дарси не отвечал. Казалось, он едва слышал ее, в глубокой задумчивости расхаживая по комнате; чело его нахмурилось, лицо омрачилось. Элизабет вскоре заметила сие и поняла мгновенно. Власть ее увядала — от дыханья сего доказательства родовой слабости, сего удостоверенья глубочайшего позора должно увянуть все. Элизабет не могла удивляться, не могла осуждать, однако уверенность в его победе над собою не принесла ее сердцу утешенья, не подарила бальзама душе. Уверенность сия, напротив, понудила Элизабет с кристальной ясностью постичь собственные желанья, и никогда не верила она столь искренне, что могла бы полюбить его, нежели теперь, когда всякая любовь обернулась тщетою.

Но собственные беды, хоть и вторгались в душу, не могли захватить ее. Лидия — унижение, горе, кои навлекла она на них всех, вскоре поглотили печали Элизабет; закрыв лицо платком, она обо всем позабыла, и через несколько минут ее вернул в чувство лишь голос собеседника, равно сострадательный и натянутый:

— Боюсь, вы давно желаете моего ухода, и мне нечем оправдать мое пребыванье здесь, кроме подлинной, хоть и бесплодной тревоги. Молю небеса, чтобы словом или же делом мог утешить вас в вашем несчастии. Но я не стану терзать вас пустыми надеждами, дабы не почудилось вам, будто я напрашиваюсь на благодарность. Боюсь, сии бедственные событья лишат мою сестру удовольствия видеть вас нынче в Пемберли.

— Ах да. Будьте добры, извинитесь за нас пред юной госпожою Дарси. Скажите, что срочные дела безотлагательно призывают нас домой. Утаивайте горестную правду сколь возможно долго. Я знаю, что утаить надолго не удастся.

Он охотно заверил ее, что ничего не скажет, — вновь выразил печаль относительно ее несчастия, пожелал ему исхода счастливее, нежели имеются резоны надеяться ныне, и, передав привет ее родственникам, на прощанье лишь единожды устремив на нее серьезный взор, вышел вон.

Когда он уходил, Элизабет сознавала, сколь невероятна их будущая встреча, исполненная той же сердечности, что осеняла их беседы в Дербишире; и, охватив взором все их знакомство, столь полнившееся противоречьями и перепадами, вздохнула над капризами чувств, кои ныне продлили бы его, а прежде возрадовались завершенью.

Если благодарность и уважение — достойные основы для привязанности, перемена чувств Элизабет не помстится невероятной или же безосновательной. Но если нет, если расположенье, кое порождаемо сими источниками, неразумно и неестественно в сравненьи с тем, о чем столь часто утверждают, будто оно появляется при первой беседе с предметом чувства и даже прежде, нежели сказана пара слов, — тогда оправдать Элизабет нечем; вот разве что она уже несколько вкусила последней методы в неравнодушьи своем к Уикэму, и неудача, вероятно, понудила ее алкать другой, менее занимательной формы привязанности. Так или иначе, она наблюдала его отбытье с сожаленьем и, зря первый пример того, что́ может породить дурная репутация Лидии, лишь сильнее мучилась, раздумывая о горьком сем деле. Прочтя второе письмо Джейн, ни на миг не понадеялась она, будто Уикэм намерен жениться на Лидии. Одна только Джейн могла утешать себя подобными ожиданьями. К удивленью Элизабет склонялась менее всего. Пока содержанье первого письма было свежо в памяти, удивленью сему не было пределов — удивленью, что Уикэм женится на девушке, за коей не получит денег; как Лидия умудрилась привязать его к себе, Элизабет не постигала. Но теперь все объяснимо. Для связи подобного рода чары Лидии, пожалуй, сойдут; и хотя она вряд ли умышленно бежала, не намереваясь выйти замуж, Элизабет верила без труда, что ни добродетель, ни ум не спасут сестру от участи легкой жертвы.

Пока ***ширский полк квартировал в Хартфордшире, Элизабет не замечала, чтобы Лидия питала склонность к Уикэму, однако убеждена была, что той достаточно поощренья, дабы к кому-нибудь прилепиться. Любимцами ее бывали то один офицер, то другой, едва ухаживанья поднимали их в ее глазах. Ее привязанности беспрестанно блуждали, но никогда не лишались предмета вовсе. Зло небреженья и ложное потаканье такой девчонке! О, как остро Элизабет переживала сие ныне.

Ей не терпелось домой — услышать, увидеть, очутиться на месте, разделить с Джейн заботы, что наверняка обрушились на нее одну посреди семейного сумбура: отца нет, мать пальцем не шевельнет и требует беспрестанной опеки; Элизабет почти уверилась, что помочь Лидии нечем, однако вмешательство дядюшки представлялось крайне важным, и пока он не вступил в комнату, Элизабет отчаянно терзало нетерпенье. Г-н и г-жа Гарднер в тревоге поспешили назад, из рассказа слуги заключив, что племянница внезапно заболела, — но, тотчас успокоив их на сей счет, та торопливо сообщила причину, коя вернула их с прогулки, вслух зачитав оба письма и с дрожью в голосе подчеркнув постскриптум второго. Лидия никогда не пользовалась особой любовью четы Гарднер, однако они, разумеется, были глубоко потрясены. Не только Лидии — сие касалось всех, и после первых вскриков удивленья и ужаса г-н Гарднер обещал всякую помощь, коя только в его силах. Элизабет, хоть и не ожидавшая меньшего, поблагодарила его с благодарными слезами, и, взбодренные своим единодушьем, они стремительно уладили все, относящееся до их поездки. Они отбывают возможно скорее.

— Но как же Пемберли? — вскричала г-жа Гарднер. — Джон сказал, когда ты послала за нами, здесь был господин Дарси, да?

— Да, и я сказала ему, что мы не сможем прийти. Здесь все улажено.

— Здесь все улажено, — повторила тетушка, едва Элизабет умчалась к себе собираться. — И они в таких отношеньях, что она раскрывает ему истинную причину! Ох, хотела бы я знать правду!

Но пожеланья сии были тщетны или в лучшем случае разве что позабавили бы г-жу Гарднер в спешке и сумятице следующего часа. Если б Элизабет могла дозволить себе праздность, она не усомнилась бы, что в столь угнетенном состояньи всякое занятье решительно невозможно, однако ей перепала доля дел, как и тетушке, и среди прочего — написать записки друзьям в Лэмбтоне и ложными причинами объяснить внезапный отъезд. Через час, однако, все было готово, и поскольку г-н Гарднер расплатился тем временем на постоялом дворе, оставалось только уехать; после всех утренних горестей Элизабет скорее, нежели предполагала, очутилась в экипаже, кой мчал их в Лонгборн.

— Я еще раз все обдумал, Элизабет, — сказал ее дядюшка, когда они выезжали из города, — и честное слово, по серьезном размышленьи, я более склонен судить манером, сходным с рассужденьями твоей старшей сестры. Мне представляется столь невероятным, будто какой бы то ни было молодой человек замыслит подобное против девушки, отнюдь не лишенной защиты или друзей, да притом живущей в полковничьем доме, что я весьма склонен надеяться на лучшее. Разве мог он ожидать, что не вступятся ее друзья? Разве может он рассчитывать вновь обрести положенье в полку, нанеся полковнику Форстеру такую обиду? Соблазн не отвечает риску.

— Вы правда так думаете? — вскричала Элизабет, на миг воспрянув.

— Ну в самом деле, — сказала г-жа Гарднер, — я начинаю склоняться к мненью твоего дядюшки. Сие чрезмерно серьезное нарушенье пристойности, чести и выгоды — он не может быть в сем повинен. Я не в силах столь дурно думать об Уикэме. Неужели ты, Лиззи, можешь поставить на нем крест и поверить, что он к такому способен?

— Забыть о выгоде — пожалуй, нет. К остальному же, я уверена, он способен вполне. Ах, если б все было так, как вы говорите! Но я не смею надеяться. Если так, отчего не направились они в Шотландию?

— Во-первых, — отвечал г-н Гарднер, — вовсе нет подтверждений тому, что они туда не направились.

— Да, но их смена кареты на наемный экипаж — серьезная улика! И к тому же никаких следов на дороге в Барнет.

— Ну хорошо — допустим, они в Лондоне. Они могут оставаться там хотя бы скрытности ради — более ни для чего. Вряд ли они обильно располагают средствами; вероятно, они решили, что дешевле, хоть и не столь быстро, пожениться в Лондоне, чем в Шотландии.

— Но к чему эти тайны? Отчего бояться обнаруженья? Почему свадьба их должна быть секретной? О нет, нет, сие невероятно. Вы же слышали, что написала Джейн, — его ближайший друг убежден, что Уикэм и не собирался на ней жениться. Он ни за что не женится на женщине без средств — он себе не может сего позволить. А какие такие притязанья у Лидии, какими достоинствами обладает она, помимо юности, здоровья и благодушья, что могут заставить его ради нее отказаться от всякого шанса жениться выгодно? Что же до угрозы позора в полку, каковая может омрачить сей бесчестный побег, тут не мне судить, ибо я не знаю, как сей шаг может подействовать. Однако я боюсь, что прочие ваши возраженья не выдерживают критики. У Лидии нет братьев, что заступились бы за нее; а из поведенья моего отца, из его лени и невниманья к тому, что творится в семье, Уикэм мог заключить, что мой отец в таком положеньи станет делать и думать о ней столь мало, сколь вообще способен отец.

— Ужель ты думаешь, будто Лидия настолько потеряла голову, что согласится жить с ним иначе, нежели в браке?

— Похоже — и сие поражает беспредельно, — со слезами на глазах отвечала Элизабет, — ее благопристойность и добродетель в такую минуту понуждают к сомненьям. Но честное слово, я не знаю, что сказать. Быть может, я несправедлива к ней. Но она очень юна, ее никогда не учили размышлять о серьезном, и последние полгода — да нет, какое там, последний год — она посвящала себя лишь забавам и тщеславью. Ей дозволялось распоряжаться временем наиболее праздным и фривольным манером и перенимать любые мненья, какие только ей попадались. С тех пор, как ***ширский полк расквартировался в Меритоне, голова ее была пуста, за вычетом любви, кокетства и офицеров. Она только о том и думала, только о том и болтала и посему всеми силами — как мне выразиться? — обостряла свои чувства, кои бурлят по самой природе своей. А мы знаем, что Уикэм обладает всем очарованьем наружности и обращенья, кое потребно, дабы заворожить женщину.

— Однако Джейн, — заметила ее тетушка, — не столь дурно думает об Уикэме и не верит, будто он на такое способен.

— О ком Джейн хоть когда-нибудь думала дурно? И кого, как бы ни поступали они в прошлом, она полагала способным на такое, пока жизнь не доказывала обратного? Но Джейн, как и я, прекрасно знает натуру Уикэма. Обе мы знаем, что он во всех смыслах распущен. Что он лишен и честности, и чести. Что он фальшив и лжив, а равно льстив.

— А ты достоверно все сие знаешь? — вскричала г-жа Гарднер, чье любопытство было разбужено столь обширными сведеньями.

— Знаю, — отвечала Элизабет, краснея. — На днях я рассказывала, сколь бесчестно поступил он с господином Дарси, а в Лонгборне вы слышали сами, как отзывался Уикэм о человеке, явившем ему такую терпимость и щедрость. И есть другие обстоятельства, кои я не вольна… кои не стоит описывать, однако лжи его обо всем семействе из Пемберли не видно конца. Помня, что говорил он о юной госпоже Дарси, я готовилась увидеть гордую, холодную, неприятную девицу. Однако же он и сам знал, что сие неправда. Наверняка знал, что она милая и скромная, какой мы ее и узрели.

— Но неужели всего этого не знает Лидия? Неужели ей неизвестно то, что, по видимости, так глубоко постигаете вы с Джейн?

— Ах, нет — и это хуже всего. Я и сама не знала истины до поездки в Кент, до того, как я стала часто видеться с господином Дарси и его родственником, полковником Фицуильямом. А когда я вернулась домой, ***ширский полк собирался через две недели покинуть Меритон. И потому ни Джейн, коей я все рассказала, ни я не сочли необходимым огласить наши сведенья — мы полагали, что никому не будет толку, если подорвать доброе мненье, кое сложилось об Уикэме в окру́ге. И даже когда было уговорено, что Лидия поедет с госпожою Форстер, у меня и в мыслях не было, что потребно открыть ей глаза. Мне и в голову не приходило, что обман грозит ей. Как нетрудно поверить, я подумать не могла, что последствия окажутся таковы.

— То есть, когда все они отбыли в Брайтон, у тебя не было резонов полагать, будто они любят друг друга.

— Ни малейших. Я не помню ни единой приметы расположенья с обеих сторон, а если бы нечто подобное происходило, следует помнить, что уж в нашем-то семействе такие сведенья даром бы не пропали. Когда Уикэм только вступил в полк, Лидия охотно им восхищалась — как, впрочем, и все мы. Всякая девушка в Меритоне или поблизости первые два месяца сходила по Уикэму с ума, но Лидию он никогда особо не выделял, и после недолгого восхищенья сумасбродного и бурного сорта симпатия ее угасла, и она вновь обратилась к прочим офицерам, кои обращали на нее больше вниманья.

Легко поверить, что, сколь бы мало новизны ни добавлялось страхам, надеждам и догадкам относительно сего любопытного предмета посредством то и дело возобновляемых дискуссий, никому не под силу оказалось подолгу удерживаться от возобновленья оных в протяженьи всего путешествия. Элизабет мысли об этом не покидали вовсе. Они застряли в голове ее, обездвиженные острейшей мукою самобичеванья, и ни минуты покоя или же забытья не выпало ей.

Они ехали наискорейшим манером и, один раз заночевав по дороге, прибыли в Лонгборн назавтра к обеду. Элизабет утешалась тем, что Джейн не пришлось терзаться длительным ожиданьем.

Маленькие Гарднеры высыпали на крыльцо, привлеченные видом кареты, что въезжала на выгон, и едва она подкатила к двери, радостное изумленье, осветившее их личики и растекшееся по каждому тельцу прыжками и скачками, стало залогом тому, что грядет.

Элизабет выскочила из кареты и, торопливо перецеловав детей, помчалась в вестибюль, где ее встретила Джейн, сбежавшая по лестнице из апартаментов матери.

Со слезами на глазах они нежно обнялись, и Элизабет, ни мгновенья не теряя, спросила, выяснилось ли что-нибудь о беглецах.

— Пока нет, — отвечала Джейн. — Но теперь, когда приехал милый мой дядюшка, я надеюсь, все уладится.

— Отец в городе?

— Да, уехал во вторник, когда я тебе писала.

— Часто ли пишет?

— Написал всего однажды. В среду мне прислал несколько строк — сообщил, что добрался благополучно, и оставил адрес, о чем я особо просила. Прибавил только, что не станет более писать, пока не появятся важные новости.

— А матушка? Как она? Как вы все?

— Матушка, пожалуй, пристойно здорова, хотя дух ее немало потрясен. Она наверху и будет счастлива всех вас видеть. Она пока не выходит из гардеробной. Мэри и Китти, слава богу, живы-здоровы.

— А ты — как ты? — вскричала Элизабет. — Ты такая бледная. Как же ты настрадалась!

Сестра ее, однако, уверила, что совершенно здорова, и беседа их, проходившая, пока чета Гарднер была занята с детьми, ныне завершилась, едва все Гарднеры приблизились. Джейн подбежала к дядюшке и тетушке, поприветствовала их обоих и поблагодарила, перемежая улыбки слезами.

Когда все очутились в гостиной, вопросы, кои уже задала Элизабет, были, разумеется, повторены остальными, и те вскоре узнали, что Джейн нечего сообщить. Жизнеутверждающая надежда на лучшее, впрочем, питаемая щедростью сердца, пока не оставила Джейн: та до сих пор надеялась, что дело завершится благополучно и любое утро может принести письмо от Лидии или же отца, в коем все объяснится и, возможно, будет сообщено о свадьбе.

Г-жа Беннет, в чью комнату они направились, несколько минут побеседовав, приняла их в точности как предполагалось: слезами и ламентациями, бранью на подлого Уикэма и жалобами на собственные муки и страданья от дурного обращенья; она корила всех, кроме той, чье неразумное потворство и было главным образом повинно в ошибках дочери.

— Кабы я смогла, — твердила она, — уговорить всех поехать в Брайтон, всей семьею, этого бы не случилось; но о милой моей бедняжке Лидии некому было позаботиться. Почему Форстеры за нею не следили? Я уверена, они что-то проглядели, Лидия не из тех девиц, какие сие вытворяют, коли за ними хорошенько присматривать. Я всегда считала, что они не смогут за нею приглядеть, но меня, как всегда, не послушали. Бедное мое дитя! А теперь господин Беннет уехал, и я знаю, он вызовет Уикэма на дуэль, как только отыщет, и его убьют, и что тогда с нами будет? Коллинзы выкинут нас из дому, не успеет его тело остыть, и коли ты не явишь нам милость, братик, я уж и не знаю, что нам тогда делать.

Подобными устрашающими идеями все возмутились, и г-н Гарднер, уверив сестру в привязанности к ней лично и ко всей ее семье, сказал, что отбудет в Лондон завтра же и поможет г-ну Беннету искать Лидию.

— Не тревожься понапрасну, — прибавил он. — Вернее готовиться к худшему, однако нет причин полагать его неизбежным. С их отъезда из Брайтона не прошло и недели. Еще несколько дней — и мы, быть может, получим вести; пока мы не знаем, что они не женаты и пожениться не собираются, не станемте полагать, будто все потеряно. Как только я доберусь до города, я найду зятя, отвезу его на Грейсчёрч-стрит, и мы поразмыслим, как поступить.

— О, дражайший мой братик! — отвечала г-жа Беннет. — Более я ничего и не желаю. Уж будь любезен, когда приедешь в город, найди их, где б они ни были, и коли они не женаты, заставь их пожениться. Что касается нарядов, пускай ничего такого не ждут, но скажи Лидии, что она получит сколько угодно денег, чтоб купить все после свадьбы. А главное, не давай господину Беннету драться. Передай ему, в сколь ужасном я состояньи — я перепугана до смерти, и у меня все дрожит, все трясется, и в боку такие спазмы, и такие головные боли, такое сердцебиенье, что я глаз не смыкаю ни днем, ни ночью. И скажи моей милой Лидии насчет платьев не распоряжаться, пока со мной не увидится, потому как она не знает, где лавки получше. О, братик, какой ты добрый! Я знаю, ты все уладишь.

Но г-н Гарднер, хоть и уверил ее вновь в серьезнейших своих намереньях, не утаил совета соблюдать умеренность страхов и надежд равно; таким манером проговорив с нею до тех пор, пока не накрыли к обеду, все оставили г-жу Беннет изливать чувства экономке, каковая в отсутствие дочерей ей прислуживала.

Брат и невестка ее были убеждены, что причин для подобного отдаленья от семьи у г-жи Беннет не имеется, однако не попытались отговорить ее от затворничества, ибо понимали, что ей не хватит благоразумья держать язык за зубами при домочадцах, пока те прислуживают за столом, и рассудили, что будет лучше, если только одна из них, и к тому же наиболее достойная доверья, познает все хозяйкины страхи и тревоги.

В столовой к ним присоединились Мэри и Китти, бывшие слишком заняты у себя и потому ранее не явившиеся. Одна оторвалась от книг, другая от туалетов. У обоих, впрочем, лица были весьма невозмутимые, и ни в одной не различалось перемены — вот разве что потеря любимой сестры или же гнев, кой Китти на себя навлекла, добавили последней раздражительности. Что же до Мэри, та достаточно владела собою, дабы вскоре после того, как все уселись за стол, с глубокомысленной гримасою прошептать Элизабет:

— Весьма прискорбное событье, и о нем, вероятно, пойдут толки. Но нам следует противиться потоку горестей и врачевать наши раны бальзамом сестринского состраданья.

Сообразив, что Элизабет не питает склонности отвечать, Мэри прибавила:

— Хоть событье сие и горестно для Лидии, мы можем извлечь из него полезный урок: женщина теряет добродетель невосполнимо, один ложный шаг влечет за собою бесконечное крушенье, женская репутация столь же хрупка, сколь прекрасна, и в поведеньи с недостойными представителями иного пола чрезмерность осмотрительности невозможна.

Элизабет в изумленьи закатила глаза, но подавленность не дозволила ей ответить. Мэри, однако, продолжала утешаться подобного сорта нравственными выписками, добытыми из их горя.

Днем две старшие сестры Беннет смогли на полчаса остаться наедине, и Элизабет тотчас принялась сыпать вопросами, на кои Джейн отвечала с равной охотою. Вместе посетовав на устрашающее развитие событий, кое Элизабет полагала делом решенным, а ее сестра не могла опровергнуть как вовсе невозможное, Элизабет продолжила:

— Но расскажи мне все-все, чего я еще не знаю. Рассказывай в подробностях. Что говорит полковник Форстер? Они догадывались прежде, нежели случился побег? Наверняка они все время видели их вместе.

— Полковник Форстер и впрямь сказал, что заподозрил неравнодушье, особенно со стороны Лидии, но поводов для тревоги не находил. Мне так его жаль. Он был заботлив и добр беспредельно. Он уже ехал к нам, дабы заверить, что обеспокоен, еще прежде, чем выяснилось, что они не собираются в Шотландию, а когда возникло сие предчувствие, он лишь помчался быстрее.

— И Денни убежден, что Уикэм не женится? Он знал, что они хотят бежать? Полковник Форстер сам виделся с Денни?

— Да, но, будучи допрошен им, Денни отрицал, будто знал об их планах, и мненья своего не высказывал. Он больше не говорил, будто уверен, что они не поженятся, и поэтому я склонна надеяться, что прежде его неверно поняли.

— И пока не прибыл полковник Форстер, ни один из вас не сомневался, что они взаправду поженились, так?

— Как могла нас посетить такая мысль! Мне было неуютно — я чуточку боялась за ее счастье с ним, я ведь знала, что в прошлом он не всегда поступал красиво. Отец и мать ничего такого не знали, переживали только, сколь неблагоразумен этот брак. И тут Китти, вполне объяснимо торжествуя, поскольку знала больше всех, заявила, что в последнем письме Лидия подготовила ее к такому повороту событий. Похоже, Китти уже много недель понимала, что они влюблены друг в друга.

— Но не прежде отъезда в Брайтон.

— Нет — кажется, нет.

— А полковник Форстер — он сам дурно думает об Уикэме? Знает ли он, каков Уикэм на самом деле?

— Должна признаться, он говорил об Уикэме не так благосклонно, как прежде. Считал, что Уикэм безрассуден и сумасброден. И с тех пор, как случилось сие печальное событье, поговаривают, будто он понаделал в Меритоне множество долгов, но я надеюсь, что это ложь.

— О, Джейн, если б только мы не таились, если б мы рассказали то, что знаем, всего этого не случилось бы!

— Пожалуй, так вышло бы лучше, — отвечала ее сестра. — Но мы сочли непростительным разоблачать прошлые ошибки человека, не зная, каковы его чувства ныне. Мы так поступили из лучших побуждений.

— А полковник Форстер — он рассказал, что было в письме Лидии к его жене?

— Он привез письмо нам.

Джейн вынула посланье из памятной книжки и протянула Элизабет. Вот что было в нем написано:

— О, беспечная, бездумная Лидия! — вскричала Элизабет, дочитав. — Как можно в подобную минуту писать такое письмо. Но, по меньшей мере, оно доказывает, что она касательно их цели была серьезна. К чему бы он после ее ни склонил, бесчестья она не замышляла. Бедный мой отец! Какой, должно быть, удар!

— Я никогда не видела такого потрясенья. Добрых десять минут он и слова молвить не мог. Матушка тотчас заболела, и в доме такая наступила сумятица!

— Ах, Джейн! — вскричала Элизабет. — Был ли хоть один домочадец, кто до вечера не узнал всего?

— Я не знаю. Надеюсь. Но в такую минуту очень трудно сдерживать себя. Матушка впала в истерику, и хоть я пыталась ей помогать, как только возможно, боюсь, я делала недостаточно. Но я была в таком ужасе от того, что может случиться, — я чуть рассудка не лишилась.

— Забота о ней истомила тебя. Ты неважно выглядишь. О, если б я была с тобою — все бремя, все тревоги свалились на тебя одну.

— Мэри и Китти были очень добры и, я не сомневаюсь, разделили бы со мною тяготы, но мне казалось, что им сие не подобает. Китти хрупка и нежна, а Мэри слишком много занимается, ее не стоит тревожить в часы отдыха. Во вторник, когда отец отбыл, тетушка Филипс приехала в Лонгборн и, по доброте своей, осталась со мною до четверга. Она сильно помогла нам всем, утешала нас, и леди Лукас тоже была очень добра — пришла утром в среду, дабы нам посочувствовать и предложить услуги, свои или любой из дочерей, если они могут быть нам полезны.

— Лучше бы она сидела дома, — возмутилась Элизабет. — Может, она хотела как лучше, но в таком несчастье лучше видеть соседей пореже. Содействие невозможно, утешенья непереносимы. Пускай ликуют подальше от нас и тем удовольствуются.

Затем она спросила, каким образом отец намерен разыскать Лидию в городе.

— Я так поняла, — отвечала Джейн, — он собирался в Эпсом, где они в последний раз меняли лошадей, увидеться с форейторами и попытаться вызнать что-то у них. Главное — выяснить номер наемного экипажа, который вез их из Клэпэма. Экипаж прибыл с пассажиром из Лондона, и поскольку отец думает, что джентльмен и дама, кои пересаживаются из одного экипажа в другой, могли быть замечены, он хочет в Клэпэме расспросить. Если он выяснит, подле какого дома кучер высадил предыдущего пассажира, он станет расспрашивать там и надеется, что удастся вычислить стоянку и номер экипажа. Больше никакие планы его мне неизвестны, но он уезжал в такой спешке и таком смятеньи, что я даже это выпытала с трудом.

Наутро весь дом ожидал письма от г-на Беннета, однако почта не принесла от него ни строки. Его родные знали, что обыкновенно он корреспондент весьма небрежный и нерасторопный, но в такую минуту рассчитывали на исключенье. Посему им пришлось сделать вывод, что добрых вестей нет, но даже в сем они предпочли бы увериться. Г-н Гарднер дождался почты и немедля отбыл.

Поскольку он уехал, они не сомневались хотя бы в том, что станут регулярно получать новые сведенья; при расставаньи дядюшка обещал настоять, чтобы г-н Беннет вернулся в Лонгборн как можно скорее, — к великому утешенью своей сестры, коя полагала сие единственной методою предотвратить убиенье мужа на дуэли.

Г-же Гарднер и ее детям предстояло на несколько дней задержаться в Хартфордшире, ибо тетушка считала, что ее присутствие может быть полезно племянницам. Она вместе с ними ухаживала за г-жою Беннет, а в свободные часы немало их утешала. Другая их тетушка тоже навещала их нередко и всегда, по ее словам, с намереньем взбодрить и воодушевить, хотя, поскольку никогда не заявлялась без свежих сплетен о сумасбродстве или же проступках Уикэма, ей редко удавалось по уходе не погрузить их в унынье еще глубже, нежели до ее визита.

Весь Меритон выбивался из сил, очерняя человека, кой каких-то три месяца назад всем виделся едва ли не пресветлым ангелом. Выяснилось, что он в долгу перед всяким лавочником, а интрижки его, сплошь объявленные соблазненьями, охватывали семейства всех городских торговцев. Общество хором твердило, что на свете не найдется юнца порочнее Уикэма, и все пришли к выводу, что с самого начала не доверяли его добродетельной наружности. Элизабет, не удостаивая доверья и половины сплетен, принимала на веру достаточно, чтобы ее бежали сомненья в погибели сестры, и даже Джейн, коя доверяла сплетням еще меньше, почти пала духом, тем более, что, отправься они в Шотландию, каковую надежду она прежде не оставляла, от них давно бы пришли вести.

Г-н Гарднер отбыл из Лонгборна в воскресенье; во вторник супруга его получила письмо, в коем он извещал, что по прибытьи тотчас разыскал зятя и уговорил его перебраться на Грейсчёрч-стрит. Равно в письме говорилось, что г-н Беннет побывал в Эпсоме и Клэпэме, не добыв, однако, удовлетворительных сведений, и что теперь он намеревается расспросить во всех главных отелях города, ибо полагает, что, возможно, прибыв в Лондон, они направились туда, а уж затем раздобыли жилье. Сам г-н Гарднер сомневался, что сие принесет успех, однако, поскольку зять был полон решимости, собирался последнему споспешествовать. Г-н Гарднер прибавил, что ныне г-н Беннет вовсе не склонен покидать Лондон, а также — что вскорости напишет снова. Также в письме имелся постскриптум следующего содержанья:

От Элизабет не укрылось, где берет истоки подобное уваженье к ее осведомленности, однако она не могла предоставить сведенья, полезностью своею достойные комплимента.

Она никогда не слыхала, чтоб у Уикэма имелись родственники, за исключеньем отца и матери, давным-давно покойных. Возможно, однако, его товарищи в ***ширском полку располагали сведеньями подробнее, и хотя Элизабет не слишком на сие рассчитывала, можно было по меньшей мере ждать ответа на запрос.

Всякий день ныне в Лонгборне полнился тревогами, но особо накалялись страсти в тот час, когда ожидалась почта. Прибытье писем стало первейшим поводом для ежеутреннего нетерпенья. В письмах сообщат о хорошем или же дурном, поведают хоть что-нибудь, и всякий день семейство ожидало важных новостей.

Но прежде чем им вновь доставили посланье от г-на Гарднера, отцу их прибыло письмо от другого лица — г-на Коллинза; письмо сие Джейн прочла, ибо получила указанье в отсутствие отца вскрывать всю его почту, а Элизабет, знавшая, сколь курьезны неизменно оказываются его письма, заглядывала сестре через плечо. Вот что написал г-н Коллинз:

Г-н Гарднер не писал, ожидая ответа от полковника Форстера, но и получив таковой, ничего приятного сообщить не смог. Никто не ведал ни о едином родственнике Уикэма, с коим тот поддерживал бы отношенья, и определенно было известно, что из близких его никого в живых нет. В прошлом знакомства его были многочисленны, но с тех пор, как он вступил в милиционный полк, ни с кем из них его, судя по всему, особая дружба не связывала. Таким образом, в качестве источника вестей о нем полковнику указать некого. А если учесть прискорбное финансовое состоянье, в коем находился Уикэм, у него имелись могущественные основанья соблюдать секретность и помимо страха пред роднею Лидии, ибо выяснилось, что он оставил карточные долги на весьма приличную сумму. Полковник Форстер полагал, что оплата всех его долгов в Брайтоне составит более тысячи фунтов. Уикэм задолжал в городе немало, однако его долги чести оказались еще более устрашающими. От семейства в Лонгборне г-н Гарднер сии подробности скрывать не тщился. Джейн выслушала их в ужасе.

— Игрок! — вскричала она. — Вот это неожиданность. Я и понятия не имела.

В своем письме г-н Гарднер прибавлял, что назавтра, в субботу, им следует ожидать возвращенья отца. Угнетенный безуспешностью всех поисков, он поддался на мольбы зятя возвратиться к семье, а тому предоставить делать все, что надлежит сделать ради дальнейших поисков. Услышав сие, г-жа Беннет возрадовалась менее, нежели ожидали ее дети, помня, как тревожилась она прежде за жизнь супруга.

— Как же это — приезжает домой без бедняжки Лидии! — вскричала она. — Ну разумеется, он пробудет в Лондоне, пока их не найдет. Коли господин Беннет уедет, кто будет драться с Уикэмом, дабы тот на ней женился?

Г-жа Гарднер уже затосковала по дому, а потому было уговорено, что она с детьми отправится в Лондон навстречу г-ну Беннету. Экипаж, таким образом, доставил ее к первой станции, а оттуда привез в Лонгборн хозяина.

Г-жа Гарднер отбыла в том же недоуменьи касательно Элизабет и ее дербиширского друга, что сопровождало ее из Дербишира в Лонгборн. Ни единого раза племянница не поминала его имени по доброй воле, и полунадежда г-жи Гарднер на то, что за Элизабет в Лонгборн следует письмо от него, пошла прахом. По возвращеньи Элизабет не получила ни единого письма, что могло бы адресоваться из Пемберли.

Нынешнее горестное состоянье семейства отменяло потребность в прочих поводах для унынья племянницы, а посему из такового достоверных выводов сделать не получалось, хотя Элизабет, коя к тому времени неплохо ознакомилась с собственными чувствами, ясно сознавала, что, не знай она никакого Дарси, она полегче снесла бы ужас позора Лидии. От пары бессонных ночей, рассуждала она, сие бы ее избавило.

Прибыв, г-н Беннет выказал характерную свою философическую невозмутимость. Беседовал по обыкновению мало, не поминал дела, кое погнало его в город, и лишь спустя некоторое время дочери его набрались храбрости о сем заговорить.

Лишь после обеда, когда г-н Беннет вышел к чаю, Элизабет рискнула завести сей разговор, и когда она кратко посочувствовала всему, что отцу пришлось пережить, тот отвечал:

— Ни слова об этом. Кому и страдать, как не мне? Сие — моих рук дело, и я должен это прочувствовать.

— Не корите себя слишком строго, — отвечала Элизабет.

— Предостерегай меня сколько угодно. Человеческая натура столь подвержена подобному злу! Нет, Лиззи, позволь мне хоть раз в жизни осознать, сколь я виноват. Я не страшусь, что впечатленье сие меня одолеет. Оно минует очень скоро.

— Вы полагаете, они в Лондоне?

— Да — где еще возможно сокрыться так успешно?

— А Лидия всегда хотела поехать в Лондон, — вставила Китти.

— Что ж, стало быть, она счастлива, — сухо отвечал ее отец, — и ее пребыванье там, очевидно, затянется.

После краткой паузы он продолжал:

— Лиззи, я не держу на тебя зла за то, что совет, кой ты дала мне в мае, оказался дельным, — если учесть итог, сие являет нам некое величье ума.

Их прервала старшая сестра Беннет, коя пришла, дабы отнести матери чай.

— Сия манифестация, — вскричал г-н Беннет, — весьма пользительна; какую изысканность придает она горю! На днях я поступлю так же: стану сидеть в библиотеке в ночном колпаке и халате и наижесточайшим манером затруднять всех; или, быть может, отложу сие, пока не сбежит Китти.

— Я не собираюсь сбегать, папа́, — огрызнулась Китти. — Если б я поехала в Брайтон, я бы вела себя получше Лидии.

— Ты? В Брайтон? Да я и за пятьдесят фунтов не пущу тебя дальше Истборна. Нет уж, Китти, я обжегся, и ты познаешь мою осмотрительность сполна. Более ни один офицер не войдет в мой дом и даже не ступит в деревню. Балы запрещены абсолютно, если ты не танцуешь с кем-нибудь из сестер. И ты шагу не ступишь за дверь, пока не докажешь, что способна всякий день разумным манером проводить десять минут кряду.

Приняв сии угрозы всерьез, Китти разрыдалась.

— Ну полно, полно, — молвил он, — не огорчайся. Если ближайшие десять лет будешь умницей, по их завершеньи я возьму тебя на парад.

Через два дня по возвращеньи г-на Беннета, гуляя в леске за домом, Джейн и Элизабет увидели, что к ним спешит экономка, и, заключив, что она пришла, дабы позвать их к матери, устремились ей навстречу, но когда приблизились, вместо ожидаемых призывов старшая сестра Беннет услышала:

— Прошу простить, сударыня, что вас прерываю, но я думала, может, вы получили добрые вести из города, вот я и взяла на себя вольность вас спросить.

— О чем вы, Хилл? Не было никаких вестей из города.

— Милая сударыня, — в великом удивленьи вскричала г-жа Хилл, — вы разве не знаете, что к папеньке вашему прибыл посыльный от господина Гарднера? Уж полчаса назад, хозяину письмо привез.

Девушки помчались прочь — нетерпенье не дало им вымолвить ни слова. Из вестибюля они вбежали в утреннюю столовую, оттуда в библиотеку — отца нигде не было, и они вознамерились было поискать его наверху у матери, когда им попался дворецкий, кой сказал:

— Коли хозяина ищете, сударыни, так он вон к той рощице пошел.

Услышав сие, они вновь промчались через вестибюль и по лужайке побежали за отцом, кой не торопясь направлялся к рощице пообок выгона.

Джейн, менее легкая на ногу и не столь привычная к бегу, вскоре отстала, а сестра ее, задыхаясь, подбежала к отцу и выкрикнула:

— О, папа́, какие вести? вести? Дядюшка написал?

— Да, посыльный доставил письмо.

— И какие вести? Хорошие? Дурные?

— Чего хорошего нам ждать? — отвечал он, извлекая письмо из кармана. — Но, возможно, ты захочешь прочесть.

Элизабет в нетерпеньи выхватила письмо. Подбежала Джейн.

— Читай вслух, — сказал их отец, — ибо я едва ли понимаю, о чем он толкует.

— Я так и думала, все уладилось, — вскричала Джейн. — Они поженились!

Элизабет читала далее:

— Возможно ли? — вскричала Элизабет, дочитав. — Возможно ли, что он на ней женится?

— Стало быть, Уикэм не столь низок, как мы полагали, — заметила ее сестра. — Папа́, милый, я вас поздравляю.

— Вы ему ответили? — спросила Элизабет.

— Нет, но сие нужно осуществить срочно.

Она крайне серьезно взмолилась не терять более времени и написать тотчас же.

— О, милый мой отец, — вскричала она, — возвращайтесь в дом и напишите немедля. Вы подумайте, как важен в подобном деле всякий миг.

— Дозвольте мне написать, — сказала Джейн, — если вам нежелательно затрудняться.

— Мне весьма нежелательно, — отвечал он, — однако я должен.

И с этими словами он вместе с дочерьми зашагал к дому.

— Можно спросить? — сказала Элизабет. — Но ведь на эти условия, очевидно, придется согласиться?

— Согласиться? Мне стыдно, что он попросил так мало! — И они должны пожениться! Но притом он такой человек!

— Да-да, они должны пожениться. Ничего не поделаешь. Но у меня имеются два вопроса, и я бы очень желал знать ответы: первый — сколько денег выложил ваш дядюшка, дабы сие произошло, и второй — каким таким манером я с ним расплачусь.

— Деньги! Дядюшка! — вскричала Джейн. — О чем вы, сударь?

— О том, что ни один человек в здравом рассудке не женится на Лидии, будучи соблазнен мизерной сотней в год на протяженьи моей жизни и полусотней после моей смерти.

— Это верно, — заметила Элизабет, — однако же я не сообразила. Его долги уплачены, и притом что-то остается! О, это, очевидно, сделал дядюшка! Щедрый, добрый человек, я боюсь, сие весьма затруднительно для него. Малой суммой тут не обойтись.

— Да уж, — отвечал ее отец. — Уикэм болван, если возьмет ее хоть фартингом меньше, чем за десять тысяч фунтов. Мне было б жаль столь дурно думать о нем с первых же дней нашего родства.

— Десять тысяч фунтов! Боже упаси! Как уплатить хоть половину этой суммы?

Г-н Беннет не отвечал, и все трое, погруженные в раздумья, молча подошли к дому. Отец отправился в библиотеку писать, а девушки ушли в утреннюю столовую.

— И они взаправду поженятся! — вскричала Элизабет, едва они остались вдвоем. — Как все это странно! И за такое мы должны быть благодарны. Крохотный шанс счастья, его подлая натура — и мы должны радоваться, что они поженятся. О, Лидия!

— Я утешаюсь мыслью, — отвечала Джейн, — что он наверняка не женился бы на Лидии, не питай он к ней истинного расположенья. Хотя добрый наш дядюшка отчасти попытался его обелить, я не верю, что он уплатил десять тысяч или сходную сумму. У дядюшки дети, да еще могут родиться новые. Как ему выбросить на ветер хоть половину этих десяти тысяч фунтов?

— Если мы когда-нибудь узнаем, каковы были долги Уикэма, — отвечала Элизабет, — и сколько он запросил за нашу сестру, мы ясно поймем, сколько сделал для них господин Гарднер, потому что у Уикэма за душою нет ни гроша. Дядюшке и тетушке невозможно воздать за доброту. Они забрали к себе Лидию, одарили ее защитою и поддержкой — они стольким жертвуют ради нее, что годы благодарности не смогут за сие отплатить. Сейчас она уже с ними! Если подобная доброта не заставит ее устыдиться, она не заслуживает счастья! Вот это, вероятно, была встреча, когда Лидия увидела тетушку!

— Нам нужно постараться забыть все, что произошло, про обоих, — сказала Джейн. — Я надеюсь и верю, что они все-таки будут счастливы. Мне представляется, его согласие жениться — доказательство того, что он на пути к добру. Их взаимная привязанность угомонит обоих, и я утешаюсь надеждою, что они устроятся так покойно и станут жить столь здраво, что со временем их неблагоразумье будет позабыто.

— Они поступили так, — отвечала Элизабет, — что ни ты, ни я, ни кто угодно сего забыть не смогут. Без толку и говорить об этом.

Тут девушки вспомнили, что их мать, по видимости, не имеет понятия о том, что произошло. Посему они направились в библиотеку и спросили отца, желает ли он, чтобы г-же Беннет о сем сообщили. Г-н Беннет писал; не поднимая головы, он холодно ответил:

— Поступайте, как знаете.

— Можно мы заберем дядюшкино письмо и ей прочтем?

— Забирайте, что хотите, и ступайте прочь.

Элизабет взяла со стола письмо, и они с Джейн поднялись к матери. С г-жою Беннет сидели Мэри и Китти — стало быть, одной декламации хватит на всех. Лаконично подготовив мать к добрым вестям, старшие зачитали письмо. Г-жа Беннет пребывала вне себя. Как только Джейн огласила надежду г-на Гарднера на скорую свадьбу Лидии, радость матери перешла все границы, и всякая следующая фраза лишь усугубляла ее ликованье. Ныне ее упоенье в восторге не уступало суетливости в беспокойстве и досаде. Ей достаточно было знать, что дочь выходит замуж. Страх за счастье Лидии не тревожил ее мать, воспоминанья о побеге не смущали.

— Дорогуша моя, дорогуша Лидия! — кричала она. — Какое счастье! Она выйдет замуж! Я снова ее увижу! Она выйдет замуж в шестнадцать! Хороший мой, добрый братик! Я знала, что так и получится, — я знала, что он все уладит! Как я по ней скучаю! И по дорогуше Уикэму! Но платье, подвенечное платье! Я немедля напишу сестрице Гарднер. Лиззи, дорогуша, сбегай к отцу и спроси, сколько он даст Лидии. Нет, не ходи, я сама спрошу. Позвони, Китти, вызови Хилл. Я через секундочку оденусь. Дорогуша моя, дорогуша Лидия! Как же мы повеселимся, когда увидимся!

Ее старшая дочь попыталась укротить сей яростный взрыв чувств, намекая на обязательства, кои налагает на все семейство поступок г-на Гарднера.

— Ибо сим счастливым финалом, — прибавила Джейн, — мы в величайшей степени обязаны его доброте. Мы убеждены, что он предложил помочь господину Уикэму деньгами.

— Что ж, — вскричала ее мать, — так оно и полагается — кто еще для вас такое сделает, как не родной дядя? Кабы у него не было своей семьи, мне и моим детям, знаешь ли, достались бы все его деньги, а сейчас мы впервые хоть что-то от него получили, не считая пары-тройки подарков. О! Я так счастлива. Скоро у меня будет замужняя дочь. Госпожа Уикэм! Как прелестно звучит. А ей в июне только шестнадцать минуло. Дорогуша Джейн, я так дрожу, что совершенно точно не смогу писать, так что я подиктую, а ты запиши. С твоим отцом мы договоримся о деньгах позже, но есть дела, кои не терпят отлагательств.

И она углубилась в перечисленье подробностей касательно коленкора, муслина и батиста и вскоре продиктовала бы весьма обширные распоряженья, если б Джейн, хоть и не без труда, не убедила ее подождать, пока освободится отец, дабы посоветоваться с ним. Задержка в день, заметила она, ничего не меняет, а мать ее была слишком счастлива, чтоб являть обычное свое упрямство. Ее посетили новые идеи.

— Побегу в Меритон, — сказала она, — вот только оденусь, расскажу наши радостные новости сестрице Филипс. А когда вернусь, навещу леди Лукас и госпожу Лонг. Китти, сбегай вниз, вели заложить экипаж. Я так думаю, свежий воздух мне пойдет на пользу. Девочки, вам что-нибудь привезти из Меритона? О, а вот и Хилл. Дорогуша Хилл, слыхали ль вы добрые вести? Госпожа Лидия выходит замуж, а вы все получите чашу пунша, повеселитесь на ее свадьбе.

Г-жа Хилл тут же рассыпалась в восторгах. Элизабет приняла ее поздравленья вместе со всеми, а затем, изнуренная сими глупостями, бежала к себе, дабы спокойно поразмыслить.

Положенье бедной Лидии было в лучшем случае довольно дурно, но приходилось благодарить судьбу за то, что оно не стало хуже. Так ощущала сие Элизабет, и хотя, заглядывая в будущее, она не могла по совести надеяться, что сестру ждут разумное счастье или же земное процветанье, оглядываясь в прошлое, на то, чего семейство опасалось каких-то два часа назад, сознавала все достоинства того, что они обрели.

До сего этапа своей жизни г-н Беннет нередко сожалел, что, растрачивая весь доход, не откладывал ежегодно некую сумму, дабы лучше обеспечить детей и жену, буде та его переживет. Никогда прежде не сокрушался он об этом столь горько. Выполняй он свой долг в сем отношеньи, Лидии не пришлось бы задолжать дяде за ту честь или же репутацию, какую удалось ей прикупить. Удовлетворенье от того, что в мужья ей заполучили одного из никчемнейших юнцов в Великобритании, ценилось бы тогда по достоинству.

Г-на Беннета серьезно тревожило, что основа преимуществ, для всех столь ничтожных, целиком оплачена его шурином; он намеревался по возможности выяснить пределы сей поддержки и возвратить г-ну Гарднеру долг как можно скорее.

Когда г-н Беннет женился, бережливость полагалась решительно бесполезной, ибо у четы, конечно, родится сын. Оному сыну предстояло по достиженьи совершеннолетия переуговориться относительно майората; тем самым вдова и младшие дети были бы обеспечены. В мир одна за другою явились пять дочерей и ни единого сына, а г-жа Беннет много лет после рождения Лидии пребывала в уверенности, что сын родится. На вероятность сего событья в итоге махнули рукою, но копить средства было уже поздно. К экономии г-жа Беннет склонности не питала, и одна лишь любовь ее супруга к независимости не позволяла им превышать доход.

Согласно брачному контракту, за г-жою Беннет и детьми закреплялись пять тысяч фунтов. Однако манера дележа сей суммы между детьми определялась волею родителей. Сие обстоятельство — по меньшей мере, касаемо Лидии — ныне прояснится, и г-н Беннет мог лишь согласиться на пропозицию не колеблясь. С теплотою и благодарностью за доброту, хоть и выражаясь крайне лаконично, он запечатлел на бумаге полнейшее свое одобренье всего, что было сделано, и свою готовность выполнить предложенные ему условия. Он и не предполагал, что, если Уикэма возможно понудить к женитьбе, сие осуществится ценою столь малых неудобств, какие ныне отцу семейства досаждали. Выплачивая надлежащую сотню в год, он станет терять едва ли десять фунтов, ибо, если учесть стол, карманные деньги и беспрестанные подарки деньгами, кои проходили через руки ее матери, расходы Лидии и без того лишь слегка не дотягивали до этой суммы.

Еще одним весьма желанным сюрпризом оказалась мизерность пустячной суеты, с его стороны потребной, ибо наиважнейшей целью г-на Беннета ныне стало возможно менее себя в сем деле затруднять. Когда миновал первый взрыв ярости, породивший его метанья в поисках дочери, г-н Беннет естественным манером погрузился в обыкновенную свою праздность. Письмо его вскоре было отослано, ибо хоть и был он нерасторопен, приступая к делу, однако являл стремительность, его выполняя. Он молил сообщить подробности касательно его долга шурину; на Лидию он слишком злился, а потому ей никаких посланий не предназначил.

Добрые вести во мгновенье ока разнеслись по дому и с сопоставимой быстротою — по окрестностям. В окру́ге таковые снесли с пристойной философичностью. Конечно, для целей беседы приятнее было бы, отдайся г-жа Лидия Беннет распутству или — что лучше всего — будь она сокрыта от мира в некоей глуши. Но и без того брак ее подарил немало тем для разговоров, и добродушные пожеланья ей благополучия, кои ранее провозглашались всякой злорадной старухою в Меритоне, при перемене обстоятельств почти не потеряли в воодушевленьи, ибо с таким мужем ее несчастье полагалось неизбежным.

Миновали две недели с тех пор, как г-жа Беннет спускалась из комнаты, но в сей счастливый день она, тягостно жизнерадостная, вновь заняла свое место во главе стола. Ни единый припадок стыда не подмочил ее торжества. Брак дочери, к коему устремлялись все ее помыслы с тех пор, как Джейн стукнуло шестнадцать, вот-вот осуществится, и мысли г-жи Беннет, а равно речи ее целиком захвачены были гостями богатой свадьбы, роскошным муслином, новыми экипажами и слугами. Она деловито подыскивала в окрестностях достойное обиталище для дочери и, не зная или не заботясь, каким будет доход молодоженов, отвергла многие за недостатком величины или внушительности.

— Хэй-парк, пожалуй, сойдет, — говорила она, — коли Гулдинги от него откажутся, или большой дом в Стоуке, кабы гостиная была побольше; но Эшуорт слишком далеко! Я не вынесу, коли она будет в десяти милях от меня, а что до Пёрвиса, там жуткие чердаки.

Муж слушал ее беспрерывную болтовню, пока в столовой сновали слуги. Когда они удалились, он молвил:

— Госпожа Беннет, пока вы не сняли для сына и дочери какой-либо или же все эти дома, условимтесь об одном. В один дом сего графства им хода нет. Я не намерен потакать бесстыдству обоих, принимая их в Лонгборне.

За сей декларацией последовал продолжительный диспут, однако г-н Беннет пребывал тверд; сей диспут сменился другим, и г-жа Беннет в изумленьи и ужасе узнала, что супруг ее на одежду Лидии не выделит ни гинеи. Он объявил, что по случаю свадьбы дочь не получит от него ни малейшего знака вниманья. Сие г-жа Беннет едва ли была в силах постичь. Что его гнев воспылает до немыслимого негодованья, понуждающего отказать дочери в праве, без коего даже брак едва ли имеет силу, — нет, сие было за гранью пониманья его супруги. Она острее переживала позор, коим нехватка новой одежды омрачит дочерину свадьбу, нежели стыд за дочерин побег и двухнедельное сожительство с Уикэмом до свершенья упомянутой церемонии.

Ныне Элизабет от души сожалела, что в минутном потрясеньи вынуждена была ознакомить г-на Дарси со своими опасеньями за сестру, ибо, поскольку брак той вскоре придаст побегу благовидное завершенье, семейство могло надеяться скрыть неблагоприятные истоки сего союза от всех, кто не наблюдал событий самолично.

Не боялась она, что через г-на Дарси история распространится дальше. Немногим Элизабет доверяла больше, но в то же время не существовало людей, чья осведомленность о слабости ее сестры была столь унизительна. Не из страха, впрочем, что осведомленность сия обесценит лично Элизабет, ибо так или иначе меж нею и г-ном Дарси разверзлась неодолимая пропасть. Даже если бы свадьба Лидии осуществилась наидостойнейшим манером, не приходилось ожидать, что г-н Дарси свяжет себя с семьею, где ко всем прочим недостаткам прибавится союз и близкое родство с человеком, коего он столь заслуженно презирал.

Что уж тут удивляться, если подобного родства он предпочтет избегнуть. Неразумно ожидать, что желанье добиться ее привязанности, кое, по убежденью Элизабет, он питал в Дербишире, переживет такой удар. Она была убита, она горевала, она раскаивалась, сама толком не понимая в чем. Она жаждала его уваженья, более не надеясь такового добиться. Она желала разузнать о нем, почти не имея шансов раздобыть сведенья. Она уверилась, что могла бы стать счастлива с ним, когда встреча их лишилась вероятия.

Как торжествовал бы он, часто думала Элизабет, если б знал, что предложенье, кое она гордо отвергла всего четыре месяца назад, ныне было бы принято с восторгом и благодарностью! Несомненно, он был великодушен, он был наивеликодушнейший из мужчин. Однако он смертен — отсюда и торжество.

Ныне она постигала, что он именно тот, кто нравом и талантами своими подошел бы ей наилучшим образом. Ум его и темперамент не походили на ее собственные, но отвечали всем ее желаньям. Сей союз обогатил бы их обоих: ее непринужденность и живость смягчили бы его натуру и отточили манеры, а его сужденья, осведомленность и знания придали бы веса ей.

Однако сей счастливый брак не научит восхищенные толпы истинному супружескому блаженству. Вскоре в семействе Беннет будет скреплен союз иного рода, препятствующий вышеупомянутому.

Она не представляла, как Уикэм и Лидия смогут бытовать в относительной независимости. Но сколь мало длительного счастья обретет пара, кою свели страсти, пересилившие добродетель, она постигала с легкостью.

Вскоре г-н Гарднер написал шурину вновь. На благодарности г-на Беннета он кратко ответил завереньем, что жаждет способствовать благополучью любого члена своей семьи, и завершил мольбою никогда более сей предмет ему не поминать. В основном же письму надлежало сообщить, что г-н Уикэм решил оставить милиционный полк.

Г-н Беннет и его дочери сознавали все преимущества перевода Уикэма из ***ширского полка не менее ясно, нежели г-н Гарднер. Однако г-же Беннет сие отнюдь не понравилось. Переезд Лидии на север, как раз когда мать рассчитывала так наслаждаться и гордиться ее обществом, ибо вовсе не отказалась от поселенья их в Хартфордшире, сурово ее разочаровал; и кроме того, какая жалость, что Лидию ушлют из полка, где она со всеми знакома и где у нее столько любимцев.

— Она так привязана к госпоже Форстер, — говорила г-жа Беннет. — Просто возмутительно ее отсылать! И там служат несколько молодых людей, которые очень ей нравятся. В полку генерала *** офицеры могут оказаться не столь приятны.

Просьба дочери — ибо так сие возможно было трактовать — перед отъездом на север вновь допустить ее в семью вначале получила решительный отказ. Однако Джейн и Элизабет, кои полагали, что ради чувств и положенья сестры ее родителям надлежит признать ее брак, столь серьезно, однако столь разумно и мягко уговаривали отца принять Лидию и ее мужа в Лонгборне, едва те поженятся, что г-н Беннет склонился к их точке зренья и поступил, как они хотели. Мать возрадовалась, ибо перед ссылкой Лидии на север сможет похвастать замужней дочерью в окру́ге. Посему, отвечая на письмо шурина, г-н Беннет дозволил молодоженам приехать, и было уговорено, что по окончаньи церемонии они отбудут в Лонгборн. Элизабет, впрочем, удивляло, что Уикэм согласился на подобный план; руководствуйся она лишь собственной склонностью, любая встреча с ним была бы последним предметом ее желаний.

Подоспел день свадьбы; Джейн и Элизабет переживали за сестру, вероятно, более, нежели она сама. В *** за молодоженами послали экипаж, в коем им надлежало прибыть к обеду. Старшие сестры Беннет страшились сего визита: Джейн, приписывая Лидии чувства, кои питала бы сама, будь она преступницей, в особенности мучилась, воображая, что, должно быть, испытывала ее сестра.

Они прибыли. Все семейство приняло их в утренней столовой. Улыбка осветила лицо г-жи Беннет, едва экипаж подкатил к дверям; супруг ее пребывал непроницаемо серьезен; дочери — тревожны, беспокойны, смятенны.

Голос Лидии раздался в вестибюле, двери распахнулись, и она вбежала в столовую. Мать выступила вперед, обняла дочь, с восторгом ее приветствовала, с нежной улыбкою подала руку Уикэму, вошедшему вслед за супругой, и с готовностью, выдававшей полное отсутствие сомнений в их счастье, пожелала радости им обоим.

Г-н Беннет, к каковому они затем обратились, принял их отнюдь не столь сердечно. Наружность его ощутимо подернулась суровостью, и он едва разжимал губы. Непринужденная самоуверенность молодой пары моментально взбесила его. Элизабет про себя кривилась, и даже старшая ее сестра была потрясена. Лидия же оставалась Лидией — буйной, бессовестной, дикой, шумной и бесстрашной. Она переходила от сестры к сестре, понуждая их к поздравленьям, и когда наконец все уселись, жадно огляделась, отметила мелкие перемены в обстановке и смеясь сообщила, что целую вечность здесь не была.

Уикэм смущался не более супруги, однако манеры его неизменно отличались такой приятностью, что, будь натура его и брак таковы, какими им полагалось быть, улыбки и непринужденность, явленные им, когда он заявлял о нынешнем своем родстве с присутствующими, всех восхитили бы. Элизабет и не подозревала прежде, что он взаправду способен к такой самоуверенности, однако села, про себя решив в будущем не проводить черту, кою неспособно переступить бесстыдство бесстыдного человека. Она краснела, и краснела Джейн, однако щеки двоих, бывших причиною неловкости, не испытывали перемен оттенка.

Предметов для беседы хватало. Новобрачная и ее мать словно пытались переговорить друг друга, а Уикэм, очутившийся подле Элизабет, расспрашивал о знакомых в окру́ге с добродушной непринужденностью, кою его собеседница решительно не в силах оказалась воспроизвести. Можно подумать, у этих двоих сплошь безоблачные воспоминанья. Ни о чем не говорилось с болью, а Лидия нарочно заводила беседу о том, чего сестры ее ни за что на свете не помянули бы и намеком.

— Смотрите-ка, с моего отъезда уж три месяца прошло, — вскричала она, — а как будто недели две; и столько всего случилось. Господи боже, когда я уезжала, я и не думала, что до возвращенья выйду замуж, хотя, конечно, хорошая бы вышла шуточка.

Ее отец закатил глаза. Джейн расстроилась. Элизабет со значеньем воззрилась на Лидию, но та, предпочитавшая не слышать и не видеть того, чего не желала замечать, бодро продолжала:

— Ой, мама́, а соседи наши знают, что я сегодня вышла замуж? Я боялась, что нет; мы встретили Уильяма Гулдинга в кюррикеле, и я хотела, чтоб он уж наверняка узнал, так что я опустила окошко, сняла перчатку и этак положила руку на дверцу, чтоб он кольцо увидал, а потом этак запросто поклонилась ему и улыбнулась.

Элизабет не в силах была терпеть сие долее. Она встала, выбежала из комнаты и не возвращалась, пока не услышала, что все через вестибюль переходят в столовую. Она успела узреть, как Лидия, рисуясь, идет по правую руку от матери, и услышать, как сестра говорит Джейн:

— Ах, Джейн, я теперь заняла твое место, а ты будешь младше меня, потому что я теперь замужняя.

Не приходилось надеяться, что со временем Лидия обретет то смущенье, коего была столь безнадежно лишена прежде. Беспечность ее и жизнерадостность возросли. Она жаждала повидаться с г-жою Филипс, с Лукасами и со всеми прочими соседями и послушать, как они станут звать ее «госпожа Уикэм»; после обеда же она отправилась хвастаться кольцом и замужеством пред г-жою Хилл и двумя служанками.

— Ну, мама́, — сказала она, когда все вернулись в утреннюю столовую, — что скажешь о моем супруге? Правда же, прелесть? Наверняка сестры мне завидуют. Я только и надеюсь, что им повезет хоть вполовину так же. Им всем надо бы поехать в Брайтон. Там мужья кишмя кишат. Какая жалость, мама́, что мы не поехали все вместе.

— Это верно, и будь моя воля, мы бы поехали. Но, дорогуша Лидия, мне совсем не нравится, что ты отправишься так далеко. Неужто сие необходимо?

— О господи, ну конечно — и ничего в этом такого нет. Мне жуть как нравится. Вы с папа́ и сестры — приезжайте все к нам. Мы всю зиму проведем в Ньюкасле, наверняка будут балы, я уж позабочусь, чтобы всем достались симпатичные партнеры.

— Я бы ничего так не хотела, — отвечала ее мать.

— А когда уедете, можете оставить одну-двух сестер у нас — я думаю, до конца зимы я им найду мужей.

— За свою долю я благодарю, — сказала Элизабет, — но мне твоя мето́да поиска мужей не слишком по душе.

Гости собирались пробыть в Лонгборне каких-то десять дней. Г-н Уикэм получил званье перед отъездом из Лондона, и через две недели ему надлежало явиться в полк.

Никто, помимо г-жи Беннет, не сожалел о краткости их визита, а она использовала время с толком, ходя с дочерью по гостям и то и дело закатывая приемы в доме. Приемы сии всех устраивали; те, кто осуждали происходящее, желали избегать сугубо семейного круга еще более тех, кто не осуждал.

Привязанность Уикэма к Лидии оказалась в точности такой, какую подозревала Элизабет: взаимностью он Лидии не отвечал. Элизабет едва ли требовались нынешние наблюденья, дабы из логики событий заключить, что к побегу их понудила страстность ее любви, но не его; Элизабет удивлялась бы, отчего, не будучи неистово влюбленным, он вообще предпочел бежать, если б не пребывала в уверенности, что к побегу его понудили стесненные обстоятельства, а если так, он был не из тех молодых людей, что способны отринуть искушенье захватить с собою спутницу.

Лидия его обожала. Вечно он был ее дорогушей Уикэмом, и никто не шел с ним в сравненье. Все на свете он делал лучше прочих, и она не сомневалась, что первого сентября[11] он подстрелит птицы больше всех в графстве.

Как-то утром вскоре по приезде, сидя с двумя старшими сестрами, Лидия сказала Элизабет:

— Лиззи, тебе-то я, кажется, про свадьбу и не рассказала. Тебя не было, когда я рассказывала мама́ и остальным. Тебе что, неохота узнать, как все получилось?

— Не слишком, — отвечала Элизабет. — По-моему, чем менее о сем говорить, тем лучше.

— Да ну тебя! Какая ты странная! Но я же должна тебе рассказать, как все было. Мы поженились в Святом Клементе, потому что Уикэм в том приходе жил. Уговорились, что мы все туда приедем к одиннадцати. Мы с дядюшкой и тетушкой ехали вместе, а остальные ждали нас в церкви. В общем, утро понедельника, и я места себе не нахожу! Я так боялась, как бы чего не произошло и все бы не отложилось, я тогда рехнулась бы просто. А тетушка, пока я одевалась, все читала мне нотации, все болтала и болтала, как проповедник какой. Но я-то услышала разве что одно слово из десяти, потому что думала, как ты понимаешь, о дорогуше Уикэме. Мне интересно было, наденет ли он синий фрак. Ну и мы позавтракали в десять, как обычно, и я думала, это никогда не кончится, потому что, кстати говоря, все время, что я у них жила, дядюшка с тетушкой были жуть какие зануды. Веришь ли, я за дверь ни разу не ступила, а ведь я там провела две недели. Ни единой вечеринки, никаких планов, ничего. В Лондоне, конечно, сейчас народу мало, но тем не менее же Маленький-то Театр[12] открыт. В общем, подъезжает экипаж, и тут дядюшку зовет по делам этот жуткий господин Стон. А они, знаешь ли, как начнут, так конца-краю не видать. Я, в общем, так перепугалась, уж и не знала, что делать, потому что меня ведь дядюшка выдавал, а кабы мы опоздали, мы вообще пожениться бы не смогли целый день. Но он, к счастью, вернулся через десять минут, и мы все поехали. Я потом только сообразила, что кабы он и впрямь не смог поехать, свадьбу можно было бы и не откладывать, потому что вполне сошел бы и господин Дарси.

— Господин Дарси! — в совершеннейшем изумленьи повторила Элизабет.

— Ну да — он, понимаешь, должен был приехать с Уикэмом. Но что ж это такое! Я совсем забыла! Мне ж нельзя ни слова про это говорить, я им так клялась! Что скажет Уикэм? Это же такой секрет!

— Если это секрет, — сказала Джейн, — больше ничего не говори. Не сомневайся, я расспрашивать не стану.

— Ну конечно! — сгорая от любопытства, поддержала ее Элизабет. — Мы ни о чем не спросим.

— Вот спасибо-то, — сказала Лидия. — Потому как стали бы спрашивать — я бы точно рассказала, а Уикэм бы тогда рассердился.

Дабы пересилить такое побужденье к расспросам, Элизабет вынуждена была бежать прочь.

Но жить в неведеньи по такому поводу представлялось невозможным — во всяком случае, невозможно не попытаться выяснить. Г-н Дарси присутствовал на свадьбе ее сестры. Именно в том месте и в том обществе, где ему наименее уместно пребывать и куда его менее всего может тянуть. Догадки, стремительные и буйные, затопили ее разум, однако ни одна не умиротворила. Те, что радовали более всего, в наиблагороднейшем свете выставляя его поступки, мнились наименее вероятными. Подобной неизвестности Элизабет снести оказалась не в силах и, торопливо схватив бумагу, написала краткое письмо тетушке, умоляя, если надлежащая секретность сие дозволяет, объяснить то, о чем проговорилась Лидия.

«Разумеется, я не примирюсь, — прибавила она про себя, дописав письмо, — и, милая моя тетушка, если вы не расскажете мне сие честь по чести, я наверняка вынуждена буду опуститься до уловок и интриг».

Щепетильность Джейн не позволила ей наедине с Элизабет вспомнить то, о чем проболталась Лидия, и Элизабет сему радовалась — пока не выяснится, будет ли хоть отчасти удовлетворено ее любопытство, она предпочитала никому не поверяться.

Ответ на посланье утолил нетерпенье Элизабет со всей возможной быстротою. Едва заполучив письмо, она поспешила в рощицу, где ей вряд ли помешают, села на скамью и приготовилась к счастью, ибо пространность письма уверила ее в том, что отказа она не получила.

Содержанье сего письма погрузило Элизабет в такое смятенье чувств, что затруднительно было установить в нем преобладанье удовольствия или же боли. Порожденные неизвестностью смутные, невнятные подозренья касательно того, что сделал г-н Дарси для бракосочетанья ее сестры, коими она боялась увлечься, ибо подобная доброта слишком невероятна, и коих подлинность страшила ее, ибо они налагали тяжкие обязательства, оказались истиной за пределами всех ее догадок! Он умышленно последовал за ними в город, он взял на себя весь труд и униженье, сопровождающие такого рода поиски, в протяженьи коих потребно было молить о помощи женщину, ненавидимую им и презираемую, и видеть — часто видеть — урезонивать, уговаривать и наконец подкупить человека, которого он всегда желал избегать, само имя которого ему было мучительно произнести. Сие он сделал ради девушки, к коей не питал ни расположения, ни уваженья. Сердце нашептывало Элизабет, что он совершил сие ради нее. Но надежду вскоре обуздали прочие доводы, и спустя малое время Элизабет поняла, что даже ее тщеславья не хватит, дабы увериться, будто его привязанность к ней, к женщине, уже ему отказавшей, способна преодолеть его столь естественное омерзенье пред любою связью с Уикэмом. Свояк Уикэма! Всякая гордость воспротивится подобным отношеньям. Конечно, он сделал многое. Ей стыдно вспомнить сколько. Однако он изложил резоны своего вмешательства, в кои поверить не составляло особого труда. Вполне логично, что он чувствовал свою неправоту; он был щедр и располагал средствами явить свою щедрость; и хотя Элизабет не считала себя главной причиною его поступка, она, пожалуй, могла допустить, что осколки неравнодушия к ней могли поддержать его помыслы, от осуществленья каковых столь безусловно зависел ее душевный покой. Больно, отчаянно больно было сознавать, что они в величайшем долгу пред человеком, кой ни за что не примет воздаянья. Возрожденьем Лидии, ее репутации — всем они обязаны ему. О, сколь искренне горевала она о всяком оскорбительном чувстве, кое питала, о всякой ядовитой реплике, кою ему высказала. Сама она была унижена; однако она гордилась им. Гордилась тем, что, когда речь зашла о сострадании и чести, он сумел преодолеть себя. Снова и снова перечитывала она тетушкины похвалы. Их едва ли хватало, однако они радовали Элизабет. Она даже ловила себя на удовольствии, хоть и смешанном с сожаленьем, от того, сколь неколебимо тетушка и ее муж уверились, будто г-на Дарси и Элизабет связывают расположенье и доверие.

Чьи-то шаги оторвали ее от скамьи и от раздумий, и не успела Элизабет свернуть на другую тропинку, как ее нагнал Уикэм.

— Боюсь, я прервал вашу одинокую прогулку, дорогая моя сестра, — молвил он, приблизившись.

— Разумеется, — с улыбкою отвечала она, — однако из сего не следует, что перерыв нежелателен.

— В противном случае я бы немало сожалел. Мы всегда были добрыми друзьями, а теперь еще лучше.

— Верно. А остальные придут?

— Не знаю. Госпожа Беннет и Лидия в экипаже едут в Меритон. Что ж, моя дорогая сестра, от наших дядюшки с тетушкой я узнал, что вы взаправду видели Пемберли.

Элизабет сие подтвердила.

— Я почти завидую вам, однако боюсь, что для меня это чересчур — иначе я бы заехал туда по дороге в Ньюкасл. И вы виделись со старой экономкой, насколько я понял? Бедная Рейнолдс, она всегда была ко мне привязана. Но обо мне она, конечно, не упоминала.

— Упоминала.

— И что она сказала?

— Что ныне вы пошли в армию и, она боится, вы… не слишком благополучны. На таких расстояньях, изволите ли видеть, многое толкуется странным манером.

— Это уж точно, — отвечал он, кусая губы. Элизабет надеялась, что вынудила его умолкнуть, однако вскоре он произнес: — Я удивился, в прошлом месяце встретив в городе Дарси. Мы сталкивались несколько раз. Интересно, что он там делал.

— Вероятно, готовился к свадьбе с юной госпожою де Бёрг, — отвечала Элизабет. — Лишь нечто особенное могло залучить его в город в такой сезон.

— Несомненно. Вы виделись с ним, пока были в Лэмбтоне? Я вроде бы так понял со слов Гарднеров.

— Да, он познакомил нас с сестрою.

— И вам она понравилась?

— Очень.

— Я и в самом деле слыхал, что за год-другой она переменилась к лучшему. Когда мы виделись в последний раз, она особых надежд не подавала. Я очень рад, что она вам понравилась. Надеюсь, она будет благополучна.

— Пожалуй, будет — теперь, когда самый трудный возраст ее позади.

— Не проезжали ль вы деревню Кимптон?

— Не припомню такого.

— Я спрашиваю, потому что это приход, кой я должен был получить. Совершенно восхитительная деревушка! Отличный пасторский дом! Подошел бы мне, как ни погляди.

— А как бы вам понравилось читать проповеди?

— О, я со всей душою. Я бы полагал сие моим долгом, а труды вскоре перестали бы досаждать. Роптать не следует — но как бы сие мне подошло! Покой, уединенность подобной жизни — вот воплощенье моего представленья о счастии! Но сие не суждено. Упоминал ли Дарси об этой истории, когда вы были в Кенте?

— Я знаю из источника, кой, полагаю, не хуже, что приход был завещан вам лишь условно и по воле нынешнего хозяина.

— Ах да. Да, в этом кое-что есть — быть может, вы припоминаете, я говорил об этом с самого начала.

— Я также слышала, что было время, когда проповедничество было вам не столь по вкусу, сколь, очевидно, теперь, что вы объявили о своем решеньи не стремиться более к духовному званью и что согласно сему все дела были улажены.

— Правда? Сие не лишено доли истины. Возможно, вы помните, что я вам об этом рассказывал, когда мы впервые сие обсуждали.

Они почти приблизились к дверям дома, поскольку Элизабет шла быстро, дабы отделаться от спутника; ради сестры не желая его злить, она мило улыбнулась и отвечала лишь:

— Полно, господин Уикэм, мы теперь, знаете ли, брат и сестра. Не станемте ссориться из-за прошлого. Надеюсь, в дальнейшем мы всегда будем единодушны.

Она протянула руку; он галантно к ней приложился, не зная, куда девать глаза, и они вошли в дом.

Г-на Уикэма столь удовлетворила сия беседа, что он более не огорчал себя и не злил дорогую свою сестру, вновь обращаясь к сей теме; Элизабет с удовольствием поняла, что сказала достаточно, дабы понудить его к молчанью.

Вскоре настал день отбытья Уикэма и Лидии, и г-же Беннет пришлось покориться разлуке, каковая, поскольку муж никоим образом не поддержал ее планов всей семьею отправиться в Ньюкасл, по вероятию, продлится по меньшей мере год.

— О, моя милая Лидия, — причитала она, — когда-то мы вновь увидимся?

— Господи боже. Да не знаю я. Вряд ли в ближайшие года два или три.

— Постарайся чаще мне писать, милая.

— Как смогу. Но, знаете, у замужних женщин маловато времени для корреспонденции. Сестры могут писать мне. Им все равно больше нечем заняться.

Г-н Уикэм попрощался гораздо теплее, нежели его супруга. Он улыбался, был хорош собою и сказал много приятного.

— В жизни не видал столь славного малого, — заметил г-н Беннет, едва молодожены вышли из дому. — Жеманится, ухмыляется и всех нас обожает. Я им замечательно горжусь. Смею утверждать, даже сам сэр Уильям Лукас не смог бы обзавестись столь бесценным зятем.

Лишившись дочери, г-жа Беннет на несколько дней сильно помрачнела.

— Я часто думаю, — говорила она, — что нет ничего хуже, чем расставаться с друзьями. Без них так одиноко.

— Это, сударыня, следствие замужества дочери, изволите ли видеть, — отвечала Элизабет. — Вам надлежит утешаться тем, что остальные четыре по сей день не замужем.

— Ничего подобного. Лидия покинула меня не оттого, что вышла замуж, но оттого, что полк ее мужа так далеко. Кабы они квартировали поближе, она бы так скоро меня не оставила.

Однако упадочное состоянье, в кое погрузило г-жу Беннет сие событье, вскоре отступило, и некая сплетня вновь повергла ее ум в ажитацию надежды. Экономка в Незерфилде получила распоряженье готовиться к приезду хозяина, кой прибывал через пару дней, дабы несколько недель охотиться. Г-жу Беннет охватило суетливое беспокойство. Она поочередно косилась на Джейн, улыбалась и качала головою.

— Так-так, значит, господин Бингли приезжает, сестрица. — (Ибо весть сию принесла г-жа Филипс.) — Что ж, оно и к лучшему. Не то чтобы мне это важно. Он нам никто, знаешь ли, и уж я-то определенно видеть его не желаю. Но тем не менее же пускай приезжает в Незерфилд, коли ему по нраву. Кто знает, что может случиться? Видишь ли, сестрица, мы же давным-давно договорились ни словом о сем не поминать. Так что, он совершенно точно приезжает?

— И не сомневайся, — отвечала та. — Вчера вечером госпожа Николлс была в Меритоне; я ее увидала и нарочно вышла, чтоб расспросить, так она сказала, что это истинная правда. Приезжает самое позднее в четверг, а может, и в среду. Она сказала, что идет к мяснику, хочет заказать на среду мяса, и у нее три пары уток, в самый раз к столу.

Юная г-жа Беннет не в силах была слышать упоминанье о его приезде, не краснея. Много месяцев она не поминала при Элизабет его имени, однако теперь, едва они остались одни, сказала:

— Я видела, что ты смотрела на меня, Лиззи, когда тетушка сегодня делилась новостями, и я знаю, что была вроде бы огорчена. Не думай, будто сему есть какие-нибудь глупые резоны. Я просто на миг смутилась — я же понимала, что на меня должны смотреть. Уверяю тебя, сия весть не доставляет мне ни радости, ни горя. Я довольна только, что он приезжает один — так мы станем видеться с ним реже. Себя я вовсе не боюсь — я страшусь чужих пересудов.

Элизабет не знала, что и думать. Не встреться она с Бингли в Дербишире, она могла бы допустить, что он способен приехать с тою лишь целью, кою провозглашал; но она по-прежнему считала, что он неравнодушен к Джейн, и колебалась, не в силах понять, дозволил ли друг ему приехать или Бингли достало смелости отправиться без дозволенья.

«Однако же как тяжело, — порою думала она, — что бедняга и в нанятый по закону дом приехать не может, не возбудив толков! Я непременно оставлю его в покое».

Невзирая на то, что́ сестра объявляла и взаправду полагала своими чувствами в ожиданьи его прибытия, Элизабет со всею ясностью зрела, что сердце у Джейн не на месте. Она редко видела прежде, чтобы Джейн бывала так тревожна и так неуравновешенна.

Предмет, столь тепло и подробно обсужденный родителями около года тому назад, ныне всплыл вновь.

— Как только господин Бингли прибудет, дорогуша, — сказала г-жа Беннет, — вы его, разумеется, навестите.

— Нет-нет. В прошлом году вы принудили меня его навестить и обещали, что, если я подобным манером поступлю, он женится на одной из моих дочерей. Сие закончилось ничем, и я более не намерен бестолково бегать по гостям.

Супруга уведомила его, сколь абсолютно необходим подобный знак вниманья от всех окрестных джентльменов по возвращеньи Бингли в Незерфилд.

— Я такой этикет презираю, — отвечал г-н Беннет. — Если он желает нашего общества, пусть сам его и добивается. Он знает, где мы живем. Я не стану тратить свое время, бегая по соседям всякий раз, когда они уезжают и приезжают.

— Ну, я только знаю, что коли вы к нему не поедете, сие будет ужасно грубо. Но тем не менее же, что ни говорите, мне это не помешает пригласить его на обед. К нам скоро придет госпожа Лонг и Гулдинги. Значит, вместе с нами тринадцать — ему как раз хватит места за столом.

Утешенная сим решеньем, она легче снесла нелюбезность супруга, хотя весьма оскорбительно было знать, что вследствие таковой соседи могут увидеться с г-ном Бингли прежде них.

День его прибытья подступал, и:

— Я начинаю жалеть, что он приезжает, — сказала Джейн сестре. — Ничего такого, я смогу увидеться с ним совершенно равнодушно, однако едва в силах терпеть, что вокруг только об этом и говорят. У матушки благие намеренья, но она не понимает, никому неведомо, до чего я страдаю от того, что́ она говорит. Как я буду счастлива, когда он уедет из Незерфилда!

— Я бы хотела чем-нибудь тебя утешить, — отвечала Элизабет, — однако сие решительно не в моей власти. Ты и сама понимаешь; а типическая радость понужденья страдальца к терпению бежит меня, ибо терпенья у тебя и так с лихвой.

Прибыл г-н Бингли. Г-жа Беннет через посредство слуг умудрилась прознать об этом одной из первых и тем самым возможно более растянуть часы своей тревоги и нетерпенья. Она считала дни, коим положено миновать, прежде чем станет уместно послать приглашенье, и не надеялась свидеться с г-ном Бингли ранее. Однако на третье утро по прибытьи его в Незерфилд из окна гардеробной она узрела, что он появился на выгоне и скачет к дому.

Г-жа Беннет в восторге призвала дочерей разделить с нею радость. Джейн решительно отказывалась и шагу ступить от стола, но Элизабет, дабы унять г-жу Беннет, приблизилась к окну — выглянула — увидела с Бингли г-на Дарси и вновь села подле сестры.

— С ним еще какой-то джентльмен, мама́, — сказала Китти. — Кто бы это мог быть?

— Наверное, какой-нибудь знакомец, дорогуша; уж мне-то откуда знать?

— Глядите-ка! — отвечала Китти. — Кажется, это тот человек, что раньше с ним приезжал. Господин уж и не помню как. Высокий такой и гордый.

— Господь всемогущий! Господин Дарси! И в самом деле, честное слово. Что ж, здесь рады всякому другу господина Бингли, хотя должна заметить, что самый вид этого джентльмена мне ненавистен.

Джейн с удивленьем и тревогою взглянула на Элизабет. Она толком не знала об их встрече в Дербишире, а посему переживала, сколь, вероятно, неудобно сестре увидеть г-на Дарси едва ли не впервые после его письма с объясненьями. Обе в немалой мере терзались неловкостью. Каждая переживала за другую и, разумеется, за себя; мать их продолжала болтать о том, как не нравится ей г-н Дарси и как она будет с ним любезной исключительно потому, что он друг Бингли, однако сестры не слышали ее. У Элизабет имелись резоны для волненья, о коих не могла заподозрить Джейн, ибо Элизабет так и не собралась с духом показать ей письмо г-жи Гарднер или же поведать о перемене своих чувств. Для Джейн г-н Дарси был лишь человеком, чье предложенье Элизабет отвергла и чьи достоинства недооценила, но, согласно более обширным сведеньям Элизабет, то был человек, пред коим вся семья в долгу за величайшее благо и к коему она сама питала интерес — пусть не столь же нежный, однако столь же разумный и праведный, сколь тот, что Джейн питала к Бингли. Изумленье Элизабет — он приехал в Незерфилд, в Лонгборн, он сам явился к ней — почти уподобилось тому, кое она познала в Дербишире, впервые наблюдая перемену его поведенья.

Краска, отхлынувшая от лица, вернулась на полминуты, разгоревшись пуще, и блаженная улыбка прибавила блеска глазам, пока сии полминуты Элизабет помышляла, что привязанность его и желанья, быть может, остались нерушимы. Но в сем она уверена не была.

«Сначала посмотрим, как он себя поведет, — решила она. — Вот тогда наступит время для ожиданий».

Она сосредоточенно углубилась в рукоделье, пытаясь сохранить хладнокровье и не смея поднять взгляда, пока тревожное любопытство не устремило его к лицу сестры в тот миг, когда слуга приближался к двери. Джейн была чуть бледнее обычного, однако невозмутимее, нежели Элизабет предчувствовала. Едва джентльмены вступили в комнату, Джейн покраснела, однако приняла их довольно непринужденно и с пристойностью, равно лишенной всяких примет как негодованья, так и излишней предупредительности.

Элизабет сказала столь мало, сколь дозволяла вежливость, и снова принялась за рукоделье со вниманьем, какого последнее добивалось нечасто. Лишь однажды рискнула она взглянуть на Дарси. Тот был по обыкновенью серьезен, и ей показалось, что он более похож на себя прежнего в Хартфордшире, нежели на того, каким она его наблюдала в Пемберли. Но, возможно, в присутствии ее матери он не мог вести себя так же, как с ее дядюшкой и тетушкой. Сия догадка была горька, однако вовсе не лишена вероятности.

Бингли она тоже на миг увидела, и в сие краткое мгновенье заметила, что он доволен и смущен. Г-жа Беннет приняла его с безмерной любезностью, коей устыдились две старшие дочери — в особенности узрев, сколь разительно отличается сие от холодной и церемонной вежливости реверанса и обращенья к его другу.

Элизабет, знавшая, что мать ее обязана последнему защитой любимой дочери от несмываемого позора, особенно страдала и крайне мучительно переживала из-за того, что г-жа Беннет выделила г-на Дарси столь неудачным манером.

Дарси, осведомившись у Элизабет о г-не и г-же Гарднер — вопрос, на кой она не в силах была отвечать без смущенья, — едва ли молвил слово. Он не сидел подле нее — быть может, сие изъясняло его молчанье; однако в Дербишире все было иначе. Там он говорил с ее друзьями, если не мог беседовать с нею самой. Ныне же несколько минут истекли, а голос его не прозвучал ни единожды; порою, не в силах противиться любопытству, Элизабет, обращая взгляд на его лицо, обнаруживала, что он глядит на Джейн не реже, чем на нее саму, а зачастую ни на что вообще, а только в пол. Он явно был задумчивее и менее приветлив, нежели в их последнюю встречу. Элизабет огорчилась и за это рассердилась на себя.

«Могла ли я ожидать иного? — рассуждала она. — Но зачем же он приехал?»

Ей не хотелось беседовать ни с кем, кроме него, а обратиться к нему она едва ли находила в себе мужество.

Она осведомилась о его сестре, но ни к чему более оказалась не способна.

— Давненько вы от нас уехали, господин Бингли, — заметила г-жа Беннет.

С сим тот охотно согласился.

— Я уж стала бояться, что вы никогда не вернетесь. Люди вообще-то поговаривали, будто вы собираетесь на Михайлов день и вовсе от Незерфилда отказаться, но тем не менее же я надеюсь, что это неправда. После вашего отъезда тут много всего случилось. Юная госпожа Лукас вышла замуж. И одна из моих дочерей. Вы, должно быть, слышали — да вы наверняка видали в газетах. В «Таймс» пропечатали, и в «Курьере», хотя и не как полагается. Написали просто: «Недавно, Джордж Уикэм, эскв., на госпоже Лидии Беннет», и ни полслова о ее отце, или где она жила, ничего. Это все мой братец Гарднер учинил — не понимаю, как это у него так неловко получилось. Вы-то сами видели?

Бингли отвечал, что видел, и поздравил хозяйку. Элизабет не смела поднять глаз. Посему она не имела представленья, какое лицо было у г-на Дарси.

— Вот ведь как замечательно, коли дочка хорошо устроилась, — продолжала ее мать. — Но в то же время, господин Бингли, уж так тяжело, что ее взяли и забрали у меня. Они уехали в Ньюкасл, это, я так понимаю, далеко на севере, и там они останутся — уж и не знаю, надолго ли. Его полк расквартирован там — вы, наверное, слыхали, что он уволился из ***ширского полка и в регулярную армию пошел. Слава богу, у него все-таки есть друзья, хотя, может, их и меньше, нежели он заслуживает.

Элизабет, понимая, что сие нацелено против г-на Дарси, так терзалась стыдом, что едва в силах была усидеть на месте. Сие, впрочем, исторгло из нее речь, к кой прежде ничто не могло ее понудить, и Элизабет спросила Бингли, намеревается ли он задержаться в графстве. На несколько недель, он так полагает.

— Когда перебьете всю птицу у себя, господин Бингли, — вмешалась ее мать, — умоляю вас, приходите к нам и стреляйте сколько угодно в поместье господина Беннета. Я уверена, он будет несказанно счастлив вам услужить и прибережет для вас лучшие куропачьи выводки.

От сего излишнего, сего назойливого вниманья страдания Элизабет обострились. Она не сомневалась, что, замаячь ныне прекрасная будущность, на кою они питали надежды год назад, все стремительно завершилось бы сходным огорчительным манером. В ту минуту чувствовала она, что годы ее счастья или же счастья Джейн не в силах загладить сих мгновений мучительного замешательства.

«Первейшее желанье сердца моего, — сказала она себе, — никогда более не оказываться в обществе любого из этих двоих. Никакое удовольствие от их беседы не искупит подобного ужаса! Лучше бы я никогда более не видела ни того, ни другого!»

Однако страданья, коих не возместить годам счастья, ощутимо утишились вскоре, едва Элизабет узрела, сколь красота ее сестры разожгла восхищенье бывшего ее воздыхателя. Только зайдя, Бингли едва ли перемолвился с нею словом, но всякие пять минут его вниманье к Джейн росло. Ему она виделась столь же красивою, сколь была в прошлом году, столь же благодушной и искренней, хоть и не столь разговорчивой. Джейн старалась не выказать вовсе никаких перемен и не сомневалась, что разговаривает не меньше обычного. Однако мысли ее были так заняты, что порою она не замечала собственного молчанья.

Когда джентльмены поднялись, г-жа Беннет вспомнила, что намеревалась быть любезной, а посему пригласила их обоих через несколько дней отобедать в Лонгборне.

— Вы задолжали мне визит, господин Бингли, — прибавила она, — потому как, когда вы уехали зимою в город, вы обещали по-семейному с нами отобедать, как только вернетесь. Видите, я не забыла и, уверяю вас, сильно огорчилась, когда вы не вернулись и слова не сдержали.

Бингли в легком ошеломленьи выслушал сии реминисценции и отвечал, что непомерно сожалеет, однако дела не позволили. Засим джентльмены удалились.

Г-жа Беннет всерьез подумывала пригласить их к обеду сегодня же, но, хотя стол у нее всегда был хорош, полагала, что менее двух перемен блюд не хватит юноше, относительно коего она питала столь животрепещущие планы, и не удовлетворит аппетит и гордыню человека с доходом десять тысяч в год.

Едва они откланялись, Элизабет пошла прогуляться, дабы собраться с мыслями или, говоря иначе, беспрепятственно подумать о том, что запутает их еще более. Поведенье г-на Дарси изумляло ее и злило.

«Если он так и будет сидеть молча, мрачно и равнодушно, зачем, — размышляла она, — он явился вообще?»

Ни единая догадка радости ей не доставила.

«В городе он по-прежнему приятен и мил с дядюшкой и тетушкой; почему со мной иначе? Если он боится меня, зачем приехал? Если я ему безразлична, к чему безмолвствовать? Несносный, какой несносный человек! Я не стану более о нем думать».

Сие решенье некоторое время невольно осуществлялось, чему споспешествовало появленье Джейн, жизнерадостность коей доказывала, что визитеры порадовали ее больше, нежели сестру.

— Теперь, — сказала она, — первая встреча завершилась, и мне совсем легко. Я знаю себя, и его приход меня уж не смутит. Я рада, что он обедает с нами во вторник. Тогда все увидят, что мы оба встречаемся как обычные, равнодушные знакомые.

— О да, очень равнодушные, — засмеялась Элизабет. — О, Джейн, будь осторожна.

— Милая моя Лиззи, ужель ты полагаешь, будто я столь слаба, что ныне в опасности?

— Я полагаю, ты в великой опасности влюбить его в себя сильнее прежнего.

Спустя несколько дней г-н Бингли пришел вновь, и к тому же один. Друг его утром отбыл в Лондон, но собирается вернуться через десять дней. Бингли просидел с ними больше часа и был замечательно жизнерадостен. Г-жа Беннет пригласила его отобедать, однако он, пространно выразив сожаленье, отвечал, что обещался в другом доме.

— В следующий раз, как заглянете, — сказала она, — я надеюсь, нам повезет больше.

Он будет совершенно счастлив в любое время, и т. д., и т. п., и если она позволит, при первой же возможности их навестит.

— Свободны ль вы завтра?

Да, на завтра у него нет ни малейших замыслов; приглашенье было принято весьма охотно.

Он явился, и к тому же в столь удачную минуту, когда ни одна из дам еще не успела одеться. Г-жа Беннет, в халате и полупричесанная, влетела в комнату дочери с криком:

— Дорогуша Джейн, поторопись и спускайся быстрее. Он пришел — господин Бингли, он пришел. Пришел, ну надо же. Скорее, скорее. Давай, Сара, сию минуту к юной госпоже Беннет, помоги ей одеться. Да брось ты прическу госпожи Лиззи.

— Мы спустимся, как только сможем, — отвечала Джейн, — но, кажется, Китти нас всех опередила — она ушла наверх полчаса назад.

— Да забудь ты про Китти, при чем тут Китти? Давай быстрее, быстрее! Где твой кушак, дорогуша?

Но когда мать ушла, Джейн так и не уговорили спуститься без остальных сестер.

Столь же настырно г-жа Беннет вновь попыталась оставить их одних вечером. После чая г-н Беннет по обыкновенью отбыл в библиотеку, а Мэри ушла наверх к фортепьяно. Два препятствия из пяти были тем самым устранены; засим г-жа Беннет довольно долго просидела, совершенно безрезультатно подмигивая Элизабет и Кэтрин. Элизабет предпочитала на нее не смотреть, а Китти, едва взглянув, весьма невинно осведомилась:

— Что такое, мама́? Почему вы мне подмигиваете? Что я должна сделать?

— Ничего, дитя мое, совсем ничего. И вовсе я тебе не подмигивала. — Она просидела смирно еще пять минут, но, не желая впустую терять столь бесценный случай, внезапно вскочила и, сказав Китти: — Пойдем, милая, мне нужно с тобою поговорить, — вывела ее из комнаты. Джейн тут же покосилась на Элизабет, явив огорченье подобными умыслами и мольбу не поддаваться. Через несколько минут г-жа Беннет приоткрыла дверь и позвала: — Лиззи, дорогуша, я хочу побеседовать с тобою.

Элизабет пришлось уйти.

— Можно бы и оставить их наедине, знаешь ли, — сказала ее мать, едва они очутились в вестибюле. — Мы с Китти идем наверх, посидим у меня в гардеробной.

Элизабет не попыталась ее урезонить, однако потихоньку задержалась в вестибюле и, когда мать и сестра скрылись из виду, вернулась в гостиную.

В тот день замыслы г-жи Беннет оказались безуспешны. Бингли был само очарованье — вот только не признавался в любви ее дочери. Его сердечность и жизнерадостность сделали его весьма приятным дополненьем к вечерним посиделкам, и он сносил неразумную услужливость матери и выслушивал ее глупые тирады с самообладаньем и невозмутимостью, кои особо грели дочери душу.

Он едва ли нуждался в приглашеньи на ужин, и до его ухода было уговорено — главным образом меж ним и г-жою Беннет, — что наутро он придет поохотиться с ее супругом.

После Джейн уж не заговаривала о своем равнодушии. Ни словом не перемолвились сестры относительно Бингли, однако Элизабет отправилась в постель в счастливой уверенности, что дело вскорости завершится, если г-н Дарси не вернется до означенного дня. Если же серьезно, она почти уверилась, что все сие происходит с его дозволенья.

Бингли явился к назначенному часу, и они с г-ном Беннетом, как и было уговорено, провели вместе все утро. Последний оказался гораздо приятнее, нежели его спутник предполагал. В Бингли отсутствовали самонадеянность или глупость, кои могли вызвать насмешки г-на Беннета или же омерзеньем понудить его к молчанию, и он был общительнее и менее чудаковат, нежели гость наблюдал его прежде. Бингли, разумеется, вместе с ним вернулся к обеду, а вечером г-жа Беннет вновь пустила в ход свои выдумки, дабы удалить всех от гостя и старшей дочери. Элизабет, намеревавшаяся составить письмо, с этой целью вскоре после чая удалилась в утреннюю столовую, ибо, поскольку все прочие собирались играть в карты, ее присутствие для противостоянья материным уловкам потребно не будет.

Однако, дописав письмо и вернувшись в гостиную, к бесконечному своему изумленью, она узрела, что мать ее, пожалуй, изобретательна чрезмерно. Открыв дверь, Элизабет увидела, что ее сестра и Бингли стоят у камина, словно бы погруженные в жаркую беседу, и если б сие само по себе не вызвало подозрений, лица их, когда они торопливо обернулись и отодвинулись друг от друга, все бы ей объяснили. Их положенье оказалось достаточно неловко, но ее, сочла Элизабет, — много хуже. Ни один и слова не молвил, и когда Элизабет уже вознамерилась вновь уйти, Бингли, кой, как и Джейн, сел, вдруг вскочил и, что-то коротко шепнув ей на ухо, выбежал из комнаты.

Джейн не могла таиться от Элизабет, когда столько радости доставило бы признанье, и, тотчас обняв сестру, весьма вдохновенно сообщила, что она — счастливейшее существо на земле.

— Это чересчур! — прибавила она. — Попросту чересчур. Я такого не заслуживаю. О, почему не все столь же счастливы?

Элизабет поздравила ее с искренностью, теплотою и восторгом, кои едва ли возможно выразить словами. Всякая ее фраза открывала для Джейн новый источник счастья. Но сейчас она не могла оставаться с сестрою или сказать хоть половину того, что желала.

— Я немедля побегу к матушке, — вскричала она. — Я ни за что не стану шутить с нежной ее заботою и не допущу, чтоб она узнала от кого-либо другого. Он уже отправился к отцу. О, Лиззи, знать, что слова мои принесут такое блаженство всей моей возлюбленной семье! Как вынести мне столько счастья?

Затем она поспешила к матери, коя нарочно прервала карточную партию и ныне сидела наверху с Китти.

В одиночестве Элизабет улыбнулась при мысли о том, как стремительно и легко завершилась наконец сия история, столько месяцев дарившая им лишь неизвестность и терзанья.

«И таков, — сказала она себе, — финал тревожной предусмотрительности его друга! лжи и хитроумья его сестры! счастливейший, мудрейший, наиразумнейший финал!»

Через несколько минут в комнату зашел Бингли, чье совещание с ее отцом обернулось кратким и по делу.

— Где ваша сестра? — выпалил он, открыв дверь.

— С матерью наверху. Я думаю, она спустится через минуту.

Засим он закрыл дверь и, приблизившись к Элизабет, попросил добрых пожеланий и сестринской нежности. Элизабет искренне и от всего сердца отвечала, сколь счастлива их будущим родством. Они с великой сердечностью пожали друг другу руки, и затем до прихода сестры Элизабет понуждена была выслушивать все, что Бингли желал сказать о собственном счастье и о великих совершенствах Джейн; и невзирая на то, что он был влюблен, Элизабет взаправду верила, что все его ожиданья блаженства вполне здравы, ибо произрастали из великолепного ума и более чем великолепной натуры Джейн, а равно сходства чувств и склонностей между нею и им самим.

Всем им выдался вечер необычайного счастья, и душевное удовлетворенье юной г-жи Беннет осеняло ее лицо светом столь очаровательной живости, что она стала красива, как никогда. Китти жеманилась, улыбалась и надеялась, что скоро придет ее черед. Г-же Беннет никак не удавалось найти слова, способные достаточно тепло и согласно с чувствами выразить ее соизволенье или же описать удовольствие, хотя битых полчаса ни о чем более с Бингли не говорила, а когда за ужином к ним присоединился г-н Беннет, голос его и манеры достоверно свидетельствовали о том, сколь он поистине счастлив.

Впрочем, ни единого слова касательно сего не сорвалось с его губ, прежде чем ближе к ночи гость их отбыл; но едва тот уехал, г-н Беннет обернулся к дочери и сказал:

— Джейн, поздравляю тебя. Ты будешь очень счастливой женщиной.

Джейн тотчас бросилась к нему, поцеловала и поблагодарила за доброту.

— Ты умница, — отвечал он, — и мне крайне приятно думать, что ты счастливо устроишься. Я нисколько не сомневаюсь, что вы прекрасно поладите. Различий меж вашими натурами я не вижу. Вы оба столь уступчивы, что никогда ничего не сможете решить, столь доверчивы, что всякий слуга станет вас обманывать, и столь щедры, что всегда будете превышать годовой доход.

— Надеюсь, нет. Для меня неблагоразумье или же бездумность в деньгах будут непростительны.

— Превышать доход! Дорогуша господин Беннет, — вскричала его супруга, — о чем это вы? Да у него четыре или пять тысяч в год, а то и больше. — И затем обратилась к дочери: — О, дорогая дорогуша Джейн, я так счастлива! Я наверняка всю ночь глаз не сомкну. Я так и знала, что все уладится. Я всегда говорила, что в конце концов так и должно быть. Я верила, что ты не зря такая красивая! Помнится, когда он в том году приехал в Хартфордшир, я как увидела его, так сразу и подумала, что вы наверняка поладите. О! Он самый красивый молодой человек на свете!

Уикэм, Лидия — все было забыто. Джейн стала ее любимицей вне всякой конкуренции. В ту минуту г-же Беннет ни до кого более не было дела. А самые младшие сестры вскоре взмолились о тех благах, кои Джейн сможет в будущем дарить.

Мэри просила допустить ее в библиотеку Незерфилда, а Китти отчаянно клянчила всякую зиму устраивать балы.

С того дня Бингли, разумеется, стал в Лонгборне ежедневным гостем, зачастую являясь до завтрака и всегда оставаясь на ужин, если, конечно, какой-нибудь бесчеловечный сосед, достойный всяческой ненависти, не присылал ему приглашенье к обеду, кое Бингли полагал должным принять.

Элизабет ныне редко выдавалась минута поговорить с сестрою, ибо в присутствии Бингли Джейн забывала обо всех; впрочем, Элизабет оказалась ощутимо полезна обоим в порою случавшиеся часы разлуки. В отсутствие Джейн Бингли неизменно прикипал к Элизабет, находя удовольствие в беседах с нею, и в отсутствие Бингли Джейн вечно искала сходного утешенья.

— Я так счастлива, — сказала она однажды вечером. — Он сказал, что понятия не имел о моем приезде в город весной! Я не верила, что сие возможно.

— Я это подозревала, — отвечала Элизабет. — Но как он объяснился?

— Очевидно, виноваты его сестры. Они явно не одобряли его знакомства со мною, чему не приходится удивляться, ибо он мог бы сделать партию во многих отношеньях выгоднее. Но когда они увидят — а я полагаю, они увидят, — что брат их со мною счастлив, они примирятся, и мы снова будем добрыми знакомыми, хотя прежней дружбы уже не будет никогда.

— Сие наисуровейшая диатриба, — сказала Элизабет, — кою я только от тебя слышала. Умница! Я бы сильно злилась, если б тебя снова обмануло притворное расположенье госпожи Бингли.

— Поверишь ли, когда в ноябре он отбыл в город, он поистине любил меня, Лиззи, и только уверенья в моем безразличии не дозволяли ему вернуться!

— Тут он слегка ошибся, это уж точно, — к чести, впрочем, скромной его натуры.

Сие, естественно, побудило Джейн к панегирику о его скромности и о том, сколь мало ценит он красоту собственной души.

К радости своей, Элизабет убедилась, что Бингли не выдал вмешательства друга; хоть на свете не сыскать души снисходительнее и щедрее Джейн, Элизабет понимала, что подобное обстоятельство понудит сестру к предубежденью.

— На свете никого нет удачливее меня! — вскричала Джейн. — О, Лиззи, отчего я избрана одна из всей семьи, отчего благословлена превыше всех! Если б мне увидеть, что ты так же счастлива! Если б для тебя нашелся такой мужчина!

— Если б их нашлось сорок, я никогда не обрела бы такого счастья. Без твоего нрава, твоей доброты мне столь счастливой не быть. Нет уж, я буду ухищряться сама, и, возможно, если мне очень сильно повезет, я со временем встречу второго господина Коллинза.

Положение дел в семействе из Лонгборна невозможно было надолго скрыть. Г-жа Беннет имела честь нашептать на ушко г-же Филипс, а та рискнула, не спрашивая дозволенья, сходным манером поступить со всеми соседями в Меритоне.

Беннетов тотчас объявили удачливейшей семьею в мире, хотя какими-то несколькими неделями ранее, едва сбежала Лидия, все полагали, что на семействе лежит печать несчастия.

Однажды утром, спустя неделю или около того после помолвки Бингли с Джейн, когда он и дамы сидели в столовой, грохот экипажа привлек их вниманье к окну, и они узрели, как на лужайку въезжает запряженная четверкой карета. Утро было слишком ранним для визитеров, и кроме того, процессия не явила им ни одного из соседей. Лошади были почтовые, и семейство прежде не встречало ни сего экипажа, ни таких ливрей. Поскольку, однако, очевидно было, что некто явился, Бингли тотчас уговорил юную г-жу Беннет избежать неудобств подобного вторженья и прогуляться с ним в леске. Они отбыли, а остальные трое без особого успеха строили догадки, пока дверь не распахнулась и не вошла гостья. Каковой оказалась леди Кэтрин де Бёрг.

Все собранье, разумеется, готовилось к сюрпризу, однако удивленье их превзошло всякие ожиданья, а изумленье г-жи Беннет и Китти, хотя они вовсе не были знакомы с посетительницей, пожалуй, не достигало глубин потрясенья Элизабет.

Леди Кэтрин, неприятная более обыкновенного, вступила в комнату, на приветствие Элизабет отвечала только легким наклоном головы и уселась, ни слова не молвив. Элизабет помянула матери имя гостьи, когда та вошла, хотя никаких просьб о знакомстве не прозвучало.

Г-жа Беннет, удивленная безмерно, однако польщенная визитом столь знатной дамы, приняла последнюю крайне любезно. Некоторое время посидев молча, ее светлость сухо изрекла:

— Надеюсь, вы здоровы, госпожа Элизабет Беннет. Сия дама, полагаю, ваша мать.

Элизабет лаконично отвечала, что так оно и есть.

— А сие, я полагаю, одна из ваших сестер.

— Да, сударыня, — отвечала г-жа Беннет, счастливая возможностью побеседовать с леди Кэтрин. — Это моя предпоследняя по старшинству. Самая младшая недавно вышла замуж, а старшая где-то в парке, гуляет с молодым человеком, кой, я так думаю, скоро станет членом нашей семьи.

— У вас очень маленький парк, — после краткой паузы парировала леди Кэтрин.

— Сие ничто в сравненьи с Розингсом, миледи; но уверяю вас, он гораздо больше, нежели у сэра Уильяма Лукаса.

— Летними вечерами сие, должно быть, наинеудобнейшая гостиная — все окна на запад.

Г-жа Беннет заверила ее, что после обеда здесь никогда не сидят, а затем прибавила:

— Дозволит ли ее светлость спросить, здоровы ли господин и госпожа Коллинз?

— Да, вполне здоровы. Я видела их позапрошлым вечером.

Элизабет ожидала, что сейчас леди Кэтрин вручит ей письмо от Шарлотты, ибо сие представлялось единственным вероятным резоном ее визита. Письма, впрочем, не появилось, и Элизабет терялась в догадках.

Г-жа Беннет крайне любезно предложила ее светлости перекусить, однако та весьма решительно и не весьма любезно отказалась что бы то ни было есть, а затем, поднявшись, сказала Элизабет:

— Госпожа Элизабет Беннет, мне мнится, что пообок вашей лужайки имеется симпатичный боскет. Я бы с наслажденьем прогулялась там, если вы окажете честь составить мне общество.

— Иди, дорогуша, — вскричала ее мать, — покажи ее светлости тропинки. Я думаю, хижина отшельника придется ей по вкусу.

Элизабет подчинилась и, сбегав к себе за парасолем, вместе со знатной гостьей сошла вниз. Минуя вестибюль, леди Кэтрин открыла двери в столовую и гостиную и, после краткого осмотра объявив их пристойными, продолжила путь.

Экипаж ее стоял у дверей; внутри Элизабет увидела служанку. Дамы молча шагали гравийной дорожкой к рощице; Элизабет вознамерилась не заводить беседы с сей женщиной, коя ныне казалась антипатичнее и высокомернее обычного.

«Как могла я полагать, что меж нею и ее племянником имеется сходство?» — недоумевала она, глядя на гостью.

Едва они зашли под деревья, леди Кэтрин приступила к беседе следующим манером:

— Вы вряд ли недоумеваете, госпожа Беннет, относительно резонов моего приезда. Сие объяснить вам должны сердце ваше и совесть.

Элизабет воззрилась на нее в непритворном удивленьи:

— Вы заблуждаетесь, сударыня. Я решительно не в силах изъяснить честь видеть вас здесь.

— Госпожа Беннет, — сердито отвечала ее светлость, — вы должны понимать, что со мною шутки плохи. Но какое бы лицемерье ни предпочитали вы, я к оному не склонюсь. Мой характер славен искренностью и прямотою, и в минуты, подобные нынешней, я определенно себе не изменю. Два дня назад ушей моих достигли вести крайне тревожного сорта. Мне сообщили, что не только сестра ваша вот-вот крайне удачно выйдет замуж, но также что вы, вот эта самая госпожа Элизабет Беннет, по всей вероятности, вскоре соедините свою судьбу с моим племянником, моим собственным племянником господином Дарси. Хотя я знаю, что сие наверняка позорнейшая клевета, хотя я бы не оскорбила его таким предположеньем, я немедленно решила направиться сюда, дабы изложить вам свои соображенья по данному поводу.

— Если вы считаете, что сие не может быть правдой, — сказала Элизабет, краснея от изумленья и негодования, — я не постигаю, для чего вы взяли на себя труд поехать в такую даль. Каковы намеренья вашей светлости?

— Получить сим сведеньям абсолютнейшее опроверженье.

— Ваш приезд в Лонгборн ко мне и моей семье, — сухо заметила Элизабет, — сии сведенья скорее подтверждает — если, конечно, таковые сведенья поистине бытуют.

— Если! Станете ли вы делать вид, будто не имеете о них представленья? Разве не вы умышленно их распространяете? Неужто вам неизвестно, что вести сии разнеслись повсюду?

— Я никогда сего не слышала.

— И станете ли вы утверждать, что для них нет оснований?

— Я не претендую на прямоту, достойную вашей светлости. Вы можете задавать вопросы, на кои я могу не отвечать.

— Сего я терпеть не намерена. Госпожа Беннет, я настаиваю на сатисфакции. Делал ли он, делал ли мой племянник вам предложенье?

— Ваша светлость утверждает, что сие невозможно.

— Этого не может быть; не может быть, пока он владеет рассудком. Но ваши уловки и обольщенье в минуту страсти могли понудить его забыть о долге пред собою и своей семьей. Вы могли окрутить его.

— Если так, я признала бы сие последней.

— Госпожа Беннет, вы понимаете, кто я такая? Я не привыкла к подобным манерам. Я почти ближайшая его родственница и имею право знать все, что близко до него касается.

— Однако не имеете права знать то, что касается до меня, а поведенье ваше никоим образом не склоняет меня к откровенности.

— Я бы хотела, чтобы вы ясно меня поняли. Сей союз, коего вы имеете наглость домогаться, осуществиться не может. Вот именно, никогда. Господин Дарси помолвлен с моей дочерью. Что вы на это скажете?

— Лишь одно: если так, у вас нет резонов полагать, будто он сделал предложение мне.

Леди Кэтрин на миг замялась, потом отвечала:

— Помолвка их — весьма особого свойства. Они были предназначены друг для друга с младенчества. Сего бесконечно желала его мать, а равно и ее. Они еще лежали в колыбелях, когда мы замыслили сей союз; а теперь, когда сему браку надлежит исполнить желанья обеих сестер, неужто преградою явится молодая женщина, коя ниже нас по рождению, лишена всякого положения и семейству нашему чужая совершенно? Ужель вам безразличны желанья его друзей? Его разумеемая помолвка с юной госпожою де Бёрг? Ужель вовсе лишены вы всяких приличий и нравственности? Вы разве не слышите меня — с первых часов жизни он предназначен был кузине!

— Да, и я слышу сие не впервые. Но что мне до того? Если против брака моего с вашим племянником нет иных возражений, меня определенно не остановит то, что его мать и тетя желали, дабы он женился на юной госпоже де Бёрг. Замыслив сей союз, вы обе сделали все, что в ваших силах. Осуществленье сих замыслов — не в ваших руках. Если кузине господин Дарси ни честью, ни склонностью не обязан, отчего не выбрать ему другую женщину? И если эта женщина — я, отчего мне не согласиться?

— Оттого, что честь, приличия, благоразумие — нет, благо — сие запрещают. Да, госпожа Беннет, благо, ибо не ждите, что семья его или же друзья признают вас, если вы своевольно пренебрежете всеобщими устремленьями. Вас будут порицать и презирать, вами пренебрежет вся его родня. Союз ваш будет позорен; имя ваше ни единожды не помянет ни один из нас.

— Сие великая трагедия, — отвечала Элизабет. — Однако жена господина Дарси, вероятно, всякий день располагала бы столь многими и замечательными поводами к счастью, неминуемо положенными ей по сему статусу, что в целом вряд ли имела бы резоны роптать.

— Упрямая, своенравная девчонка! Мне стыдно за вас! Такова благодарность ваша за вниманье мое к вам весною? Ужель сие ничуть вас не обязывает? Присядемте. Вам следует понять, госпожа Элизабет Беннет, что я приехала сюда с решимостью добиться своего и отговорить меня не удастся. Я не имею привычки подчиняться чужим капризам. Я не имею обыкновенья сносить разочарование.

— По сей причине положенье вашей светлости достойно сочувствия, однако я тут ни при чем.

— Не смейте меня перебивать. Молчите и слушайте. Моя дочь и мой племянник созданы друг для друга. По материнским линиям они происходят из одного благородного рода, а по отцовским — от респектабельных, достойных и древних, хоть и не титулованных семей. Состоянье их обоих огромно. Всякий член их домов предназначил их друг для друга — и что́ должно их разлучить? Юная претенциозная выскочка, лишенная семьи, родства или же средств. Ужели нам терпеть сие? Но сего случиться не должно и не случится. Если вы блюдете свои интересы, вы не покинете среду, в коей были воспитаны.

— Я полагаю, что, выйдя замуж за вашего племянника, эту среду и не покину. Он джентльмен, я дочь джентльмена; пока мы равны.

— Это верно. Да, вы дочь джентльмена. Но кто ваша мать? Кто ваши дядья и тетки? Не думайте, будто мне неизвестно их положенье.

— Каковы бы ни были мои родственники, — сказала Элизабет, — если против них не возражает ваш племянник, вас они не касаются.

— Сообщите мне раз и навсегда — вы помолвлены с ним?

Лишь ради услады леди Кэтрин Элизабет не стала бы отвечать на сей вопрос, однако после краткой заминки не могла не сказать:

— Нет, не помолвлена.

Леди Кэтрин очевидно полегчало.

— Обещаете ли вы мне никогда не соглашаться на такую помолвку?

— Ничего подобного я вам не обещаю.

— Госпожа Элизабет Беннет, я потрясена и изумлена. Я ожидала узреть пред собою более разумную молодую особу. Не обманывайтесь, я не сдамся. Я не уеду, пока не услышу потребных заверений.

— А я определенно не дам их никогда. Вы не запугаете меня и не понудите к столь несомненному вздору. Ваша светлость желает, чтобы господин Дарси женился на ее дочери, но если я дам желанное обещанье, разве брак их станет вероятнее? Предположим, он привязан ко мне, — разве мой отказ принять его предложенье вынудит его пожелать союза с кузиной? Дозвольте заметить, леди Кэтрин, что доводы, коими подкреплено необычайное ваше требованье, равно несерьезны и неразумны. Вы сильно заблуждаетесь относительно моей натуры, если полагаете, будто на меня возможно давить подобным внушеньем. Насколько племянник ваш одобряет ваше вмешательство в его дела, я не знаю, однако вы определенно не имеете права вторгаться в мои. Посему я вынуждена просить вас оставить сии домогательства.

— Не торопитесь, если позволите. Я отнюдь не закончила. Ко всем возраженьям, кои я уже сообщила вам, я могу прибавить еще одно. Я осведомлена о подробностях пресловутого побега вашей младшей сестры. Мне известно все — известно, что женитьба на ней молодого человека была устроена в спешке вашим отцом и дядьями. И такая девица будет свояченицей моего племянника? А ее муж, сын управителя его покойного отца, станет его свояком? Силы небесные! — о чем вы думаете? Ужели Пемберли будет так осквернено?

— Вот теперь вам более нечего мне сообщить, — возмутилась Элизабет. — Вы оскорбили меня всеми возможными способами. Я должна просить вас вернуться в дом.

С этими словами она поднялась. Леди Кэтрин тоже встала, и они направились к дому. Ее светлость кипела.

— Итак, вы вовсе не цените ни чести, ни репутации моего племянника! Бесчувственная, себялюбивая девчонка! Ужель не постигаете вы, что брак с вами опозорит его в глазах всего света?

— Леди Кэтрин, мне более нечего сказать. Вы мое мненье выслушали.

— Так вы, стало быть, намерены его заполучить?

— Ничего подобного я не говорила. Я лишь намерена поступать манером, кой, по моему убежденью, способствует моему счастью, без оглядки на вас или любую персону, столь совершенно мне чуждую.

— Ну хорошо же. Значит, вы отказываетесь обещать мне. Отказываетесь послушаться голоса долга, чести и благодарности. Вы вознамерились уничтожить его в глазах всех его друзей, унизить его пред всем светом.

— В данном случае, — отвечала Элизабет, — ни долг, ни честь, ни благодарность не связывают меня. Ни один из сих принципов моим браком с господином Дарси нарушен не будет. А что касается гнева его семьи или же негодованья общества, если бы указанная семья и была счастлива моим замужеством за ним, меня не озаботило бы сие ни на мгновенье, а все общество слишком разумно, чтобы поддержать насмешки.

— Так вот каково истинное ваше мненье! Вот каково решенье! Прекрасно. Ныне я знаю, как поступить. Не воображайте, госпожа Элизабет Беннет, что ваши стремленья будут вознаграждены. Я приехала испытать вас. Я надеялась, что вы разумны; не сомневайтесь, я добьюсь своего.

Таким манером леди Кэтрин говорила, пока они не очутились пред дверцей кареты; там, резко обернувшись, ее светлость прибавила:

— Я не отступлюсь, госпожа Элизабет Беннет. Я не передаю привета вашей матери. Подобного вниманья вы не заслуживаете. Я весьма серьезно рассержена.

Элизабет промолчала и, не пытаясь уговорить леди Кэтрин вернуться в дом, потихоньку направилась туда сама. Поднимаясь по лестнице, она слышала, как отъезжает экипаж. Мать в нетерпеньи встретила ее в дверях гардеробной, дабы осведомиться, почему ее светлость не зашла отдохнуть.

— Предпочла не заходить, — отвечала дочь, — ей пора уезжать.

— Какая красивая дама! И какая невероятная любезность — посетить нас, ибо она, я думаю, прибыла, дабы сообщить лишь, что Коллинзы здоровы. По видимости, ехала мимо и, минуя Меритон, решила заглянуть к тебе. Она же не сообщила тебе ничего особого, Лиззи?

Тут Элизабет принуждена была несколько солгать, ибо описанье сути разговора представлялось невозможным.

Смятенье чувств, в кое поверг Элизабет сей визит, преодолеть оказалось затруднительно, и еще много часов она думала о нем непрестанно и не могла отвлечься. Леди Кэтрин явилась, взяла на себя труд прибыть из самого Розингса, исключительно с целью расстроить предполагаемую помолвку Элизабет с г-ном Дарси. Весьма разумный план, не поспоришь! но Элизабет терялась в догадках, откуда бы взяться сведеньям о помолвке, пока не припомнила, что он — близкий друг Бингли, а она — сестра Джейн, и во дни, когда все ожидают одного бракосочетанья, сих двух обстоятельств достаточно, чтобы предвкушать второе. Она и сама не забывала, что брак ее сестры станет чаще сводить ее саму с г-ном Дарси. А потому соседи в Обители Лукаса (ибо через их переписку с Коллинзами сведенья сии, очевидно, и достигли леди Кэтрин) полагали почти несомненным и скорым то, что она предвкушала как вероятное в некоем будущем.

Впрочем, обдумывая слова леди Кэтрин, Элизабет поневоле ежилась, представляя возможные последствия своего упорства. Из слов ее светлости касательно решимости предотвратить сей брак Элизабет заключила, что леди Кэтрин, вероятно, намерена обратиться к племяннику, и не смела предсказать, как он воспримет сходное описанье всех зол, в сем браке неизбежных. Она не знала, сколь привязан он к тетке или насколько зависим от ее суждений; однако естественно было бы предположить, что он ценит ее светлость гораздо выше, нежели Элизабет, и не приходилось сомневаться, что, перечисляя горести брака с тою, чьи ближайшие родственники столь ниже его, тетка ударит по больному месту. С его понятьями о достоинстве он, пожалуй, сочтет, что доводы, кои Элизабет представлялись слабыми и нелепыми, содержат немало здравого смысла и крепких доказательств.

Если, как ей нередко мнилось, он колебался относительно своих поступков и прежде, совет и мольбы столь близкой родственницы утишат все сомнения и тотчас понудят его быть счастливым, сколь дозволяемо сие безукоризненным достоинством. В сем случае он более не вернется. Леди Кэтрин повидается с ним на пути через город, и его уговор с Бингли о возвращении в Незерфилд будет отменен.

«Посему, если в ближайшие дни другу его будет сообщено, что он не сможет сдержать слова, — рассудила она, — я пойму сие правильно. Тогда я откажусь от всяких надежд, от всяких мечтаний о его преданности. Если ему достанет сожалеть обо мне, когда он мог добиться сердца моего и руки, я вскоре перестану сожалеть о нем вовсе».

Вовсе не получив вышепомянутого письма, кое отчасти предсказывала Элизабет, г-н Бингли считаные дни спустя после визита леди Кэтрин привез в Лонгборн Дарси. Джентльмены прибыли рано; г-жа Беннет еще не успела сообщить г-ну Дарси о свиданьи с его тетей, чего на миг устрашилась ее дочь, и тут Бингли, желавший побыть наедине с Джейн, предложил им всем прогуляться. О том и договорились. Г-жа Беннет была к ходьбе непривычна, Мэри не располагала свободным временем, и оставшиеся отправились впятером. Бингли и Джейн, впрочем, вскоре отстали. Они брели позади, предоставив Элизабет, Китти и Дарси развлекать друг друга. Все трое говорили крайне мало: Китти слишком трепетала пред ним и беседовать не могла, Элизабет втайне готовилась к отчаянному шагу, и он, вероятно, был занят тем же.

Они шли в направленьи Обители Лукасов, ибо Китти желала навестить Марию, и поскольку Элизабет не видела повода сообщать об этом всем, когда Китти их оставила, храбро продолжила гулять с ним наедине.

Настал миг осуществить ее решенье, и, пока отвага ее не покинула, Элизабет тут же произнесла:

— Господин Дарси, я существо крайне себялюбивое и, дабы излить собственные чувства, не намерена заботиться о том, сколь раню ваши. Я не могу долее сдерживать благодарность за беспримерную вашу доброту к моей бедной сестре. С тех пор, как я о сем узнала, я жаждала сообщить, сколь признательна вам. Если б о сем стало известно моей семье, мне пришлось бы благодарить вас не только от своего имени.

— Мне жаль, мне невероятно жаль, — удивленно и с чувством отвечал Дарси, — что вас известили о том, что в неверном свете могло причинить вам неловкость. Я не думал, что госпожа Гарднер столь мало достойна доверия.

— Не вините мою тетушку. Ваше участие поначалу выдала мне бездумность Лидии, и, разумеется, я не могла успокоиться, пока не выяснила подробности. Дозвольте от имени всего моего семейства поблагодарить вас еще и еще за великодушное состраданье, кое понудило вас взять на себя такой труд и снести такие огорченья, дабы их разыскать.

— Если вы желаете меня поблагодарить, — отвечал он, — благодарите от себя. Я и не попытаюсь отрицать, что желанье осчастливить вас обостряло прочие мои побужденья. Но семья ваша ничем мне не обязана. При всем уваженьи к ним, думал я только о вас.

Смущенье не позволило Элизабет ответить. После краткой паузы ее спутник сказал:

— Не шутите со мною — для сего вы слишком великодушны. Если ныне ваши чувства таковы, какими были в апреле, сообщите мне о сем тотчас же. Моя любовь и желанья не переменились, но одно ваше слово понудит меня к вечному молчанью.

Элизабет, вполне сознавая крайнюю неловкость и мучительность его положенья, заставила себя заговорить и немедля, хоть и не слишком красноречиво, известила его, что чувства ее с помянутого им дня претерпели столь существенную перемену, что ныне она принимает его уверенья с благодарностью и наслажденьем. Счастье, порожденное сим ответом, пожалуй, превзошло все испытанное им прежде, и потому он отвечал разумно и тепло, как только можно ожидать от неистово влюбленного человека. Если б Элизабет способна была взглянуть ему в глаза, она узрела бы, как шел ему душевный восторг, осиявший его лицо; впрочем, не будучи в силах смотреть, она могла слушать, и он поведал ей о чувствах, кои, доказывая, сколь важна она для него, делали его привязанность всякий миг драгоценнее.

Они шли дальше, не понимая куда. Многое следовало обдумать, и почувствовать, и сказать, и на прочее вниманье не отвлекалось. Вскоре Элизабет узнала, что нынешним взаимопониманьем они обязаны стараньям его тетки, каковая и в самом деле явилась к нему на пути через Лондон и описала свою поездку в Лонгборн, свою цель и суть беседы с Элизабет, особо напирая на всякое выраженье последней, кое, по убежденью леди Кэтрин, особенно отчетливо являло несговорчивость и нахальство, и не сомневаясь, что подобный рассказ споспешествует ее стараньям добиться от племянника уверений, кои Элизабет дать отказалась. К несчастью для ее светлости, рассказ сей подействовал манером ровно противоположным.

— Сие понудило меня надеяться, — сказал он, — как едва ли я позволял себе надеяться прежде. Я достаточно знаю вашу натуру, а потому был уверен, что, будь вы абсолютно, непоправимо настроены против меня, вы сообщили бы о сем леди Кэтрин искренне и открыто.

Элизабет покраснела и засмеялась:

— Да уж, искренность мою вы познали достаточно, дабы полагать меня способной на такое. Столь ужасно оскорбив вас в лицо, я бы не колеблясь оскорбила вас пред вашей роднею.

— Что сказали вы такого, чего я не заслужил? Ибо, хотя обвиненья ваши и были безосновательны и полагались на ошибочные предпосылки, поведенье мое стоило суровейшего порицанья. Оно было непростительно. Я не могу вспоминать о нем без отвращенья.

— Мы не станем ссориться из-за того, кому в тот вечер причиталась бо́льшая доля вины, — сказала Элизабет. — Говоря строго, мы оба вели себя небезупречно, но с тех пор, я надеюсь, оба научились любезности.

— Я не могу так легко примириться с собою. Воспоминанье о том, что я говорил, о том, как вел себя, о моих манерах, моих выраженьях и поныне меня терзают невыразимо, как терзали много месяцев. Я никогда не забуду вашего столь уместного упрека: «Если б вы повели себя благородно». Вот что сказали вы. Вы не представляете, вы едва ли можете постичь, как слова сии мучили меня — хотя, должен признать, лишь спустя некоторое время мне хватило ума распознать их справедливость.

— Я определенно была весьма далека от предположенья, что они подействуют так сильно. Я никоим образом не догадывалась, что их возможно так воспринять.

— Я с легкостью этому верю. Вы полагали тогда, что я вовсе лишен человеческих чувств, — наверняка вы так думали. Я никогда не забуду вашего лица, когда вы сказали, что я не мог предложить вам руку и сердце никаким манером, кой соблазнил бы вас принять мое предложенье.

— О, не повторяйте того, что я тогда сказала. Вовсе не годится сие вспоминать. Уверяю вас, я давным-давно искренне этого стыжусь.

Дарси помянул свое письмо.

— Скоро ли, — спросил он, — скоро ли переменило оно к лучшему ваше мненье обо мне? Прочитав, поверили ль вы ему?

Она рассказала, как повлияло на нее письмо и как постепенно стиралось ее предубежденье.

— Я знал, — сказал он, — что посланье мое причинит вам боль, но сие было необходимо. Надеюсь, письмо вы уничтожили. Одна часть его, начало — я страшусь думать, что вы найдете в себе мужество ее перечитать. Я припоминаю выраженья, кои понудят вас справедливо меня возненавидеть.

— Письмо, конечно, будет сожжено, если вы полагаете сие важным, дабы сохранить мою привязанность, но, хотя мы оба располагаем резонами считать мненья мои не совершенно твердокаменными, они все-таки, я надеюсь, не настолько переменчивы.

— Когда я его составлял, — отвечал Дарси, — мне казалось, будто я совершенно спокоен и холоден, но с тех пор я уверился, что писал в кошмарной ожесточенности чувств.

— Пожалуй, начиналось оно жестоко, но закончилось иным манером. Прощанье — само милосердие. Но не вспоминайте более о письме. Чувства человека, его написавшего, и человека, его получившего, ныне разительно отличны от тех, что питаемы были тогда, и всякое неприятное обстоятельство, с ним связанное, надлежит позабыть. Вам следовало бы отчасти усвоить мою философию. Думайте о прошлом, только если воспоминанья приятны вам.

— Мне не верится, что у вас имеется философия такого сорта. Ваши воспоминанья, должно быть, вовсе лишены самобичеванья, и довольство, ими порождаемое, проистекает не из философии, но из неведенья, что гораздо лучше. Со мною же дело обстоит иначе. Болезненные воспоминанья преследуют меня, и от них невозможно, не должно отмахиваться. Всю жизнь я был себялюбив в поступках, если не в принципах. В детстве меня учили тому, что хорошо, но не научили исправлять характер. Мне привили верные принципы, но предоставили следовать им в гордости и заносчивости. Увы, я единственный сын (а много лет — и единственный ребенок), меня баловали родители, кои, хоть сами и были добры (отец мой, к примеру, — воплощенное добросердечье и приятность), дозволяли, поощряли, почти учили меня быть себялюбивым и властным, не заботиться ни о ком за пределами семейного круга, презрительно глядеть на весь прочий мир, стремиться, во всяком случае, презирать их разум и достоинства в сравненьи с моими собственными. Таков был я с восьми до двадцати восьми лет, и таким бы я остался, если б не вы, драгоценная моя, прекраснейшая Элизабет! Ах, сколь я обязан вам! Вы преподали мне урок, поначалу тяжкий, но весьма полезный. Вы достойно смирили меня. Я пришел к вам, не усомнившись в вашем согласии. Вы показали мне, сколь ничтожны мои притязанья осчастливить женщину, достойную счастья.

— Так вы были уверены, что я соглашусь?

— Именно. Что вы подумаете о моем тщеславии? Я полагал, будто вы желаете, ожидаете моего предложенья.

— Должно быть, виноваты мои манеры, но это я не нарочно, уверяю вас. Я ни мгновенья не желала вас обмануть, но живость моя, вероятно, нередко сбивала меня с пути истинного. Как вы, должно быть, ненавидели меня после того вечера!

— Ненавидел вас! Поначалу я, пожалуй, сердился, но чувства сии вскоре обратились на должный предмет.

— Я почти страшусь спросить, что подумали вы обо мне, когда мы встретились в Пемберли. Вы корили меня за приезд?

— Вовсе нет, я удивился — больше ничего.

— Удивленье ваше вряд ли соперничало с моим, когда вы заметили меня. Совесть подсказывала мне, что я не заслуживаю особой вежливости, и, должна признаться, я не ожидала большего, нежели мне полагалось.

— Тогда, — отвечал Дарси, — я стремился всякой любезностью, что в моей власти, показать вам, что не мелочен и не стану поминать прошлого; я надеялся, что вы простите меня, станете думать обо мне лучше, увидев, что я принял к сведенью ваши упреки. Не могу сказать, скоро ли у меня возникли прочие желанья, но, пожалуй, примерно через полчаса после того, как я увидел вас.

Затем он рассказал, как рада была знакомству с нею Джорджиана и как огорчилась она внезапному сего знакомства прекращенью; и поскольку сие, разумеется, напомнило о причинах такого поворота событий, Элизабет вскоре узнала, что его решенье вслед за нею уехать из Дербишира на поиски ее сестры созрело у него до ухода с постоялого двора, а серьезность его и задумчивость порождены были только лишь помыслами о том, как сии поиски лучше осуществить.

Она вновь поблагодарила его, однако предмет сей был слишком мучителен для обоих, и они предпочли сменить тему.

Неторопливо пройдя несколько миль, слишком занятые, чтобы сие сознавать, они, взглянув на часы, в конце концов обнаружили, что пора бы уже вернуться.

— Что-то сталось с господином Бингли и Джейн! — Сей вопрос понудил обсудить их дела. Дарси был в восторге от их помолвки — друг его сообщил о ней тотчас.

— Я вынуждена спросить, удивились ли вы, — сказала Элизабет.

— Ни в малейшей степени. Уезжая, я подозревал, что сие скоро произойдет.

— Иными словами, вы дали согласие. Я так и догадалась. — И хотя он возмутился, вскоре выяснилось, что примерно так дело и обстояло.

— Вечером накануне моего отъезда в Лондон, — сказал он, — я сделал ему признанье, каковое, мне представляется, надлежало сделать давным-давно. Я поведал ему обо всем, что сделало мое вмешательство в его дела нелепым и назойливым. Удивился он неописуемо. Он не питал ни малейших подозрений. Далее я сказал ему, что полагаю ошибочной прежнюю свою убежденность в равнодушии к нему вашей сестры, и поскольку я видел ясно, что его привязанность не умалилась, я не сомневался, что они будут счастливы друг с другом.

Элизабет не сдержала улыбки, слушая, сколь непринужденно управляет он другом.

— Говоря, что моя сестра любит его, вы полагались на собственные наблюденья, — спросила она, — или на то лишь, что я говорила весною?

— Я наблюдал сам. Я пристально следил за нею те два раза, что навещал ее, и убедился в ее склонности.

— А ваши заверенья, надо полагать, тотчас убедили его.

— Именно. Бингли совершенно непритворно скромен. Робость не дозволяла ему в столь щекотливом вопросе полагаться на собственное мненье, однако его доверье ко мне существенно упростило дело. Я был вынужден сделать признанье, кое на время небезосновательно обидело его. Я не позволил себе утаить, что ваша сестра зимою провела в городе три месяца, что я знал об этом и умышленно от него скрыл. Он разгневался. Но я убежден, что гнев его горел не долее, нежели Бингли питал сомненья в чувствах вашей сестры. Ныне он от всей души простил меня.

Элизабет подмывало заметить, сколь восхитительным другом является г-н Бингли, ибо подобная податливость бесценна, однако сдержала себя. Она помнила, что ему еще предстоит научиться быть предметом шуток и ныне слишком рано начинать. Предвкушая счастье Бингли, кое, разумеется, будет уступать лишь его собственному, он продолжал беседу до самого дома. В вестибюле они расстались.

— Лиззи, милая, куда вы подевались? — сей вопрос Элизабет услышала от Джейн, едва зашла в комнату, и от всех прочих, когда те сели за стол. В ответ она нашлась только сообщить, что они бродили по окрестностям, пока она не заблудилась. Отвечая, она покраснела, но сие, а равно все остальное подозрений ни в ком не пробудило.

Вечер миновал тихо, вовсе лишенный примечательных событий. Явные влюбленные беседовали и смеялись, тайные хранили молчанье. Натура Дарси не позволяла счастью извергнуться весельем, а Элизабет в ажитации и смущеньи скорее знала, что счастлива, нежели сие чувствовала, ибо, помимо неловкости, ей грозили и другие затруднения. Она опасалась того, что будет с родными, когда все выяснится, сознавала, что он никому не приятен, кроме Джейн, и даже боялась, что остальные питают к нему неприязнь, кою не в силах пошатнуть его состояние и положенье.

Вечером она поверилась Джейн. Хотя в душе последней вовсе не было места подозрительности, сестре она не поверила совершенно:

— Лиззи, ты шутишь. Не может такого быть! — помолвлена с господином Дарси! Нет-нет, ты меня не обманешь. Я знаю, что сие невозможно.

— На редкость неудачное начало. Я только на тебя и надеялась, и если мне не веришь ты, значит, никто не поверит. И однако же я серьезна. Это чистейшая правда. Он по-прежнему любит меня, и мы помолвлены.

Джейн в сомненьях воззрилась на нее:

— О, Лиззи, не может такого быть. Я же знаю, как он тебе не нравится.

— Ничего ты не знаешь. Это все надлежит забыть. Пожалуй, я не всегда любила его так сильно, как теперь. Но в подобных случаях хорошая память непростительна. Ныне я сама вспоминаю об этом в последний раз.

Сестра по-прежнему взирала на нее в изумленьи. Элизабет вновь, еще серьезнее, уверила ее, что говорит правду.

— Боже всемогущий! Неужели! Но теперь-то я вынуждена тебе поверить, — вскричала Джейн. — Милая моя, милая Лиззи, я бы… я тебя поздравляю… но ты уверена? Прости, что спрашиваю — ты вполне уверена, что будешь с ним счастлива?

— Можно не сомневаться. Мы с ним уже уговорились, что станем счастливейшей парой на земле. Но ты рада, Джейн? Тебе понравится иметь такого зятя?

— Очень-очень. Ни я, ни Бингли более ни о чем не мечтаем. Но мы разговаривали об этом и решили, что сие невозможно. Ты взаправду любишь его так сильно? О, Лиззи! Что угодно, только не брак без любви. Ты чувствуешь, что до́лжно? Ты уверена?

— О да! Когда я тебе расскажу, ты сочтешь, что я чувствую больше, чем до́лжно.

— О чем ты?

— Ну, должна признаться, любовь моя к нему сильнее, чем к Бингли. Боюсь, ты на меня рассердишься.

— Дражайшая моя сестра, прошу тебя, посерьезнее. Я хочу поговорить очень серьезно. Сию же минуту расскажи мне все, что я должна знать. Скажи, давно ли ты любишь его?

— Это подкралось так незаметно, что я даже и не знаю, когда началось. Но, пожалуй, сие продолжается с того дня, когда я впервые увидела его роскошные земли в Пемберли.

Впрочем, повторный призыв к серьезности возымел желаемое действие, и вскоре Элизабет утешила Джейн наиторжественнейшими завереньями в любви. Когда Джейн успокоилась на сей счет, ей более нечего стало желать.

— Вот теперь я совершенно счастлива, — сказала она, — ибо ты будешь счастлива, как и я. Мне он всегда нравился. За одну лишь любовь к тебе я должна его ценить, но теперь, раз он друг Бингли и твой муж, лишь Бингли и ты будете мне драгоценнее. Но, Лиззи, какая ты хитрая, ты все от меня утаила. Ты же почти не рассказывала о Пемберли и Лэмбтоне! Всем, что мне известно, я обязана другому, не тебе.

Элизабет объяснила, откуда взялась такая скрытность. Она не желала поминать Бингли, а замешательство чувств понуждало ее избегать упоминаний о его друге. Но теперь она более не стала таить от Джейн его роль в браке Лидии. Все сие было изложено, и полночи минуло за разговорами.

Прежняя игривость вскоре вернулась к Элизабет, и последняя возжелала, дабы г-н Дарси объяснил, с какой стати в нее влюбился.

— С чего все началось? — спросила она. — Я могу постичь, что вы обворожительным манером двигались по сему пути, едва отправившись, но что подвигло вас отправиться?

— Я не в силах назвать час, место, взгляд или же слова, что заложили основу. Сие было слишком давно. Я прошел полпути, не успев сообразить, что отправился.

— Пред моей красотою вы устояли, а что касается моих манер… поведенье мое — во всяком случае, с вами — всегда граничило с неучтивостью, и я неизменно беседовала с вами, скорее желая причинить вам боль, нежели наоборот. Ну так будьте искренни — вы восхищались мною за мою дерзость?

— За живость натуры.

— Вполне можете называть ее дерзостью. Сие почти она и была. Дело же в том, что вас утомили почитание, любезность, назойливое вниманье. Вас тошнило от женщин, кои вечно говорили, смотрели и думали исключительно ради вашего одобренья. Я раздражала и интересовала вас, потому что вовсе не походила на них. Не будь вы поистине милы, вы бы меня за такое возненавидели, но, хотя вы так тщились сокрыть свою натуру, ваши чувства всегда были благородны и праведны, и в душе вы совершенно презирали персон, кои столь усердно искали вашего расположенья. Ну вот — я избавила вас от труда объясняться, и вообще-то, если поразмыслить, я склоняюсь ко мненью, что сие совершенно разумно. Вы, конечно, ничего хорошего от меня не познали — но кто же, влюбляясь, думает об этом?

— Разве дурна была ваша забота о Джейн, когда она заболела в Незерфилде?

— Милая Джейн! Всякий сделал бы для нее не меньше. Но превозносите сие, прошу вас. Мои отрадные черты под вашей защитою, и вам надлежит преувеличивать их как только возможно, а взамен мне полагается находить поводы вас дразнить и ссориться с вами как можно чаще; я начну тотчас — итак, отчего столь неохотно вы приближались к сути? Отчего вы избегали меня, когда впервые приехали, а потом обедали здесь? А особенно — отчего, явившись с визитом, вы смотрели так, словно безразличны ко мне?

— Оттого что вы были серьезны, молчаливы и вовсе не поощряли меня.

— Но я стеснялась.

— И я тоже.

— Вы могли бы побольше беседовать со мною, когда пришли к нам обедать.

— Человек, кой чувствовал меньше, мог бы.

— Какая незадача, что вы ответили так разумно и что мне хватает ума с этим согласиться! Но интересно, сколько бы вы еще тянули, оставайся вы сами по себе. Интересно, когда бы вы все-таки заговорили, если б не заговорила я! Мое решенье поблагодарить вас за доброту к Лидии определенно подействовало мощно. Боюсь, даже слишком, ибо какова же мораль, если счастие наше происходит из нарушенья обещания — я ведь вовсе не должна была о сем поминать. Так не годится.

— Не огорчайтесь. Мораль кристально чиста. Непростительные попытки леди Кэтрин нас разлучить уничтожили все мои сомненья. Нынешним счастьем я не обязан вашему стремленью поблагодарить меня. Я не склонен был ожидать, когда вы заговорите. Сведенья, полученные от тетушки, дали мне надежду, и я вознамерился выяснить все.

— Леди Кэтрин была безмерно полезна — сие должно ее осчастливить, она любит приносить пользу. Но скажите мне, зачем вы приехали в Незерфилд? Для того только, чтобы навестить Лонгборн и там стесняться? или вы задумывали нечто посерьезнее?

— Подлинной целью моей было увидеть вас и понять, могу ли, смогу ли надеяться когда-нибудь завоевать вашу любовь. Объявленной — той, что я объявил самому себе, — посмотреть, все ли еще сестра ваша неравнодушна к Бингли, а если так, сделать ему признанье, кое я и сделал.

— Найдется ли у вас мужество объявить леди Кэтрин о том, что с нею вскорости приключится?

— Мне скорее потребно время, нежели мужество, Элизабет. Но сие необходимо сделать, и если вы дадите мне бумагу, сие будет сделано тотчас.

— И если б мне самой не требовалось написать письмо, я могла бы сидеть подле и восхищаться ровностью ваших строк, как однажды поступала некая молодая дама. Но у меня тоже имеется тетушка, и ею не годится долее пренебрегать.

Не желая признавать, сколь переоценена ее дружба с г-ном Дарси, Элизабет так и не ответила на длинное тетушкино письмо, но теперь, будучи в состоянии сообщить то, что определенно г-жу Гарднер порадует, Элизабет едва ли не со стыдом сообразила, что дядюшка с тетушкой уже лишены трех дней счастья, а потому немедля написала следующее:

Письмо г-на Дарси к леди Кэтрин составлено было в ином стиле; и от обоих посланий отличалось третье, кое г-н Беннет послал г-ну Коллинзу в ответ на последнюю эпистолу.

Поздравленья юной г-жи Бингли брату в связи с приближающейся свадьбой оказались воплощеньем жеманства и неискренности. По такому случаю она даже написала Джейн, дабы выразить восторг и повторить все прошлые свои заверенья в привязанности. Джейн не обманулась, однако была тронута; вовсе не доверяя корреспондентке, Джейн невольно написала ответ существенно добрее, нежели та заслуживала.

Радость юной г-жи Дарси, получившей сходные вести, была искренна, как радость, с коей брат сии вести сообщал. Четыре страницы не могли вместить всего ее восторга и надежд, что невестка ее полюбит.

Прежде чем прибыл ответ от г-на Коллинза или же поздравленья Элизабет от его жены, семейство в Лонгборне прослышало, что Коллинзы самолично приезжают в Обитель Лукаса. Резоны сего скоропалительного путешествия вскоре стали очевидны. Леди Кэтрин столь безмерно взбесило содержанье племянникова письма, что Шарлотте, довольной подобным браком, не терпелось, пока гроза не миновала, убраться подальше. В такую минуту Элизабет искренне радовалась подруге, хотя, в протяженьи встреч с нею видя, как г-н Дарси страдает от хвастовства и раболепия мужа Шарлотты, Элизабет думала порою, что радость эта дорого ей обошлась. Г-н Дарси, впрочем, сносил сие с восхитительным спокойствием. Даже сэра Уильяма Лукаса, кой хвалил г-на Дарси за кражу ярчайшего брильянта графства и выражал надежды на частые встречи в Сент-Джеймсе, г-н Дарси выслушивал с пристойным самообладаньем. Даже если он пожимал плечами, сие происходило, лишь когда сэр Уильям скрывался из виду. Вульгарность г-жи Филипс оказалась еще одним — возможно, более тяжким — испытаньем его терпения; г-жа Филипс, как и ее сестра, пред г-ном Дарси трепетала и не являла ему фамильярность, кою вызывало благодушие Бингли; однако же, когда г-жа Филипс все-таки открывала рот, выходило у нее вульгарно. Почтенье к нему, хоть и унимало ее, вряд ли способно было придать ей элегантности. Элизабет как могла защищала его от назойливого вниманья прочих и неизменно старалась устроить так, чтобы его окружали она сама и те ее близкие, с коими он в силах был беседовать без огорчений; неловкость, всем этим порожденная, во многом лишила жениховство очарованья, однако оживляла надежду на будущее, и Элизабет с восторгом предвкушала время, когда они удалятся из общества, столь мало им обоим приятного, к роскоши и изысканности семейного круга в Пемберли.

Материнские чувства г-жи Беннет были счастливо вознаграждены в тот день, когда она избавилась от двух самых достойных своих дочерей. Можно только гадать, с какой ликующей гордостью посещала она затем г-жу Бингли и беседовала о г-же Дарси. Ради семейства г-жи Беннет я бы с радостью поведала, будто выполненье краеугольного ее желанья и замужество стольких ее детей подействовали на нее до того благотворно, что на весь остаток жизни она стала разумной, приятной, сведущей дамою; впрочем, пожалуй, супругу ее, кой мог бы и не оценить семейные радости столь необычайного сорта, повезло, что она пребывала порою нервной и неизменно глупой.

Г-н Беннет безмерно скучал по второй своей дочери; его привязанность к ней выманивала его из дома чаще, нежели способно было что угодно иное. Он обожал ездить в Пемберли — особенно когда его менее всего ожидали.

Г-н Бингли и Джейн пробыли в Незерфилде всего год. Такая близость к ее матери и меритонской родне оказалась нежеланна даже для его покладистого нрава и ее нежной души. Заветное желанье его сестер осуществилось: Бингли купил поместье в соседнем с Дербиширом графстве, и Джейн с Элизабет, вдобавок ко всем прочим источникам счастья, оказались в тридцати милях друг от друга.

Китти, к ее ощутимому благу, по большей части проводила время с сестрами. В обществе, столь превосходящем все, с чем она прежде сталкивалась, она замечательно развилась. Неуправляемость ее натуры уступала Лидии, и, будучи избавлена от влиянья последней, Китти при надлежащих вниманьи и водительстве несколько порастеряла свои раздражительность, невежественность и пресность. В дальнейшем ее, разумеется, оберегали от пагубного общества младшей сестры, и хотя г-жа Уикэм нередко приглашала Китти пожить с нею, суля балы и молодых людей, отец никогда на такую поездку не соглашался.

Из дочерей дома осталась одна Мэри, коя по необходимости оставила погоню за образованьем, ибо г-жа Беннет решительно не в силах оказалась терпеть одиночество. Мэри пришлось больше вращаться в обществе, однако она по-прежнему извлекала уроки из всякого утреннего визита; и поскольку ее более не унижало сравненье меж красотою сестер и ее собственной, отец ее подозревал, что с переменами она смирилась не слишком неохотно.

Что до Уикэма и Лидии, их нравы после замужества ее сестер переворота не претерпели. Он философски снес мысль о том, что Элизабет ныне ознакомится со всей его неблагодарностью и ложью, до сих пор ей не знакомой, и, невзирая ни на что, не вполне лишился надежды, что от Дарси возможно добиться финансовой поддержки. Поздравительное письмо, кое Элизабет получила от Лидии в связи с замужеством, доказало, что жена Уикэма, если не он сам, подобные ожиданья лелеяла. Письмо было следующее:

Поскольку Элизабет вовсе не хотелось, в ответе своем она попыталась положить конец всяким просьбам и ожиданьям подобного сорта. Впрочем, вспомоществованье, кое она могла предоставить, прибегая к экономии, так сказать, в личных расходах, Элизабет нередко им посылала. Ей всегда было очевидно, что доход их при водительстве двух персон, столь сумасбродных в тратах и недальновидных, наверняка вовсе не достаточен для жизни; когда бы они ни переезжали, Джейн или же Элизабет неизбежно получали просьбу слегка споспешествовать в уплате по счетам. Стиль жизни четы Уикэм, даже когда восстановленье мира отправило их домой, был до крайности неустроен. Они вечно ездили с места на место в поисках дешевого жилья и вечно тратили больше, нежели следовало. Его привязанность к ней скоро погрузилась в безразличье, ее — прожила чуть дольше, и невзирая на юность Лидии и манеры, она сохраняла все притязанья на репутацию, кою дозволял ее брак.

Дарси не мог принимать его в Пемберли, однако ради Элизабет и дальше способствовал его карьере. Лидия приезжала временами, когда муж ее отправлялся развлекаться в Лондон или же Бат; у четы Бингли оба они зачастую гостевали так подолгу, что терпенье кончалось и у Бингли: он даже заговаривал о том, чтобы намекнуть им на своевременность их отъезда.

Сестра Бингли была убита женитьбою Дарси, но, полагая целесообразным сохранить за собою право навещать Пемберли, отбросила негодованье, была нежнее прежнего с Джорджианой, почти столь же внимательна к Дарси, как раньше, и отдавала Элизабет все долги любезности.

Пемберли ныне стал Джорджиане домом, и привязанность меж нею и невесткой исполнила все надежды Дарси. Они смогли полюбить друг друга в точности так, как намеревались. Джорджиана превозносила Элизабет до небес, хотя поначалу с изумленьем на грани смятения слушала, как живо и шутливо та беседует с ее братом. Над ним, кой Джорджиане внушал пиетет едва ли не более, чем любовь, ныне у нее на глазах открыто подтрунивали. Джорджиана обрела знанье, кое прежде ей обрести не случалось. Наблюдая Элизабет, Джорджиана постигала, что женщина может допускать с мужем вольности, каких брат не дозволит сестре, коя младше его на десять с лишним лет.

Леди Кэтрин брак племянника возмутил до крайности, и поскольку, отвечая на письмо, в коем тот объявлял о помолвке, она дала волю неприкрашенной искренности своей натуры, посланье ее оказалось столь оскорбительно — в особенности касательно Элизабет, — что на время все общенье с ее светлостью прекратилось. Но в конце концов, поддавшись уговорам Элизабет, Дарси согласился забыть обиду и добиваться мира; после недолгого сопротивленья негодованье его тетки уступило — то ли из любви к племяннику, то ли из любопытства, как держится его супруга; ее светлость снизошла до визита в Пемберли, невзирая на оскверненье лесов последнего не только наличьем подобной хозяйки, но равно приездами из города ее дядюшки и тетушки.

Они всегда дружили с Гарднерами очень тесно. Дарси, как и Элизабет, поистине их любил, и оба они питали нежнейшую благодарность к людям, кои, привезя ее в Дербишир, споспешествовали их союзу.