Весна. Весенняя заря над мысом Фламборо, где Йоркширская пустошь врезается в Северное море скалой, похожей на исполинский рыболовный крючок, в котором миллионы тонн веса. Скала хранит память о море, о неизбывном ужасе перед викингами. Теперь мелкие королевства, превозмогая страх, начали сплачивать силы, дабы сообща отразить угрозу с Севера. Опасливые и завистливые, они не забыли старых распрей, кровавых счетов, что в течение веков оставляли свои отметины на истории англов и саксов с первых дней их появления на этой земле. Гордые кормчие войны, одолевшие валлийцев, доблестные воители, завоевавшие — как говорят поэты — свои наделы.

Шагая вдоль деревянного частокола небольшого форта, возведенного на самой верхушке мыса Фламборо, тан Годвин сыпал про себя проклятиями. Весна! Как знать, возможно, в более счастливых странах вслед за длинными днями и светлыми вечерами следуют зелень, цветение лютиков, набрякшее вымя у согнанных на дойку коров. А здесь, на мысу, вслед за ними появлялся ветер. Бури и постоянные шквалы с северо-востока. Позади тана, подобно скрючившимся под поклажей носильщикам, уменьшаясь к наветренной стороне, выстроились в линию низкие, кряжистые деревца — естественная ветряная стрела, флюгер, указующий на неистовую пучину. А с трех других сторон медленно, как грудь гигантского зверя, вздымались и опускались серые хляби; то свивались в локоны, то, растерзанные ветром, расплющивались волны; ветер прибивал их, не щадя даже громадные океанские валы. Серое море, серые небеса, стихия, смявшая горизонт, мир, лишенный оттенков, — по крайней мере, до той поры, пока буруны наконец не налетят на бороздчатые уступы утесов, крошась и распыляясь ореолом водяной пыли. Годвин находился здесь слишком долго, чтобы различить грохот этого противоборства; обнаружил же он его, лишь когда извержение водяного вулкана взметнулось так высоко, что вода, к тому времени уже пропитавшая его плащ и капюшон и потоками стекавшая по лицу, оказалась вдруг на вкус не пресной, а соленой.

«Одно другого не лучше», — подумал он, весь съеживаясь. И так и этак было холодно. Можно пойти спрятаться в укрытии, отпихнуть в сторону рабов и согреть окоченевшие руки и ступни у огня. Рейдеры в такой день не появятся. Ведь викинги — мореплаватели, лучшие мореплаватели в мире, такими они, во всяком случае, себя считают. Не нужно быть великим мореплавателем, чтобы понять, что в такой день в море выходить не стоит. Ветер дует восточный — нет, поправил он себя, северо-восточный. На таком из Дании будешь лететь как на крыльях, только вот как помешать боковому ветру опрокинуть ладью? И если даже доберешься до здешних берегов, как нужно править, чтобы пристать к ним невредимым? Нет, об этом нечего и думать. Он может спокойно посидеть у костра.

Годвин бросил жадный взгляд на укрытие, из которого тянулся тонкий, то и дело разрываемый ветром дымок, но сделал шаг в сторону и вновь побрел вдоль частокола. Государь преподал ему урок. «Никогда не гадай, Годвин, — напутствовал он его. — Не вздумай прикидывать, появятся ли они сегодня или, быть может, остались дома. И не рассчитывай дни, когда следует нести дозор, а когда — нет. Как только начинает светать, место твое — на мысу. Даже на миг не дай себе потерять бдительность. Иначе в один прекрасный день ты будешь думать себе одно, а какой-нибудь Стейн или Олав — совсем другое, так что они высадятся на берег и успеют продвинуться на двадцать миль в глубь страны, прежде чем мы сумеем их догнать — и то, если нам повезет. А затем пропадут сотни жизней, утекут сотни фунтов серебра, исчезнет скот, обуглятся кровли. И десяток лет не собрать будет податей. А потому гляди зорко, тан, ибо ты охраняешь свои владения».

Так говорил Элла, его господин. А за спиной Эллы припал к пергаменту Эркенберт — эдакая черная ворона, — и под скрип его пера выступили черные таинственные строки, страшившие теперь Годвина больше, чем сами викинги: «Два месяца службы на мысу Фламборо поручено тану Годвину, — гласили они. — Он будет нести дозор до третьего воскресенья, следующего от Ramis Palmarum». Чужеземные слова скрепили полученный приказ.

Неси дозор, велено было ему. И он повиновался. Но это еще не значит, будто он должен при этом цепенеть, как бесстрастная девственница. Ветер подхватил зычный окрик Годвина, жаждавшего горячего эля с пряностями, который за полчаса до того он приказал приготовить рабам. Немедленно появился один из них, с кожаным сосудом в руке, и бегом направился к хозяину. Тот же, пока раб спешил к частоколу, а затем забирался по лестнице на сторожевую вышку, поглядывал на него с глубокой неприязнью. Презренный глупец. Годвин держит его при себе только из-за его зорких глаз, других причин и быть не могло. Мерла, так его зовут, когда-то был рыбаком. Выдалась трудная зима, улова почти не было, он опоздал с уплатой оброка своим господам, бенедиктинцам из монастыря в Беверли, в двадцати милях отсюда. Сначала, чтобы рассчитаться с оброком и прокормить жену и детей, он продал лодку. А потом, когда денег у него не осталось и кормить их он больше не мог, ему пришлось продать семью человеку побогаче, а в конце концов и самого себя бывшим хозяевам. Они и одолжили его Годвину. Презренный глупец. Если бы в нем была хоть капля достоинства, он бы первым делом продал самого себя и отдал деньги родичам жены, чтобы те, по крайней мере, забрали ее себе. А имей он побольше ума, он бы сначала должен был продать жену и детей, но оставить лодку. Тогда, возможно, он когда-нибудь сумел бы их выкупить. Но ни достоинства, ни ума у этого человека не было.

Подставив спину ветру и морю, Годвин с жадностью приложился к кубку. Уже и то хорошо, что этот раб не отпивал из него сам. Обучила, видать, добрая порка, а может, и что другое…

А куда теперь уставился этот слизняк? Пытается что-то разглядеть за плечом хозяина, рот разинул и тычет пальцем в море.

— Корабли, — завизжал он. — Корабли викингов, в двух милях от берега. Я опять их вижу. Смотри, хозяин, смотри!

Одним движением Годвин развернулся на месте, обрушил проклятия на расплескавшийся по рукаву горячий напиток и, устремив взгляд в указанном направлении, увидел перед собой лишь тучи да струи дождя. Или есть там какая-то точка, там, где облака смыкаются с гребнями волн? Ничего там нет. Или… все же?.. Уверенности у него не было, да к тому же в этом самом месте волны, пожалуй, набирают в высоту футов двадцать, а этого достаточно, чтобы укрыть от взгляда любое судно, которое пытается выйти из шторма с помощью одних весел.

— Вижу, вижу их, — снова завопил Мерла. — Два корабля, в кабельтове друг от друга!

— Ладьи?

— Нет, хозяин, кнорры.

Годвин отшвырнул кубок за плечо, железной хваткой стиснул тощее запястье раба и свирепо, наотмашь отхлестал его по лицу — сначала внешней, а потом внутренней стороной промокшей кожаной рукавицы. Мерла охнул и съежился, но не отважился заслониться от ударов.

— Говори по-английски, вшивый выродок. И говори толково.

— Кнорр, хозяин. Это купеческое судно. С глубокой слабиной паруса, для перевозки грузов. — Он смутился, боясь далее выказывать свою осведомленность, боясь не поделиться ею. — У него нос особой формы… Так я его и узнал. Это точно викинги, хозяин. Мы на таких не ходим.

И вновь Годвин вперил взгляд в море. Злоба стихала, уступая место ледяному, жуткому, идущему изнутри чувству. Сомнения. И ужаса.

— Теперь слушай меня, Мерла, — прошептал он. — Подумай хорошенько. Если это викинги, я должен буду поднять людей из береговой стражи, всех до последнего, отсюда и до самого Бридлингтона. Правда, все они — голытьба, керлы, так что невелика беда, если им придется отлипнуть от своего вонючего бабья… Но я должен буду сделать еще кое-что. Как только поднимется стража, я пошлю верховых к беверлийским монахам, в монастырь Святого Иоанна — к бывшим твоим хозяевам, припоминаешь?

Он замолчал, следя за тем, как наполняются страхом и незабытой болью глаза Мерлы.

— А они поднимут конных рекрутов, танов Эллы. Здесь их держать негоже — пираты могут для отвода глаз сначала высадиться у Фламборо, а потом объявятся в двадцати милях где-нибудь за мысом Сперн, пока те здесь будут лошадей из болота вытаскивать… Вот потому они ждут вдали от берега, чтобы в случае тревоги выступить в нужном направлении. Но если я их все же подниму и они будут скакать сюда под дождем и ветром благодаря оплошности одного дурня, а уж особенно если в это самое время за их спинами какой-нибудь викинг прокрадется через Гембер… Что ж, тогда горе мне, Мерла. — В голосе его зазвенел металл. Он оторвал от земли высохшего от недоедания раба. — Но, беру в свидетели всемогущего Бога, я прослежу за тем, чтобы ты жалел об этом до последнего дня твоей жизни. А выпорют тебя так, что наступит он очень скоро… Но слушай дальше, Мерла. Если же это и впрямь корабли викингов, а по твоей вине я не извещу их… Я отдам тебя обратно бенедиктинцам и скажу, что ты мне не нужен… Итак, что же ты скажешь? Викинги это или нет?

Раб опять устремил взгляд на море, мучительно морща лицо. Не нужно было понапрасну молоть языком, сокрушался он. Ему-то что от того, если разграбят викинги Фламборо, или Бридлингтон, или пусть тот же монастырь в Беверли? Закабалить его страшнее, чем теперь, им все равно не удастся. А возможно, заморские варвары окажутся хозяевами поласковей, чем эти братья по Христовой вере. Только поздно об этом думать. У него-то глаз верный, что бы там ни было на уме у этой подслеповатой сухопутной крысы, его хозяина. Он кивнул.

— Два корабля викингов, хозяин. В двух милях от берега. На юго-востоке.

Выкрикивая на ходу приказы, Годвин бросился прочь — созывать других рабов, требовать себе лошадь и рог, поднимать свою невеликую и числом, и духом дружину, набранную из свободных крестьян. Мерла расправил плечи и неторопливо прошел к юго-западному углу частокола, задумчиво и напряженно всматриваясь в морскую даль. На мгновение погода прояснилась, и, пока сердце его отсчитывало три удара, он разглядел все, что хотел. Сквозь набегавшие волны, в сотне ярдах от берега, он увидал мутно-желтую линию, очертившую нанесенную отливом гигантскую песчаную отмель, что протянулась во всю длину этой обдаваемой ветрами и течениями самой открытой, самой бесприютной части английского побережья; собрал пригоршню мха с частокола, подбросил ее в воздух и проследил за ее полетом. И мрачная, безрадостная улыбка мало-помалу изобразилась на его измученном невзгодами лице.

Пусть эти викинги мнят себя великими мореходами, да только сейчас идут они не туда, куда нужно: к наветренному берегу под убийственным ураганом… И если не утихнет вдруг ветер, и если не придут им на помощь их языческие боги Вальгаллы, они обречены. Не видать им ни Ютландии, ни Вика.

Двумя часами позже сотня человек, разбитая на пять отрядов, сгрудилась на берегу у южной стороны мыса, близ северной оконечности прибрежной полосы, что вытянулась без единой бухточки на долгие, долгие мили до самого мыса Сперн и устья Гембера. Они были при оружии: кожаные жилеты и шлемы, пики, деревянные щиты; там и сям виднелись тяжелые топоры, используемые при постройке дома или судна; был здесь и сакс, короткий рубящий меч, от которого и пошло название для всего народа южных саксов. Один лишь Годвин водрузил на себя металлический шлем, натянул кольчугу, пристегнул на пряжку широкий меч с медной рукоятью.

При обычном развитии событий этим людям — составлявшим отряд береговой стражи из Бридлингтона, — ни надеяться, ни рассчитывать встретить в этом месте противника и ввязываться в схватку с профессиональной датской или норвежской дружиной не стоило. Куда лучше было бы убраться восвояси, прихватить с собой жен да кто сколько может добра. И выжидать, покуда не появятся конные рекруты из войска нортумбрийского тана и не займутся делом, за которое они и получали вотчины и наделы. Выжидать, затаив надежду на счастливый миг, когда можно будет гурьбой ринуться добивать поверженного врага и унести добычу. Мига этого в течение четырнадцати лет, что минули после битвы при Эукли, не дождался еще ни один житель Англии. А было это на юге, в чужом королевстве, в Уэссексе, где какие только странные вещи не творятся…

И однако ж люди, наблюдавшие за кноррами, оставались бесстрашными, даже бодрыми. Почти каждый в береговой страже был рыбаком, изучил повадки Северного моря, худшей из мировых пучин, с его туманами и бурями, чудовищными приливами и внезапными переменами течений. По мере того как набирал силы день, а корабли викингов неумолимо подносило все ближе, предположение Мерлы пришло в голову каждому. Викинги были обречены. Вопрос был только в том, что именно они еще успеют сделать. И в том, что после — когда их в этом постигнет неудача, — разлетятся ли в мелкую щепу их корабли до того, как появятся призванные Годвином несколько часов назад конные рекруты в сияющих доспехах, цветастых плащах и с расписанными позолотой мечами. Если же нет, предчувствовали рыбаки, шансов на сколько-нибудь дельный грабеж у них очень немного. Если только попробовать запомнить место, а потом попозже, когда все стихнет, железными баграми… Вполголоса переговаривались стоящие сзади люди, перемежая беседу негромкими смешками.

А у берега рив, местный староста, давал объяснения Годвину.

— Ветер сейчас восточный, с северным уклоном. Если у них остался хоть лоскуток от паруса, то на нем они могут пойти и на запад, и на север, и на юг. — Тут он начертил несколько линий на мокром песке. — Если они развернутся на запад, то их вынесет прямо на нас. Если на север, то на мыс. Но заметь: если б им удалось забраться за мыс с севера, они могли бы спокойно уйти дальше на северо-запад к самому Кливленду. Вот они и пробовали поработать на веслах час тому назад. Будь у них в запасе несколько сотен ярдов — и они бы спаслись. Но только не знали они того, что хорошо знаем мы. Здесь лютое течение, все смывает к югу от мыса. Так что они с тем же успехом могли болтать воду… — Он остановился, не зная, до какой степени вправе был пренебречь формальностями.

— Почему же они не пытаются повернуть на юг?

— Еще попытаются. Они уже испробовали весла, опускали плавучий якорь — дрейф щупали. Сдается мне, что тот, кто у них главный — ярлом они его кличут, — видит, что люди его измотаны. Что говорить, лихая у них была ночка! И представляю, что с ними было, когда они утром поняли, куда заплыли… — И он потряс головой в знак профессионального сочувствия.

— Значит, не такие уж они великие мореходы, — удовлетворенно произнес Годвин. — И Бог против них, нечестивых язычников, заклятых врагов Церкви…

Возбужденные возгласы не дали риву произнести вслух то, что он опрометчиво приготовился было сказать в ответ. Оба повернули головы в сторону, откуда доносился шум.

На тропе, проложенной вдоль линии приливной волны, спешивался отряд в двенадцать всадников. Рекруты, изумился Годвин, таны из Беверли? Нет, они никак не успели бы добраться до места. В лучшем случае они только седлают сейчас коней. Однако предводитель отряда, во всяком случае, дворянин. Русоволосый голубоглазый человек, крупный и дородный, чья горделивая осанка говорит о том, что не плугом и мотыгой добывает он свой хлеб. Под изысканным алым шлемом, на пряжках и навершии рукояти меча — блеск золота. Вслед за ним движется его двойник, пониже ростом и помоложе, — конечно же, сын. А рядом с дворянином шагает другой юноша, высокий, с прямой, как стрела, спиной воина; но цвет лица его темен, и облачен он в скромную блузу и шерстяные штаны. Грумы придерживают коней, с которых спешились еще с полдюжины вооруженных, уверенного вида людей: гезиты, личная свита богатого тана.

Шагавший впереди незнакомец протянул свободную руку.

— Ты не знаешь меня, — сказал он. — Я — Вульфгар, тан из страны Эдмунда, короля восточных англов.

Шорох в толпе. Любопытство, легко готовое выплеснуться во враждебность.

— Ты удивлен, почему я нахожусь здесь. Я объясню тебе. — Он показал рукой в сторону берега. — Я ненавижу викингов. Я знаю их лучше, чем любой смертный, и, подобно любому смертному, — к своему горю. В моей стране, в Норфолке за Уошем, я поставлен королем Эдмундом нести береговой дозор. Но давным-давно мне стало ясно, что нам не одолеть этот сброд, пока мы, англичане, хотим воевать только между собой. В том я убедил своего короля, а он направил послание твоему государю. Они порешили, чтобы я отправился на север, переговорил со знающими людьми в Беверли и Юфорвиче о том, что нам делать дальше. Но прошлой ночью я сбился с дороги и утром повстречал твоих гонцов, что скакали в Беверли. И вот я здесь, чтобы оказать помощь. — Он помолчал. — Согласен ли ты ее принять?

Годвин медленно кивнул. Староста, этот неотесанный керл, может плести что ему вздумается. Вдруг кое-кто из этого отребья сумеет выкарабкаться на берег? А если так, то эти люди — подарок судьбы. Дюжина воинов в этом случае лишней не будет.

— Оставайся с миром, — сказал он.

Вульфгар ответил сдержанным поклоном.

— Рад, что поспел ко времени, — заметил он.

А в море вот-вот должен был разыграться предпоследний акт сцены кораблекрушения. Один из кнорров отстал от другого ярдов на пятьдесят — то ли люди на нем вконец обессилели, то ли вел его менее опытный шкипер. Теперь наступала расплата. Угол, под которым судно до того неуклюже переваливалось через гребни волн, резко изменился; бешено закачалась голая мачта. Вдруг по другую сторону от корпуса судна наблюдатели с берега различили желтую линию подводной песчаной отмели. Матросы срывались с палубы и брусьев, на которых они лежали, в яростной суматохе хватались за весла, вонзали их в воду, пытаясь оттолкнуть свое судно и выгадать еще несколько мгновений жизни.

Слишком поздно. Вопль ужаса обратился в тонкую трель над бушующим морем, и вторил ему с берега возбужденный гул англичан, когда стала надвигаться волна, гигантская волна, седьмой вал, что всегда собирается от берега дальше прочих. Через какой-то миг она подхватила кнорр, подняла на гребень и опрокинула набок; каскадом посыпались с борта судна ящики и бочонки; людей сносило с наветренной стороны на подветренную. А когда волна ушла, корабль разнесло вдребезги. С глухим ударом опустился он на твердый песок и гравий отмели. Полетели в разные стороны доски, запутавшись в снастях, повисла мачта; одно мгновение было видно, как кто-то отчаянно пытается удержаться за узорчатый драконообразный нос кнорра. Затем все исчезло под покровом очередной волны; когда же ушла и она, на поверхности моря плавало лишь несколько обломков.

Рыбаки молча закивали. Кое-кто перекрестился. Если всеблагой Господь убережет их от викингов, в это самое место им в скором времени предстоит наведаться. Они явятся как мужчины — в ушах кольца, на зубах холодный привкус соли, — окажут честь чужестранцам, зароют их в землю. А пока у более сноровистого шкипера осталась еще одна попытка.

И уцелевший пока викинг должен был использовать ее, ухитриться поймать ветер с левого галса, оттянуться к югу, чтобы не ждать покорно конца, как его спутник. Внезапно у рулевого весла показался человек. Даже с расстояния в два фарлонга было заметно, как взметнулась его рыжая борода, когда он проревел слова команды, было слышно, как прокатилось над водой эхо его неистового призыва. Застыли, дружно взявшись за снасти, люди. Лоскут паруса слетел с реи и выгнулся, терзаемый шквалом. Корабль неумолимо несло к берегу, и тогда новый град команд развернул рей, накренил судно к наветренной стороне. Через пару секунд корабль лег на новый курс и, набирая скорость и отбрасывая воду вдаль от форштевня, помчался прочь от мыса на юг, к Сперну.

— Они уходят, — прорычал Годвин. — По коням!

Он отшвырнул с дороги своего грума, вскарабкался в седло и галопом устремился на перехват врага. Вульфгар, чужеземный тан, старался не отставать ни на шаг. Воины из его свиты выстроились вслед за ними в беспорядочную цепочку. Замешкался только смуглый юноша, прибывший вместе с Вульфгаром.

— Ты не торопишься, — обратился он к не тронувшемуся с места старосте. — Почему же? Ты разве не хочешь догнать их?

Рив осклабился, наклонился к земле и, подхватив щепотку песка, запустил ею в воздух.

— У них не было другого выхода. Они должны были попытать и это. Только далеко они не уйдут.

Резко повернувшись, он велел одному своему отряду оставаться на месте, дожидаться на берегу обломков крушения и тех, кому удалось выжить. Другая двадцатка была послана верхом вслед танам. Остальные же, сбившись в кучку, целеустремленно, но без особой спешки направились рысью вдоль кромки берега, не упуская из виду уносившийся вдаль корабль.

Спустя несколько минут даже сухопутным жителям стало ясно то, что староста предвидел с самого начала. В этой игре шкиперу викингов не суждено было выйти победителем. Уже дважды он пробовал заставить свое судно повернуть в море: двое помощников вместе с рыжебородым из последних сил налегли на рулевое весло, а вся остальная команда разворачивала рей так, что ветер разносил лязг и скрежет снастей. И оба раза волны безжалостно били, истязали кнорр, пока тот наконец не уступал и не ложился на прежний курс, содрогаясь всем корпусом под натиском противостоящей стихии. И снова попытался шкипер, поведя судно вровень с береговой линией и набрав скорость, предпринять спасительный рывок в открытое море.

Но удавалось ли ему теперь держаться вровень с берегом? Даже неискушенные взоры Годвина и Вульфгара сумели распознать изменения: крепче стал ветер, свирепее море, прибрежное течение смертельной хваткой сковало движение судна. Рыжебородый человек все еще у руля, опять выкрикивает слова команды, приказывает выполнить еще один маневр, а корабль мчится, по слову поэтов, что челнок в объятиях пены, и однако дюйм за дюймом, фут за футом нос его смещается, и желтая линия все ближе, она готова вцепиться в его форштевень, и становится ясно, что произойдет…

Удар. Мгновение назад корабль мчался полным ходом, а в следующее нос его врезается в неподатливый гравий. В тот же миг срывается и перелетает через нос мачта, увлекая за собой половину команды. Доски обшивки вырываются с треском и тут же пожираются морем. В мгновение ока весь корабль распахивается, будто цветок. И затем исчезает, оставляя еще ненадолго развеваться на ветру такелаж, который напоминает о месте, где только что был корабль. А потом опять — лишь колышущиеся на воде обломки.

Едва переводя дыхание, жадными взорами рыбаки отмечали, что обломки качались на сей раз совсем неподалеку от берега. И один из них — в форме головы. Рыжей головы.

— Думаешь, он захочет выбраться? — спросил Вульфгар. Они теперь ясно различали человека, который, держась в воде неподвижно ярдах в пятидесяти от них, взирал на бушующие исполинские волны, что вдребезги разбивались о берег, и не предпринимал попыток подплыть ближе.

— Попытается, — ответил Годвин, взмахом руки приказывая воинам подтянуться к берегу. — А выберется — мы его схватим.

Наконец рыжебородый решился. Отбрасывая воду мощными взмахами рук, он поплыл к берегу. Он уже видел бегущую сзади гигантскую волну. Она подхватила его; с бешеной скоростью его понесло вперед; отчаянно барахтаясь, он пытался удержаться на поверхности волны, словно бы мог надеяться достичь земли так же легко, как невесомая белая пена, что едва не лизала подошвы кожаных сапог обоих танов. Не прошло и десяти секунд, как он уже был совсем рядом; извиваясь на гребне волны, он, казалось, завис над людьми, стоящими на берегу. Потом передняя волна, отступая, остановила его продвижение, накрыв его шквалом песка и камней; гребень смялся, рассеялся. С ревом и треском обрушилась волна на человека. Уже беспомощного, швырнула вперед. И вновь понесла прочь от берега.

— Вытащите его! — прокричал Годвин. — Шевелитесь же, трусы. Он вас не тронет.

Двое рыбаков ринулись в волны, подхватили человека за руки и поволокли его к берегу, сначала скрытые по пояс в облаке водяной пыли, и наконец по суше. Рыжебородый висел у них на локтях.

— Да он еще жив! — изумленно промолвил Вульфгар. — Мне казалось, та волна сломала ему хребет.

Едва ступив на берег, рыжебородый окинул взглядом восемьдесят человек, что ждали его появления. На мгновение он оскалил зубы в подобии усмешки.

— Каков прием! — процедил он.

Резким движением ослабив захват своих спасителей, он внешней стороной стопы подсек сзади голень одного из рыбаков и, давя всем весом, поставил ее на подъем. Рыбак взвыл и выпустил мускулистую руку, которую только что сжимал. В следующее мгновение два растопыренных пальца этой руки уже вонзались в глаза его товарища. Тот, в свою очередь испустив вопль, упал на колени. С его запястья стекала кровь. Викинг выдернул из-за пояса нож для потрошения туш, одной рукой сгреб англичанина, а другой свирепым ударом вогнал в него клинок. Рыбаки, испуганно галдя, отпрянули. Викинг тем временем схватил пику, вытащил и отшвырнул в сторону нож, рванул из руки мертвого сакс. Спустя десять секунд после того, как нога его ощутила под собой твердую почву, он стоял в полукруге пятившихся от него людей, не считая тех, что недвижимо покоились рядом.

И вновь сверкнул его оскал. Задрав голову, викинг зашелся в припадке дикого хохота.

— Все сюда! — раздался его гортанный призыв. — Я один, вас много. Давайте сразитесь с Рагнаром. Кто самый сильный, кто захочет быть первым? Ты? Или ты? — И взмахами пики он указал на Годвина и Вульфгара. Те, раскрыв от изумления рты, отделены были теперь от него рыбаками, которые не прочь были отступить на еще более почтительное расстояние.

— Придется нам с ним повозиться, — пробормотал Годвин, вытаскивая меч. — Жаль, что при мне нет щита.

Вульфгар последовал его примеру, но тут же развернулся, чтобы преградить дорогу не отстававшему от него ни на шаг светловолосому юноше.

— Вернись, Альфгар. Если мы сможем разоружить его, керлы довершат дело без нас.

Стиснув рукояти обнаженных мечей, англичане начали осторожно подбираться к чудовищу в образе человека, которое поджидало их, усмехаясь, все в потоках воды и крови.

Внезапно придя в движение, со скоростью и свирепостью бешеного вепря викинг ринулся прямо на Вульфгара. Замешкавшись, тот отпрянул, неловко поставил ногу и грохнулся оземь. Удар с левого плеча прошел мимо цели, и викинг занес правую руку, готовый пригвоздить соперника пикой.

И тут нечто сбило его с ног, поволокло в сторону. Тщетно пытался он высвободить руку. Перевернувшись пару раз, он тяжело упал на мокрый песок. Сеть. Рыбацкий невод. Староста с двумя помощниками бросились вперед, подхватили целую охапку вымазанных дегтем снастей, еще крепче затянули силки. Один из рыбаков с силой выдернул из онемевшей руки меч, другой, безжалостно стукнув ногой по сжимавшим копье пальцам, одним ударом размолол кости и древко. Потом, как опасную морскую собаку или акулу, сноровисто, со знанием дела, откатив человека в сторону, они стали ждать приказов.

Припадая на одну ногу, Вульфгар подобрался к Годвину.

— Кого мы здесь выудили? — буркнул он. — Сдается мне, что в эти сети попал не рядовой потрошитель…

Он пристально оглядел одеяние пленника, опустил руку и проверил его на ощупь.

— Козлиная шкура, — промолвил он. — Просмоленная козлиная шкура. Мы захватили Лотброка. Самого Рагнара Лотброка. Рагнара Волосатую Штанину.

— Он не наш пленник, — произнес в наступившей тишине Годвин. — Мы должны отправить его королю Элле.

И еще один голос зазвучал в тишине, голос смуглого юноши, что расспрашивал рива.

— Король Элла? — повторил он. — Но разве король нортумбрийцев зовется не Осбертом?

Годвину стоило усилий не растерять учтивости.

— Не знаю, как ты у себя в Норфолке воспитываешь своих людей, — процедил он, обращаясь к Вульфгару, — но если бы он служил у меня, за такие слова ему бы живо оторвали язык. Само собой, если он не окажется твоим родичем, — добавил Годвин.

На суставах пальцев Вульфгара, что стиснули рукоять меча, проступила белизна.

В темной конюшне он смог найти уединение. Уткнувшись лицом в седло, смуглый юноша медленно опустился на колени. Спина его горела огнем, пропитанная кровью шерстяная блуза при каждом движении скользила и растирала раны. Такой порки ему еще не приходилось изведать, а ведь великое множество раз по его спине прогуливались веревки и кожаные ремни, на которых обычно висели корыта с кормом для лошадей во дворе места, что звал он своим домом.

Он знал, что всему виной было то упоминание о родне. Оставалось надеяться, что он удержался от стонов, которые могли бы услышать чужие. Под конец он не способен был уже вымолвить ни слова. Были еще мучительные воспоминания о том, как, теряя силы, он выполз на свет. Потом — долгая скачка через Уолд, попытки держаться в седле прямо. А что же теперь, когда они прибыли в Юфорвич? Этот овеянный преданиями город, когда-то служивший обиталищем для загадочных людей Рима и их легионов, потрясал пылкое его воображение сильнее, чем баллады менестрелей. И вот он здесь, обуреваемый одним желанием — бежать.

Когда суждено освободиться ему от уз отцовской вины? И от жала ненависти своего отчима?

Шеф взял себя в руки и, потянув за толстый ремень, принялся расстегивать подпругу на седле. Можно не сомневаться в том, что Вульфгар очень скоро сделает его своим рабом официально: наденет ему на шею железный обруч, не желая слышать робких протестов матери, и продаст на рынке где-нибудь в Тетфорде или Линкольне. И выручит за него неплохой барыш. В детстве Шеф подолгу пропадал на деревенской кузне, влекомый игрой огня и желанием уберечься от нападок и побоев. Так он сделался помощником кузнеца: качал воздух в мехи, держал щипцы, ковал крицу. Смастерил себе инструменты. Выковал меч.

Как только он станет рабом, меч у него отнимут. Как знать, не стоит ли ему пуститься в бега немедля. Иногда рабам удается скрыться. Чаще всего — нет.

Стащив седло, он ощупью пытался уложить его в незнакомой конюшне, когда открылась дверь, впуская внутрь пятно света, свечу и знакомый, холодно-насмешливый голос Альфгара.

— Еще не управился? Тогда брось это, я позову грума. Отец по велению короля должен явиться на Совет мудрых. Позади него должен стоять слуга, подливать ему в чашу эль. Мне это делать негоже, а товарищи его слишком гордые. Ступай, да поторапливайся. Стольник короля желает кое-чему тебя обучить.

Едва волоча ноги, Шеф выбрался во двор огромного деревянного замка, который король построил на месте бывшего римского укрепления. Стоял тусклый весенний вечер. И все же, вопреки смертельной усталости, некая струнка живо и радостно зазвенела в его душе. Совет мудрых? Им предстоит решить участь пленника, могучего воина. Он сможет поведать об этом Годиве, с которой не сравнится ни один из умников Эмнета.

— И смотри держи язык за зубами, — прошипел ему вдогонку голос из глубины конюшни. — А не сможешь — он тебе его вырвет. И помни: Элла теперь повелитель Нортумбрии, а ты — не родич моему отцу.

— Итак, мы полагаем, что это Рагнар Лотброк? — обратился король Элла к Совету мудрых. — Откуда нам это известно?

Он взглянул сверху вниз на дюжину мужчин, сидящих за длинным столом. Все они занимали невысокие табуреты. Один король восседал на покрытой резьбой высокой скамье. Нарядами же они не слишком отличались ни от Эллы, ни от сидевшего по левую от него руку Вульфгара: яркие плащи были оставлены укрывать их хозяев от сквозняков, проникавших в помещение из каждого угла и из-за захлопнутых ставень, от чего пропитанные жиром факелы вспыхивали и пускали клубы пара; золотом и серебром отливали запястья и мускулистые шеи, пряжки и застежки мерцали на тяжелых перевязях. То были представители воинской знати Нортумбрии, узколобые хозяева обширнейших наделов земли в южной и восточной частях королевства, те самые, которые возвели на престол Эллу, сместив его соперника Осберта. Сидели они в неуклюжих позах, как люди, более привычные к ходьбе или седлу.

Поодаль от них, в конце стола, как бы умышленно отгородившись от остальных, сидели еще четверо. Трое из них были облачены в черные сутаны и капюшоны монахов-бенедиктинцев, а один — в пурпурное с белым одеяние епископа. Эти сидели непринужденно, чуть наклонившись к столу, готовые занести стилем на покрытую воском дощечку каждое сказанное слово или, в случае надобности, втайне поделиться друг с другом своими мыслями.

Ответ на вопрос короля приготовился держать Кутред, старшина телохранителей.

— Нам не найти человека, который смог бы опознать его, — признался он. — Тот, кто видел лицо Рагнара в битве, погибал… за исключением, — учтиво вставил он, — отважного тана короля Эдмунда, пришедшего нам на помощь. Но это еще не доказательство, что наш пленник — Рагнар Лотброк… И все же я полагаю, что это именно он. Для начала, он не захотел говорить. Мне казалось, я умею развязывать людям язык, а тот, кто продолжает молчать, не может оказаться простым пиратом. И этот явно знает, что он — важная птица… Второе. Тут кое-что совпадает. Что здесь делали эти корабли? Они возвращались с юга, ветром их сбило с курса, и несколько дней и ночей они не видели ни звезд, ни солнца. Иначе шкиперов вроде этого — а бридлингтонский рив говорит, что водить суда они умеют — сюда бы не занесло. А корабли эти были для перевозки груза. Какой груз идет на юг? Рабы. Там не хотят ни шерсти, ни мехов, ни эля. И это были невольничьи суда, они шли домой из южных стран. Так что человек этот — работорговец и считает он себя важной птицей. Это совпадает с тем, что мы знаем о Рагнаре. Но и это еще не доказательство.

Утомленный собственным красноречием, Кутред прильнул к чаше с элем.

— Но кое-что вселяет в меня уверенность, что это и есть Рагнар. Что нам известно о Рагнаре? — Он оглядел сидевших за столом. — Верно: известно, что он — ублюдок.

— Заклятый враг Церкви, — подхватил с конца стола архиепископ Вульфир. — Похититель монахинь, Христовых невест. Воистину, его должны выдать собственные грехи.

— Быть по сему, — согласился Кутред. — Кое-что я про него знаю, а о всех прочих врагах Церкви, какие гуляют по миру, о других насильниках мне такого не говорили. Рагнар хорош по части развязывания языков. В этом мы с ним похожи. Он всегда вытрясет из человека то, что он хочет. И сказывали мне, есть у него для этого особенный способ. — В голос старшины закралась нотка профессионального интереса. — Если кто попадет ему в лапы, то он первым же делом, до всяких споров и уговоров, выдавливает такому человеку глаз. Молчит человек после этого — он хватает его за голову и целится уже во второй глаз. Тогда, если тот успеет сказать что-то интересное для Рагнара, — что ж, хорошо, пусть толкует дальше. А коли нет — плохи его дела. Говорят, многих людей сгубил Рагнар. Да ведь и керлу сейчас грош цена. И еще я слышал, будто Рагнар полагает, что так он не тратит впустую время и силы на ненужные уговоры…

— И наш пленник признался тебе, что у него на этот счет такое же мнение? — с нескрываемым пренебрежением оборвал его один из бенедиктинцев. — В ходе приятельской беседы на профессиональные темы?

— Нет. — Кутред вновь припал к своей чаше. — Я видел его ногти. На всех пальцах ногти у него обрезаны коротко. На всех, кроме большого пальца правой руки. На ней был ноготь длиной с дюйм. Крепкий как сталь. Я захватил его с собой. — И он бросил на стол окровавленный ноготь. Наступила тишина.

Первым заговорил король Элла:

— Итак, мы поймали Рагнара. Что же мы будем с ним делать?

Воины обменялись недоуменными взглядами.

— Отрубить голову будет для него чересчур большой роскошью? — отважился предположить Кутред. — Ты желаешь, чтобы мы его вздернули?

— А может, придумать что похуже? — вмешался один из дворян. — Как беглого раба или… Пусть монахи скажут… как там было дело со святым… священным… То ли на решетке его поджарили, то ли… — Он умолк, исчерпав запас свежих идей.

— А я хотел предложить нечто иное, — сказал Элла. — Мы могли бы отпустить его домой.

Ответом ему было всеобщее оцепенение. Подавшись вперед на высокой скамье, одного за другим своих приближенных смерил король взором пронзительных глаз на заостренном подвижном лице.

— Вспомните, почему я стал королем. Потому, что Осберт, — звучание запретного имени повергло в трепет слушателей, ошпарило приступом боли истерзанную спину слуги, что внимал королевской речи, стоя за Вульфгаром, — потому, что Осберт не мог защитить королевство от рейдеров. Он продолжал делать то, что делалось испокон веку: каждому велено было не смыкать глаз и защищать себя самому. И потому отряды с десяти кораблей налетали на какой-нибудь город и хозяйничали там на славу, а в других городах и приходах люди в это время зарывались поглубже в одеяло, благодаря Бога за то, что все это происходит не с ними. А что сделал я? Вы знаете, что я сделал. Я стянул все силы; кроме берегового ополчения, в глубь страны, создал отряды конницы, в важнейших местах расставил верховых рекрутов. Теперь, напади они на нас, мы сами на них нападем — не дадим зайти чересчур далеко. И проучим как следует. Вот она, свежая идея… И, сдается мне, здесь нам тоже следует затеять что-то свеженькое. Мы можем отпустить его домой. А с его помощью провернуть одно дельце. Он уходит живым из Нортумбрии в обмен на заложников. До появления заложников мы осыпаем его почестями, а потом отпускаем, увешав дарами. Это обойдется нам вовсе не дорого. А принесет великую пользу. Ко времени обмена он не раз успеет по душам побеседовать с Кутред ом. Вот и вся забава. Что ж вы теперь мне скажете?

Воины переглядывались, морщили лбы и растерянно покачивали головами.

— Славно сработано, — пробормотал Кутред.

Вульфгар прочистил горло, собираясь взять слово. Его побагровевшее лицо исказилось недовольной гримасой. Но голос с дальнего края стола, где восседали черные монахи, не дал ему начать.

— Быть может, тебе не следует так поступать, государь.

— Не следует?

— Ни в коем случае. У тебя есть и другие обязательства в этом мире. Архиепископ, высокопреосвященный отец наш и в прошлом брат, напомнил нам о той мерзости, что чинил этот Рагнар против Христовой Церкви. Поступки, от которых пострадали мы как люди, как христиане, нам заповедано прощать. Но на врагов Святой Церкви мы обязаны обрушиться со всей нашей страстью и мощью. Сколько церквей сжег этот Рагнар? Сколько увел с собой христиан, которых продал в неволю язычникам и, что страшнее, людям Мохаммеда? Сколько уничтожил драгоценных реликвий? Сколько прибрал к рукам даров нашей паствы?.. Простив это, ты согрешишь против собственной души. Спасение каждого сидящего за этим столом будет под угрозой. Нет, король, отдай его нам. Позволь показать тебе, что мы приготовили для тех, кого ты будешь карать как злейших врагов Матери Церкви. А когда вести об этом долетят до ушей язычников, этих морских разбойников, они узнают, что десница Матери Церкви может быть столь же тяжела, сколь неиссякаемо ее милосердие. Позволь нам усадить его в змеиную яму. Пусть люди вспомнят о погребе короля Эллы.

Минутное замешательство короля предрешило дело. Дружные выражения согласия со стороны монахов и архиепископа вперемежку с возгласами удивления, любопытства и одобрения воинов опередили его слова.

— Не приходилось мне еще видеть человека, брошенного в яму со змеями, — провозгласил Вульфгар, млея от удовольствия. — Вот чего заслуживает любой викинг! Именно так я и скажу по возвращении своему королю и потом воздам хвалу уму и хитрости короля Эллы.

Бенедиктинец, который держал речь, поднялся из-за стола. То был Эркенберт, архидиакон, чье имя наводило ужас.

— Змеи уже готовы. Отведите же к ним пленника. И пусть явятся все — советники, воины, слуги; пусть все увидят, как свершается мщение королем Эллой и Матерью Церковью.

Члены Совета вскочили на ноги. Элла последовал их примеру. Тень сомнения, что заволокла было его лицо, рассеивалась воодушевлением его приближенных. Дворяне протискивались к выходу, скликая своих слуг, друзей, жен, женщин, чтобы те поспешили увидеть новое зрелище. Шеф собрался последовать за отчимом, но задержался, бросив взгляд на монахов, что сбились в кучку у края стола.

— Зачем ты это сказал? — шептал архиепископ Вульфир своему архидиакону. — Мы могли бы с лихвой расплатиться с викингом и спасти свои бессмертные души. Зачем ты принудил короля бросить Рагнара змеям?

Монах запустил руку в кошель и, как ранее Кутред, швырнул на стол какой-то предмет. Один, потом другой.

— Скажи, что это такое, высокопреосвященный отец?

— Монета. Золотая монета. С письменами людей Мохаммеда, да будет проклято вовек его имя!

— Она была в кармане у пленника.

— Ты хочешь сказать… что он слишком грешен, чтобы оставить ему жизнь?

— Нет, милорд. А другая монета?

— Это пенни. С нашего монетного двора в Юфорвиче. На ней отчеканено мое имя. Видишь — Вульфир. Серебряный пенни.

Архидиакон собрал монеты и сложил их обратно в кошель.

— Очень жалкий пенни, милорд. Мало серебра, много меди. Это все, что может сегодня позволить себе Церковь. Рабы наши бегут от нас, керлы норовят недодать десятину. Даже дворяне и те жертвуют лишь то, что не осмелились приберечь для себя. А меж тем в кошельки язычников стекается награбленное у верующих золото… Церковь в опасности, высокопреосвященный отец. Не то нам страшно, что язычник может опустошить и ограбить нас, ибо, как бы мы ни горевали, от этого Церковь оправится. Но то страшно, что у язычников и христиан может найтись общее дело. Ибо тогда они решат, что мы для них лишние. Мы не должны позволить им вступить в сговор.

Все согласно закивали, даже архиепископ.

— Итак, к змеям его.

Змеиная яма представляла собой оставшийся еще от римлян каменный резервуар, который сберегало от мороси настеленное на скорую руку подобие кровли. Монахи из церкви Св. Петра при монастыре в Юфорвиче окружили трогательной заботой своих питомцев с лоснящейся шкуркой. Все прошлое лето многочисленных оброчных поселян, обретавшихся на церковном домене в Нортумбрии, наставляли: идите в лес за гадюками, собирайте их в лежбищах на нагретых солнцем склонах холмов и несите нам. Будет скидка и на оброк, и на десятину. Одна — на змею длиною в фут, другая — на полуторафутовую, третья, несоразмерно большая, — на огромных великовозрастных гадин. И не проходило и недели, чтобы в руки custos viperarum, змеиного надсмотрщика, не попадала очередная корзина с извивающимся содержимым, которое тот любовно пестовал, потчевал лягушками и мышами, а заодно — дабы ускорить их возмужание — их же сородичами. «Дракон, — растолковывал он братьям, — не станет драконом, пока не отведает змей. Так чем же хуже наши гадюки?»

И вот братья-помощники, чтобы рассеять вечерний сумрак, развесили факелы вдоль стен каменного дворика, втащили мешки, набитые горячим песком и соломой, и опрокинули их на дно ямы — верный способ возбудить рептилий, заставить их расшевелиться. А теперь появился и custos, лицо его расплылось от удовольствия, он взмахами подзывает группу послушников, каждый из которых гордо — во всяком случае бережно — вносит шипящий кожаный мешок, неровно раздувшийся в разные стороны. Custos попеременно берет мешки в руки, тычет ими в толпу, которая, напирая сзади, окружила теперь низкие стенки резервуара, распускает веревки и неторопливо вываливает своих сцепившихся подопечных в яму. Покончив с очередным мешком, он делает несколько шагов в сторону, чтобы змеи легли ровно. Миссия его выполнена, и он занимает место в ряду зрителей, раздвинутых мускулистыми стражниками, гезитами короля, с тем чтобы освободить проход для главных действующих лиц.

А вот и они: король со своими советниками, их свита; пленник, подгоняемый вперед толчками и пинками. У воинов Севера бытует такая присказка: не хромай, коль одна нога другой не короче. И Рагнар не хромал. Однако нелегко давалась ему прямая ходьба. Не прошли даром Кутредовы хлопоты.

Подойдя к краю ямы, сильные мира сего расступились, дали пленнику рассмотреть то, что его ожидает. Он ухмыльнулся, показав неполный ряд зубов. Руки его были крепко стянуты за спиной, и каждое из запястьев стиснула могучая ладонь стражника. На нем было все то же странное одеяние из просмоленной козлиной шкуры с начесом, которым снискал он свое прозвище. Архидиакон Эркенберт подался вперед и взглянул в лицо пленнику.

— Это — змеиный погреб, — произнес он.

— Orm-garth, — поправил его Рагнар.

Священник заговорил снова, и то была обыденная английская речь, какую можно слышать в торговых рядах на базаре.

— Ты меня понял. У тебя есть выбор. Станешь христианином — будешь жить. Как раб. Тогда orm-garth тебе не грозит. Но ты должен принять христианство.

Рот викинга скривила презрительная усмешка. Он отвечал все тем же торгашеским говорком:

— Знаю я вас, попов, насквозь вижу. Говоришь — я жить буду. А как? Рабом, значит. Только ты не сказал, что это такое. Зато я знаю. Ни глаз не будет, ни языка. Подрежете поджилки — и не походишь.

Внезапно он заговорил нараспев:

— Тридцать зим я провел в строю, и всегда выручал меня меч. Четыре сотни мужчин сразил я, тысячу женщин похитил, жег церкви, детей продавал. Сколько слез я пролил — и сам не пролил ни слезинки! И вот я стою на краю orm-garth, подобно Гуннару, сыну богов. Совершите же то, что надумали, пусть змея ужалит меня в самое сердце. Я не стану просить пощады. Меня выручал только меч.

— Кончайте с ним, — прорычал стоящий сзади Элла. Стражники принялись подталкивать пленника к яме.

— Стойте! — крикнул Эркенберт. — Сперва свяжите ему ноги.

Не встречая сопротивления, стражники грубыми движениями опутали ему ступни, подтащили к яме, опрокинули на стенку и, взглянув напоследок на молчаливо напирающую толпу, спихнули вниз. Пролетев всего несколько футов, он с глухим ударом плюхнулся на горку расползавшихся гадюк. В то же мгновение они набросились на него с шипением.

Человек в ворсистой накидке и брюках из грубой ткани коротко рассмеялся со дна ямы.

— Они не могут его укусить, — разочарованно проронил кто-то. — Одежда у него слишком плотная.

— Они могут ужалить его в лицо! — вскричал змеиный надсмотрщик, уязвленный неудачей своих питомцев.

И впрямь, в паре дюймов от Рагнарова лица оказалась громадных размеров гадюка. Не отрываясь, смотрят они друг другу в глаза; раздвоенный ее язычок гуляет вдоль его подбородка. Бесконечный миг ожидания.

Затем вдруг голова человека дернулась, метнулась вперед с разинутым ртом. Прыжки упругих колец. Брызги крови изо рта. И обезглавленное тело гадюки. Вновь захохотал викинг. Он начал перекатываться, пытаясь, несмотря на стянутые бечевой конечности, сложить тело так, чтобы затем обрушить на змей мощь своих бедер или плеч.

— Он же убивает их! — завопил обезумевший от горя custos.

Движимый приступом внезапного отвращения, Элла прищелкнул пальцами и сделал шаг вперед.

— Ты и ты. У вас крепкие сапоги. Спуститесь и вытащите его сюда. Этого я не забуду, — добавил он вполголоса для Эркенберта. — Ты выставил всех нас на посмешище… Так, а теперь вы оба развяжите ему руки, ноги, сдерите с него одежду, а потом свяжите заново. А вы — достаньте-ка горячей воды. Змеи обожают тепло. Если мы нагреем ему шкуру, им она придется по вкусу… И еще кое-что. Он теперь захочет лежать смирно, чтобы только не угодить нам. Привяжите одну его руку к телу, а на левом запястье затяните петлю. Тогда мы сможем заставить его двигаться.

И снова опускали в яму пленника, с лица которого не сходила молчаливая усмешка. На сей раз король самолично распоряжался спуском, направив тело в место скопления самых жирных гадюк. Через пару мгновений те уже ползали по телу, отдающему тепло прохладному воздуху, заключали его в свои объятия. Кое-кто из женщин и слуг, представив, каково чувствовать скольжение чешуи жирной гадюки по голой коже, застонал от омерзения.

И тогда король резко потянул за веревку. Потом еще раз. Рука дернулась, змеи ответили шипением, а особо потревоженные немедленно пустили в ход свои жала. Теперь, учуяв плоть, они жалили пленника беспрестанно, начиняя тело несчастного ядом. Постепенно взгляду оцепеневших зрителей стали являться зловещие признаки — дыхание Рагнара стало натужным, лицо посинело. И когда глаза его уже выкатились, когда почти выпал изо рта язык, он испустил из своих легких последний рев.

Gnythja mundu grisir ef galtar hag vissi — так звучали его слова.

«Норвежской речи я не знаю. Только ничего доброго это не сулит», — мелькнуло в голове у Шефа, наблюдавшего за сценой со своей удобной позиции.

Gnythja mundu grisir ef galtar hag vissi. Много прошло с тех пор недель, а в сотнях миль на восток от Англии слова эти так и гремели в голове могучего человека, стоявшего на носу ладьи, что спешила теперь к берегам Зеландии. Лишь по чистой случайности дошли они до его ушей. Предназначал ли слова эти Рагнар лишь для себя самого? — вот над чем размышлял мореход. Или, могло статься, знал он, что был некто, кто их услышит, поймет и запомнит? Но уж больно трудно вообразить себе, что отыщется человек при английском дворе, который знал бы норвежскую речь, или такой, кто хотя бы понимал по-норвежски достаточно, чтобы уразуметь сказанное Рагнаром. Впрочем, на умирающих, говорят, снисходит прозрение. Возможно, они умеют предсказывать будущее. И Рагнар, быть может, знал — или догадывался, — что именно предвещают его слова.

Но если и впрямь то было пророчество судьбы, — всегда способной найти уста, через кои она объявляет о себе, — тогда способ, выбранный ею для того, чтобы пророчество это дошло до него, Бранда, был воистину диковинный! В толпе, что сгрудилась вокруг orm-garth, затерялась одна женщина, наложница английского дворянина, леман, как называли таких девиц англичане. Однако до того, как ее купил для себя нынешний хозяин, она уже подвизалась на этом поприще при дворе ирландского короля Мэлсехнаила, где норвежский был в широком ходу. Именно ее уши вняли этим словам. У нее хватило ума не передавать их значения своему господину — леман, которым недостает смышлености, не дожить до поры, когда краса их начнет увядать, — но она успела шепнуть о них тайному своему возлюбленному, купцу, что водил караваны на юг. А он сообщил это другим людям в караване, среди которых нашелся один раб, бывший рыбак, скрывавшийся от прежних хозяев, и на него-то эта история произвела особое впечатление, поскольку сам он был свидетелем того, как Рагнара выволакивали из бушующего моря. В Лондоне же, в портовых забегаловках, где рады любому гостю — англу и франку, фризу и дану, лишь бы в кармане у него звенело, — почувствовав себя в безопасности, раб за чарку эля и ломоть бекона выкладывал ее каждому желающему. Так и услыхали ее уши норвежца.

Но раб тот был глупцом и вдобавок человеком без всякой чести. Рассказ о кончине Рагнара был для него всего лишь забавным, чудным, потешным случаем.

Могучий мореход по имени Бранд, стоящий на носу ладьи, видел в нем нечто большее. Потому-то он и вез с собой эти вести.

Корабль плавно скользил по поверхности фьорда, что глубоко врезался в плодородную равнину Зеландии, самого восточного из островов Дании. Ветра не было; парус был убран на рей; команда из тридцати гребцов слаженными, отработанными, неторопливыми взмахами погружала весла в воду, и от каждого удара на зеркальном, похожем на пруд море веером расходились морщинки, нежной рябью набегая на берега. А дальше, вдалеке, раскинулись сочные пастбища, по которым мерно передвигались коровы, зеленели налившиеся зерном колосья.

Бранд понимал, что благостная эта картина была от начала и до конца обманчива. На самом же деле его занесло в самую горловину величайшей бури, которую когда-либо переживал Север. Мир в ней поддерживали разве что море, на сотни миль вокруг истерзанное войной, да пылающая в сражениях береговая линия. За время пути по фьорду их трижды останавливала морская стража — громоздкие прибрежные суда, на которых никогда не ходили в открытое море. И трижды, со все возрастающим изумлением, всегда готовые поглазеть ha смельчака, пытающего свое счастье, они отпускали его. Вот и теперь движутся по пятам за ним две ладьи, каждая вдвое больше размером его корабля, — только бы не дать ему улизнуть. Он и его люди твердо знали — худшее ждет их впереди.

Стоявший на корме рулевой матрос передал управление члену команды, а сам не спеша перебрался на нос судна. Несколько мгновений он медлил, не решаясь обратиться к шкиперу, чье плечо было почти вровень с его собственным ростом. Наконец он заговорил, стараясь не быть услышанным находившимися на баке гребцами.

— Ты знаешь, я не из тех, кто задает много вопросов, — пробормотал он. — Но уж коли мы сюда забрели и крепко-накрепко прилипли хоботками к этому осиному гнезду, может, ты мне не откажешься ответить почему?

— Если уж ты терпел столько времени и не задавал вопросов, — также вполголоса отвечал ему Бранд, — назову тебе три причины и даже не стану брать с тебя за это монету… Причина первая — это наш жребий снискать себе немеркнущую славу. Эту битву будут воспевать поэты и сказители до наступления Последнего дня, когда боги сразятся с гигантами и выводки Локи стряхнут с себя заклятия.

Рулевой усмехнулся:

— У тебя и без того довольно славы, у тебя, защитника людей Галогаланда. И потом, кое-кто поговаривает, что нам как раз придется иметь дело с самыми настоящими выводками Локи. Во всяком случае, с одним из них.

— Теперь причина вторая. Тот английский раб, беглец, рассказавший нам эту историю, бежал не от кого-нибудь, а от монахов-христиан. Да разве ты не видел его спины? Нет такой кары на свете, которой не заслужили его хозяева, но я смогу подыскать им достойную.

Тут рулевой вслух, хотя и сдержанно, рассмеялся.

— А сам ты видел хотя бы единого человека после того, как с ним побеседовал Рагнар? Но те, к кому мы теперь собрались, еще хуже. И есть среди них самый страшный. Возможно, он и монахи стоят друг друга. Но как быть с остальными?

— А теперь, Стейнульф, я скажу тебе третью причину. — Бранд слегка приподнял серебряный амулет, пектораль, что, свисая с шеи, покоился у него на груди поверх рубахи. То был молот с двумя бойками и коротким черенком. — Мне было велено сделать это.

— Кем?

— Тем, кого знаем мы оба. И во имя того, кто придет с Севера.

— Вот оно что. Хорошо. Хорошо для нас обоих. И может быть — для всех нас. И все-таки, пока мы не подошли слишком близко к берегу, я еще кое-что успею.

С этими словами, неторопливо, желая, чтобы шкипер мог видеть то, что он собирается делать, рулевой снял амулет, свисавший с его собственной шеи, упрятал его под рубаху и подтянул ворот так, чтобы не было видно отметин, оставленных цепью.

Бранд, действуя с той же медлительностью, повернулся лицом к своей команде и последовал его примеру. В одно мгновение мерный стук весел оборвался. Гребцы укрывали от глаз людских цепи и амулеты. И вновь вспенилась, забурлила вода.

Впереди показался мол, где сидели и расхаживали люди, всем своим видом олицетворявшие полнейшую беспечность, даже ни разу не взглянувшие в сторону приближающегося военного судна. За ними виден был огромный сруб, похожий на перевернутую баржу, а дальше и вокруг — беспорядочное нагромождение навесов, воротов, жилых бараков, замыкавших фьорд доков, кузниц, складов, сваленных снастей, загонов для скота, длинных рядов сараев. То было сердце морской империи, зловещее логово людей, без тени сомнения бросающих вызов целым королевствам, дом для воинов, не имеющих дома.

Человек, сидевший у самой оконечности мола, приподнялся, зевнул, тщательно продуманным движением потянулся и оглянулся на своих. Опасность. Повернув голову, Бранд начал раздавать приказы. Двое находившихся у фалов людей с помощью снастей подняли на вершину мачты щит, свеженанесенный белый цвет которого возвещал о мирных намерениях. Еще двое бросились на бак, осторожно сняли с кольев голову дракона и, так же бережно развернув разинутую пасть в сторону от берега, напоследок обмотали ее тряпьем.

На берег высыпало теперь множество народу. Каждый не сводил глаз с корабля. Судя по всему, радушного приема ожидать не приходилось, однако Бранд прекрасно понимал, что если б он пренебрег обязательным ритуалом, приняли бы его совсем иначе. При мысли о том, что могло бы тогда случиться и от чего до сих пор он не был застрахован, живот сковала неизведанная доселе судорога — так, словно бы мужское его орудие постаралось протиснуться внутрь тела. Он повернул голову и принялся смотреть на дальний берег, дабы скрыть выражение лица от чужих глаз. Когда он только начинал ползать, ему было сказано: «Никогда не показывай, что боишься. Не показывай, что тебе больно». Это поучение он ценил больше, чем саму жизнь.

Знал он и то, что в той игре, которую он собирался затеять, не могло быть ничего опаснее, чем обнаружение собственной беззащитности. Он намеревался разбередить души грозных хозяев, приманить их своим рассказом; явиться с вызовом, а не с уговорами.

Он намерен был во всеуслышание предложить им нечто настолько призывное, что они вынуждены будут ответить ему согласием. Этот план не допускал никаких полумер.

Нос корабля уткнулся в мол, и брошенные с борта концы были пойманы и пригнаны к швартовным тумбам все с тем же отработанным выражением безразличия. Не говоря ни слова, человек разглядывал судно с причала. Если б это был торговый порт, он бы, скорее всего, осведомился у моряков, что за груз везет судно, как оно зовется, откуда явилось. Но этот человек ограничился поднятием брови.

— Бранд. Из Англии.

— На свете много есть Брандов.

По знаку шкипера двое матросов перекинули сходни с борта судна на причал. Уперев большие пальцы рук в перевязь, Бранд прошествовал на берег, остановился и в упор поглядел на швартовщика. Теперь, когда они находились на одном уровне, уже он мог разглядывать его сверху, даже, пожалуй, свысока. Не без внутреннего удовлетворения отметил он быстрое подергивание зрачков. Швартовщик, сам отнюдь не щупленький, верно оценив Брандовы объемы, пришел к выводу, что на долгое препирательство с гостем силенок у него не хватит.

— Некоторые зовут меня Вигой-Брандом. Я прибыл сюда из Галогаланда, что в Норвегии, где люди ростом выше датчан.

— Бранд-Убийца. Слыхал я о тебе. Да только тут и без тебя убийц хватает. Одного имени маловато будет.

— Я привез вести. Вести для родичей.

— Если ты заявился сюда самовольно, без пропускной грамоты и решил побеспокоить родичей, не наскучь им своими вестями.

— Эти вести не заставят их скучать. — Бранд зорко следил за выражением глаз швартовщика. — Можешь выслушать меня сам. Созови своих людей, скажи, чтобы выслушали меня. А кто не пожелает меня выслушать, будет свою леность проклинать до конца своих дней. Но, само собой, коли вы прямо сейчас решили держать совет в отхожем месте, мешать я никому не буду.

Решительно оставив за спиной собеседника, не обронив больше ни звука, он зашагал в направлении струйки дыма, что вилась над большим продолговатым строением, служившим обиталищем для знатных родичей. Тот самый Бретраборг, место, раз увидав которое, враг обречен был на смерть. Люди Бранда перебрались с борта на причал и спешно последовали за ним.

На лице оцепеневшего было швартовщика выступила глумливая ухмылка. Он подал знак своим людям, и те, похватав скрытые от посторонних глаз пики и луки, потянулись вслед за гостями. На сторожевой заставе в двух милях от причала, где также не теряли бдительности, дали оговоренную отмашку.

Многие ставни были распахнуты, и свет свободно проникал в помещение, однако, ступив внутрь, Бранд замедлил шаг: хотелось, чтобы пообвык взор, хотелось осмотреться, составить некоторое представление о хозяевах. Пройдет немного лет, подумалось ему, и сцена эта станет зачином многих песен и саг — надо только правильно ее отыграть. В эти самые минуты кует он себе либо бессмертную славу, либо — лютую смерть.

Находившиеся внутри люди сидели, стояли, слонялись без дела, забавлялись играми — но никто даже не повернул головы, чтобы взглянуть на него и на проникавших в помещение его молчаливых спутников. И однако он знал, что его присутствие незамеченным не осталось. По мере того как взгляд его обретал ясность, за кажущейся, а по существу, тщательно продуманной неразберихой, дающей внешнюю видимость того, что все воины, все, дескать, настоящие drengr, равны между собой, он обнаруживал едва уловимую закономерность — все тянулись к определенному центру. Там, в дальнем конце помещения, оставалось открытым пространство, куда не смел забрести ни один из воинов. Находившиеся там четверо людей, казалось, с головой ушли в обсуждение собственных дел.

К ним-то и направился Бранд. В медленно сгущавшейся тишине прорезался стук набивок на его мягких матросских сапогах.

— Приветствую вас! — промолвил он, стараясь возвысить голос так, чтобы слышно было сгрудившимся вокруг и позади него людям. — Я принес вам вести. Вести для сынов Рагнара.

Один из четверки, мельком взглянув на него через плечо, снова принялся строгать себе ножом ногти.

— Должно быть, большие вести принес человек, который заявился в Бретраборг, не имея ни грамоты, ни приглашения.

— Большую весть принес я. — Бранд наполнил легкие, стараясь совладать с сердцебиением. — Ибо это весть о смерти Рагнара.

Мертвая тишина. Говоривший с ним человек продолжает строгать себе ногти, он выбрал себе левый указательный палец; нож уходит все глубже и глубже; вот навернулась кровь, а нож кромсает плоть, кромсает ее, пока не упирается в кость. Человек же не пошевелился и не издал ни звука.

Занеся над шашечной доской каменную фишку, слово взял его товарищ, огромный, с выпирающими мускулами человечище с седыми космами.

— Расскажи нам, — тщательно следя за бесстрастностью речи, умышленно воздерживаясь от постыдного для мужчины проявления чувств, проговорил он. — Расскажи нам, как погиб наш старый отец Рагнар. Вообще-то ничего странного здесь нет, ибо он порядком состарился годами.

— Все это началось на берегу Англии, у которого он потерпел крушение. Если верить тому, что я слышал, его схватили люди короля Эллы.

Бранд говорил теперь чуть иначе, как бы подстраиваясь под искусственную, показную невозмутимость второго Рагнарссона — или даже передразнивая ее.

— Думаю, у них не возникло с ним много хлопот — ведь ты же сам говоришь, что он состарился годами.

Седой по-прежнему держал в руках шашку, только пальцы его стискивали ее все плотнее. Из-под ногтей вырвалась струйкой, разбрызгалась по доске кровь. Седой опустил камень на доску, передвинул ее один раз, потом другой, убрал с доски несколько шашек противника.

— Твой ход, Ивар, — напомнил он.

Теперь заговорил тот, с кем он играл. Это был человек с необыкновенно светлыми, едва ли не белыми волосами, оттянутыми назад и перехваченными над бледным лицом льняной лентой. Из-под не умевших мигать век на Бранда устремился взгляд белесых, напоминавших стылую воду глаз.

— Что они сделали с ним, когда схватили?

Бранд внимательно вгляделся в немигающий взор. Пожав плечами, он продолжал все с тем же деланым равнодушием:

— Отвезли в Юфорвич, ко двору короля Эллы. Ничего особенного там не приключилось, потому что они приняли его за простого пирата. Не знали, что он такая важная птица. Задали, скорее всего, несколько вопросов; возможно, позабавились с ним немного. Ну а потом, когда устали, посчитали, что могут спокойно его прикончить.

В звенящей тишине Бранд принялся изучать собственные ногти, чувствуя, что терпение Рагнарссонов вот-вот достигнет грозовой отметки. Он вновь передернул плечами.

— Вот так. В конце концов они отдали его христианским жрецам. Сдается мне, он не показался достойным смерти от руки воина.

На щеках бледного человека выступила краска. По-видимому, он с трудом сдерживал дыхание, едва не давился. Краска все приливала к лицу, пока оно не сделалось малиновым. Странный кашель откуда-то из глубин гортани потряс его, раскачал человека на стуле. Глаза выкатились, малиновый цвет перешел в багровый. В тусклом свете помещения лицо его казалось черным. Медленно, с усилием он перестал раскачиваться. Похоже было, что ему удалось выйти победителем из битвы, которую он вел с самим собой. Кашель унялся, румянец сошел с лица, вернув его прежнюю зловещую белизну.

Четвертый же человек, оперевшись о пику, наблюдал за игрой братьев. Он ни разу не шевельнулся, не издал ни звука. Все это время он стоял с опущенной головой. Теперь он медленно поднял ее и взглянул в лицо Бранду. В первый раз посланник затрепетал. Было что-то жуткое в этих глазах — о чем он не раз прежде слышал, но чему никогда не верил, — в немыслимо черных зрачках, в ослепительном, как свежевыпавший снег, белке, что заключал черноту зрачков в страшный сияющий ореол наподобие краски вокруг железного набалдашника на щите. Глаза эти мерцали, словно лунный блик на металле.

— Как же король Элла и христианские жрецы решили казнить старика? — негромко, почти мягко осведомился четвертый из Рагнарссонов. — Полагаю, ты скажешь нам сейчас, что они быстро с ним сладили.

Страшась теперь лукавить, Бранд отвечал просто и правдиво:

— Они бросили его в яму к гадюкам, в змеиный погреб, orm-garth. Мне известно, что там у них что-то не сладилось — сначала змеи никак не могли укусить Рагнара, потом, как мне сказали, он сам начал кусать и убивать их. Но в конце концов они все же сумели укусить его. От этого он и умер. Смерть была медленной, и на теле не осталось ни единой отметины от оружия. В Вальгалле не смогут им гордиться.

На лице человека со странным взором не дрогнул ни один мускул. И вот наступил миг ожидания, бесконечный миг ожидания. Воины сверлили его своими взглядами, гадая, выкажет ли он свое отношение к услышанной вести, обнаружит ли изъян в выдержке, как то произошло с его братьями. Но этого не случилось. Наконец он расправил плечи, выпрямился, отшвырнув пику, на которую опирался, ближайшему к себе викингу, заправил под перевязь большие пальцы и приготовился говорить.

Внезапное урчание, которое издал тот самый наблюдатель, обратило на него всеобщее внимание. Не говоря ни слова, он приподнял пику, которую в него только что бросили. На ее прочном ясеневом древке видны были бороздки, отметины, оставленные неистовым сжатием. Воины одобрительно загудели.

Бранд поспешил воспользоваться замешательством, заговорив первым. С задумчивым видом покрутив ус, он промолвил:

— Но потом случилось еще кое-что…

— Говори.

— Уже покусанный змеями, в последние мгновения перед смертью, Рагнар заговорил. Они, конечно, ничего не поняли, ибо говорил он на нашем языке, на norroent mal, но кто-то расслышал эти слова, передал другому, а в конце концов, по счастью, дошли они и до моих ушей. У меня и впрямь нет ни приглашения, ни грамоты, как ты только что сказал; а все-таки мне пришло в голову, что тебе могло бы быть любопытно это узнать…

— И что же сказал старик, когда умирал?

Голосом громким и звонким, облетевшим все помещение, как герольд, возвещающий о приближении недруга, Бранд возвестил:

— Он сказал: «Gnythja mundugrisir efgaltar hag vissi».

В этом случае переводчика не потребовалось. Все присутствующие знали, что сказал старый Рагнар.

«Если б поросята узнали, как издох старый боров, как бы они захрюкали!»

— Вот потому я здесь без приглашения! — громко и яростно прокричал Бранд. — Хотя многие твердили мне, что это может мне дорого обойтись. Но я — человек, которому ублажает слух хрюканье. И я пришел, чтобы увидеть поросят. А если верить людям, вы и есть те самые поросята. Ты, Хальвдан Рагнарссон, — он кивнул человеку с ножом. — Ты, Убби Рагнарссон, — взмах в сторону второго игрока в шашки. — Ты, Ивар Рагнарссон, которого все узнают по цвету волос. И ты, Сигурд Рагнарссон. Понимаю теперь, почему люди называют тебя Orm-i-auga, Змеиный Глаз… Я не рассчитывал порадовать вас этой вестью. И все же, надеюсь, вы согласитесь, что ее нужно было до вас донести.

Теперь уже все четверо были на ногах и глядели на него в упор. От притворного безразличия не осталось и следа. Они закивали, показывая, что вполне осознали смысл сказанного. Мало-помалу лица всех четырех стали складываться в гримасу, обретая при этом совершенно одинаковое выражение и заставляя впервые уверовать в то, что все четверо — братья, одна семья, сыновья одного отца. Сверкнуло четыре одинаковых оскала.

В те дни у монахов и прочего монастырского люда была такая молитва: «Domine, libera nos a furore погтаппогит» («Господи, избави нас от неистовства норманнов»). Глядя сейчас на эти лица, любой здравомыслящий монах немедленно бы добавил: «Sed praespere, domine, a humore еогит» («Но особенно, Господи, от их веселья»).

— Да, эту весть ты должен был до нас донести, — произнес Змеиный Глаз. — И мы благодарим тебя за это. Поначалу мы решили, что ты, возможно, желаешь что-то от нас утаить. И поэтому ты мог подумать, что мы не очень с тобой любезны. Но слова, которые ты произнес в конце… О, то был голос нашего отца. Он знал, что кто-то должен их услыхать. Он знал, что кто-то донесет их до нас. И знал, что мы станем делать. Правду я говорю, мальчики?

Взмах руки, и кто-то выкатил вперед здоровенную колоду, спиленный дубовый пень. Все четверо поднатужились, и колода с грохотом встала на пол. Сыновья Рагнара обступили ее и обвели взглядом своих воинов. Затем каждый поднял ногу и водрузил ее на колоду. Теперь, следуя правилам ритуала, все четверо заговорили одновременно:

— Мы поставили ноги на эту колоду и во всеуслышание клянемся, что…

— …покорим Англию, чтобы мстить за нашего отца, — так сказал Хальвдан.

— …пленим короля Эллу и казним его страшными пытками, — то были слова Убби.

— …поразим всех английских королей и сделаем их своими вассалами, — произнес Сигурд Змеиный Глаз.

— …обратим нашу месть на черных ворон, христианских жрецов, что измыслили orm-garth, — сказал Ивар.

Закончили же они вновь сообща:

— …если же отступим мы от этих слов, пусть отвергнут и презрят нас боги Асгарда, чтобы не встретиться нам с отцом нашим и предками в их чертогах…

Как только они умолкли, мутное от дыма пространство наполнилось ликующим ревом, что издал в унисон весь пиратский флот — четыре сотни глоток ярлов, знатных дружинников, шкиперов, рулевых. А снаружи рядовые обитатели их шатров и палаток в радостном исступлении поздравляли друг друга ударами по плечу. Они знали, что решение принято, что замышляется большое дело.

— А теперь, — возвысил голос Змеиный Глаз, перекривая толпу, — втащите-ка столы, уставьте их снедью. Не может сын наследовать отцу, пока не отопьет похоронного эля. И мы справим арваль, будем пить, как герои! А утром мы поднимем на ноги воинов, снарядим корабли и пойдем на Англию, которая отныне никогда не сможет ни забыть нас, ни уплатить нам свой долг!.. Но сейчас мы будем пить. Садись и ты. чужеземец, отведай наших харчей и поведай нам, что еще знаешь ты о нашем отце. Когда Англия станет нашей, мы приглядим там тебе теплое местечко.

А далеко-далеко от тех мест Шеф, смуглый паренек, пасынок Вульфгара, лежал, уткнувшись головой в убогий соломенный тюфяк. Туман все еще стелился по сырой земле Эмнета, и одно лишь тощее латаное одеяло оберегало от него Шефа. Внутри срубленного из добротного леса дома спал его отчим, Вульфгар, обласканный, а может быть, и любимый его матерью, леди Трит. В соседней от родителей комнате спал в теплой кровати Альфгар. Там же спала Годива, дочь Вульфгара, прижитая им от наложницы. Чем только не ублажали они желудки после возвращения домой Вульфгара — вкушали жареное и вареное, печеное и настоянное, гусей и уток с фенов, щук и миног из речек.

Шеф же съедал ржаную кашу и отправлялся в одинокую хибарку близ кузницы, где он работал, чтобы его единственный друг мог перевязать ему свежие рубцы. Теперь он метался в объятиях сна. Если только это можно было назвать сном.

Где-то на краю мира увидал он темное, освещенное разве что багровым небом поле. На поле в беспорядочные кучи были свалены шкуры, лоскутья ткани, скелеты; через прорехи некогда роскошных нарядов проглядывали черепа и ребра. Вокруг куч, подскакивая, роилось полчище птиц. То были огромные черные птицы с черными клювами; они с бешенством вонзали клювы в глазницы, долбили ими по костям в надежде оторвать лакомый кусочек мяса или мозга. Но все тела были общипаны уже несметное количество раз, кости рассохлись; и тогда птицы, громко каркая, начинали клевать друг друга.

Вдруг они прекратили возню, угомонились и плотно обступили место, где стояли четыре черные птицы. Они слушали их, а те каркали. И все более громким, все более зловещим становилось с каждой минутой их карканье. Вдруг вся стая вмиг поднялась в воздух, взметнулась в багровое небо, плотно сомкнула ряды, потом накренилась разом, будто единое существо, и припустила к нему, к Шефу. Прямо на него устремился вожак; он уже видел его не ведающее пощады немигающее око, клюв, нацеленный ему в лицо. Шеф знал — тот не отступит. Но он не мог шевельнуться; что-то тяжелое и неподатливое навалилось ему на руку, и вот уже буравит черный клюв студенистую мякоть его глаза.

Шеф вздрогнул, застонал и проснулся. Одним прыжком вскочив с тюфяка, вцепившись в свое тонкое одеяльце, он приник к дыре на стене своей халупы, вглядываясь в занимавшийся над болотом рассвет.

— Что стряслось, Шеф? Что тебя так напугало?

С минуту он не мог ничего вымолвить в ответ. Наконец, не понимая, что говорит, он сказал так, словно бы закаркал:

— Вороны! Вороны! Я вижу полет воронов!

— Это и впрямь Великое Войско? Не может ли быть ошибки? — резко, но не слишком твердо огрызнулся Вульфгар. Новость и впрямь была такая, что верить в нее не хотелось. Однако он не мог позволить себе открыто унизить посланника.

— Ни малейших сомнений, — отвечал Эдрик, тан Эдмунда, короля Восточной Англии, доверенное лицо из его свиты.

— И ведут его сыновья Рагнара?

А это известие для него страшнее даже первого, подумал Шеф, который внимал беседе из глубины помещения. Все свободные люди Эмнета, созванные гонцами к своему господину, толпились сейчас в его усадьбе. Ибо хотя все свободные люди Англии за отказ повиноваться законному призыву взяться за оружие могли лишиться всего на свете — и права на надел, и права пользования общинными угодьями, и даже права родича, — именно по этой самой причине им позволялось лично присутствовать на сходе, где создавалось ополчение.

Другой вопрос, имел ли право находиться в их числе Шеф. Впрочем, на него еще не был надет рабский ошейник, и к тому же крестьянин, поставленный у дверей проверять и считать входящих, обязан был Шефу починкой плужного лемеха; он с сомнением хмыкнул, оглядел меч, вложенный в потертые ножны, и решил не поднимать шума. И вот Шеф, находясь в самом дальнем конце комнаты среди беднейших батраков Эмнета, пытался если не увидеть, то хотя бы воспринять происходящее.

— Мои люди расспросили множество керлов, которые уже повстречали это войско, — сказал Эдрик. — Они говорят, что ведут его четыре великих воина, сыновья Рагнара, равные меж собою. И каждый день воины собираются вокруг большого знамени. А на знамени — черный ворон. Это и есть Знамя Ворона.

Знамя, вытканное за одну ночь дочерьми Рагнара, знамя, что взмывается ввысь в мгновения славы и сникает в дни невзгод. Знакомая история. И страшная. По всей Северной Европе гремела слава о делах сыновей Рагнара; ладьи их ходили в Англию, в Ирландию, во Францию, в Испанию, даже в сказочные страны Средиземного моря — откуда они вернулись несколько лет тому назад, доверху груженные награбленным добром. Так почему же нынче обрушили свою ярость братья на бедное, захудалое королевство восточных англов? Накручивая на палец длинный ус, Вульфгар багровел от бессильной злобы.

— Где же они разбили лагерь?

— В лугах близ Стаура, что южнее Бредриксворда. — Эдрик, королевский тан, начинал проявлять признаки нетерпения. Сколько раз он вынужден повторять одно и то же, и если бы только в этом месте! Это происходит в усадьбе каждого мелкопоместного лорда. Его они слушают вполуха — думают только о том, как бы увильнуть от исполнения долга. Но от этого человека он ожидал большего, ибо был он знаменит своей лютой ненавистью к викингам, а в свое время, как сам он рассказывает, обнажил меч и вышел на поединок с самим Рагнаром.

— Что же мы должны делать?

— Король Эдмунд приказывает всем свободным людям Восточной Англии, способным держать оружие, явиться для сбора в Норидж. Каждый муж от пятнадцати зим и до пятидесяти. У нас будет столько же ратников, сколько у них.

— Сколько их сюда высадилось? — крикнул из первого ряда какой-то зажиточный поселянин.

— Три сотни кораблей.

— А сколько ж это народу?

— Они гребут, как правило, в три дюжины весел, — безо всякой охоты выдавил из себя королевский тан. В этом-то и была вся загвоздка. Стоит только лапотникам учуять, против какой силы им придется выступить, они сразу становятся тяжелы на подъем. И все-таки он обязан сообщить им правду.

Наступила тишина. Все ломали головы над услышанными цифрами. Опередив всех, громким и ясным голосом Шеф произнес:

— Три сотни кораблей, три дюжины весел. Это значит — девятьсот дюжин. Десять дюжин — это большая сотня, сто двадцать. Их свыше десяти тысяч человек… И все — воины, — скорее от сильного изумления, чем от страха, добавил он.

— Мы не можем с ними драться, — решительно произнес Вульфгар, не сводивший все это время злобного взгляда с пасынка. — Мы должны будем откупиться данью.

Терпение Эдрика иссякло окончательно.

— Это будет решать король Эдмунд. И он сможет заплатить поменьше, коли Великое Войско увидит, что им противостоит равная по численности рать. Я здесь не для того, чтобы выслушивать всякую болтовню, — я привез королевские повеления. Вам, а также всем держателям наделов Алвэлла, Аутвэлла, всех деревень от Эли до Висбеча король приказывает собраться, снарядиться и завтра же явиться в Норидж. Каждый муж Эмнета, обязанный королю военной службой, должен прибыть верхом на коне. В случае неповиновения он предстанет перед судом короля и подвергнется наказанию. Это — мой приказ, равно как и ваш. — Он резко повернулся, окидывая взглядом взволнованные и растерянные лица. — Что же вы скажете, свободные люди Эмнета?

— Ауе! — помимо воли вырвалось из груди Шефа.

— Этот человек — не свободный, — процедил сидящий поблизости от отца Альфгар.

— Тогда он, черт побери, должен им стать. Или здесь ему не место. Можете вы наконец что-то решить, люди добрые? Вы слышали, что повелел король.

Но последние слова Эдрика потонули в тягучем, неохотном мычании. Шестьдесят собравшихся мужчин выражали согласие.

А в разбитом у Стаура лагере викингов царил совсем иной дух. Здесь предстояло принять решение четырем сыновьям Рагнара. Каждый прекрасно понимал, чего хотят все остальные, а потому обсуждение вышло недолгим.

Они нам заплатят, — произнес Убби. И он, и Хальвдан были вполне под стать остальному войску — и физической мощью, и темпераментом. Как же опасны, как сокрушительны в любой схватке удары розовощекого Хальвдана и его почти седого брата! Плохи с ними шутки. Надо решать прямо сейчас, — буркнул Хальвдан.

— Кто же тогда это будет? — спросил Сигурд.

На минуту все четверо призадумались. Нужен человек, который знает дело, человек бывалый. А с другой стороны, которого не страшно было бы потерять.

— Сигвард, — наконец вымолвил Ивар. На его бескровном лице не шевельнулся ни один мускул, взгляд по-прежнему был устремлен в небо, он обронил одно-единственное слово. И то, что он сказал, было не предположением, но ответом. Тот, кого называли — правда, только за глаза — Бескостным, никогда не высказывал предположений. Братья поразмыслили и согласились.

— Сигвард! — крикнул Сигурд Змеиный Глаз.

В нескольких ярдах от них над игрой в бабки склонился ярл с Малых островов. Он не спеша подбросил косточку, не забыв тем самым лишний раз утвердить свою независимость, затем выпрямился и с бодрым видом приблизился к своим вожакам.

— Ты звал меня, Сигурд?

— Сколько у тебя кораблей? Пять? Отлично. Нам показалось, что англичане со своим глупым королем Эдмундом надумали шутить с нами. Они упорствуют, желают поторговаться. Так не пойдет. Мы хотим, чтобы ты показал им, с чем они играют. Утром снаряди корабли и пройди несколько миль к северу вдоль берега. Потом развернись на запад, к устью. Поднимись вверх по реке, а дальше — громи, убивай, сожги несколько деревень. Покажи им, что бывает, когда им нравится дразнить нас. Как это делается, ты знаешь.

— Знаю. Раньше часто этим занимался. — Он ухмыльнулся и немного помялся. — А как быть с добычей?

— Все, что унесешь, — твое. Но помни, ты это делаешь не для того, чтобы разжиться барахлом. Сделай что-нибудь такое, что они долго будут помнить. Действуй так, как если бы на твоем месте был Ивар.

Ярл вновь ухмыльнулся, но на сей раз уже с заметным замешательством. Так происходило с любым мужчиной при упоминании имени Ивара Рагнарссона, Бескостного.

— Где ты намерен высадиться? — спросил его Убби.

— В местечке под названием Эмнет. Я был там однажды. Нашел себе тогда одну сочную курочку… — При одном резком движении Ивара очередная ухмылка мигом сошла с лица ярла.

Сигвард явно свалял дурака. Его отправляли с этой миссией вовсе не затем, чтобы он мог освежить в памяти проказы юности. Он ставил под сомнение честь воина. А в таких случаях Ивар также воздерживался от обсуждений.

Прошло несколько мгновений. Ивар принял прежнее положение и стал с отсутствующим выражением глазеть в сторону. Они знали, что Сигвард — не лучший их воин, и то была одна из причин их выбора.

— Делай свое дело и забудь о курочках, — сказал Сигурд, взмахом показывая ярлу, что он свободен.

Как бы то ни было, свое ремесло Сигвард изучил досконально. Спустя пару дней на рассвете пять ладей, подгоняемые неослабевающим приливом, осторожно входили в устье реки Уз. Час всего они гребли на мощной приливной волне, и вот кили заскрежетали по грунту. Драконы на носах ладей занесли над берегом свои морды. Люди повыскакивали на песок. Тут же назначенные викинги корабельной охраны забегали в воду, оттягивали своих быстроходных морских коней к илистым отмелям и оставались дожидаться там начала отлива, чтобы затем выволочь корабли на берег и укрыть в надежном месте на случай внезапной атаки местных дружин.

Самые юные и шустрые из отрядов Сигварда уже приступили к делу. Обнаружив небольшой выпас пони, они прирезали охранявшего их паренька и, вскочив на лошадей, пустились на перехват остальных животных. Отлавливая их, они гнали пони в сторону основного отряда. К тому времени, когда лучи солнца стали прорезать утреннюю дымку, сто двадцать воинов медленно пробирались по извилистым утопающим в грязи тропам к выбранной цели.

Не прикрытые с флангов, не выслав вперед дозорных, они двигались плотной, сплоченной группой, рассчитывая мощным натиском и внезапностью подавить любое сопротивление. Когда же тропа выводила их к обитаемому месту — к ферме ли, на хутор, к какой-нибудь деревушке, — основная группа придерживала лошадей на срок не больший, чем может потребоваться мужчине для того, чтобы справить малую нужду. Самые проворные из воинов, у которых под седлом были лошади порезвее, рассыпались по округе, прикрывая тыл и фланги, чтобы вырасти на пути беглецов до того, как те смогут поднять тревогу. После этого основной отряд шел в атаку. Приказы, которые они получали, были просты; настолько просты, что Сигварду и в голову бы не пришло повторять их дважды.

Они убивали всех, кто встречался им на пути, убивали мужчин, женщин, детей, спящих в колыбели младенцев; убивали на месте, не останавливаясь, не тратя времени на разговоры со своими жертвами, не пытаясь развлечься. Затем они вскакивали в седла и продолжали движение. Добычи не брать, только не сейчас. И — под страхом суровой кары — никаких пожаров.

К полудню через мирные села Англии была прорублена безмолвная просека смерти. Ни одной живой души не оставляли они за собой. И лишь когда нападавшие уходили далеко вперед, селяне начинали замечать, что с утра не было видно соседей, обнаруживать пропажу лошадей, находить в полях трупы; тогда они бежали к церквам, звонили в колокола, зажигали на сигнальных башнях огни. И однако там, где викинги побывать еще не успели, люди пребывали в полном неведении об уготованной им участи.

Ополчение Эмнета выступило из родной деревни значительно позже, чем высадились на берег воины Сигварда. Им пришлось дожидаться, пока не подтянутся вялые поселяне из Апвелла, Аутвелла и прочие. Следующая задержка объяснялась долгими здравицами и неуклюжими приветствиями, которыми без устали обменивались встретившиеся общинники. Наконец Вульфгар сообщил, что они не могут трогаться в поход на пустой желудок, и принялся потчевать начальников ополчения подогретым элем с пряностями, не забыв угостить пивом и простых ратников. Минуло уже немало времени после восхода солнца, когда сто пятьдесят вооруженных людей — собранное с четырех приходов воинское ополчение — выступило по дороге, ведущей через болота к реке Уз, перейдя которую оно должно было взять путь на Норидж. Почти сразу же обнаружились отстающие: у кого-то поломался забор, кому-то понадобилось облегчить желудок, а кто-то улизнул просто ради того, чтобы обнять напоследок свою или чужую женку. Не глядя по сторонам, безо всякой опаски войско следовало своей дорогой. Подозрение о том, что на пути им могут встретиться викинги, впервые всколыхнулось в их душах, когда, миновав один из поворотов, они увидали плотно сомкнутую колонну вооруженных всадников, которая надвигалась прямо на них.

Шеф скакал впереди, сразу за начальниками ополчения, и изо всех сил старался держаться поближе к Эдрику, королевскому тану. Слова, сказанные им на сходе, завоевали ему благоволение Эдрика. И коль скоро он находился в его поле зрения, никто так и не осмелился отослать Шефа назад. Правда, благодаря бдительному замечанию Альфгара находился он здесь как кузнец, а не как свободный человек. Но, во всяком случае, он мог позволить себе подпоясаться мечом собственной ковки.

Викингов Шеф заметил одновременно со всеми скакавшими впереди. И тут же услыхал испуганные возгласы вожаков ополчения.

— Что это за люди?

— Да это же викинги!

— Нет… Быть того не может! Они сейчас в Суффолке. Договариваются с нашими.

— Говорю тебе, викинги, куриные твои мозги! Шевелите своими жирными ягодицами, прыгайте с седел и стройте людей к битве. Эй, там, слезай! Живее! Лошадей — в тыл! Стаскивайте свои щиты со спин и стройтесь!

Эдрик, королевский тан, развернул коня и помчался через нестройные ряды английской колонны, выкрикивая приказы во всю мощь своих связок. Начиная отдавать себе отчет в происходящем, люди сползали с седел; судорожно цепляли оружие, которое они по-хозяйски приторочили к седлу, дабы не отягощать себя в долгой дороге; далее, в силу личных наклонностей, храбрецы подтягивались вперед, робкие пятились в тыл.

Шефу долгих приготовлений не понадобилось: он в колонне был самый бедный. Осадив клячу, с большой неохотой выделенную ему отчимом, он снял со спины деревянный щит, развязал веревки на ножнах, в которые вложено было его единственное оружие. Доспехом же ему служил кожаный камзол, усеянный бляхами самого разного размера. Расположившись за плечом Эдрика, он замер в ожидании. Бешено колотилось сердце, от волнения спирало в зобу дыхание — но все прочие чувства оттесняло жгучее любопытство: как же ведут себя в бою викинги? Что это будет за битва?

Что же до викингов, то Сигвард оценил обстановку в следующее мгновение после того, как увидал надвигающихся на него всадников. Резко отпрянув в сторону от скрытой изгибом дороги колонны недругов, он приподнялся в стременах, повернулся к своим и зычно прокричал слова команды. Тут же строй викингов смешался, рассеялся, следуя заведенному порядку. Еще через мгновение все спешились. Люди, заранее отобранные для этого задания от каждой пятерки воинов, похватав лошадей под уздцы, отвели их в тыл, подальше от скопления людей, где, присев на корточки, вбили колья в землю и закрепили на них поводья. Теперь две дюжины человек, притаившись за лошадиными крупами, образовали своего рода резерв.

Все прочие, пока сердца их не отсчитали двадцать ударов, замерли в бездействии. Одни угрюмо смотрели вперед, другие поспешно перешнуровывали сапоги. Кто-то смачивал водой горло, кто-то справлял нужду. Затем все разом сняли с плеча щиты, распутали завязки на ножнах, вложили топорики в руку, держащую щит, а в другую, сильную руку взяли наперевес копье. При полной тишине они развернули строй в два ряда, полностью перегородив дорогу, края которой раскисали от подступавшего болота. По одному резкому окрику Сигварда все дружно зашагали вперед; воины, занявшие места с флангов, стали понемногу отставать, пока наконец строй не принял очертания широкой и короткой стрелы, направленной на английских ополченцев. На ее острие находился сам Сигвард. Вслед за ним, во главе отборной дюжины воинов, шел его сын Хьёрвард. Как только будет смят строй англичан, они прорвутся за их спины и начнут ударами с тыла истреблять всех и каждого, обращая минутное замешательство противника в кровавое побоище.

Англичане встречали викингов, выстроившись в неровные шеренги по три-четыре человека и, в свою очередь, постаравшись перегородить дорогу. С лошадьми они расстались легко — бросили поводья и повернулись к животным спиной, а те либо остались стоять поблизости, либо рысцой направились восвояси. Затерявшись среди них, потихоньку стали удаляться и некоторые ополченцы. Таких было немного. После трех лет войн и набегов многие англичане не прочь были расквитаться за старое, и уж никто не хотел быть выставленным на посмешище соседям. Люди, в силу своего положения посчитавшие это своим правом, испустили воинственные вопли. Никто, однако, не раздавал приказов. Бросив взгляд по сторонам, Шеф обнаружил, что вместе с ним за спиной тяжеловооруженных дворян осталось совсем немного ополченцев. По мере того как стрела викингов подступала все ближе, люди начинали пятиться врозь. Лишь самые отчаянные вознамерились принять бой там, куда падет вся тяжесть удара в случае, если дрогнут Вульфгар и его товарищи. Считалось, что строй клином придуман воинственным божеством викингов. Что же будет, когда этот клин ударит?

Из английских шеренг одна за другой полетели вперед пики. Некоторые падали перед строем наступавших, другие отшвыривались прочь взмахами их щитов. Вдруг все викинги одновременно припустили трусцой. Потом один большой шаг, другой, третий, передние воины отводят руку, и в следующее мгновение шквал дротиков с воем обрушивается на англичан, прикрывающих середину строя. Шеф видит, как стоящий в двух шагах от него Эдрик искусно подсекает копье набалдашником щита, и оно, перелетев через его голову, падает оземь далеко за их рядами, а по другому бьет с такой силой, что оно зарывается в землю у его ног. В другой шеренге один из дворян резко опускает щит, преграждая путь нацеленному в живот дротику, но тут же глухо хрипит и валится набок, увлекая за собой другой дротик, что распорол ему подбородок и глотку. Какой-то общинник проклинает все на свете, потому что в его щит вонзаются сразу три копья, и он теперь яростно колотит по ним мечом, затем судорожно пытается продеть локоть сквозь ремень и избавиться наконец от сковавшего его руку бремени. И едва ему удается это сделать, как клин викингов вгрызается в английские шеренги.

На глазах у Шефа вожак викингов размахнулся и обрушил страшной силы удар на Вульфгара. Англичанин успел прикрыться щитом и постарался ответить стремительным выпадом. Но викинг, в мгновение ока изготовившись, уже наносил следующий удар, на сей раз сплеча. И вновь Вульфгар сумел защититься. Пронзительно заскрежетали лезвия обоих мечей, но англичанин уже с трудом сохранял равновесие. Внезапным движением викинг ткнул его в лицо рукоятью меча, затем ударил его по ребрам щитом и, навалившись всем весом, поверг противника на землю. В то мгновение, когда он отступил на полшага, чтобы закончить дело, рядом с ним оказался Шеф.

Для человека своего телосложения викинг обнаружил необычайную проворность. Отскочив на шаг, он тут же направил удар на незащищенную макушку юноши. За те несколько не поддающихся учету мгновений, в течение которых он наблюдал за схваткой, Шефу стали ясны две очень важные вещи. Первое: во время поединка в каждое движение надо вложить все силы без остатка, чему, даже помимо воли, не должны помешать ни выучка, ни усвоенный навык. Нажитые трудом молотобойца мускулы отвели в сторону удар викинга. Второе: в бою за одним ударом без промедления следует другой. Пока викинг замахивался повторно, Шеф уже изготовился. На этот раз мечи противников встретились над их головами. Лязг, оглушительный щелчок, взмывающий вверх обломок меча. «Не мой, — успевает подумать Шеф, — не мой». Он делает шаг и, не помня себя от восторга, колет викингу в область паха.

Какая-то сила теснит его в сторону, потом тащит куда-то назад. Едва не упав на колени, он с трудом обретает равновесие. И вновь могучий Эдрик отталкивает его, что-то ревет ему на ухо. Растерянно озираясь, Шеф замечает, что, покуда он дрался с вожаком, клин викингов раздвоил ряды оборонявшихся. Полдюжины английских лордов без движения лежат на земле. Вульфгар еще стоит на ногах, пятится с искаженным лицом к Шефу, но его обступают викинги, теперь свободно проникающие через пробитую брешь в тыл англичан. Шеф начинает что-то кричать, бешено потрясать над головой мечом, призывать самых смелых викингов потягаться с ним силой. На одно короткое мгновение взгляд его встречается со взором датчанина. Затем воин, решая не отступать от приказа, разворачивается налево, чтобы, внедрясь в разреженное пространство, расширить участок прорыва и втоптать в болото беспомощных, зажатых на флангах англичан.

— Удирай, паренек! — зарычал Эдрик. — Мы разбиты. Тут уже все кончено. Поторопись, мы еще можем уйти!

— Но здесь мой отец! — Шеф рванулся вперед в попытке ухватить Вульфгара за перевязь и повернуть его назад.

— Поздно. Ему уже не помочь. — И правда. Меч неприятеля на сей раз опустился на шлем оглушенного тана. Тот сделал несколько неровных шагов вперед и тут же был подмят одолевшей его вражьей силой. Викинги, проникая в брешь, по-прежнему разбегались веером в разные стороны, но в любой миг некоторые из них могли броситься вперед, чтобы добить пару уцелевших англичан. У Шефа перехватило горло, и, задыхаясь, он поспешил скрыться.

— Чертовы недоумки. Эти рекруты ничего толком не умеют. Все было ясно с самого начала. Хватай лошадь, паренек.

Еще пара мгновений, и скакун галопом мчит Шефа туда, откуда он совсем недавно явился. Так закончился для него первый бой.

И покидает он его спустя всего несколько секунд после того, как нанесен был первый удар.

От порыва утреннего ветерка закачались камышовые маковки. Вот они зашевелились снова, и на краю болота показался Шеф. Цепким взором он окинул округу. Но рейдеров, похоже, здесь больше не было.

Он повернулся и, пройдя вброд через камышовые заросли, ступил на тропинку, которую ему удалось разыскать вчера на исходе дня. Крохотный островок был со всех сторон надежно прикрыт невысокими деревьями. Эдрик, королевский тан, поедал холодные остатки их вечерней трапезы. Он вытер о траву жирные пальцы и выжидательно посмотрел на юношу.

— Вокруг ни души. Все тихо. Дыма тоже не видать…

Они бежали. Бежали затем, чтоб спасти свои жизни, ибо сражение было проиграно. Погоня за ними не велась. Они бросили коней и затерялись в болотах. Они нашли себе здесь ночлег — и, странное дело, ночь эта показалась Шефу самой покойной и тихой за всю его жизнь. Правда, помимо радости, принесла она и чувство вины. То был островок благополучия в океане невзгод и страданий. В этот вечер его не поджидала работа, при всем желании ему нечем было занять руки. Единственная задача сводилась к тому, чтобы найти себе убежище, укрыться от врагов и постараться создать себе все мыслимые удобства. Шеф углубился в болото и спустя недолгое время отыскал сухой клочок земли, взятый со всех сторон в кольцо непролазной топью. Нечего было и думать, чтобы сюда мог проложить себе дорогу чужак. Поставить шалаш из тростника, которым жители болот стелют себе кровли, было минутным делом. В стоялой воде они поймали в силки угрей, и Эдрик, долго не раздумывая, заявил, что они могут смело разжечь костер. Викингам есть куда приложить руки, так что им вряд ли захочется гулять по пояс в трясине из-за какой-то струйки дыма над болотом.

Впрочем, когда начали сгущаться сумерки, небо над ними заволокло слоями дыма.

— Рейдеры собрались домой, — промолвил Эдрик. — Так они сообщают о своем уходе.

Шеф осторожно осведомился, приходилось ли тому когда-то раньше бежать с поля боя. Жгучая тревога каждый раз брала его сердце в тиски, стоило в его памяти возникнуть накрытому шквалом врагов отчиму.

— И не один раз, — отвечал Эдрик совсем по-товарищески, вполне в духе этого диковинного, выхваченного из времени дня. — Только не называй это боем. Так, мелкая стычка. Но я часто в своей жизни уносил ноги. Слишком часто. И если бы сегодня все сделали то же, что и мы, мертвецов было бы куда меньше. Когда мы держим строй, мы не так уж много теряем людей, но уж коли викинги пробили брешь, — начинается резня. Надо просто на минутку задуматься и понять, что каждый человек, который сегодня сохранил себе жизнь, завтра возьмет в руки меч и будет драться с ними уже на равных. Беда только в том, — молвил он с мрачной усмешкой, — что чем чаще это случается, тем меньше наши люди хотят испытать себя в сечи. Они теряют веру в себя. И совсем не нужно проигрывать битвы. Сегодня нас разбили потому, что ни у кого ни силы, ни смекалки, чтобы драться по-настоящему, не было. Если бы люди десятую часть времени, которое они потом воют и причитают, тратили, чтобы подготовить себя к бою, нам бы просто не пришлось думать о том, как сберечь силы для новой сечи. Есть же такая поговорка: хочется рыбку съесть, да не хочется в воду лезть. А теперь покажи-ка мне свой клинок.

Стараясь не измениться в лице, Шеф извлек меч из полинялых кожаных ножен. С недоверчивым выражением Эдрик повертел его в руках.

— А выглядит как топорик садовника, — пробурчал он. — Или как тесак рубщика камыша. На оружие это не похоже. Не пойму, как об него викинг себе меч расколол.

— Это — добрый клинок, — объяснил Шеф. — .Может, даже лучший в Эмнете. Я сделал его сам. Выковал его из полосок разных металлов. В основном это полоски из мягкого железа. Я выплавил их из крицы, которую привозят нам с юга. Но есть тут и слои твердой стали. Тан из Марча дал мне когда-то отличные наконечники от копий в уплату за одну работу. Я расплавил их, выковал из них полосы, а потом скрутил железные и стальные полосы и из этого выковал себе клинок. Железо придает лезвию гибкость, а сталь — силу. К одной стороне клинка, которая должна рубить, я приварил лезвие из самой твердой стали, какую мне удалось разыскать. На всю работу от начала до конца мне пришлось потратить всего четыре мешка с углем.

— И после такой работы клинок у тебя получился коротким, да и заточен он с одного только краю. Словно это и впрямь тесак, а не оружие. Сделал простую рукоять из бычьей кости, а покрыть ее навершием не догадался. Оставишь меч в сырости без ножен, и он у тебя заржавеет.

Шеф лишь пожал плечами.

— Если я вздумаю показаться на глаза людям Эмнета с оружием воина, у которого будет сияющее лезвие со змеиным орнаментом, я с ним быстренько расстанусь. А ржавчина на лезвии только помогает скрыть цвет металла. Я слежу за тем, чтоб она его не слишком разъедала.

— Ты мне напомнил о втором вопросе, который я собирался тебе задать. Молодой тан сказал, что ты — не свободный. И ведешь ты себя так, словно от кого-то скрываешься. Но Вульфгара ты почему-то назвал своим отцом. Здесь какая-то тайна. Видит Бог, таны приживают себе детишек там, где им вздумается. Но что-то не слышно было, чтобы они хотели обратить их в рабов.

Этот самый вопрос Шеф слышал десятки раз, и в иное время и в ином месте он вряд ли потрудился бы на него ответить. Но на этом затерянном в непроходимом болоте островке они говорили друг с другом как равные, начисто позабыв о разнице в своем положении, и слова сами просились на уста.

— Вульфгар — не мой отец, хотя так я его называю. Восемнадцать весен назад на эти места совершили налет викинги. Вульфгар тогда бежал из Эмнета, но моя мать, леди Трит, осталась здесь с грудным младенцем на руках, Альфгаром, моим единоутробным братом. Когда явились рейдеры, один из слуг сумел ночью вынести из деревни Альфгара, но мать поймали…

Эдрик медленно кивнул. Знакомая история. Но ответа на вопрос так и не было. В этих случаях действует свой порядок, во всяком случае, в отношении сильных мира сего. Муж вполне мог надеяться на то, что спустя некоторое время к нему дойдет весточка с невольничьих рынков Хедеби или Каупанга о том, что за леди такую-то просят выкуп, и называлась цена. Если же этого не происходило, он вправе был объявить себя вдовцом, жениться повторно, доверив серебряные браслеты новой избраннице, которой предстояло теперь воспитать ему сына. Иногда, впрочем, отлаженный этот порядок мог быть лет через двадцать расстроен появлением некоей выцветшей старухи, которая, покуда могла быть кому-то полезна, оставалась на Севере, а потом умудрилась, один Бог знает как, рассчитаться и с капитаном судна, который доставил ее к родным берегам. Такое случалось, но нечасто. Но все это равным образом не объясняет существования сидящего перед ним юноши.

— Всего через несколько недель мать вернулась. Она была беременна мною и клялась, что отцом моим стал сам ярл викингов. Когда я родился, она хотела назвать меня Хольфденом, ведь во мне половина крови — датская. Но Вульфгар проклял ее и заявил, что именем этим звали одного героя, короля, основавшего род Шиллингов, от которого ведут родословную короли Англии и Дании. Не по мне была такая честь. И назвали меня собачьим именем — Шеф.

Рассказчик опустил веки.

— Вот потому-то ненавидит меня мой отчим. Он хочет сделать меня рабом, чтобы все получил брат мой, Альфгар, а я бы остался ни с чем.

Многое в этой истории он утаил от слушателя: ни слова не сказал о том, как понуждал Вульфгар свою беременную жену выпить ядовитого зелья, которое убило бы младенца в ее утробе. О том, что спасло его лишь вмешательство отца Андреаса, который со всей страстностью воспротивился детоубийству, пусть даже то было дитя викинга. Как Вульфгар, снедаемый неистовым гневом и ревностью, завел себе наложницу, от которой явилась на свет прекрасная Годива, так что в конце концов в Эмнете росло сразу трое детей: законнорожденный Альфгар, Годива, дочь красавицы рабыни, и он, Шеф, сын Трит и викинга.

Ручной ковки клинок перешел от королевского тана обратно в руки хозяина. Загадка так и не прояснилась. Как же удалось бежать этой женщине? Викинги — не самые беспечные работорговцы.

— А как звали того ярла? — спросил он. — Который стал…

— Моим отцом? Мать говорит, что его звали Сигвард. Ярл с Малых островов. Знать не знаю, где это.

Посидев с минуту молча, они устроились поудобнее и заснули.

К вечеру следующего дня Шеф и Эдрик, поминутно озираясь, выбрались из зарослей камыша. С полными желудками, невредимые, приближались они к тому месту, где еще вчера стоял Эмнет.

Сожжены были все дома; от некоторых оставались только курганы пепла, другие ощетинились почерневшими балками. Не было больше ни усадьбы тана, ни окружавшего ее частокола, не было ни церкви, ни тесных мазанок, в которых ютились свободные, ни пристроек с односкатной крышей и землянок, служивших пристанищем рабам. Мимо пепелищ с отсутствующим видом ковыляли люди, шарили палками в пепле или присоединялись к группе, уже собравшейся у колодца.

Когда они подошли ближе, Шеф окликнул Труду, находившуюся в услужении у его матери.

— Расскажи мне, что здесь было. Остался ли кто-то…

Жуткий, оцепеневший взгляд, каким она, покачиваясь, разглядывала его, уцелевшего мужчину, при котором был меч и щит, заставил его умолкнуть.

— Пойди… пойди к своей матери…

— Мать осталась здесь? — Слабый лучик надежды вспыхнул в его сердце. Может ли быть, что и другие находятся здесь же? Удалось ли спастись Альфгару? А Годива? Что сталось с Годивой?

Служанка, неуклюже припадая на одну ногу, повела их за собой.

— Что у нее с походкой? — недоуменно пробормотал Шеф, глядя, как судорожно она ковыляет.

— Изнасиловали, — коротко бросил Эдрик.

— Да… Но ведь Труда — не девственница…

Эдрик ответил ему на незаданный вопрос:

— А насилуют по-разному. Например, четверо мужчин растягивают женщину в разные стороны, а пятый получает свое. Сухожилия рвутся, иногда и кости ломаются. А если она попытается вырваться, будет еще больнее.

Шеф вновь подумал о Годиве и стиснул рукоятку щита так, что хрустнули суставы. Видать, не только мужчинам приходится расплачиваться за проигранные сражения.

Они молча проследовали за хромой Трудой к наскоро сооруженному убежищу: на полуобгоревшие балки были наброшены доски, другим своим концом упиравшиеся в уцелевший участок изгороди. Дойдя до убежища, она заглянула внутрь, что-то негромко сказала и взмахом пригласила их зайти.

На подстилке из отрезков старой мешковины покоилась леди Трит. По запечатленному на ее потухшем лице выражению муки, по тому, как неловко раскинула она руки и ноги, нетрудно было догадаться, что ей пришлось разделить участь Труды. Шеф упал на колени. Рука матери коснулась его волос.

Слова ее было нелегко разобрать. Страшные воспоминания, казалось, отнимали у нее последние силы.

— Нас никто не предупредил об их приходе. Никто не успел пальцем пошевелить. Мужчины прискакали сюда сразу после битвы. Они никак не могли решить, что делать дальше. Эти свиньи похватали нас, пока те еще спорили. Они заявились сюда так быстро, что не все сразу поняли, в чем дело…

Подступившая боль заставила ее на минуту умолкнуть. Она остановила на сыне невидящий взор.

— Это звери… Всех, кто пытался им сопротивляться, они поубивали. Всех остальных они согнали и построили около церкви. К тому времени начал накрапывать дождь. Сначала они отобрали молодых и хорошеньких девочек, затем некоторых мальчишек. Для невольничьих рынков. А потом… они вывели пленников, захваченных в битве… и тогда…

Голос ее задрожал. Она подтянула к глазам замызганный кровью фартук.

— Тогда они заставили нас смотреть…

Голос ее захлебнулся в рыданиях. Через пару мгновений, будто бы о чем-то вспомнив, она неожиданно вздрогнула, сжала ладонь Шефа и впервые заглянула ему в глаза.

— Шеф, это был он. Тот самый, что был здесь в прошлый раз.

— Ярл Сигвард? — хрипло выговорил Шеф.

— Да. Твой… твой…

— Скажи, какой он из себя? Большой темноволосый человек с белыми зубами?

— Да. И вся рука унизана золотыми браслетами…

Замелькали в памяти мгновения боя. Сухой треск расколовшегося надвое клинка. Восторг, с которым он делает шаг и колет врага. Значит ли все это, что Бог уберег его от совершения страшного греха? Но если это так — куда же смотрел Бог потом?

— Разве он не смог защитить тебя, матушка?

— Нет. Он даже не попытался. — Голос Трит вдруг обрел твердость и непреклонность. — Когда они показали нам… то, что хотели, он разрешил им разойтись и сказал, что они могут грабить и развлекаться, пока не услышат звук рожка. Они разобрали себе рабов, привязали их друг к другу, а остальных — Труду, меня, всех тех, кого они уводить не захотели, — стали передавать из рук в руки… Потом он узнал меня, Шеф, и вспомнил! Я просила его только о том, чтобы он оставил меня для себя и не давал бы другим, но он рассмеялся и сказал, что… Сказал, что теперь я — старая курица, а не цыпленок, а куры, дескать, сами должны о себе позаботиться. Особенно те, которые летать умеют… И они потешались со мной так же, как с Трудой. Нет, мне досталось больше — они знали, что я — леди, и некоторым это показалось ужасно забавным. — Душевная мука и ненависть исказили ее лицо, заставили на минуту позабыть о страданиях тела.

— Но я ему кое-что сказала, Шеф! Я сказала, что у него есть сын. И что когда-нибудь он разыщет и прикончит его…

— Я все для этого сделаю, матушка… — Шеф замолчал, не решаясь задать следующий вопрос. Стоящий за его спиной Эдрик заговорил первым:

— Что они вам показали, леди?

И вновь рыдания заглушили ее слова. Не в силах более говорить, она лишь махнула рукой куда-то в сторону.

— Пойдемте, — молвила Труда. — Покажу вам, каково оно, милосердие викингов.

Пройдя вслед за ней через спаленный деревенский луг, они очутились у другого навеса, сооруженного у полуобвалившейся усадьбы тана. Рядом толпилась кучка поселян. Время от времени от нее отделялся человек, заглядывал внутрь и поспешно выходил наружу. Выражение, написанное на их лицах, было непросто разгадать. Горе? Злоба? Эти люди, решил Шеф, сражены каким-то жутким зрелищем.

Под укрытием стояла наполовину набитая сеном лошадиная кормушка. Шеф тут же узнал русые волосы и бороду Вульфгара. Впрочем, находящееся между ними бледно-восковое лицо с приплюснутым носом, выпирающими сквозь кожу костями принадлежало, казалось, трупу. И однако, тело это продолжало жить.

В первое мгновение Шеф не мог взять в толк, каким образом Вульфгар смог уместиться в лошадиной кормушке. Громадный человек, не меньше шести футов ростом. А кормушка — это Шеф помнил с первых порок своего детства — самое большее — пять… Здесь чего-то не хватает.

У Вульфгара какая-то беда с ногами. Колени его почти упираются в дно кормушки, но под ними виднеются только какие-то нелепые тряпки. Они в несколько слоев обмотаны вокруг культей. Спекшиеся разводы крови и гноя. Ударяет в нос запах разлагающейся плоти. Пахнет еще чем-то жженым.

С нарастающим ужасом Шеф замечает, что у тела этого также нет рук. То, что от них осталось, сложено у Вульфгара на груди. Обе культи перевязаны чуть пониже локтей.

За их спинами тихо лепечет голос:

— Они согнали всех нас к церкви, а потом вывели его. Бросили на бревно и топором отрубили руки и ноги. Сначала рубили ноги. Каждый раз они прижигали культю каленым железом, чтобы не дать ему умереть от потери крови. Он проклинал их, грозил расплатой, но затем начал умолять оставить ему хотя бы одну руку, чтобы он смог потом сам донести до рта кусок пищи. Они только посмеялись. А самый главный, ярл, сказал, что все остальное они ему оставят. Оставят глаза, чтобы он мог видеть красивых женщин, яички, чтобы он не перестал их желать. Но только никогда ему уже будет не спустить с себя штаны.

Никогда и ни в чем ему не обслужить себя самому, сообразил Шеф. Теперь во всех своих потребностях и отправлениях он целиком будет зависеть от других людей.

— Они сделали из него то, что они называют хеймнар, живой труп, — проронил Эдрик. — Слыхал я об этом и раньше. Только видеть пока не приходилось. Ладно. Не мучь себя, паренек. Заражение, адские боли, потеря крови. Долго он не протянет.

Вдруг, онемев от ужаса, оба почувствовали на себе застывший, источающий бесконечную злобу взор. Приоткрылись губы, и сухим змеиным шелестом коснулись их слуха слова:

— Трусы, беглецы… Ты убежал и бросил меня, мой мальчик. Этого я не забуду. И ты, королевский тан. Пришел сюда увещевать нас, призывать к оружию… Но где же ты был, когда сражение закончилось? Ну ничего, вы за меня не бойтесь. Я буду жить, чтобы за меня отмстили вам обоим. И твоему отцу, мой мальчик. Напрасно я когда-то вскормил его выродка… И пригрел заново его шлюху…

Глаза закрылись, голос умолк. Шеф и Эдрик вышли из-под навеса. Снова начинал накрапывать дождик.

— Не понимаю… — сказал Шеф. — Зачем им понадобилось это делать?

— На это я тебе не могу ответить. Но одно я знаю точно. Когда об этом узнает король Эдмунд, гнев его будет страшен. Грабежи и убийства во время перемирия — это уже стало привычно. Но сделать такое с одним из его приближенных, бывшим товарищем… Сначала он будет колебаться, ему придет в голову, что с преданными людьми надо обходиться бережнее. А потом, скорее всего, решит, что честь обязывает его свершить дело мести. Но это будет непростое решение… Хочешь поехать со мной, паренек? Сообща принесем королю эти вести… Тебя здесь за свободного не держат, а мне-то ясно, что из тебя выйдет воин. В Эмнете тебе больше нечего делать. Поедем со мной. Будешь мне прислуживать, пока не найдется для тебя хорошая кольчуга и добрый шлем. Если ты смог устоять в бою против самого ярла язычников, король включит тебя в свою свиту и не вспомнит о том, кем ты был в Эмнете.

Тяжело опираясь на посох, к ним подошла леди Трит. И Шеф наконец задал вопрос, пылавший в его мозгу с того самого мгновения, когда он увидел первый дымок над поверженным Эмнетом.

— Годива… Скажи мне, что они сделали с Годивой?

— Ее выбрал себе Сигвард. Они увезли ее в свой лагерь.

Шеф повернулся к Эдрику. Твердо, без всякого намерения оправдаться он прознес:

— Меня считают рабом и изменником… Скоро я буду и тем и другим. — Он сорвал с ремня пряжку, и щит грохнулся оземь. — Я отправляюсь в лагерь викингов под Стауром. Лишний раб им не помешает. А мне нужно что-то сделать, чтобы спасти Годиву.

— Ты не проживешь и недели, — сдавленным ледяной яростью голосом проговорил Эдрик. — И сдохнешь, как предатель. Предатель своего народа и короля Эдмунда. — И, резко развернувшись, он зашагал прочь.

— И Господа нашего Иисуса Христа, — добавил вышедший на свет из убежища отец Андреас. — Ты же видел дела язычников. Лучше быть рабом у христиан, чем королем среди таких, как они.

Шеф понял, что решение он принял сгоряча — даже чересчур сгоряча, если сказать всю правду. Но, раз решившись, он обречен был идти до конца. В голове теснилась круговерть мыслей. «Я пытался убить своего отца. Я оставляю своего приемного отца влачить жизнь растения. Мать моя будет ненавидеть меня за то, что сделал мой отец. Я потерял надежду обрести свободу, человека, который мог бы стать моим другом».

Только мысли эти сейчас ему не помогут. Все это сделано ради Годивы. Теперь он должен довести начатое до конца.

Боль буравила мозг, в ноздри въедался дым, а под самим телом что-то отчаянно барахталось. В ужасе Годива проснулась и шарахнулась было в сторону. Девушка, на которой она лежала, жалобно захныкала.

Взор ее понемногу привыкал к темноте. Оказывается, она находится в повозке. Повозка со скрипом переваливается из лужи в лужу. Через тонкий парусиновый верх в загроможденное человеческими телами пространство сочится свет. Девушки из Эмнета вповалку лежат друг на дружке. Ни на минуту не смолкает разноголосое стенание. Маленькое квадратное оконце на задней стенке вдруг темнеет, являя взору бородатую голову. Рыдание тут же сменяют визги: девушки судорожно вцепляются подругам в плечи, прячут головы за их спинами. Но голова лишь глумливо усмехнулась, сверкнув ослепительным оскалом, погрозила им взмахами бороды и скрылась.

Викинги! К Годиве сразу вернулась память. Пронеслись все события минувшего дня. Ватага воинов, паника, побег в полубеспамятстве через болота, возникший на ее пути мужчина, который хватает ее за юбку, всепроникающий ужас, охвативший ее, когда в первый раз в скудной на события жизни ее прижимает к себе взрослый мужчина…

Рука ее медленно скользнула к бедрам. Что они сделали с ней, пока она была без сознания? Голова раскалывалась надвое, однако тело не ведало ни муки, ни раздражения. Она девственница. По-прежнему девственница. Не могли же они ее изнасиловать так, чтобы она потом ничего не почувствовала?

Заметив ее движение, одна из девиц, дочь батрака, с которой как-то вздумалось поиграть Альфгару, процедила с плохо скрываемой злобой:

— Не бойся, они нас пока не трогали. Они же должны продать нас невредимыми. И тебя, девицу, тоже. Пока они не найдут тебе покупателя, можешь за себя не бояться. Ну а потом с тобой будет то же, что и со всеми нами.

Воспоминания обретали стройность. Заполненная поселянами площадь, которую со всех сторон оцепили викинги. На площадь втаскивают отца, он кричит, предлагает отпустить его в обмен на что-то… Потом — полено. Леденящий ужас, когда к распластанному у бревна отцу подступил человек с топором, и она понимает, чем он сейчас займется. Да… С воплем она кидается вперед, хочет выцарапать глаза их главному воину. Но ее ловит другой, которого тот зовет сыном. Теперь что? Робким касанием она ощупала голову. Опухоль. Сбоку от нее — пронизывающая боль. Но осмотрев пальцы, она не увидела на них крови. И тут же явилось воспоминание: викинг ударяет ее мешком с песком.

Не ей одной довелось подвергнуться такому же обращению: разбойники были не новички в своем деле и без долгих разговоров управляли человеческим стадом. В начале набега, действуя мечами и топорами, пиками и щитами, они очищали деревню от оставшихся в ней мужчин. Но следующие жертвы надо было оглушать, а для этого не сгодились бы даже обух топорика или тупая сторона меча. Удар может пойти вкось, раздробить череп, отхватить часть уха, еще как-нибудь покалечить товар. Даже кулак здесь не выход. К тому же пущенный в ход с плеча мужчины, привычного бороться веслом с волнами. Кто же купит девчонку с перебитой скулой или свернутой на сторону челюстью? Разве что скряги с каких-нибудь далеких островов, но только не купцы, которые закупают товар для Испании или для привередливых дублинских королей. А потому в команде Сигварда — как и во многих других — люди, ответственные за доставку рабов, держали у себя под перевязью или приторачивали к щитам продолговатые колбаски из добротно прошитой холстины и плотно набитые сухим песком, который отыскивали в особых местах по дюнам Ютландии или Сконе. Стоит хорошенько тяпнуть такой колбаской — и товар будет лежать смирно, во всяком случае, лишних хлопот не доставит. Ни риска, ни убытков.

Сдавленным от страха голосом девушки начали перешептываться. Они рассказали Годиве, что случилось с отцом. Потом она услышала о судьбе Труды, Трит и остальных. О том, как всех их погрузили в эту телегу и повезли по дороге, ведущей к побережью. Что-то их ждет теперь?

К вечеру следующего дня Сигвард, ярл с Малых островов, также ощутил приступ хандры, хотя по гораздо менее очевидной причине. Желудок его урчал, наполненный отборной английской говядиной, рука сжимала кубок с элем. Развалившись в удобной позе за столом, накрытым для ярлов в огромном шатре армии сынов Рагнара, он слушал, как сын его, Хьёрвард, повествует об их походе. Тот был еще совсем юным воином, но говорить умел хорошо. Приятно, что другие ярлы, и сами Рагнарссоны, видят, что у него есть молодой крепкий мальчик, с которым в будущем придется считаться.

Что же тогда было не так? Не из тех Сигвард был людей, что любят ворошить воспоминания, однако прожил он на свете немало лет и знал, что не стоит отмахиваться, когда от надвигающейся угрозы пробегают по телу мурашки.

Возвращение прошло на редкость гладко. Поезд с людьми и добычей он повел не обратно к Узу, а к речушке Нин. А воины, оставленные стеречь корабли на иловой отмели, обменивались тем временем с подоспевшими англичанами издевками, иногда, забавы ради, стрелами, наблюдали за тем, как те упорно стягивают силы — гребные шлюпки и рыбацкие лодки всех мастей, — а затем, в условленное время, втащили легкие якоря в ладьи и спокойно спустились с отливной волной вниз по реке, а дальше прошли под парусами вдоль побережья к оговоренному месту встречи, оставив англичан изнывать в бессильной ярости.

Да и собственный его путь к тому месту также прошел вполне успешно. Самое же важное заключается в том, что ему удалось в точности выполнить указание Змеиного Глаза: каждое поле, каждая крытая тростником кровля предавалась огню. Не было колодца, который не забросали бы напоследок трупами. Уроков на будущее — сколько душе угодно. Вполне жестоких. Остались пригвожденные к деревьям. Остались изувеченные, которым еще хватит сил рассказать, что они видели и пережили.

«Делай так, как поступил бы на твоем месте Ивар». Так сказал ему Змеиный Глаз. Что ж, коль речь зашла о жестокости, Сигвард и не чает состязаться здесь с Бескостным, однако никто его не упрекнет в том, что он плохо старался. Поработал он на совесть. А земля эта еще несколько лет будет приходить в себя.

Нет, не эти воспоминания уязвляют его. Они-то как раз способны утешить. Если и впрямь есть какая-то червоточинка, то надо искать ее раньше… Скрепя сердце Сигвард вынужден был признать, что тревогу его рождает память о той самой стычке в начале похода. Четверть века ходит он в битву перед строем своих воинов, сотня человек пала от его рук, тело его иссечено рубцами и шрамами. Да и эта схватка ничего, кроме легкой разминки, не предвещала. Но так не случилось. В этот день, как обычно, безо всякого труда прорвался он сквозь первый ряд англичан, едва ли не брезгливо отшвырнул прочь вставшего у него на пути светловолосого тана и готов был продраться через вторую линию, тоже, по обыкновению, разрозненную и неуправляемую.

И вдруг, словно из-под земли, прыгнул на него этот мальчишка. У него ни шлема, ни нормального меча не было. Недавно освободившийся раб или беднейший из детей батрака. Но дважды он отражал его удары, а на второй раз его собственный меч сломался надвое, а сам он, потеряв устойчивость, отвел руку со щитом. И если уж договаривать все до конца, заключил Сигвард, если б это была схватка один на один, лежать бы ему сейчас в сырой земле. Спасли его только навалившиеся с обеих сторон воины. Вряд ли, конечно, кто-то обратил внимание, и, однако, если только это так… тогда какие-нибудь сорвиголовы, те, которые идут за ним в первом ряду, или просто неугомонные забияки могут прямо сейчас, когда он выйдет из-за стола, бросить ему вызов.

Сможет ли он устоять против них? Достаточно ли силен Хьёрвард, чтобы они побоялись его последующей мести? Возможно, он уже немолод и для настоящего дела не годен. Если уж он не смог совладать с едва вооруженным мальчишкой, притом англичанином, то так оно, должно быть, и есть.

Во всяком случае, сейчас он сделает одну разумную вещь. Заручиться расположением Рагнарссонов никогда не помешает. Хьёрвард уже почти закончил рассказ. Сигвард повернулся на стуле и кивнул двум своим оруженосцам, которые стояли у входа в шатер. Кивнув в ответ, те поспешно удалились.

— …а достигнув берега, мы подожгли телеги, бросили туда пару керлов, которых отец мой в своей мудрости прихватил заранее, и принесли жертву Эгиру; потом забрались в ладьи, прошли вдоль берега к устью реки — и вот мы перед вами! Мы, люди с Малых островов, ведомые славным ярлом Сигвардом, и я, его законный сын Хьёрвард, служим вам, сыновья Рагнара, и готовы сражаться дальше!

Стены шатра содрогнулись от взрыва рукоплесканий, громыхания кубков, лязганья ножей. Такое начало войны согревало души воинов.

Змеиный Глаз встал и посмотрел на Сигварда.

— Мы говорили тебе, что всю добычу ты можешь оставить себе. И ты это заслужил. Поэтому не бойся, расскажи нам, что тебе на сей раз перепало. Расскажи, много ли ты унес? Достаточно ли для того, чтобы купить себе домик в Зеландии?

— Немного, совсем немного. Ферму на это не купишь, — произнес Сигвард, стараясь перекричать вой недоверчивых. — С этих нищих танов одна мелкая пожива. Вот подождите, когда великая, непобедимая Армия порезвится в Норидже! Или в Йорке! Или в Лондоне! — Теперь уже вовсю звучали вопли одобрения. На губах Змеиного Глаза мелькнула улыбка. — Надо бы нам выпотрошить золотишко из монастырей. Вот где его полно! Жрецы-христиане выкачали его из этих олухов с юга. А здесь, в деревнях, золота нет, да и серебра — мало… Но кое-что мы все-таки прихватили, и я готов сейчас поделиться лучшим. Дайте-ка я покажу вам самый лакомый кусочек!

Он повернулся и подал знак своим дружинникам. Те провели между столами кого-то, целиком скрытого под накинутым на голову и подвязанным веревкой мешком. Подтолкнув ее к главному столу, воины одним движением перерубили веревку, а следующим стащили с головы мешок.

Щурясь на свет, перед ордой бородатых мужчин стояла Годива. Кто-то разинул рот, кто-то с силой сжал кулаки. Она отпрянула, завертела головой и вдруг встретилась взглядом с самым высоким из вождей, бледным человеком с застывшим лицом и студенистыми глазами, глазами, что никогда не мигали. Она вновь начала озираться и едва ли не с облегчением остановила взор на Сигварде, единственном, кого она здесь знала.

Среди этих звероподобных людей она была все равно что цветок среди замызганного сырой землей сорняка. Светлые волосы, шелковистая кожа, пухлые губы, ставшие еще более прелестными теперь, когда она их со страху приоткрыла. Сигвард вновь кивнул, и один из его людей ухватил за подол платья и принялся что есть силы раздирать его, пока наконец ткань не распоролась. Потом, не обращая внимания на ее крики и противодействие, он сорвал с нее платье. Кроме сорочки, на девушке ничего больше не было. Юное тело пожирали десятки взглядов. Обмирая от ужаса и стыда, она сложила на груди руки крест-накрест и уронила голову в ожидании своей участи.

— Ее я делить ни с кем не стану! — вскричал Сигвард. — Такую, если поделишь, можно испортить. А потому я хочу подарить ее. С благодарностью и надеждой я дарю ее человеку, который отправил меня в этот поход. Пусть он наслаждается ею долго, бурно и счастливо. Я отдаю ее человеку, который, мудрейший во всей Армии, выбрал меня. Тебе я дарю ее. Тебе, Ивар!

Проревев последние слова, он воздел руку с кубком. Не сразу он сообразил, что в ответ он слышит не дружный рев, а только смущенное перешептывание людей, сидящих в самом дальнем конце стола, которые, как и он сам, знали Рагнарссонов недолго и пришли в Армию последними. Не было видно ни одного поднятого кубка. На лицах людей было написано смущение и недовольство. Некоторые отводили взгляды.

И вновь пробежал холодок по спине Сигварда. Может быть, надо было сначала спросить, подумал он. Может, есть тут какая-то загвоздка, о которой он не знает. Но только что может быть дурного в его поступке? Он дарил часть своей добычи, да такую ценную, что любой мужчина счастлив был бы ее принять, и делал это прилюдно и торжественно. Кому плохо от того, что он преподнес эту девочку — девственницу и такую красотку — Ивару? Ивару Рагнарссону. По прозвищу… да поможет ему всемогущий Тор… Почему у него такое прозвище?! Жуткая догадка осенила Сигварда. Ведь должно же быть объяснение этому прозвищу.

Бескостный.

Спустя пять дней после этих событий Шеф с товарищем приникли к земле. Со всех сторон от маленькой рощицы простирались открытые заливные луга. Чуть больше мили отделяло их от копошащихся в земле викингов. На мгновение выдержка им изменила.

Выбраться на волю из дымящихся развалин Эмнета оказалось совсем не сложно, хотя в любой другой день именно над этим должен был бы поломать себе голову беглый раб. Но Эмнету хватало своих забот. Так или иначе, никто не пожелал заявить свои права на Шефа, а Эдрик, который, вообще говоря, в силу своей должности мог бы воспрепятствовать англичанину переходить на сторону викингов, казалось, решил умыть руки. Шеф без помех собрал свои скудные пожитки, извлек запасы еды, что хранились в укромном погребе, и стал готовиться в дорогу.

И все-таки один человек его выследил. Пока он стоял и раздумывал, не пойти ли ему поклониться напоследок матери, он вдруг заметил в двух шагах от себя замершую на месте тощую фигуру. То был Ханд, друг его детских лет, по обеим линиям происходивший от рабов и, пожалуй, самый бесправный и обездоленный человек во всем Эмнете. И однако Ханда было за что ценить. Никто в округе — не исключая самого Шефа — так досконально не изучил болота. Ханд мог без единого звука подплыть к гнезду куропатки и вытащить оттуда самку. В вонючей душной халупе, в которой он ютился вместе с родителями и их бессчетным потомством, часто находил приют детеныш выдры. Рыба, казалось, сама прилипала к его рукам, и он не испытывал нужды ни в лесе, ни в сетях, ни в удочке. Не было растения, свойства и названия которого не знал бы Ханд. И хотя был он на две зимы моложе Шефа, простые жители деревни уже вовсю обращались к нему как к лекарю или за целебным зельем. Со временем из него мог вырасти могущественный человек. Его бы уважали и боялись даже богачи и знать. Или бы попытались избавиться от него. Даже добрейший отец Андреас, которому Шеф обязан своим существованием, и тот несколько раз взирал на Ханда с опаской и подозрительностью. Мать Церковь не признает соперников.

— Я хочу пойти с тобой, — сказал Ханд.

— Это опасно.

Ханд ничего не ответил, что происходило всякий раз, когда он решал, что потребность в словах отпала. Ведь опасно было и оставаться в Эмнете. А объединившись, Шеф и Ханд, каждый на свой лад, могли оказать друг другу поддержку.

— Если ты пойдешь со мной, тебе придется снять с себя этот ошейник, — произнес Шеф, указывая на железный обруч, сомкнутый на шее у Ханда. — Сейчас самое время сделать это. До нас никому нет дела. Я принесу инструменты.

Стараясь не привлечь к себе внимания, они вышли из деревни и скрылись в болотах. Но и здесь избавиться от рабского хомута оказалось непросто. Хотя Шефу, который заранее заправил под ошейник тряпки, удалось распилить его, не соскоблив и не порезав кожу на шее Ханда, продеть теперь щипцы и таким образом разогнуть кольцо было еще труднее.

Наконец, потеряв терпение, он обмотал тряпками ладони, ухватился за ошейник, выгнул его разорванные концы в стороны…

На шее у Ханда под железным оказалось другое кольцо, из мозолей и рубцов. Бывший раб повертел в руках разомкнутый ошейник.

— Не знаю человека, который мог бы такое сделать, — заметил он.

— Нужда всему научит, — снисходительно бросил Шеф. И все же в глубине души он был польщен. Тело его налито здоровой силой, он дерется один на один с могучим воином, а теперь он волен идти куда ему вздумается. Он, правда, еще не знает, как это сделать, но должен найтись способ вызволить Годиву, и только тогда он сможет смириться с несчастьями, постигшими его семью.

Без лишних слов они тронулись в путь. Но с первых же шагов их подстерегали опасности. Шеф допускал, что им придется сторониться любопытных, часовых, направляющихся к местам сбора рекрутов. И однако уже через несколько часов выяснилось, что вся Восточная Англия жужжит и мечется, как разрушенное осиное гнездо. По всем дорогам скакали верховые. У околицы каждой деревушки поджидали вооруженные отряды крестьян, подозрительно и враждебно встречавшие любого незнакомца. После того, как один такой отряд решил задержать их, оставив без внимания рассказ о том, что они посланы Вульфгаром одолжить у его родича скот, они вырвались и пустились наутек, увертываясь от пущенных вдогонку пик. Тогда им удалось быстро уйти от преследователей. Но было ясно, что все эти люди получили какой-то приказ и намерены ему следовать с необыкновенным единодушием. Казалось, самый воздух содрогается от людского гнева.

Последние два дня, когда начались поля, Шефу и Ханду приходилось, каждый раз долго, до изнеможения, передвигаться от изгороди к изгороди ползком. Животы собирали обильный слой грязи. Но и тогда они видели снующие мимо них патрули — верховые, под началом какого-нибудь тана или человека из королевской дружины, или же, что было самым неприятным, пешие, которые медленно, крадучись, ступали по полям, придерживали набитые тряпьем ножны, дабы не спугнуть недруга клацаньем или скрежетом оружия, тащили с собой луки и охотничьи пращи, ибо надеялись поразить его из засады. Естественно, они рассчитывали подкараулить викингов или, во всяком случае, удержать их от попыток разбойных вылазок. Но в то же время они с превеликим удовольствием схватили и прирезали бы горстку людей, если б им взбрело в голову принять их за приспешников или соглядатаев викингов.

Лишь последние несколько миль дозоров поубавилось, и объяснялось это, как вскоре поняли оба, тем, что теперь они шли по местам, в которых хозяйничали разъезды викингов. Обойти их легче, но зато встреча с ними еще более опасна. Раз они заметили под сенью небольшой рощи застывших в безмолвии мужчин — человек пятьдесят, все верхом, все при оружии, на плечи закинуты огромные топорища; будто серые маковки лесных колючек, ощетинились боевые пики. Их и видать издалека, да и уйти нетрудно. Но только чтобы отбиться от них или заставить убраться восвояси, англичанам придется собрать целую армию. А деревенским дозорам лучше сюда не соваться.

И то были люди, милосердию которых они готовились довериться! Теперь все казалось сложнее, чем несколько дней назад в Эмнете. Поначалу у Шефа зародилось смутное желание явиться в лагерь и объявить, что он и есть сын Сигварда. Была, однако, слишком большая вероятность того, что он будет узнан даже после столь недолгой встречи, что была у него с отцом. Какая же злая судьба свела его в бою с единственным человеком во всем лагере, который мог бы принять их с миром! И вот теперь именно встречи с Сигвардом они должны избежать любым способом.

Примут ли викинги пополнение? У Шефа ныло сердце от предчувствия, что для этого потребуется нечто большее, чем решимость и меч собственной заточки. От положения рабов они, правда, не должны отказаться. И вновь у него защемило сердце. Сам-то он, пожалуй, еще сгодится как работник или гребец в какой-нибудь заморской стране. Но Ханд… Его достоинства в глаза не бросаются. Захотят ли викинги отпустить его, как рыбешку, из которой ухи не сваришь? Или они найдут еще более легкий способ избавиться от лишней обузы? Прошлым вечером, когда они впервые разглядели очертания лагеря, от зорких глаз юношей не укрылась процессия, вышедшая за ворота лагеря. Воины вырыли яму, подкатили скрипучую телегу и бесцеремонно вывалили вниз с дюжину тел. В пиратском лагере люди мрут как мухи.

Шеф вздохнул.

— За день ничего не изменилось… Но рано или поздно нам придется сдвинуться с этого места.

Ханд схватил его за плечо.

— Тихо. Послушай… Ты разве ничего не слышишь?

Юноши завертели головами. Откуда-то издалека нарастал гул. Голоса. Пение. Наконец они поняли, что звук доносится с другой стороны небольшой возвышенности, ярдах в ста по их левую руку, где заливные луга постепенно смешивались с диким выгоном.

— Похоже на пение монахов из монастыря в Эли, — пробормотал Шеф. Дурацкая мысль. Монахов и священников теперь и за двадцать миль отсюда не сыщешь.

— Ну что, посмотрим? — спросил шепотом Ханд.

Вместо ответа Шеф медленно, с опаской пополз в сторону, откуда горланили зычные голоса. В этих местах никого, кроме язычников, быть не может. А все же повстречать их в маленькой компании может оказаться безопаснее, чем явиться на глаза целой Армии. Перед тем как просто встать и зашагать по открытому полю, лучше попытать еще одну возможность.

Они уже одолели с быстротой ящериц половину расстояния, когда Ханд надавил Шефу на запястье. Не проронив ни слова, он указал на пологий склон возвышенности. Там, в двадцати ярдах от них, под раскидистым старым боярышником, неподвижно застыл человек, что-то внимательно высматривавший у себя под ногами. Он опирался на огромный топор в две трети собственного роста. Здоровенный детина с мясистой шеей, широкий и костью, и телом.

Во всяком случае, на заправского бегуна он не похож. А если он стоит в карауле, то и место выбрал себе далеко не лучшее. Юные англичане переглянулись. Викинги, знамо дело, великие мореходы. Но по части проворности им еще многому надо учиться.

Подобно змее, прошнырнул Шеф мимо часового, пронесся через кустики папоротника и кинулся в заросли дрока. Ханд не отставал от него ни на шаг. Тем временем пение впереди оборвалось, сменившись чьим-то говором. Но то была не простая речь. Скорее заклинание… Проповедь… Неужели есть среди язычников такие, кто втайне исповедуют христианство? Шефа разбирало любопытство.

Подкравшись еще на несколько ярдов, он тихонько раздвинул стебли папоротника. Внизу, окруженная со всех сторон лесом, лежала небольшая лощина. На ней-то, образуя круг с неровными краями, и сидят сорок, а то и пятьдесят мужчин. При всех мечи и топоры, хотя пики воткнуты в землю, щиты прислонены к спинам. Они сидят внутри окружности, очерченной с помощью дюжины пик и протянутой между ними веревки, с которой свободно свисают гроздья рябины, известной в Англии как быстроцвет, и сейчас, осенью, особенно поражающей своим великолепием. В центре огороженного пространства, бросая блики на лица мужчин, горит костер. Рядом с ним наконечником вверх воткнуто в землю копье. Отливает серебром древко.

У костра, спиной к тайным свидетелям этой сцены, стоял человек, который, судя по звукам его речи, обращался теперь к сидящим вокруг него людям то ли с внушением, то ли с неким призывом. В отличие от прочих присутствующих, да и в отличие от всех до этого виденных Шефом людей, рубаха и штаны этого человека были не естественного цвета домашней пряжи и даже не пропитаны зеленой, коричневой или голубой краской. Словно изнанка яйца, они сияли ослепительно белым цветом.

В правой своей руке он придерживал молот — друг кузнеца, с коротким черенком и с двумя бойками. Пытливый взор Шефа остановился на первом ряду сидящих мужчин. На каждой шее — цепь. На каждой цепи — амулет, лежащий поверх рубахи. Амулеты были разные: меч и рог, фаллос и ладья. Но по меньшей мере у половины мужчин на груди лежало по маленькому молоту.

Резким движением выпрямившись во весь рост, Шеф начал спускаться в ложбину. В то же мгновение пятьдесят человек одновременно вскочили на ноги и обнажили мечи. Раздались грозные окрики. Откуда-то сзади послышалось изумленное бормотание, потом — шлепанье сапожищ по папоротнику. Часовой наконец опомнился, сообразил Шеф. Но не стал оборачиваться.

Человек в белых одеждах неторопливо повернулся к нему лицом и смерил его взглядом. Некоторое время они молча всматривались друг в друга поверх увешанной гроздьями веревки.

— И откуда же ты пришел? — спросил человек в белом. По-английски он говорил неправильно, с сильным акцентом, заметно картавя.

«Как же мне ему отвечать? — подумал Шеф. — Сказать, что из Эмнета? Из Норфолка? Так ведь для них это пустой звук».

— Я пришел с Севера, — громко объявил он.

Десятки мелькавших перед ним лиц поменяли выражение. Недоумение? Признание? Недоверие?

Человек в белом жестом приказал своим людям стоять смирно.

— И какое у тебя дело до нас, людей Асгардвегра — Пути в Асгард?

Шеф поднял руку и показал на молот в руке язычника. Потом — на его амулет.

— Я — кузнец, как и ты. Я собираюсь учиться.

Кто-то за его спиной переводил слова остальным. Шеф чувствовал, что слева от него уже вынырнул из тьмы Ханд, что сзади сгущаются над их головами тучи. Но он не сводил глаз с лица человека в белом.

— Покажи мне, чего ты достиг в своем ремесле.

Шеф выдернул меч из ножен и, как недавно на островке в болотах, вручил его другому человеку. Молотобоец долго вертел его в руках, пристально изучал поверхность, несколько раз несильно сгибал и разгибал клинок, соскреб ногтем большого пальца слой изменившей цвет лезвия ржавчины.

— Горн у тебя был холодный, — промолвил он. — Или не хватило терпения. Эти стальные полоски, когда ты их скручивал, были неровные. Но все равно это славный клинок. Хотя с первого взгляда так о нем не скажешь… Да и о тебе тоже. Скажи-ка мне, юноша, — и не забудь, что смерть стоит за твоими плечами, — скажи мне, чего ты на самом деле здесь ищешь. Если ты только беглый раб, как и твой друг, — он выразительным жестом показал на шею Ханда, которая не могла его не выдать, — тогда, скорее всего, мы вас отпустим. Если же ты всего-навсего трус, желающий перебежать в стан победившего недруга, — что ж, тогда, пожалуй, мы тебя убьем. Но может быть, ты ни то и ни другое. Что-то третье. Или кто-то третий. Говори же, чего ты хочешь?

«Я хочу спасти Годиву». Это было последнее, что успел подумать Шеф. Он еще раз взглянул в глаза языческому жрецу и вложил в свои слова всю искренность, на какую оказался способен:

— Ты — великий кузнец. А христиане мне больше учиться не дадут. Я хочу стать твоим учеником. Твоим подмастерьем.

Человек в белом довольно хмыкнул и протянул Шефу меч костяной рукоятью вперед.

— Опусти топор, Кари, — сказал он кому-то, стоящему за их спинами. — Здесь вовсе не все так просто… Я возьму тебя в подмастерья, юноша. А если друг твой на что-то годен, то пусть и он учится. Сядьте-ка пока в сторонку, мы должны закончить начатое дело. Меня зовут Торвин, что означает «друг Тора», бога всех кузнецов. Какие имена носите вы?

Шеф тут же залился краской и опустил веки.

— Друга моего зовут Ханд, — сказал он. — А значит это — «пес». Да и у меня самого имя совсем собачье… Мой отец… Нет, отца у меня нет. Люди называют меня Шеф.

В первый раз за время беседы лицо Торвина обнаружило признаки удивления.

— У тебя нет отца? — пробормотал он. — И зовут тебя Шеф… Но это совсем не собачье имя. Тебя, я вижу, ввели в заблуждение.

Когда они потянулись к лагерю, у Шефа душа ушла в пятки. Боялся он не за себя, а за Ханда. Торвин велел им сидеть и ждать рядом, пока не закончится это странное собрание; сначала Торвин продолжил свою речь, затем на гортанном норвежском велось какое-то обсуждение, смысл которого Шеф едва понимал, после чего из рук в руки стал с торжественным видом передаваться мех с каким-то напитком. В конце концов все собравшиеся разбились на маленькие группки и принялись одновременно возлагать руки на различные предметы — на молот Торвина, на лук, горн, меч; на что-то, видом своим напоминавшее засушенный конский пенис. Никто, однако, не дотронулся до серебряного копья; наконец Торвин шагнул к нему, ловко разломал его надвое и завернул обе части в холщовый мешок. Спустя несколько минут круг был разобран, огонь потушен, пики вновь обрели хозяев. Воины начали устало разбредаться в разные стороны группами по четыре или по пять человек.

— Мы — люди Пути, — уклончиво объяснил он своим двум спутникам, по-прежнему с трудом подбирая английские слова. — Многие желают это скрыть. Особенно в лагере Рагнарссонов. Но про меня-то они все знают, — он подергал висящий на шее амулет, — потому что я — мастер. Да и ты многое умеешь, юный подмастерье. Может, тебе это пригодится… А твой друг? Что он умеет делать?

— Могу вытащить зуб изо рта, — совершенно неожиданно произнес Ханд.

Полдюжины окружавших их воинов издали веселое урчание.

— Теnn dragat — сказал один из них. — That er ithrott.

— Он говорит, что уметь вырвать зуб — тоже большое достижение, — перевел Торвин. — Что, это правда?

— Правда, — поддержал друга Шеф. — Но он хочет сказать, что не всегда решает сила. Во-первых, здесь нужно уметь ловко повернуть руку. И еще — знать, как растет зуб. Но кроме того, он может излечить от лихорадки.

— Зубодер, костоправ, целитель… — проговорил Торвин. — И женщины, и воины всегда готовы приветить хранителя пиявок. Можно устроить его к моему другу Ингульфу. Если только мы сумеем туда добраться… Слушайте меня, вы оба. Если нам удастся добраться до места — моей кузни и палатки Ингульфа, — тогда все в порядке, мы в безопасности. До тех пор, пока… — Он покачал головой. — У нас хватает недоброжелателей. Но есть и кое-какие друзья. Ну как, готовы попытать счастья?

Оба повернулись и безмолвно пошли за ним следом. Только золото ли это их молчание?

По мере того как они приближались к лагерю викингов, он приобретал все более грозные очертания. Во-первых, он был обнесен со всех сторон высоким насыпным валом и рвом. Каждый участок вала был не меньше фарлонга длиной. Уйма работы, подумал Шеф. Сколько земли перелопачено! Неужто это означает, что они вознамерились тут остаться надолго, коль скоро они не пожалели таких усилий? Или викинги просто иначе не могут и следуют установившемуся порядку вещей?

Вал венчал частокол из обструганных на концах бревен.

Тоже в фарлонг длиной. Двести двадцать футов. И четыре стороны — но нет, по складу местности Шеф вдруг понял, что с четвертой стороны лагерь окаймляла речка Стаур. Через какое-то время он даже увидал носы ладей, отражавшихся в тихих водах Стаура. Он недоумевал, пока не сообразил, что викинги, не желая так просто расставаться с самым бесценным своим сокровищем — кораблями, втащили, должно быть, их на местную иловую отмель, поставили их в цепь, так что они сами образовали одну из стен укрепления. Большого укрепления. Насколько же большого? Три стороны. Три раза по двести двадцать ярдов. И каждое бревно в частоколе, должно быть, в фут шириной. Три фута — это ярд.

Как нередко бывало, ум Шефа разными ухищрениями пытался совладать с числами. Трижды три по двести двадцать… Наверно, существует способ узнать ответ на эту задачу, только сейчас Шеф однозначного решения найти не может. Так или иначе, бревен здесь видимо-невидимо, причем некоторые из них очень толстые — таких здесь, в низинах, если и захочешь, не найдешь. Значит, они привезли эти бревна с собой, на своих ладьях… Шеф вдруг начал смутно догадываться о существовании неизвестного ему доселе понятия. Правда, он не знал, как оно может называться. Возможно, это называется обдумывать заранее. Все предусмотреть. Подготовить себя ко всему, что бы ни случилось. Эти люди рады возиться с любой мелочью, если то пойдет им на пользу. Внезапно он понял, что война для них — это не просто повод проявить отвагу, стяжать славу, призвать к подвигам или получить в наследство фамильное оружие. Это — их ремесло, труд, подразумевающий лопаты и бревна, долгую подготовку и богатую добычу.

Чем ближе они подходили к валу, тем заметнее становились группы людей, многие из которых просто предавались забавам или бездельничали. Присевшие возле огня на корточки воины, по-видимому, поджаривали бекон. Другие метали в цель дротики. В своих неряшливых шерстяных блузах они здорово смахивали на англичан. Но бросалась в глаза и разница. Шеф привык к тому, что на каждые несколько человек обязательно должна существовать своя доля увечных, во всяком случае, не способных занять место в строю: у кого была сломана рука или нога, у кого-то кривая спина, кто-то не вышел ростом, у кого-то из-за болотной лихорадки нелады со зрением, а у некоторых старые раны головы привели к расстройству речи. Не то эти молодцы. Не каждый из них богатырь, но, с удивлением отметил Шеф, все, как один, проворные, крепкие, сноровистые. Были среди них юноши, но не юнцы. Были отважные, даже седые воины, но не было немощных стариков.

В глаза бросались и лошади. Стреноженные, пущенные на выпас. Сколько же лошадей требуется такой армии, и сколько пастбищ нужно для них найти! Есть тут свой подвох. Шеф вдруг понял, что он рассуждает как враг, как враг, изыскивающий возможности для нападения. Ни королем, ни таном он не был, но по собственному опыту очень хорошо знал, что самый бдительный пастух за таким гуртом ночью не уследит. Несколько болотных обитателей без труда могли бы подкрасться к животным, сколько дозоров ни выставляй. Ночная засада тоже была бы кстати. С каким бы чувством викинги уходили на эти дежурства, коли дежурные завели бы привычку не возвращаться по утрам домой?

Когда же они подошли к месту, где располагался вход в лагерь, Шеф вновь упал духом. Викинги не потрудились соорудить ворота, что само по себе было очень красноречиво. Дорога вела через проем в стене около десяти ярдов шириной. Словно бы викинги говорили: «За нашими стенами мы держим добычу и рабов. Но ни от кого прятать мы их не собираемся. Хотите потягаться с нами силой — смелей, подходите ближе. Посмотрим, сумеете ли вы справиться с нашими часовыми. Не в этих бревнах наша сила, а в топорах, что их пообтесали».

У прохода стояли или валялись на земле множество воинов, от сорока до пятидесяти человек. Вид у них был предельно воинственный. В отличие от людей, которые повстречались им снаружи, эти были облачены в кольчуги или кожаные жилеты. Копья собраны в горку, щиты лежат под рукой. Откуда бы ни исходила тревога, эти люди за пару секунд будут готовы к бою. Поравнявшись с ними, Шеф, Ханд, Торвин и сопровождавшие их люди, в общей сложности восемь человек, подверглись самому пристальному осмотру. Смогут ли они без помех войти в лагерь?

Вперед выступил могучий воин, в упор оглядел группу входящих, всем своим видом давая понять, что от него не укрылось присутствие в ней двоих чужаков. Наконец он кивнул и ткнул большим пальцем в сторону центра лагеря. Когда они миновали часовых, до их ушей долетел его зычный окрик.

— Что он сказал? — пролепетал Шеф.

— Сказал, что ответит за вас моя голова, а не его.

Они уже шли по территории лагеря.

Внутри, казалось, царила полная сумятица. Не сразу за ее внешними проявлениями угадывались разумный порядок и неукоснительная целесообразность. На каждом шагу им встречались люди, которые что-то стряпали, болтали, играли в бабки, сидели на корточках возле игральных досок. Повсюду простирались бесконечные ряды парусиновых палаток на крепко-накрепко расчаленных оттяжках. И при этом дорожка, по которой они продвигались, была заботливо очищена от малейшего препятствия. Ровной полоской — шириной шагов десять — бежала она вперед; даже мелкие лужицы были тщательно присыпаны гравием, и на притоптанной земле отчетливо видны были колеи от проезжавших телег. «Эти люди трудятся не покладая рук», — вновь подумалось Шефу.

Они шли вперед, не сбавляя шагу. Ярдов через сто от входа, что, по подсчетам Шефа, примерно соответствовало середине лагеря, Торвин остановился и пальцем поманил их обоих.

— Я должен говорить шепотом, потому что здесь становится очень опасно. В этом лагере люди знают разные языки. Сейчас мы перейдем основный коридор, который идет с севера на юг. Направо, к югу, рядом с кораблями стоят шатры Рагнарссонов и их личной свиты. По доброй воле ни один разумный человек туда не забредет. Поэтому мы переходим коридор и сразу двигаемся к моей кузне, в сторону противоположных ворот. Идем напрямик, даже не оглядываясь по сторонам. Как только доберемся до кузни, тут же заходим внутрь. Так что соберитесь с духом. И не показывайте, что торопитесь.

Пока они шли по широкому проходу, Шеф упорно смотрел себе под ноги. Но уже вскоре пожалел, что не отважился хотя бы на одно мгновение бросить взгляд в сторону. Ведь он явился сюда из-за Годивы — и где же теперь ее искать? Предстать перед ярл ом Сигвардом он не захотел…

Вокруг них теперь вновь мельтешили толпы вооруженных людей. Наконец они почти вплотную приблизились к восточному частоколу. Здесь, в некотором отдалении от остальных палаток, находилось наспех сооруженное укрытие, встречавшее их настежь открытым входом, внутри же виднелись знакомые приметы кузнечного ремесла: наковальня, глиняный горн, трубы, мехи. Вокруг жилища были натянуты веревки, украшенные ярко-красными сполохами свисавшего с них быстроцвета.

— Вот мы и пришли, — облегченно вздохнув, проговорил Торвин и повернулся к Шефу. Вдруг он скосил взгляд чуть в сторону, после чего с лица его немедленно сошла краска.

Шеф обернулся, готовя себя к самому худшему. Человек, стоявший перед ним, был необыкновено высок ростом. Шеф вдруг понял, что взирает на того снизу вверх; понял, что за последние месяцы случалось это крайне редко. Но и помимо телосложения необычного в этом человеке хватало с лихвой.

Хотя на ногах у него были обычные домотканые штаны, верхняя часть тела, на которой не было ни рубахи, ни накидки, обернута была неким широким одеялом, расцвеченным в кричащие желтые тона. У левого плеча оно было заколото булавкой, правая же рука оставалась обнаженной. Из-за левого плеча выступала рукоять меча, до того громадного, что, подвесь он его к поясу, пришлось бы волочить его по земле. В левой же руке он держал небольшой круглый щит с лямкой посередине. Из центра щита торчал острый железный шип длиною в фут. За человеком толпилась ватага людей, разодетых схожим образом.

— Кто такие? — прорычал он. — Кто их сюда пустил? — Он диковинно коверкал слова, но Шеф понимал его.

— Их пустили сюда часовые, — отвечал Торвин. — Никому от них вреда не будет.

— Эти двое, они — англичане. Enzkir.

— В лагере полным-полно англичан.

— Так. Застегнем им всем ошейник. Отдай-ка их мне. Я сам посажу их на цепь.

Торвин шагнул вперед и встал между Шефом и Хандом. Пятеро его друзей выстроились в линию перед дюжиной полуголых мужчин в желтых пледах. Торвин положил руку на плечо Шефа.

— Этого я привел в свою кузню. Сделаю его подмастерьем.

Угрюмое лицо с длинными усищами скривилось в ухмылку.

— Ничего, справный малый. Может, он тебе еще для чего сгодится… А другой? — Он ткнул пальцем в Ханда.

— Этого заберет Ингульф.

— Но он же туда еще не дошел. Я вижу, у него на шее был хомут. Отдай мне его. Прослежу, чтобы он не шпионил.

Шеф вдруг почувствовал, как нога его поднимается и делает шаг вперед. От ужаса тут же свело живот. Разумеется, сопротивление бессмысленно. Перед ними дюжина человек, все при полном вооружении. Он и моргнуть не успеет, как один из этих длиннющих мечей отсечет ему какую-нибудь конечность, а то и голову с плеч снесет. Но только не мог же он смотреть, как уводят его друга. Рука его потянулась к рукояти короткого меча.

В то же мгновение верзила отпрыгнул, уже занося руку к плечу. Не успел Шеф пошевелиться, как перед самым его взором клинок рассек воздух. Тут же и слева, и справа заблистали обнаженные мечи. Воины приняли боевую стойку.

— Ни с места! — раздался чей-то властный окрик.

Во время разговора Торвина с человеком в пледе их группа привлекла к себе со всех сторон самое живейшее внимание. Их окружили кольцом человек шестьдесят-восемьдесят любопытных. Из кольца отделился могучий человек, равного которому сложением Шеф еще не видывал: сам Шеф был ему едва по плечо; даже человек в пледе уступал ему ростом, а уж объемами да весом и подавно.

— Торвин! — проговорил он. — Муиртайг! — кивок в сторону чудно одетого незнакомца. — Что здесь за шум?

— Я увожу с собой этого трэля.

— Ты его не уведешь. — Внезапно вцепившись в Ханда, Торвин подтолкнул его к проходу в огороженное пространство и впихнул внутрь. — Тор взял его под свою защиту.

Подняв меч над головой, Муиртайг решительно шагнул вперед.

— Стой там, где стоял, Муиртайг, — вновь раздался властный голос, на сей раз с недвусмысленным оттенком угрозы. — Ты не имеешь на это права.

— Какое тебе до этого дело?

Великан помедлил с минуту, потом, с явной неохотой запустив руку под накидку, нащупал и извлек на свет серебряный амулет на цепочке. То был молот.

Муиртайг выругался, водворил меч на место и сплюнул на землю.

— Бери его! Но ты, паренек, — повернулся он к Шефу, — ты, кажется, хотел вытащить меч. Ничего, скоро мы с тобой поговорим наедине. Тогда тебе конец, малышка… А на Тора я плевать хотел. — Он перевел взгляд на Торвина. — Так же, как на Христа и на его потаскушку-мать. Меня ты не облапошишь, как его.

Он показал пальцем на великана, развернулся и, высоко задрав голову, горделивой поступью проигравшего, который ни за что на свете не обнаружит этого, зашагал прочь. Его товарищи потянулись следом.

По-видимому, на все время перепалки Шеф затаил дыхание. Теперь из груди его исторгся глубокий, шумный вздох.

— Кто эти люди? — спросил он.

Торвин на сей раз отвечал не по-английски, а на диалекте родного норвежского, стараясь использовать общие слова, которых у двух языков в избытке.

— Их называют gaddgedlar. Христиане-ирландцы, которые отвернулись от своего Бога и своего народа. Теперь они викинги. Многие из них вошли в дружину Ивара Рагнарссона. С их помощью он не прочь стать королем Англии и Ирландии. Это они с братом Сигурдом наметили сделать еще до того, как возьмутся за собственную страну…

— Которую они, быть может, никогда не увидят, — добавил спасший их великан. На удивление почтительно, даже смиренно склонил он голову перед Торвином. — Смелый поступок, пастушок. Но ты бросил вызов могущественному человеку. Да и я тоже. Впрочем, мне давно уже пора было это сделать. Если опять потребуется помощь, Торвин, смело зови меня. Ты знаешь, что после того, как я привез в Бретраборг вести для Рагнарссонов, они дают мне стол и кров. Теперь, когда я показал свой молот, это может закончиться в любую минуту. Однако я уже не в силах больше выносить выкормышей Ивара.

С этими словами он зашагал восвояси.

— А это кто? — осведомился Шеф.

— Великий ратоборец из Галогаланда, что в Норвегии. Зовут его Вигой-Брандом. Это означает — Бранд-Убийца.

— И он — твой друг?

— Он — друг Пути. Друг Тора. И потому — друг всем кузнецам.

«Ума не приложу, куда меня занесло, — подумал Шеф. — Это неважно. Я должен помнить, почему я здесь нахожусь». Взгляд его непроизвольно скользнул от ограждения, за которым по-прежнему стоял Ханд, на юг, где четвертой стеной заслонили лагерь ладьи викингов, где поставили свои шатры Рагнарссоны. «Она там», — с внезапной ясностью осознал он.

В течение многих последующих дней Шеф не знал ни одной свободной минуты, когда бы он мог задуматься о поисках Годивы. И если на то пошло, думать ему вообще было некогда. Уж слишком изнуряющей была его работа. Торвин поднимался с рассветом, а спать порой ложился глубокой ночью. И все это время громыхал молот, несколько раз перековывались заготовки, лязгала пила, закалялась сталь. Среди этого несметного полчища каждый день находились десятки людей, которым хотелось укрепить расшатавшийся топор, или срочно требовалось поставить заклепку на щит, или же сменить древко у пики. Порой от дверей кузницы до самого заграждения выстраивалась очередь человек в двадцать, а бывало, что люди стояли и на соседней дорожке.

Но случалась работа еще более изматывающая и муторная. Несколько раз воины приносили им искромсанные, окровавленные кольчуги. Приходилось их чинить, иногда распуская колечки, перекраивая на нового владельца. Каждое колечко тщательнейшим образом пригонялось к четырем соседним, его окружавшим; каждое из тех четырех, в свою очередь, — к четырем следующим. «Кольчуга удобна для носки, руки в ней свободно двигаются, — заметил Торвин, когда Шеф наконец не выдержал и зароптал, — но против славного удара она не убережет, а в кузнице с ней одна тягомотина и морока, и жарища, как в преисподней».

Мало-помалу Торвин передоверил Шефу всю будничную часть работы, стараясь выкроить себе время для выполнения редких или особенно сложных заказов. Впрочем, далеко он не отлучался. Говорил он сплошь по-норвежски; когда было необходимо, не ленился повторить фразу дважды, а на первых порах, случалось, прибегал к жестам и не успокаивался, покуда подмастерье в точности не понимал, чего он от него хочет. Шеф знал, конечно, что Торвин неплохо говорит по-английски, но тот так ни разу и не воспользовался его родным языком. Более того, он настаивал, чтобы и ученик отвечал ему по-норвежски, иногда заставляя его повторять фразу, которую он только что услыхал. Как бы то ни было, оба языка и по составлявшим их словам, и по строению своему были весьма меж собой схожи. Через какое-то время Шеф уловил особенность норвежского говора и пришел к выводу, что язык этот — не более чем редкостный, причудливый диалект английского, которому важно лишь научиться подражать, но никак не браться за него с азов. После этого дела с общением пошли на лад.

Беседы с Торвином, в свою очередь, были отличным средством против тоски и уныния. От него, а также от ожидавших своей очереди людей Шеф узнал много любопытного, о чем ранее рассказать ему было некому. Оказалось, что викинги превосходно осведомлены о всех делах, которые готовились затеять их вожаки, и не стеснялись вслух обсуждать и даже порочить их.

Очень скоро выяснилось, что Великая Армия язычников, приводившая в трепет весь христианский мир, отнюдь не является сплоченным организмом. Ядро ее и, возможно, половину от общей численности, составляли Рагнарссоны со своими дружинами. Но помимо них в дележе награбленного добра изъявили желание поучаствовать множество воинских ватаг, от самых крупных, как, скажем, отряд оркнейского ярла, в распоряжении которого находилось двадцать ладей, до снарядивших по одному кораблю мелких шаек из поселений Ютландии и Сконе. Из среды этих последних и раздавались по большей части недовольные голоса. В начале похода все делалось правильно, считали они. Была удачная высадка в Восточной Англии, затем — строительство укрепления, которое должно было стать отправной точкой для дальнейших завоеваний. И все-таки сам замысел этой войны заключался не в том, чтобы околачиваться за крепостными стенами. Следовало разыскать лошадей, набрать проводников и, внезапно снявшись с насиженного места в Восточной Англии, ударить по главному врагу и самой лакомой цели — по Нортумбрии.

— Почему же тогда нельзя было сразу и высадиться в Нортумбрии? — спросил как-то раз Шеф, отирая со лба пот и подавая знак следующему заказчику. Приземистый плешивый викинг, который предъявил ему свой продавленный шлем, громко, но беззлобно расхохотался.

— Настоящее горячее дельце всегда должно с чего-то начинаться, — объяснил он. — Ведь сначала надо подняться вверх по реке. Потом приглядеть место, куда бы можно вытащить корабли. И попробуй-ка найти сразу лошадей для оравы в несколько тысяч человек! Дальше начинают подтягиваться отряды, которые по ошибке вошли не в то устье, что остальные. Да будь у христиан хоть немного извилин в голове, — внушительно произнес он, приправляя слова плевком, — они бы, пока мы каждый раз раскачиваемся, запросто могли спихивать нас обратно в море!

— Змеиного бы Глаза они так просто не спихнули, — вмешался другой викинг.

— Его бы, пожалуй, нет, — согласился первый. — Со Змеиным Глазом у них могло бы не выйти. Но с другими воеводами — сколько угодно. Помнишь, как нам франки дали по шапке с Ульфкетилем?

В общем, перед тем как ударить, надо первым делом иметь твердую почву под ногами, согласились оба. Это мысль толковая. Только в этот раз все пошло наперекосяк. Слишком долго они торчат здесь. «А все из-за короля Эдмунда, — закивали головами воины в очереди (они называли его Ятмундом), — все из-за него, и никто не знает, почему он ведет себя как последний дурак. Страну его пощипать и заставить его самого просить пощады ничего не стоит. Но жуть как не хочется возиться с Восточной Англией, — пожаловались викинги. — Времени на это уходит много, а толку с нее мало. Какой же дьявол мешает королю заключить сделку и столковаться с нами о цене? Ведь один раз его уже предупредили».

«Похоже, вы немного переборщили с предупреждением», — подумал Шеф, вспоминая потухший взгляд посаженного в лошадиную кормушку Вульфгара и тот неизъяснимый дух ярости, что всколыхнул все королевство и витал над ними на всем пути через леса и поля Восточной Англии. Но когда он спросил викингов, почему они так рвутся в Нортумбрию, самое большое, но, пожалуй, не самое процветающее из английских королевств, хохот, который грянул в ответ на этот вопрос, не унимался особенно долго. Когда же наконец ему открыли глаза на сцену с участием Рагнара Лотброка и короля Эллы, когда напомнили слова о старом борове и о поросятах, которые вскоре захрюкают, когда рассказали о Виге-Бранде, не побоявшемся в Бретраборге глумиться над Рагнарссонами, — тогда пробежал по спине его зловещий холодок. Он помнил слова, что слетели с посиневших, набрякших уст в змеином погребе архиепископа; он помнил, как чувство подсказало ему, что против всех них было обращено проклятие…

Теперь он знал, что свершается возмездие. Но этого было еще мало, чтобы утолить его любопытство.

— Почему ты заговорил о Преисподней? — спросил он как-то вечером Торвина, когда, покончив с работой, они поставили на остывавший горн высокие кружки с пряным элем. — Разве ты веришь в то, что существует место, где люди после смерти расплачиваются за земные грехи?

— А с чего ты взял, что «преисподняя» — слово христианское? — спросил его Торвин. — Тебе известно, что значит «рай, Царствие Небесное, Небеса»? — Торвин употребил английское слово — Heofon.

— Рай? Небеса? Ну… Это на небе… — смущенно пролепетал Шеф.

— Христиане считают Небеса местом вечного блаженства своих праведников. А слово это существовало задолго до того, как пришли христиане. Они его просто позаимствовали. И придали новое значение. Такая же история со словом «преисподняя». Ты ведь знаешь уже, что такое huldal — На сей раз он воспользовался норвежским словом.

— Это означает укрывать, прятать. То же самое, что по-английски — helian.

— Вот именно. Преисподняя — это то, что под покровом, то, что скрыто. То, что находится под землей. Простое слово — как и Небеса. Так что можешь теперь сам наделить эти слова еще каким-нибудь смыслом… А теперь отвечу на второй твой вопрос: да, мы верим в то, что существует место, где грешников после смерти наказывают за совершенные грехи. И кое-кто из нас это видел.

С минуту Торвин не проронил ни слова, словно бы обдумывая, насколько разумно с его стороны будет углубляться в объяснения. Когда же он нарушил молчание, с уст его сорвались звуки, напоминающие пение, звонкое, тягучее, наподобие того, что когда-то давно слышал Шеф в исполнении монахов из церкви при монастыре в Эли на рождественской службе.

Торвин потряс головой:

— Да. Мы верим в наказание грехов. Правда, у нас другие понятия о грехе, чем у христиан.

— Кого ты называешь «мы»?

— Выслушай меня, и ты все узнаешь. Я не раз уже думал о том, что я должен тебе это поведать… — Они потягивали приправленный травами эль. Затухающее пламя отбрасывало слабые блики на их тела. Жизнь в лагере замирала. Торвин, перебирая в пальцах свой амулет, вел свой рассказ: — Вот как это было…

Все это началось, — сказал Торвин, — в стародавние времена, быть может, лет сто пятьдесят до нашего рождения. Народом фризов, что живут напротив англичан на берегах Северного моря, правил один великий ярл, бывший в ту пору язычником. Но из-за сказок, которые нашептывали ему миссионеры из стран франков и Англии, а также во имя древнего родства, что связывало его народ с народом принявших христианство англов, он решил креститься.

Как велел обычай, крещение должно было свершиться прилюдно, под открытом небом, в огромной лохани, которую миссионеры соорудили для такого действа. После того как ярл Радбод окунулся бы в эту лохань и принял крещение, примеру его должны были последовать все знатные люди его двора, а за ними — все графство и весь фризский народ. Графство, а не королевство, ибо фризы слишком горды, чтобы удостоить кого-то из смертных титулом короля.

И вот ярл, облаченный поверх белых крестильных одеяний в пурпурную мантию и горностаевые меха, ступил на лестницу, что вела к краю лохани. Торвин утверждал, что нога его почти коснулась воды, когда внезапно он обернулся и спросил главного из миссионеров — родом тот был из франков, и франки звали его Вульфрамном, иначе — Волчий Ворон, — верно ли то, что коль скоро он, Радбод, примет сейчас крещение, предки его, ныне мятущиеся в пламени Преисподней вместе с другими нечестивцами, получат освобождение и будут ожидать появления своих потомков, чтобы взойти с теми в райские чертоги.

Нет, отвечал ему Волчий Ворон, они были язычниками, не принявшими крещение, и, стало быть, не заслужили спасения. Нет спасения, помимо того, что исходит от Святой Церкви. Для пущей убедительности он привел это изречение на латыни: Nulla salvatio extra eccesiam. И к тому же для попавшего в ад дорога обратно заказана. De infernis nulla est redemptio.

Но предкам моим, возразил ярл Радбод, никто не говорил о необходимости крещения. У них даже не было случая отвергнуть его! Они не выполнили то, о чем не имели ни малейшего понятия, и разве правильно после этого обрекать их на вечные муки?

Такова воля Господня, отвечал франкский миссионер и даже, возможно, пожал при этом плечами. И тогда Радбод поставил на ступень занесенную над лоханью ногу и во всеуслышание поклялся, что никогда не станет христианином. И уж если выбирать, то он лучше отправится в Преисподнюю к своим безвинным предкам, чем будет жить на Небесах вместе со святыми и епископами, которым неведомы честь и истина. И по всей Фризии начал он свирепо гнать и преследовать христиан, вызвав великий гнев франкского государя.

Торвин долго пил из своего кубка, затем тронул маленький молот, что свисал у него с шеи.

— Так это и началось. Ярл Радбод был мудрейшим из мужей. Он предвидел, что если только у христиан будут свои священники, они одни будут владеть книгами и письмом, тогда их проповеди в конце концов будут приняты всеми народами. В этом-то и есть сила и в то же самое время порок христианства. Христиане никогда не признают, что кто-то другой, помимо них, владеет хотя бы маленькой толикой истины. На полумеры они не идут. Шага навстречу никогда не сделают. А стало быть, для того, чтобы одолеть их, или по крайней мере приструнить и не пустить дальше, Радбод решил, что народы Севера должны иметь своих священников, которые будут нести слово истины. Тогда и был основан Путь…

— Путь, — напомнил ему Шеф, когда ему показалось, что Торвин, потерял желание продолжать.

— Ты спрашивал, кто мы такие. Мы — жрецы Пути. Перед нами стоит тройная задача. Такой она была всегда, с того самого дня, когда Путь пришел на северную землю… Первая наша забота состоит в том, чтобы проповедовать почитание старых богов, Эзира, Тора и Одина, Фрейра и Улля, Тюра и Ньерда, Хеймдалля и Бальдра. Те, кто верит в этих богов, носит амулет, подобный моему, во славу бога, более прочих любимого этим человеком. Меч носят люди Тюра, лук — Улля, рог — Хеймдалля. Молот же носят во славу Тора, как это делаю я и еще очень многие люди… Следующая обязанность наша — добывать себе хлеб трудом или промыслом. Я кормлю себя кузнечным ремеслом. Ведь нам не позволено уподобляться священникам-христианам, освободившим себя от труда, а вместо того принимающим подати и подношения от других людей, дабы обогащались монастыри их, пока вся земля стенает от их ненасытной алчности… Третье наше предназначение объяснить не так-то просто. На нас лежит ответственность за грядущее, за то, что произойдет с этим миром, — с этим, а не потусторонним. Видишь ли, христианам кажется, что этот мир — только вынужденная стоянка по дороге в мир вечный, и, стало быть, подлинная цель человека может состоять лишь в том, чтобы тронуться в дальнейший путь, сохранив в неприкосновенности душу. Иной ценности они за этим миром не числят. Ни заботы о нем, ни интереса к нему не питают. Они попросту отмахиваются от него… Но мы, люди Пути, верим в то, что настанет день, когда завяжется великая битва. Никто сейчас не может представить, насколько кровавой она будет. И разразится она именно в этом мире, так что долг всех нас — укреплять нашу армию, армию богов и людей, чтобы выдержать решающий бой… Вот почему, помимо занятия делом и ремеслом, возложен на нас долг совершенствовать свое мастерство. Ежечасно должны мы спрашивать себя, что нового, необычного можем мы привнести в свой труд. Наивысшей же похвалы удостоится меж нас тот, кто сумеет талант свой направить на ремесло, которое не было до того известно среди людей… Я сам бесконечно далек от того, чтобы стяжать подобную славу. И все же за время, что отделяет нас от ярла Радбода, люди Севера успели научиться многому… Даже на Юге прослышали о наших делах. В городах мавров, в Кордове и Каире, в городах, где обитают люди с голубой кожей, идет молва о людях Пути, о северных огнепоклонниках, majas, как они нас называют. И теперь они засылают к нам своих лазутчиков, чтобы те, глядя на нас, обучались… Но христиане никого к нам не шлют. Они по-прежнему уверены, что никто, кроме них, не владеет всей полнотой истины. Что только им ведомы путь к спасению и понятие греха…

— Вы не считаете грехом сделать человеку heimnarl — перебил его Шеф.

Торвин встревоженно покосился на него.

— Я никогда не учил тебя этому слову! Впрочем… Наверно, ты знаешь гораздо больше того, о чем я решался тебя спрашивать… Да… Делать heimnar — это грех, независимо от того, какова вина этого человека. Так поступают люди Локи — бога, в память о котором разжигаем мы костер в нашем капище, рядом с копьем его отца Одина. Но мало кто из нас берет себе знак Одина, и уж никто не возьмет в покровители Локи… Сделать человеку heimnar… Нет. Я чувствую, что здесь поработал Бескостный, даже если это и не его собственных рук дело. Для того, чтобы одолеть христиан, существует немало способов, а самый глупый — тот, которому следует Ивар Рагнарссон. В конце концов он останется у разбитого корыта. Да и ты уже сам должен был заметить, что я не слишком жалую Иваровых прихвостней и выкормышей… На сегодня хватит. Пора спать. — Торвин поднялся, опорожнил свой кубок и направился к спальному шатру. Шефу не оставалось ничего иного, как в глубокой задумчивости поплестись следом за учителем.

Работа в кузнице Торвина не оставляла Шефу ни малейших надежд на занятие поисками Годивы. Ханда почти немедленно по их прибытии препроводили к знахарю Ингульфу, также жрецу Пути, в свою очередь пользующемуся покровительством Идуны-исцелительницы и разбившему свой шатер в некотором отдалении. С тех пор друзья еще ни разу не встречались. Обязанности помощника кузнеца, которых Шефу с лихвой хватало на целый день, становились особенно тягостными из-за невозможности выйти за пределы ограждения Тора: в его распоряжении была сама кузница, небольшая спальная палатка и пустырь с глубокой сточной ямой. Все это было обнесено веревками с быстроцветом, который Торвин называл рябиной.

— И не вздумай выходить за ограждение, — напутствовал его Торвин. — Внутри ты находишься под покровительством Тора, и если тебя убьют здесь, то жало мести рано или поздно настигнет убийцу. А выйдешь наружу, — он передернул плечами, — улучшишь настроение Муиртайгу, — стоит ему только увидеть, как ты разгуливаешь сам по себе по лагерю.

Так Шеф и не сделал ни одного шага за ограждение.

Но на следующее утро после разговора с Торвином явился Ханд.

— Я видел ее. Сегодня утром, — горячо зашептал он, как только возник перед сидевшим на корточках Шефом. Торвин вышел наведаться к лагерной пекарне — разузнать, не подошла ли их очередь за хлебом. Шефу же было поручено перемалывать в ручной мельнице пшеничные зерна в муку.

Шеф одним прыжком вскочил на ноги, разом рассыпав по вытоптанной земле и муку, и немолотые зерна.

— Кого? О ком ты говоришь? О… Годиве?! Где она? Что с ней? Она не…

— Прошу тебя, сиди спокойно. — Ханд торопливо стал соскребывать с земли просыпанную муку. — Мы не должны бросаться в глаза. В лагере и так полно зевак. Выслушай меня. Худые новости. Она теперь женщина Ивара Рагнарссона, того самого, которого они зовут Бескостным. Но он ее пока не трогает. Она жива и невредима. Я это знаю, потому что Ингульф, знахарь, свободно расхаживает по всему лагерю. А теперь, когда я показал ему, что умею делать, он часто таскает меня с собой. Несколько дней назад его вызвали к Бескостному. Меня туда не пустили — там на каждом шагу вооруженная стража, — зато я успел ее увидеть, пока стоял снаружи и ждал Ингульфа. Ошибки тут быть не может. Она прошла самое большее в пяти ярдах от места, где я стоял, хотя меня и не заметила.

— И… какой у нее был вид? — спросил Шеф, цепенея при одном воспоминании о том, что пережили мать и Труда.

— Она была весела. Выглядела так… будто счастлива.

Оба погрузились в молчание. Не первый день они уже находились в этом лагере. Было нечто зловещее в том, что человек, доверенный заботам Ивара Рагнарссона, чувствует себя — или кажется — счастливым и довольным.

— Теперь выслушай главное, Шеф. Годива в страшной опасности. Она ничего не понимает. Ивар с ней любезничает, говорит ласково и до сих пор не затащил к себе на ложе. Поэтому она надеется, что ей ничто не угрожает. Но на самом деле у Ивара не все в порядке — то ли с телом, то ли с головой. Время от времени он дает себе роздых. Вот тогда ему и может подвернуться Годива… Шеф, ты должен вытащить ее отсюда, и как можно скорее. Для начала пускай она тебя хотя бы увидит. После этого мы что-нибудь придумаем — я, правда, пока ничего не знаю. Но если она будет знать, что ты где-то рядом, то постарается в нужный момент тебя известить. Я тут еще кое о чем пронюхал. Все женщины Рагнарссонов и их воевод сегодня выйдут из своих шатров. Я слышал, как они причитали. Дескать, здесь им целые недели приходится мыться в грязной речке. Поэтому ближе к вечеру они собираются выйти из лагеря, помыться и постирать свои тряпки. Пойдут к какой-нибудь заводи, а это не меньше мили отсюда.

— Сможем мы ее увести?

— Забудь об этом и думать. В армии несколько тысяч мужчин, и все изголодались по бабам. Так что сопровождать их будут самые испытанные и проверенные, а этих наберется столько, что ты даже никого за шеренгами не увидишь. Можно только постараться сделать так, чтобы она увидела тебя. — И Ханд принялся поспешно описывать товарищу приметы дороги, в случае необходимости приправляя слова жестами.

— Но как мне отсюда выбраться? Торвин…

— Я уж и об этом подумал. Как только женщины соберутся в дорогу, я приду к Торвину и скажу ему, что мой хозяин просит его сделать наконечники для инструментов, которыми он, Ингульф, вскрывает животы и черепа. А может он творить настоящие чудеса, — проговорил Ханд, завороженно поводя головой. — Таких лекарей я еще не видывал… Как Торвин о том услышит, он тут же пойдет за мной. А ты прогуляешься к стене, перемахнешь через нее и окажешься впереди женщин, так что запросто сможешь случайно повстречать их на тропинке.

Относительно Торвина Ханд не заблуждался. Стоило ему, запинаясь, изложить кузнецу просьбу своего хозяина, как Торвин немедленно согласился.

— Я иду, — просто ответил он, опустив молот, прихватил с собой точильный камень и оселок для правки с маслом и вышел из шатра.

Дальше, правда, все сложилось хуже некуда. Тут же явились двое заказчиков, и пытаться уговорить их отложить дело было бессмысленно: оба прекрасно знали, что Шеф никогда не отлучается за пределы капища. Едва он покончил с первыми двумя, как возник третий, который, казалось, пришел за тем, чтобы обменяться новостями, расспросить о том и о сем, да и просто отвести разговорами душу. Когда же наконец Шефу удалось перешагнуть через рябиновые гирлянды, он уже понимал, что в этом лагере праздных, изнывающих от скуки людей с их неуемным любопытством он сейчас обречен на самое страшное — на спешку.

И все-таки он спешит: вприпрыжку обегает роящихся у него на пути воинов, не отвечая на их недоумевающие взгляды, пролезает под растяжками нескольких пустующих палаток; потом стена с частоколом огромных бревен, руки цепляются за остроконечные вершки вровень с его ростом, мощный толчок — и он кубарем перелетает стену. Откуда-то раздается окрик; его заметили, но погони не будет. Ведь он же не запрыгнул в лагерь, а, наоборот, покинул его, нет повода вопить: «Вор!»

Теперь вся долина перед ним как на ладони: по-прежнему бродят лошади, мужчины изощряются в искусстве ведения боя. В миле от него — рощица, а за ней — заводь. Женщины пойдут вдоль реки, но бежать вслед за ними — это бежать за верной гибелью. Надо оказаться там раньше, чем подойдут они, а после с невинным видом направиться обратно к лагерю. А еще лучше стоять на месте и ждать их появления. К выходу из лагеря тоже приближаться не стоит: там полно стражи, которая несет караул, не смыкая глаз. Выбросив из головы все тревоги, Шеф выпрямился и прямиком через луг устремился к заводи.

Спустя десять минут он уже на берегу, не спеша вышагивает по заброшенной дорожке, проложенной некогда вдоль речного русла. Здесь пока ни души. Требуется всего-навсего сойти за викинга, выбравшего это место для отдыха. Только это и есть самое сложное: есть одна примета, по которой его присутствие здесь сразу бросится в глаза. За пределами лагеря — а чаще всего и внутри него — викинги разгуливали не в одиночку, а сплоченной компанией, составленной, как правило, из команды своего корабля, или, на худой конец, с соседом-гребцом.

Но другой возможности не будет. Надо двигаться им навстречу. И надеяться, что у Годивы хватит зоркости, чтобы заметить его, и сообразительности, чтобы пройти молча.

Впереди послышались голоса, женские возгласы и смех, прерываемые мужскими репликами. Обойдя пышный куст боярышника, Шеф увидел прямо перед собой Годиву. Взоры их встретились.

В ту же минуту вокруг нее всколыхнулось зарево шафрановых пледов. Весь похолодев, Шеф посмотрел по сторонам и тут же в каких-то пяти ярдах от себя увидал Муиртайга, который шагал прямо на него со счастливым выражением победителя. Не успел он пошевелиться, как могучие руки намертво ухватили его под локти. Остальные сгрудились за спиной своего воеводы, на минуту позабыв о своем главном задании.

— Здравствуй, воробушек, — подбоченясь, промурлыкал Муиртайг, — не ты ли тут давеча пугать меня вздумал? Решил прогуляться? Тут есть на что глаз положить, верно? Только это стоить будет недешево. А вы, ребятки, отведите его чуть в сторону. — С жутким лязгом он обнажил свой длиннющий меч. — Мы же не хотим смущать наших леди видом свежепролитой крови.

— Я хочу с тобой биться, — сказал Шеф.

— Ничего не выйдет. Неужто воевода гаддгедларов будет биться с беглым рабом, который еще вчера ходил в своем ошейнике?

— На моей шее никогда не было ошейника, — прорычал Шеф. Его словно бы обдали горячим паром, вмиг избавив от леденящего приступа паники. Да, именно в этом он должен искать надежду на спасение. Только если ему удастся заставить этого человека обращаться с ним как с равным себе, он может сохранить жизнь. Если же нет — его обезглавленный труп через минуту будет брошен вон в те кусты. — По рождению своему я тебе не уступаю. А по-датски говорю гораздо лучше!

— А ведь это правда, — раздался откуда-то из-за спины оранжевых стражников надменный голос. — Муиртайг, ты отвлекаешь своих людей. А они должны не спускать глаз с наших женщин. Или в одиночку тебе с этим парнем не разобраться?

Толпа поспешно расступилась, и говорящий встретился с Шефом взглядом. Глаза его были почти бесцветны. Они были подобны кусочкам льда на вырезанном из тонкого клена блюде, которое долбили так долго, что оно стало почти прозрачным. Глаза эти не мигали, они ждали, когда дрогнут ресницы Шефа. С усилием он оторвал взгляд от этого лица. Его вдруг пронзил страх. Смерть была совсем рядом.

— Он тебя чем-то рассердил, Муиртайг?

— Да, господин. — Ирландец, в свою очередь, опустил глаза.

— Тогда бейся с ним.

— Гм-м… Я ему уже сказал, что…

— Если сам не хочешь — прикажи кому-нибудь из своих людей. А лучше выбери самого молодого. Пусть мальчишка будет биться с мальчишкой. Если выиграет твой, я ему подарю вот это, — с этими словами Ивар стащил с пальца серебряное кольцо, подбросил его в воздух, поймал и вновь водворил на место. — Расступитесь все, дайте им развернуться. И пусть женщины тоже смотрят. Правил здесь не будет. Победителей и побежденных — тоже. — Сверкнул леденящий душу, безжизненный оскал. Ивар усмехнулся. — Будет только одна жизнь и одна смерть.

Через несколько мгновений Шеф вновь поймал взгляд Годивы. Округлившиеся от ужаса глаза смотрели на него из первого ряда двойного кольца зрителей, где женские туники пестрели вперемежку с яркими шафрановыми пледами. Там и сям были видны алые плащи и золоченые доспехи ярлов и ратоборцев — то была знать северных разбойников. Среди них-то и приметил Шеф знакомую фигуру, исполинские очертания Бранда-Убийцы. Повинуясь внезапному порыву, он бросился к Бранду, пока на другой стороне кольца готовили к бою его противника.

— Сэр, прошу вас, одолжите мне ваш амулет. Я верну его вам… если смогу это сделать.

Ратоборец невозмутимо снял амулет с шеи и протянул его юноше.

— Скинь-ка башмаки, паренек. Смотри, земля совсем сырая.

Вняв его совету, Шеф умышленно принялся глубоко и шумно качать легкими воздух. Не раз до этого он принимал участие в состязаниях борцов, так что хорошо знал, что этот способ поможет ему преодолеть медлительность, неготовность с ходу включиться в бой, которую можно принять за испуг. Потом он скинул с себя рубаху, накинул на шею амулет, выхватил меч, отшвырнул в сторону щит и перевязь. «Места для схватки нам отвели немало, — подумал он. — Придется побегать».

Противник его тоже потянулся к середине кольца. В свою очередь избавив себя от обузы в виде пледа, и теперь, как и Шеф, по пояс голый, он сжимал в руке длинный меч гаддгедларов, более узкий, чем обычный меч, но зато на целый фут длиннее. Как и все его соотечественники, в другой руке он держал такой же маленький круглый щит с шипом посередине. На заплетенные в косичку длинные волосы был нахлобучен шлем. Вряд ли он был намного старше Шефа, и будь это борцовский поединок, англичанину нечего было бы бояться. Однако на стороне ирландца были длинный меч, щит, сильные, привычные к бою руки. Да и был он воин, прошедший через пекло боя, побывавший в дюжине схваток.

И вдруг, неведомо откуда взявшись, в ушах его зазвучало пение. То был торжественный голос Торвина. Шеф нагнулся, подобрал с земли хворостинку и, словно дротик, перебросил через голову своего врага.

— Я спущу тебя в Преисподнюю, на Берег Мертвых…

Гул любопытства прокатился над толпой, раздалось гиканье.

— А ну-ка, Фланн! Ткни ему своим щитом! — подбадривали своего ирландцы.

Но ни один возглас не поддержал Шефа.

Спустя мгновение викинг пошел в наступление. Показав, что собирается обрушить удар на голову Шефа, он в последний миг увел меч в сторону и сделал выпад с левого плеча, метя противнику в шею. Шеф поднырнул, ушел вправо и тут же вынужден был отразить удар, нанесенный острием щита. Викинг снова пошел в атаку, рассек мечом воздух — сначала слева вниз, потом справа вверх. И вновь Шеф попятился — на сей раз сделав вид, что отступит вправо, он ушел налево. Он выкроил миг, чтобы теперь, оказавшись сбоку от противника, успеть поразить правое, незащищенное его плечо. Однако вместо этого он отпрянул в сторону и стал быстро перемещаться в центр кольца. Теперь он точно знал, что ему делать; тело во всем было послушно ему. Легкое, как перышко, оно приводилось в движение некоей тайной силой, что насыщала его легкие, перегоняла по венам кровь. Внезапно он припомнил собственное свирепое ликование, с которым он обрушился на меч Сигварда.

Ирландец тем временем продолжал наступать. Все быстрее размахивая перед противником мечом, он пытался оттеснить его к стоящим в кольце людям. И не сбавлять обороты. Но он привык иметь противника перед глазами, обмениваться с ним ударами, чтобы в конце концов поразить его своим лезвием или точеным шипом. И понятия не имел, как вести бой против человека, который попросту увертывается от его выпадов. Своими размашистыми прыжками Шеф издергал викинга. У того уже начинало сбиваться дыхание. Северное воинство составляли моряки и наездники с неохватными плечами и могучими бицепсами. Но ни к ходьбе, ни тем более к бегу эти воины приучены не были.

Сзади нарастал злобный ропот. Викинги разгадали премудрость боя, которой следовал англичанин. Теперь они, пожалуй, начнут потихоньку подступать ближе и сжимать кольцо. Фланн в который раз применяет свой излюбленный прием — удар слева. Но сейчас он выходит довольно жалким, да и предвидеть его было несложно. И Шеф, впервые за время боя бросившись вперед, как можно жестче встречает противника, стараясь поставить основание своего толстого клинка под самый кончик длинного лезвия викинга. Желанного щелчка не слышно. Однако ирландец чуть теряется, и Шеф, выходя из схватки, успевает сзади полоснуть мечом по руке противника. Брызги крови.

И вновь Шеф уходит, уклоняется от столкновения; он не желает тут же использовать достигнутое преимущество, он кружит, постоянно забирая вправо, но стоит ирландцу подтянуться ближе, как он меняет ход и начинает смещаться влево. От Шефа не утаился и мгновенный ужас, мелькнувший в глазах воина. Теперь, когда кровь стекает, хлещет струями по его правой, сжимающей меч руке, ему отпущено всего несколько минут, чтобы повергнуть своего врага.

Сотню ударов отсчитали их сердца, пока, сцепившись с англичанином неподалеку от середины кольца, Фланн со всей яростью пытался срубить, заколоть, наконец прошить того насквозь острием своего щита. Шеф отражал удары, вновь и вновь увертывался от них, а заодно пытался выбить меч из залитой кровью руки ирландца.

Наконец Шеф почувствовал, что в ударах противника нет прежней удали. И тогда вновь заработали его пружинистые ноги, снова принялся он описывать круг за кругом, каждый раз стараясь уйти влево, оказаться под правой рукой противника, нимало не беспокоясь о растрате собственных сил.

Фланн теперь уже не дышал, а стонал. Из последних сил он ткнул в лицо Шефа шипом и тут же постарался пропороть соперника ударом снизу. Шеф, однако, припал к земле, едва не коснувшись ее суставами правой руки, и отбил меч соперника так, что тот отнесло далеко за его левое плечо. В следующее мгновение он разогнулся и что было силы всадил свой собственный меч под обнаженные потные ребра. Когда раненый содрогнулся всем телом и шатнулся назад, Шеф был уже тут как тут, стиснул его шею борцовским зажимом и снова занес свой клинок.

Перекрывая общий пронзительный вой, прогремел голос Бранда-Убийцы:

— Ты обещал отправить его в Ностранд, на Берег Мертвых! Ты должен прикончить его!

Шеф взглянул на зажатое в изгибе его руки мертвенно-бледное, искаженное ужасом лицо еще дышащего человека. Вдруг ярость опалила все его существо. Надавив на меч, он повел клинок через грудь викинга и не ослаблял нажима, пока рука не выпрямилась полностью. Последний приступ боли всколыхнул тело Фланна. Медленно Шеф снял захват, вытащил меч. Следующее, что он увидел, было лицо Муиртайга, побелевшее от бессильного гнева. Шеф шагнул к Ивару, рядом с которым теперь находилась Годива.

— Что ж, весьма поучительный бой, — отозвался Ивар. — Всегда приятно смотреть, когда воин может работать головой так же удачно, как и оружием. И потом, ты оставил при мне серебряное кольцо. Одно плохо: одним моим человеком стало меньше. Как ты намерен мне за это заплатить?

— Я и сам человек, господин.

— Тогда сядешь на один из моих кораблей. Из тебя получится гребец. Но только не на ладье Муиртайга. Сегодня вечером придешь ко мне в шатер, и мой воевода подберет тебе место.

Ивар замолчал, устремив взгляд куда-то вниз.

— Я вижу на мече твоем зазубрину. Но что-то не припомню, когда Фланн мог ее оставить. Чей же это был клинок?

Одно мгновение Шеф колебался. Но в разговоре с этими людьми удачу, похоже, приносила только беззаветная отвага.

Он ответил громко и с вызовом:

— Это был клинок ярла Сигварда!

Ивар поджал губы.

— Ну что ж, — объявил он. — Для мытья и стирки это место не годится. Не будем стоять на месте.

Он повернулся и притянул к себе Годиву. Та последовала за ним, хотя один неуловимый миг ее беспомощный взгляд блуждал по лицу Шефа.

Перед затуманенным взором Шефа возникло огромное туловище Бранда-Убийцы. Медленно он снял с шеи одолженный амулет.

Бранд подбросил его на ладони.

— В другой раз я бы сказал тебе: «Носи этот амулет, парень, ты заслужил его. Если останешься в живых, быть тебе великим ратоборцем. Это говорю я, Бранд, лучший из воинов Галогаланда»… Но что-то подсказывает мне, что, хоть ты и кузнец, знак Тора — не для тебя. Сдается мне, что ты — человек Одина, которого зовут иначе Bileyg, или Baleyg, или еще Bolverk.

— Bolverk?! — вскричал Шеф. — Неужто я сеятель зла — bale-worker?

— Пока нет. Но ты можешь стать орудием в руках такого человека. Ибо зло следует за тобой по пятам. — Великан потряс головой. — Однако сегодня ты совсем недурно смотрелся, особенно для новичка. Ты же убил сегодня в первый раз, а я причитаю, как бабка-вещунья. Смотри, уносят тело твоего врага, но щит, шлем и меч сняли и оставили на месте. Они — твои. Таков обычай.

Он говорил так, словно бы собирался испытать Шефа.

Тот медленно покачал головой:

— Я не могу наживаться за счет человека, которого отправил в Ностранд, на Берег Мертвых…

Он подобрал с земли шлем, размахнулся и швырнул его в мутный поток, потом забросил в кусты щит; наступил ногой на длинное лезвие меча, согнул его раз, другой и, когда оно стало полностью непригодным, оставил его лежать на месте.

— Вот видишь, — проговорил Бранд, — этому Торвин никак не мог тебя научить. Так ведут себя люди Одина.

Торвин не выказал ни малейшего удивления, когда Шеф заявился в кузницу и рассказал ему о случившемся. Он только чуть недовольно хмыкнул, когда Шеф сообщил ему, что Ивар готов зачислить его в свой отряд.

— Только лучше бы ты в таком виде на глаза людям не показывался, — пробурчал он. — Кто-то может над тобой посмеяться. А ты не выдержишь, вспылишь — и тогда беда…

Из свалки, что громоздилась в углу кузницы, он извлек пику с недавно приделанным древком и щит в кожаном чехле.

— С этим ты будешь выглядеть поприличнее.

— Это твое оружие?

— Иногда люди отдают доспехи в починку, а потом никогда за ними не приходят.

— Я должен поблагодарить тебя за все, что ты сделал для меня.

— Я помогал тебе потому, что таков мой долг, долг человека Пути. Во всяком случае, так мне казалось. Возможно, я ошибался. Но только я не дурак, парень. Я уверен, что ты идешь к какой-то цели, о которой мне ничего не дано знать. Я лишь надеюсь, что цель эта не приведет тебя к беде. Кто знает, может, наши дорожки еще пересекутся.

Не сказав больше ни слова, они расстались. Шеф во второй раз в жизни переступил увешанный рябиной порог капища и впервые зашагал по коридору между палатками бесстрашно, с поднятой головой, не бросая украдкой по сторонам тревожные взгляды. И направлялся он не к расположению Ивара или других Рагнарссонов, но к палатке знахаря Ингульфа.

Как можно было предполагать, там стояла небольшая группка людей. Впрочем, когда Шеф подошел ближе, они уже собрались расходиться. Последние же тащили носилки с замотанным в тряпки телом. Ханд вышел навстречу другу, вытирая на ходу руки.

— Ты занят?

— Помогаю Ингульфу. Просто удивительно, на что способен этот человек! Тот воин боролся с приятелем, неловко упал — сломал себе ногу… Что бы ты стал делать, если бы с твоей ногой случилась такая напасть?

Шеф пожал плечами:

— Перевязал бы ее. Что тут еще сделаешь? Рано или поздно нога бы поправилась.

— Но прямо и ровно человек уже никогда бы ходить не смог. Кости бы срослись так, как придется. На ноге остались бы шишки и опухоли, как у Круббы, которого волочила за собой собственная лошадь. А Ингульф, перед тем как начнет перевязывать ногу, растягивает ее и крепко сдавливает, чтобы пригнать друг к другу концы сломанной кости. Перевязывает он ногу, зажав ее между двумя колышками. Когда кость срастется, нога будет прямой. Но самые великие чудеса он делает в случаях, подобных этому: нога у этого бедолаги сломалась так, что кость прорвала кожу. И тогда Ингульф разрезает ногу, распяливает ее и вправляет кость на место! Я бы в жизни не подумал, что человек сможет жить после того, как у него так распялили ногу! Но Ингульф все это делает в два счета. А что делать, он знает…

— А сам ты можешь этому выучиться? — спросил Шеф, который не мог не заметить, как во время этого рассказа краска возбуждения залила обычно болезненно-желтое лицо его друга.

— Надо приноровиться, получить навык. Запоминать его объяснения. Знаешь, а ведь он еще кое-что делает. Он вскрывает тела мертвых, чтобы изучить, как у человека кости расположены. Как думаешь, что бы сказал на это отец Андреас?

— Значит, ты хочешь остаться у Ингульфа?

Беглый раб медленно наклонил голову. Из-под накидки он извлек на свет цепь. На цепи была небольшая серебряная подвеска. Яблоко.

— Это я получил от Ингульфа. Яблоко Идуны-исцелительницы. Этой веры теперь держусь и я. Верю в Ингульфа, в Путь. Хотя, наверное, не в Идуну… — Ханд бросил взгляд на шею друга. — А Торвин, оказывается, не сделал тебя человеком Пути. И на шее твоей я не вижу молота.

— Не так давно я носил молот. — Шеф коротко поведал Ханду о случившемся. — …Так что теперь будет у меня случай вызволить Годиву, а потом сбежать. Надеюсь, если я буду стоек и терпелив, Бог смилостивится надо мной…

— Ты говоришь о Боге едином?

— Бог, или Тор, или Один… Я начинаю думать, что для меня это большого значения не имеет. Быть может, кто-то из них обо мне позаботится.

— Могу я тебе в чем-то помочь? — спросил Ханд.

— Нет, — Шеф крепко сжал его руку. — Неизвестно, суждено ли нам еще раз свидеться. Но если когда-то ты покинешь викингов, знай, что у меня всегда найдется для тебя убежище. Даже если это будет хижина на болоте.

Он повернулся и зашагал по направлению к месту, в сторону которого в тот день, когда его нога ступила в лагерь викингов, он не решался даже взглянуть. Он шел к шатрам их военачальников.

Владения четырех Рагнарссонов простирались от восточной стены до западной, на целый фарлонг вдоль береговой линии. В сердцевине его был воздвигнут огромный общий шатер, где хватило пространства, чтобы установить столы на сотню едоков. Рядом же находились нарядные шатры всех четырех братьев, а вокруг каждого из них было тесное нагромождение палаток, в которых обитали их женщины, подручные, ближайшие, самые испытанные телохранители. Еще дальше длинной линией расположился солдатский бивуак. Как правило, в трех-четырех палатках размещалась команда одной галеры. Виднелись палатки чуть поменьше размером — отдельно для шкиперов, рулевых и признанных ратоборцев. При этом свита каждого из братьев постаралась встать отдельно, хотя и невдалеке от трех прочих.

Люди Змеиного Глаза были главным образом датчане: любому человеку в армии было известно, что Сигурд намерен вернуться в Данию и вступить в борьбу за престол короля Зеландии и Сконе, который завоевал себе его отец, а через какое-то время собирается подчинить датской власти все пространство от Балтийского моря до Северного. То будет королевство, которым не владел ни один смертный со времен короля Годфреда, победившего самого Карла Великого.

Убби и Хальвдан могли претендовать лишь на тот престол, на который им удалось бы взойти с помощью силы, и потому рекрутов они набирали отовсюду. Тут были шведы, гуты, норвежцы, люди с Готланда, Борнхольма и других островов.

Что же до воинов Ивара, то они в основной своей массе были людьми ссыльными. Многие, очевидно, были самыми обычными убийцами, бежавшими от мести или судебной кары. Однако по большей части его отряды пополнялись за счет текучего народонаселения Севера, что поколение за поколением перекочевывало к Дальним островам, где обитали кельты: поначалу на острова Оркнейские и Шетландские, потом на Гебриды и, наконец, на материк, в Шотландию. Год за годом люди эти закалялись в схватках в Ирландии и на Мэне, Галловэе и Кумбрии. Меж собой они хвалились тем, — хотя бахвальство это кое-кого повергало в ярость, а в особенности тех норвежцев, которые считали Ирландию своею вотчиной, которой намерены были владеть или, во всяком случае, распоряжаться, — что в один прекрасный день Ивар Рагнарссон будет править всей Ирландией из своего замка на берегу Черной заводи — Dubh Linn, а затем поведет своих доблестных моряков в триумфальный поход против слабосильных королевств христианского Запада. «Уй Наиль еще не сказал своего последнего слова», — полушепотом говорили друг другу гаддгедлары по-ирландски, на языке, которым брезговали все без исключения викинги с Гебридов или Шотландии. Впрочем, говорили они об этом спокойно. Ибо, при всей их национальной гордости, они-то прекрасно знали, что нет людей более ненавистных на их родине, чем они сами, они — отступники от Христовой веры, они — приспешники тех, кто залил кровью и озарил пожарищами каждый уголок Ирландии, они ратным делом стремились стяжать себе власть и наживу, а не честь и славу, как то испокон веку было принято меж ирландцев со времен Финна и Кухулина, а также ратоборцев Ольстера.

Сейчас это готовое в любой миг загореться, как сухой трут, начиненное злобой и распрями пространство озарялось огоньками костров, на которых варилась вечерняя похлебка.

Шефа встретил воевода Ивара. Спросив имя, выслушав короткие пояснения англичанина, он хмуро осмотрел его задрипанное обмундирование, фыркнул и кликнул из толпы малого, который должен был показать Шефу его палатку, спальное место, весло, а также познакомить с новыми обязанностями. Человек этот — Шефу так и не удалось, да и не хотелось запомнить его имя — сообщил ему, что есть четыре наряда, которые они несут по очереди: это охрана кораблей, караул у входа в лагерь, дежурство у загонов и, по необходимости, стража у шатра Ивара. Как правило, на каждое из этих заданий уходят корабельными командами.

— А мне казалось, что Ивара охраняют гаддгедлары, — заметил Шеф.

Его собеседник смачно сплюнул.

— Они охраняют его. И если он куда-то уходит, они идут с ним. А все добро и женщины остаются здесь. Кто-то должен их сторожить. Но если гаддгедлары далеко отойдут от Ивара — им может не поздоровиться: Кетиль Безносый давно на них зуб точит, да и Торвальд Глухой — тоже. И еще с десяток человек.

— А нам доверят охрану шатра Ивара?

Парень искоса посмотрел на него:

— А чем — мы хуже? Послушай меня, Enzkr, если ты хочешь протянуть грабли к сокровищам Ивара, то лучше тебе самому их сразу отрубить. Так еще выйдет не слишком больно. Ты никогда не слышал, что Ивар сделал с ирландским королем в Ноуте?

Пока они совершали обход всех постов, он в подробностях описал Шефу, как Ивар наказывает не угодивших ему королей и их подданных. Шеф едва слушал своего проводника, пытаясь рассмотреть лагерь во всех подробностях. Что же до этих басен, то его явно решили попугать.

Самым уязвимым местом в лагере выглядели корабли. Со стороны реки не возводилось укреплений именно по той причине, что нужно было оставить пространство для галер. Сами по себе корабли могли стать препятствием для нападавших, однако они в то же время были самым ценным достоянием викингов. Надо только прорваться через отряды, дежурившие на берегу реки, а дальше с факелами и топорами двинуться к кораблям. Причем выбить оттуда противника викингам будет непросто.

Другое дело — караульные у ворот. Этих ошеломить нелегко. К тому же драться с ними придется на ровной земле и на равных условиях, а это означает, что огромные топоры викингов, их снабженные железными древками дротики быстро решили бы исход дела. Но даже если б и удалось пробиться через них в лагерь, там уже пришлось бы пробиваться через сомкнутые ряды воинов и вязнуть в палаточном городке с его шатрами и бесчисленными веревками.

Что же касается загона… Для него отвели площадь у восточной стены: печальная череда вбитых в землю столбов, кожаные ремни, которые не дают узникам ни на шаг отойти друг от друга. Кучка людей мастерила из холстины укрытие от дождя. На ногах и запястьях — железные путы. Правда, меж собой наручники и кандалы скреплены только кожаными узлами. На цепь викинги поскупились. Но к тому времени, когда человек окончательно перегрызет ремень, это сумеет заметить даже самый беспечный страж. За любую же провинность узники подвергались лютой пытке. Как заметил проводник Шефа, если охранник чересчур уж попортил раба и с продажей его могут возникнуть сложности, он может по своему усмотрению прикончить его, так чтобы и остальные призадумались.

За бревенчатой стеной загона вдруг мелькнули очертания знакомой головы. Ее обладатель лежал ничком на земле, по-видимому сраженный постигшей его бедой. Белокурые волосы, задубевшие от грязи локоны. Его единоутробный брат… Альфгар! Еще одна жертва Эмнета. Голова шевельнулась, словно почувствовав обращенный к ней взор, и Шеф немедленно принялся глядеть в другую сторону — словно бы он брел по болоту и внезапно выследил олениху или кабана…

— Вы еще не начинали продавать рабов?

— Нет. Хлопотно с этим возиться. Пока в море выйдешь, англичане десять раз из засады ударят. А это все — Сигвардово добро. — Парень вновь выразительно сплюнул. — Он-то ждет, пока перед ним дорожку расчистят…

— Расчистят дорожку?

— Через два дня Ивар заберет с собой половину войска и пойдет на этого царька Ятмунда — Эдмундом вы его зовете, англичане. Или его разобьет, или страну ему разорит. Можно было все сделать раньше и легче, да мы много времени упустили… Но, говорю тебе, не возрадуется Ятмунд, когда попадет в лапы Ивару…

— А мы здесь остаемся или идем с Иваром?

— Наша команда останется. — Парень вновь то ли с любопытством, то ли со злобою оглядел Шефа. — Зачем, по-твоему, я тебе все это рассказываю? Все это время мы обеспечиваем охрану. Я бы и сам хотел пойти с Иваром. Думаешь, мне не хочется посмотреть, что он сделает с вашим королем? Я же тебе рассказал о делах, что творились в Ноуте… Так вот, был я на берегах Бойна вместе с Иваром, когда он чистил могилы их мертвых царей, а священники захотели ему помешать. И знаешь, что сделал тогда Ивар?..

На протяжении всего обеда тема эта не переставала занимать викинга и его дружков. Вслед за мясной похлебкой, соленой свининой и капустой появился бочонок с пивом. Кто-то тяпнул по нему сверху топором или ножом, и вся команда дружно начала прикладываться к образовавшейся прорези. Шеф выпил больше, чем собирался. События прошедшего дня теснились в его голове, поглощали его целиком. Ум пытался охватить и переработать полученные сведения, заложить хотя бы основы предстоящего плана. В ту ночь Шеф едва добрался до ложа. Тело ирландца, выгнувшееся в его руках в предсмертной судороге, было лишь одной из канувших в прошлое подробностей.

Усталость набросилась на него, поволокла за собою в дрему, в грезу. В не совсем обычную грезу.

Сквозь щель между ставнями открывался вид во двор. Стояла ночь. Светлая лунная ночь. Настолько светлая, что различимы были смутные тени от пробегавших по небу туч. А вдалеке мерцало зарево.

Рядом с ним стоит какой-то человек, что-то бессвязно бормочет, он хочет объяснить Шефу что-то важное. Но он, Шеф, может обойтись без него. Он знает все наперед. Смутные предвестия рока теснятся в его душе. А навстречу им поднимается страшная волна ярости. Он обрывает собеседника на полуслове.

То не заря занимается на востоке, молвит Шеф-который-не-Шеф. То не летящий к нам дракон, не пламя, что лижет скаты этой крыши. То вспыхнули клинки врагов наших, которые хотят полонить нас спящих… Ибо грядет война, война, несущая горе этой земле. Вставайте же, воины, соберите в кулак ваше мужество, встаньте у дверей дома и бейтесь, как герои.

Во сне за спиной его все пришло в движение; воины вставали, поднимали свои щиты, опоясывались портупеями.

Ив том же самом сне — и где-то за порогом сновидения, — не в том доме, где он стоял, и не в славной былине, что сама складывалась перед его воображаемым взором, — услыхал он могучий клич. Слишком страшен он был, чтобы вырваться из груди человеческой. Шеф знал, что клич тот испустил бог. Но звучал он не так, как мог бы, пожалуй, прозвучать голос бессмертного: не было в нем ни благородства, ни достоинства. А была в нем насмешка, кривлянье, издевка.

— Ах, полудатчанин, который сам не из полудатчан! Не слушай ты отважного воина! Коль придет беда, не бросайся с головой в сечу. Припади к земле. Припади к земле…

Вдруг Шеф проснулся. В ноздри ударило горелым. Несколько мгновений, не в силах стряхнуть спуд забытья, мысль его беспомощно блуждала: странный запах, что-то очень едкое, похожее на смолу. Откуда здесь горящая смола? Тут же его захватила царящая вокруг суматоха. Кто-то уперся ногой в его живот, и тогда он пробудился окончательно. Палатка, казалось, содрогалась от проклятий людей, в полной темноте пытавшихся нащупать свои штаны, башмаки, оружие; на одном из бортов палатки маячили блики недалекого зарева. Наконец Шеф понял, что в продолжение всей этой минуты слышит неумолчный рев, в котором смешались беспорядочные вопли, треск падающих бревен, но все перекрывал пронзительный металлический скрежет, с каким встречаются друг с другом лезвия добрых мечей. То был рев сражения, что достигло своего пика.

Люди в палатке истошно кричат, кто-то еще пытается протиснуться к выходу. Но поздно. Рядом, совсем рядом, в нескольких ярдах звучит английская речь. Шеф вдруг вспоминает тот грозный клич, что еще звенит в его ушах. И он припадает к земле. Извиваясь, как ящерица, ползет к центру палатки, прочь от бортов. Вдруг один из бортов комкается.

Блеск наконечника пики. Викинг, что пугал его накануне своими россказнями, до сих пор не успев выпростать из-под одеяла ноги, поворачивается на бок и в то же мгновение повисает на древке пики. Шеф бросается к обмякшему телу, тянет его на себя, поверх себя. Во второй раз за несколько часов чувствует он в своих объятиях пляску смерти, толчки лопающегося сердца.

Теперь заходила ходуном и осела вся палатка. И в тот же миг десятки ног стали притаптывать ее. Пики нещадно кромсали барахтающихся, обреченных людей. Еще не раз и не два дернулось в руках Шефа тело викинга. Кромешная тьма вокруг него наполнилась невообразимыми воплями. Расцарапав его неприкрытое колено, зарылось в грязную землю лезвие меча. Затем вдруг палатку перестали топтать. Рой голосов и грохот сапог стали удаляться по проходу к центру лагеря. Через секунду с новым ожесточением зарычал страшный глас сечи.

Шеф уже понял, что произошло. Английский король, приняв вызов викингов, напал ночью на лагерь. То ли за счет какой-то необыкновенной выдумки, то ли благодаря повышенному самомнению противника, англичане умудрились проникнуть в лагерь через бревенчатый вал. Возможно, ухитрились перелезть его. Теперь они рвутся к кораблям викингов, к шатрам их воевод, истребляя попутно запутавшихся в одеялах людей. Почти не встречая сопротивления, они приближаются к логову заклятых врагов. Шеф похватал штаны, башмаки, перевязь и начал выкарабкиваться из-под груды тел своих недолгих товарищей по оружию. Выбравшись наружу, он вставил ноги в башмаки, натянул штаны и перевязь и, низко пригнувшись к земле, бросился бежать.

В двадцати ярдах от него не было ни одной стоящей фигуры. Вся поверхность была усеяна сваленными шатрами и палатками, под которыми угадывались очертания тел. Кто-то еще хрипло звал на помощь, кто-то хотел подняться на ноги. Нападавшие смертельным вихрем пронеслись по лагерю, рубя и кромсая все, что пыталось шевелиться.

Викингам еще нужно прийти в себя и построиться. За это время англичане смогут оказаться в самом сердце вражеского логова. И тогда исход битвы предрешен. Победа или поражение.

Вдоль ярко освещенной береговой линии валили клубы дыма, время от времени озаряемые сполохами пламени, когда вдруг занимался парус или свежепросмоленный корпус судна. Выхваченные из тьмы, корчились тени пляшущих демонов, градом сыпались дротики, бешено рассекали воздух топоры и мечи. Похоже, еще раньше англичане атаковали врага со стороны реки и не встретили здесь никакого сопротивления. Но ближайшие к судам викинги успели оправиться и теперь сражались с самозабвенной яростью. А что же сейчас творится в шатрах Рагнарссонов? Уж не пришел ли час, когда он должен попытаться вызволить Годиву? Разум был холодным и твердым, поводов для сомнений не оставалось.

Не все сразу. Битва еще в полном разгаре. Обе стороны мертвой хваткой вцепились друг в друга. Если викинги сумеют отбиться, тогда она останется тем же, кем сейчас, рабыней, наложницей Ивара. Но если англичане начнут одолевать… И если бы рядом с ней оказался он…

Он вновь бросился бежать, но не в гущу брани, где еще один едва вооруженный воин ничего, кроме скорой смерти, обрести не мог, а в противоположном направлении, к частоколу. Там по-прежнему темно и тихо. Впрочем, нет. Битва, оказывается, разгоралась не только здесь, в центре лагеря, но и в разных его уголках. Даже у дальних стен завязывались схватки. Там и сям мелькали пики, огненной петлей перелетали через частокол горящие головни. Король Эдмунд решил одновременно атаковать врага со всех сторон. Викинг, естественно, рвался спросонья туда, где видел непосредственный источник угрозы. К тому времени, когда всем станет ясно направление, в котором бросил Эдмунд свои главные силы, он должен выиграть битву. Или неминуемо проиграет ее.

Подобно тени, Шеф пронесся по лагерю и оказался у загона для невольников. Неровные отсветы пламени выхватили из тьмы человека, который, шатаясь, двигался ему навстречу. Бедро его почернело от крови. Длинное лезвие волочилось по земле.

— Fraendi! Братишка! — простонал он. — Остановись на минутку, помоги ногу перевязать…

Шеф пырнул его снизу и повернул в ране клинок.

Первый, подумал он, сжимая рукоять тяжелого меча.

Наряд, стороживший загон, все еще находился здесь. Сбившись тесной кучкой у ворот, часовые явно были преисполнены решимости отразить любой натиск. Тем временем над стенами загона то и дело показывались и снова пропадали головы. Связанные вместе рабы подскакивали, чтобы разобраться в происходящем. Шеф перекинул меч через ближайшую стену. Одно мощное усилие — и он падает в загон вслед за ним. Тут же раздался окрик часовых. Они успели заметить его прыжок, но никак не могут решиться оставить ворота…

Вокруг него заметались тени. Испуская страшную вонь, они тянут к нему свои руки. Крепко выругавшись по-английски, Шеф отпихивает их в сторону, подбирает с земли длинный меч и с размаха перерубает кожаные путы, натянутые между первой же попавшейся парой наручников. Еще удар — и разъединены кандалы узника. Шеф сует меч в его руки.

— Давай начинай рубить ремни, — шипит он, поворачивается в то же мгновение к другому человеку, вытаскивает из ножен собственный меч… Невольникам не сразу удается прийти в себя, но потом они начинают стряхивать с себя наручники, нагибаются за ножными путами и поддерживают их, чтобы легче было рубить. Двадцать раз ударило сердце — и половина узников уже на свободе…

И тогда со скрипом раздвигаются ворота изгороди, ибо стражники наконец-таки решились отловить незваного гостя. Но не успевает первый из викингов шагнуть в загон, как он уже намертво схвачен дюжиной рук, а в лицо его летит кулак. И вот он сам распластался на земле, а его топор и меч попали в чужие руки. На головы его товарищей, входящих со света в непроницаемую тьму загона, посыпались удары.

Рубя направо и налево невольничьи путы, Шеф вдруг встретился взглядом с Альфгаром. Единоутробный брат взирал на него со смешанным выражением удивления и лютой ненависти.

— Мы должны добраться до Годивы.

Медленный кивок.

— Давай вставай. Пойдешь со мной. Всем остальным — подобрать оружие у ворот. Помогите друг другу. Те, у которых уже есть оружие и кто хочет послужить королю Эдмунду, — прыгайте через стенку. И потом — за мной.

Шеф уже не кричал, а ревел. Он сунул меч в ножны, подбежал к стене, ухватился за край верхнего бревна, подтянулся и вторично перевалился через изгородь. Тут же к нему присоединился Альфгар, который еще пошатывался от только что пережитого потрясения. Через мгновение вокруг них роилось уже около двадцати бывших невольников; с изгороди теперь градом сыпались люди. Некоторые из них предпочли поскорее скрыться под покровом спасительной тьмы, другие, одержимые яростью, норовили расправиться со стражниками, которые так и увязли в схватке у ворот загона. Дюжина человек устремилась вслед за Шефом.

В рухнувшем палаточном городке в изобилии имелось оружие. Его можно было вырвать из рук покойников, выбрать себе из куч, в которые оно было уложено на ночь. Ц1еф рванул на себя полу палатки, придавленную мертвым телом. Подобрал шит и копье. Потом обернулся и, тяжело дыша, окинул пристальным взглядом свое подкрепление. Те тоже занялись сбором оружия. «Должно быть, крестьяне», — рассудил он. Но уж больно они удалые и отчаянные. То, что они испытали в лагере, повергло их в настоящее бешенство. Один из них, правда, отвечал ему сейчас не менее пристальным взглядом, могучий молодец, держится как настоящий воин.

Шеф простер руку в направлении битвы, бушевавшей у все еще нетронутых командных шатров армии викингов.

— Смотрите! Это король Эдмунд хочет раз и навсегда покончить с Рагнарссонами. Если у него это получится, викинги подожмут хвост, сгинут и никогда уже не вернутся. Если же нет, под нами будет гореть земля. Тогда они будут убивать и разорять всех без разбора. У нас есть силы, мы вооружены. Придем же на помощь королю, прорвемся к Рагнарссонам.

Недавние узники все, как один, изготовились к бою.

Альфгар чуть задержался.

— А ведь ты не с Эдмундом сюда пришел. У тебя ни одежды, ни оружия для боя…

— Не твое дело. Ступай вперед да помалкивай, — бросил Шеф и, перескакивая на ходу через многочисленные препятствия, устремился к женским палаткам.

Эдмунд, сын Эдвальда, прямой потомок Редвальда Великого, ныне милостью Божьей король восточных англов, с тоской и тревогой взирал на сечу через прорези забрала.

Они должны сломить строй викингов! Еще один приступ, и воеводы врага дрогнут, ряды их воинов рассыплются; тогда в крови или в пламени все четверо Рагнарссонов умрут у него на глазах, а все остальное войско, эта Великая Армия, в смятении и страхе будет бежать куда глаза глядят. Но если викинги сумеют выстоять… О, если они сумеют выстоять, то изощренный в битвах ум разбойников очень скоро подскажет им, что если не считать обезумевших от лютой злобы лапотников с их факелами, в других концах лагеря им никто угрожать не может, что единственная серьезная сила находится здесь, перед самым их носом… И тогда викинги, навалившись своей превосходящей силой, втопчут их в прибрежную слякоть, тогда их, англичан, будут травить что крыс на последнем нескошенном участке поля. Он, Эдмунд, до сих пор бездетен. Будущее его династии, его королевства может родиться — или умереть — на этом ревущем, дребезжащем, клацающем клочке земли, на котором сошлись всего двести воинов, по сотне с каждой стороны, — лучшие ратоборцы Восточной Англии и ядро личной дружины Рагнарссонов: одни предпринимали сверхчеловеческие усилия, чтобы прорваться в логово мучителей своей земли, другие же как вкопанные стояли в сплетении лопнувших и натянутых веревок, не желая уступать ни пяди этой земли и стараясь привести себя в чувство после страшного пробуждения.

Кажется, им это начинало удаваться. Рука Эдмунда все крепче сжимала рукоять меча. Он чуть покачнулся, как бы обнаруживая намерение пойти вперед. Тут же ражие молодцы, что стояли по обе стороны от него, старшины королевской дружины, перекрыли ему путь. Эти готовы были в любую минуту прикрыть его и щитом, и телом. Они не дадут ему сломя голову ринуться в сечу. Как только завершилось избиение спящих и завязалось настоящее дело, они постоянно держались впереди на полшага.

— Спокойно, государь, — пробормотал Уигга. — Взгляните! Там бьется Тотта, да и все остальные парни. Они еще успеют смять этот сброд.

Слова эти были сказаны в момент, когда сражение вспыхнуло с новой силой. Сначала расслоились ряды викингов, и англичане устремились было в крохотный зазор. И тут же стали пятиться назад. Еще несколько шагов. Над шлемами и поднятыми щитами описывал бешеные круги боевой топор. Громыхание от ударов липового дерева вдруг пронзил лязг кольчуги. Волна нападавших вновь заколебалась и извергла из себя тело с кровавым следом через всю грудь. На миг перед глазами Эдмунда мелькнула исполинская фигура, одной рукой вращавшая топор, что деревенский пастушок свой кнут, и зычно призывавшая англичан подойти поближе. Впрочем, их не нужно было упрашивать. Мгновение — и сомкнутые спины его воинов вновь закрыли королю видимость.

— Клянусь, мы прикончили сегодня не меньше тысячи выродков, — отозвался стоявший по другую от него сторону Эдди. Но король знал, что очень скоро или тот, или другой скажет: «Пора отступать, государь!» — и тогда ему придется убраться восвояси. Вот только удастся ли ему это? Большая часть его войска — деревенские рекруты во главе со своими танами — уже давно умыла руки. Они свою работу сделали: вслед за королем и его отборными бойцами перебрались через крепостной вал, пустили кровь спящим викингам, смяли караул у кораблей и запалили столько галер, сколько им позволил ошеломленный враг. Но они вовсе не рассчитывали занять место в строю и сойтись лицом к лицу с лучшими воинами Севера. Да и не имели никакого на то желания. Вырезать спящих или невооруженных людей — пожалуйста; но биться с ними тогда, когда они уже очнулись и готовы обрушить все свое бешенство на врага, — нет, для этого у короля есть ратники получше.

Только один прорыв, молился Эдмунд. Боже всемогущий, нам остался один-единственный прорыв через их строй, и тогда мы начнем разить и косить их со всех сторон… И тут же кончится война. О язычниках скоро перестанут вспоминать. Молодые парни перестанут удобрять эту землю своими телами. Из колодцев будут вытаскивать ведра с водой, а не детские трупики. Но если они продержатся еще минуту, хотя бы еще одну минуту, за которую бывалый жнец всегда успеет подточить свой серп, — тогда им, англичанам, здесь сломят хребет. А его самого, очевидно, постигнет участь Вульфгара.

От воспоминания о замученном тане в груди короля заклокотала такая ярость, что, казалось, дрогнули кольца на его кольчуге. Отпихнув в сторону Уиггу, обнажая на ходу меч, он уже выискивал глазами щель в рядах своих подданных, где бы он мог найти выход снедавшему его бешенству. Он набрал полные легкие воздуха и прокричал так, что древнее его забрало отозвалось металлическим эхом.

— Вперед, в прорыв! Клянусь, тот, кто пробьется первым, получит награду из кладовых Редвальда! И сто фунтов тому, кто принесет мне голову Ивара!

А в двадцати шагах от него Шеф готовил к бою вытащенных из вражеской неволи узников. К тому времени ярко полыхало большинство из подожженных галер; зловещие блики блуждали по лицам воинов. Вокруг не было видно ни одной уцелевшей палатки викингов; все они были сметены яростным приступом британцев. Обитатели их либо погибли, либо корчились в смертельных муках. И только в одном-единственном месте, на которое и был сейчас обращен их взор, стояло восемь нетронутых шатров — логово Рагнарссонов, служившее обиталищем для их свиты и телохранителей. И еще — женщин.

Шеф повернулся и внимательно взглянул в лицо Альфгару и могучему тану, что стояли впереди сбившихся в кучку полуголых, натужно дышащих крестьян.

— Смотрите. Мы должны пробиться вон к тем шатрам. Там сейчас Рагнарссоны. «И, разумеется, Годива», — мысленно добавил он для себя. Впрочем, это могло заинтересовать разве что Альфгара.

Пятно света озарило угрюмый оскал тана.

— Повернись-ка, — сказал он.

Ряды сражавшихся вновь на мгновение расслоились, и показались два черных силуэта. Вспышки пламени каждый раз заставали их в новых позах, чудовищно меняя очертания ратоборцев. Бешено петляли мечи, удары отражались с той же невообразимой силой, с которой наносились, — а сыпались они слева, справа, под всеми углами, — и каждый из них встречал точно выверенный ответ. Противники то вертелись, то словно врастали в землю; вскидывали щиты или сами взмывали в воздух, пропуская под собой секущий удар. Когда случалось выполнить атакующий прием, за ним немедленно следовала перемена стойки, дабы очередной удар вышел еще более тяжким. Даже отводя в сторону клинок соперника, старались они обессилить его руку, чтобы при следующем приеме получить хотя бы крохотное преимущество в виде чуть ослабленного захвата, слишком прямолинейного выпада, единого мига замешательства.

— Взгляните, взгляните на них, — едва ли не с нежностью промолвил тан. — Это самые сильные королевские ратники сошлись с лучшими бойцами из пиратов. Сколько времени можно продержаться против них? Я, положим, на полминутки развлеку такого. Насчет вас — не знаю. А из этих, — он показал большим пальцем на крестьян, — они сделают фарш для колбас.

— Нам нечего здесь делать. Давайте уходить, — резко выпалил Альфгар. Тут же пришли в движение и забубнили крестьяне.

Внезапно тан железным захватом сдавил Альфгару локоть.

— Нет. Прислушайся. Это голос короля. Он созывает самых верных. Давай послушаем, чего он хочет…

— Он хочет получить голову Ивара, — процедил один из крестьян.

И все разом ринулись вперед — копья наперевес, щиты вверх. Тан не отставал от крестьян ни на шаг.

«Но ведь он знает, чем все кончится, — подумал Шеф. — Но он не знает, что это может кончиться совсем не так плохо».

В два коротких прыжка он оказался перед ними. Он ничего не объяснял, он все сказал жестами. Люди остановились и, один за другим побросав оружие, устремились к ближайшей объятой пламенем галере.

Рев сражения не помешал противнику расслышать и понять отчаянный клич короля. Там многие имели в наложницах англичанок, да и у отцов недостатка в них не было.

— Король Ятмунд позарился на твою голову, Ивар! — крикнул один из ярлов.

— А я от его головы отказываюсь, — ответил он. — Мне он нужен только живым.

— Что ты хочешь с ним сделать?

— Собираюсь хорошенько об этом поразмыслить, — пробормотал Ивар. — Пока не знаю. Что-нибудь новенькое, любопытное.

«Что-нибудь такое, что вселит в вас свежие силы», — закончил он про себя. Он метался то влево, то вправо, стараясь не упустить ни одного поворота в ходе сражения. Все едва не повисло на волоске. Чего уж удивляться, что его люди немного не в себе. Да он бы сам никогда не поверил, что у этого жалкого царька хватит дерзости пойти на приступ укреплений Великой Армии.

— Очень хорошо, — спокойно произнес он, поворачиваясь к гаддгедларам, которые в качестве его личного подкрепления выстроились за его спиной. — Пора переходить к делу. Здесь, между шатрами, они уже не прорвутся. Ударим по моей команде. Пойдете прямо на них и не ленитесь, бейтесь как следует. Вы должны мне предъявить их царька — Ятмунда. Не прозевайте его. Он маленького роста, лицо прикрыто забралом.

Ивар вздохнул полной грудью и, подражая врагу, собрался возвысить свой голос над лязгом стали.

— Двадцать унций золота! Двадцать унций золота тому, кто поймает мне английского короля! Но только смотрите не убивайте его. Он должен достаться мне живым…

Но всего этого он прокричать не успел, ибо вдруг со всех сторон к нему стали тесниться ирландцы Муиртайга, издавая при этом испуганное блеянье.

— Взгляни, взгляни — что там?!

— Огненный крест идет на нас!

— Mac nа hoige slan.

— Пресвятая дева, помилуй нас…

— Что же это такое, во имя Одина?!

Над головами воинов со страшной скоростью неслась огромная огненная масса. То был крест, чудовищный огненный крест. Английский строй чуть попятился, и вперед выступил Бранд-Убийца с высоко занесенным над головой топором. И тогда пылающий крест метнулся вперед. Бесноватые фурии, что держали его, выпустили его из рук.

Бранд успел отшатнуться в сторону, но, споткнувшись о натянутую веревку, с грохотом и клацаньем рухнул оземь. Что-то ударилось о плечо Ивара, и рука бессильно повисла. Когда же занялись стены шатров из вощеного льна, гаддгедлары бросились врассыпную. К жуткой многоголосице битвы добавились теперь женский визг и стенания. Тут же из вороха пламени, исполненный ярости и азарта, еще не успевший сорвать с запястий кованые наручники, выскакивает полуобнаженный керл и кидается наперерез своим уносившим ноги мучителям.

Ивар видит летящее в него копье. Привычным жестом вскидывая руку со щитом, он отсекает наконечник от его деревянного древка и в следующий миг корчится от невыносимой боли в плече. Этого мига хватает крестьянину, который подбирает треснувшее древко и без промедления пускает его в ход. И теперь он бьет от души, на убой. Чтобы упал и не встал больше враг.

Удар. Жахнула в глаза земля. Жар от горящего воска… «От руки лапотника, — мелькает в остывающем сознании Ивара. — Но ведь я — ратоборец Севера…»

В языках пламени пляшут теперь другие фигуры. Вон тот парень, который давеча, у заводи… Но он, кажется, наш… Чья-то босая пятка наступает ему на мошонку. Мгла спеленала, погребла под собой Ивара.

Не переводя дыхания, Шеф несся вперед с тлеющей мачтой. Уже давно изошли пузырями, кое-где обуглились его руки. Но только не сейчас об этом думать. Крестьяне ухитрились выдрать охваченный огнем деревянный остов, с которого еще не упал рей, а они с Альфгаром и таном подхватили его и что есть духу припустили к рядам воинов, мечтая успеть донести его до разящего броска. Но когда им все же удалось швырнуть мачту, из-за их спины выскочили не помнящие себя от бешенства керлы, а вслед за ними, разумеется, поспешили последовать лучшие ратоборцы короля Эдмунда, снедаемые лютой яростью и жаждой крови. Это означает, что прежде ему надо увести Годиву.

В двух шагах от него какой-то керл старательно обрабатывал палкой от сломанного копья поверженного викинга. Из-под ног его что-то завывало и хрипело. Другой крестьянин летит кровавым кубарем в сторону, снесенный мощным боковым ударом. А желтые пледы, кажется, решили окончательно смазать пятки: таков был мистический ужас, вселенный в их души этим огненным крестом, что послан был сюда для того, чтобы покарать их, предателей и вероотступников. И над всем этим — душераздирающие женские вопли.

Не раздумывая ни секунды, Шеф бросился к палатке с вздувшимися бортами: оттуда и доносился вой. Вытащив меч, он распорол ткань на уровне колен, ухватился за полу и со всей силой дернул ее на себя.

Из образовавшегося проема, что из рухнувшей мельничной плотины, на него хлынул вал бесноватых женщин. В сорочках, ночных рубашках, некоторые и вовсе со сна неодетые. Годива, Годива — где же она? Да вот же, там, с шарфом, обмотанным вокруг головы. Шеф хватает ее за плечо, разворачивает к себе, срывает шарф. Светло-русая грива, что сейчас, в отсветах пожарища, отливает бронзой. И безумные, какие-то бесцветные глаза. А ведь раньше они были серыми. Славная зуботычина — и он отшатнулся в сторону, с трудом удержался на ногах. И какая-то нелепая боль: вокруг него герои устилают телами землю, а ему помяли кулаком нос!

Придя в себя, Шеф выхватил из тьмы очертания знакомой фигурки. Она уносилась прочь, как и другие женщины. Но если те беспомощно заметались, то она словно бы воспарила над землей, как молодая олениха. Которая летит на верную гибель. Англичане теперь были повсюду; не давая врагу опомниться, они разили его и спереди, и с тыла, намереваясь, вне всякого сомнения, успеть вырезать знать и воевод викингов в скупые мгновения, отпущенные им до того, как на выручку, для свершения мщения явятся сюда воины из остальных частей лагеря. И потому, возбужденные ликованием, страхом, преодолением крайнего напряжения, косили они теперь все живое…

Шеф догнал ее, упал вперед, заплел ей ноги и прижал к земле, словно свирепый налетчик. Тут же увидав где-то сбоку крадущуюся тень, он размахнулся и обрушил удар, способный, по-видимому, раскроить противника на две половины. Затем оба покатились куда-то в сторону. Новая схватка не заставила себя ждать. Над ними замелькали чьи-то ноги, одежды, палицы… Он сгреб ее за талию и поволок в ближайший шатер, сплошь усеянный бездыханными телами.

— Шеф.

— Да, это я. — Он закрыл ей ладонью рот. — Слушай, что я скажу тебе. Нам нужно будет выбраться отсюда. Другого случая уже не будет. Бежим обратно, туда, где ты меня увидела. Сейчас там уже всех перебили. Если мы из этой свары выкарабкаемся, то дальше, у реки, нас уже никто не остановит. Все поняла? Тогда вперед…

Держа в одной руке меч, другой крепко прижимая к себе Годиву, Шеф втянул голову в плечи и шагнул в ночь. Глаза лихорадочно нащупывали брешь в сотне осатаневших бойцов.

«Вот и конец битве», — подумал Эдмунд. Он проиграл ее. Откуда ни возьмись явился этот сброд во главе с полуголым юнцом, и благодаря им он таки разорвал последнюю цепь викингов. За несколько последних минут Великая Армия лишилась большей части бойцов, составлявших ее гордость и славу. От такого удара ей вряд ли когда-либо под силу оправиться. Во всяком случае, воспоминания о лагере на берегах речки Стаур будут являться викингам как тяжкий кошмар. Но он, Эдмунд, так и не увидел мертвого Рагнарссона. Там и сям виднелись небольшие отряды врага, которые продолжали биться спина к спине. Возможно, среди них были и Рагнарссоны. Лишь в одном случае вправе он считать себя победителем: если сможет еще хотя бы ненадолго продлить резню, сразить, умертвить каждого из тех, кто сжимает пока оружие.

Нет, об этом нечего и думать. Эдмунд чувствовал, как постепенно остывает кровь в жилах. С ледяным спокойствием заработал мозг. На дальних подступах к шатрам Рагнарссонов установилась зловещая тишина. Викинги, которым со стен частокола на голову сыпались стрелы, которых вывели из себя нахальные вылазки англичан и которые не желали, как их товарищи, получить нож в спину, — эти викинги не выдержали и на какое-то время оставили Рагнарссонов заботам горстки ратоборцев; но эти же викинги не позволят бесконечно себя дурачить и не станут слишком долго сводить счеты с керлами, когда совсем неподалеку вырезают их вождей.

Эдмунд уже представил себе, как, отступив на безопасное расстояние от языков пламени, строятся эти воины. Вот кто-то рявкнул слова команды. И через пару минут эта силища сотрет их в порошок. Их там не меньше тысячи. А сколько у него, Эдмунда, осталось людей? Тех, кто остался в живых или не счел за благо удалиться пораньше? Очевидно, не больше пятидесяти.

— Пора уходить, государь, — процедил Уигга.

Эдмунд кивнул. Все отпущенное ему время он использовал. Все, до единого мгновения. Пути к отступлению еще не перекрыты. С ним по-прежнему дюжина лучших его ратников, что сметет прочь с дороги любые случайные помехи.

— Отступаем, — коротко бросил он. — Туда же, откуда мы прорвались. Дальше — к восточному валу. И чтобы убивать каждого, кто попадется под ноги! Стоячих и лежачих, и наших, и викингов. Не оставляйте их Ивару. И дважды убедитесь, что человек мертв!

Сознание медленно прояснялось. Оно, однако, не желало возвратиться сразу и окончательно. Ему надо постараться не отпускать его. Потому что с ним, кажется, происходит что-то страшное. Грохот сапожищ. Все громче, громче, громче. Перед ним вырастает гигант-draugr, вобравший в себя, кажется, силы десятерых мужей, раздувшийся и сизый, будто трехдневной давности труп. Как и каждый, кто обитает в славной Вальгалле, он крепок и бодр. Но есть такие, кто возвращается на землю, чтобы подтрунить над своими потомками. Или — отмстить за их смерти.

Теперь Ивар вспоминает, кто он такой. И как зовут великана — тоже. Это ирландский король Маелгуала, замученный им несколько лег тому назад. Ивар видит, как струится пот по обезображенному ненавистью и мукой лицу; слышит, как бесстрашно поносит и проклинает его Маелгуала, как скрипят колеса под тяжестью припавших к рычагам великанов. Переброшенное через камень тело натягивается, пока наконец…

Сознание, явив Ивару хруст лопнувших позвонков, возвратилось к нему полностью. Что-то сковало мускулы лица, шеи, туловища. Что же это — его уже запеленали в плащ, приготовили для могилы? Он попытался резко приподняться — и тут же осел, пронзенный зверской болью в правом плече. Однако это добавило ясности голове. Еще одна попытка сесть — и теперь уже боль вгрызается в мозг. Но не справа, а слева, не там, откуда шел удар. Значит, тяжелое сотрясение. Надо лечь и не вставать. Но только не сейчас. Он уже знает, что его ждет…

Ивар сделал неуклюжую попытку встать на ноги. Головокружение. Ноги подкашиваются, с трудом разгибается тело. Оказывается, в руке он все еще держит меч. Надо поднять его. Но клинок не слушается, бессильно повисает. Ивар опирается на него и тут же чувствует, как лезвие легко входит во что-то мягкое. Взгляд его перемещается к западу. Там, в зазоре между искромсанными стенками шатров, где по-прежнему не менее трех двадцаток его людей ведут отчаянный бой, чтобы еще немного выиграть время, — хотя это не мешало им по ходу дела разить своих врагов, — там и увидал он предвестие своей гибели.

О нет, то был не draugr. То был король. Он двигался прямо на него, невысокий крепыш в воинской маске. По-видимому, осознавший, что пора уносить ноги. Английский царек по имени Ятмунд. В сопровождении полудюжины исполинов, что держатся по обе стороны от него и чуть позади. Размерами они не уступят викингам, не уступят Виге-Бран-ду. Ясно же, королевские телохранители, душа и сердце королевской дружины, — chempan, как кличут их англичане. Покидая поле сечи, они со знанием дела, даже не останавливаясь, протыкали все попадавшиеся на пути лежачие тела. Что ж, с этим они справлялись на славу. Но только он бы с радостью проломил кому-нибудь из них голову, если бы… только сгодился для ратного дела, если бы не был ранен. И если бы было кому подать пример отваги. Итак, их шестеро. А он едва держит в руках оружие. А уж разить им и вовсе не способен… Покачиваясь, Ивар побрел вперед, наперерез врагу. Пусть потом ни с одних уст не сорвется слово, будто бы его, Ивара Рагнарссона, великого ратоборца Севера, застигли врасплох или при попытке унести ноги. Еще несколько шагов, и раскрашенное забрало поворотилось к нему.

Истошный вопль, судорожный взмах. Королевский перст тычет в него, Ивара Рагнарссона. Англичане срываются с места, кидаются к нему, мечи с визгом вылетают из ножен. Телохранители тщетно пытаются оттереть короля в сторону.

А тем временем Шеф, изнуренный безуспешными попытками найти путь к побегу, увидал наконец щелку между двумя покосившимися шатрами. Затолкав туда Годиву, он перевел дух, готовясь к решающему рывку.

Не вымолвив ни слова, она вырвалась из его рук и стремглав бросилась к какому-то воину. Тому с трудом удавалось сохранять равновесие. Она ухватила его за локоть, поддержала его… Боже праведный, да ведь это же сам Ивар! Сломленный, окровавленный. Шатается, а не стоит.

Из утробы Шефа вырвался вдруг звериный рык. Подражая повадкам тигра, он двинулся вперед. Шаг, другой, третий, острие клинка чуть опущено, готово уже в яростном выпаде пронзить неприкрытый латами кадык.

Но Годива опережает его, вцепляется в руку. Он пытается стряхнуть ее, но она только впивается в него крепче прежнего, а свободной рукой колотит его в голую грудь и не переставая вопит:

— Сзади! Сзади!

Шеф отпихивает ее, резко оборачивается и успевает заметить лезвие, занесенное над его шеей. Он яростно бьет по нему собственным клинком, уводит лезвие в сторону. Но за первым ударом незамедлительно следует повторный. Шеф приседает, и меч со свистом проносится над его головой. Надо только помнить, что Годива находится сзади, а стало быть, сам он должен стать стеной между ней и ощетинившимися клинками.

Стараясь не увязнуть в ворохах растяжек, он потихоньку начал пятиться. На него шло с полдюжины воинов. Но впереди всех держался человек в диковинного вида золоченом забрале. То был король. Не столь уж важно, сколько при нем ратников. В этот самый миг к Шефу-рабу, Шефу-собачонке обратился король Восточной Англии.

— А ну, прочь с дороги, — сказал Эдмунд, делая шаг вперед. — Ведь ты — англичанин. Это ведь ты мачтой с галеры разогнал всех викингов. Так вот, человека, который стоит позади тебя, зовут Ивар Рагнарссон. Ты слышал, что я обещал награду за его голову? Убей его сам. Или дай нам убить его. И награда — твоя.

— Эта женщина… — пролепетал Шеф. На самом деле он собирался сказать: «Оставьте мне эту женщину». Но времени у него на это уже не было.

Слишком поздно. Зазор между шатрами стал чуть шире, и ратоборцы решили не тянуть понапрасну время. В мгновение ока один из них выскочил из-за спины короля и сделал мощный выпад, стремясь заколоть невооруженного юнца снизу, тут же переведя выпад в удар с разворота, а следующим движением, после того как второй удар не смог перерубить ему ребра или снести запястье, уже бил щитом в лицо. Как и в поединке с ирландцем Фланном, Шеф отпрыгивал, нагибался, вертелся на месте, не делая попыток нанести ответный удар или даже отразить выпады.

— Делайте с ним что хотите, — прорычал он.

Он отвел очередной удар и вдруг, нырнув телохранителю под щит, с отчаянной удалью вцепился ему в запястье, что было толщиной с лошадиную бабку, скрутил его, успел поставить бедро и швырнул славного ратоборца Уиггу по всем правилам деревенской рукопашной подметать ягодицами грязь.

Рухнул же тот прямо под чьи-то ноги и услыхал над собой боевые кличи, грохот и клацанье стальных ударов. Двенадцать человек викингов во главе с Вигой-Брандом явились, чтобы вызволить из лап смерти своего вожака. И теперь уже английские воины стеной окружили своего повелителя и умирали один за другим, а Ивар слабым голосом умолял, чтобы его люди не порешили короля Ятмунда на месте, оставили бы царька ему, Ивару.

Не обращая на кровавую свару ни малейшего внимания, Шеф выкарабкался из путаницы палаток и в нескольких ярдах от сражавшихся мужчин увидал беспомощно застывшую Годиву. Схватив ее за руку, он бросился бежать по направлению к догоравшим кораблям, увлек ее в мутные воды Стаура. За ними простиралось опустошенное английское королевство. Если он когда-либо попадет в лапы к его новым хозяевам, участь они ему уготовят лютую. Однако ж Годива с ним, цела и невредима. И он — ее избавитель.

Пусть сама она спасла от смерти Ивара.

Созвездия, что мутно поблескивали сквозь кроны деревьев, на востоке становились бледнее. Уже целую ночь девушка и ее спутник без устали пробирались сквозь дремучую чащобу. Присмотревшись, Шеф заметил, что самые высокие ветви, которые черными силуэтами заволокли небо, мерно раскачиваются. То колышет их утренний ветерок. А здесь, внизу, его совсем не чувствуешь. Но если же сейчас вдруг наткнуться на прогалину, что образовалась от падения какого-нибудь дуба или ясеня, то ноги вмиг вымокнут в росе. Жаркий выдастся день, подумал Шеф. Один из последних дней уходящего и такого богатого событиями лета.

Пора бы ему поскорей наступить. Оба уже совсем закоченели. На нем самом ничего нет, кроме башмаков да шерстяных портков, в которые успел он влезть во время ночной неразберихи. На Годиве — только ночная сорочка. Там, у пылающих галер, она скинула свое длинное платье перед тем, как броситься в воду. Плавать же она умела как рыба, как выдра; точь-в-точь как выдры они и плыли: сколько хватало сил, держались под водой, стараясь не производить шума, избежать и всплеска, и случайного вздоха. Сотня неторопливых гребков — и десять вздохов на поверхности. Вверх по течению, которое в этом месте было совсем незаметным, слабеньким. Взгляд прикован к берегу. В любой миг могут появиться дозорные. Потом, подплыв к западному валу, где по-прежнему должны были дежурить часовые, они вобрали в легкие довольно воздуха, канули глубоко под воду и долго, долго не выплывали наружу, пока наконец не пришла пора вновь последовать повадке выдры. Еще четверть мили. И только тогда он решил, что им ничто не мешает ступить на твердую почву.

Во время побега он не испытал недомогания: несильные покалывания на обожженных ладонях в момент, когда он ушел под воду. Теперь же его трясло немилосердно, суставы так и ходили ходуном. Шеф не сомневался, что он вот-вот рухнет в беспамятстве. Ему надо подумать о себе, прилечь, дать отдых мышцам. А в голове выстроить события, произошедшие в его жизни за последние двадцать четыре часа. Он убил человека… Нет, уже двоих… Видел перед собой короля. С обычным смертным такое случается раза два за жизнь. Но в этом случае и король видел его, Шефа, даже говорил с ним! И еще он оказался лицом к лицу с Иваром Бескостным, величайшим из воинов Севера. И Шеф знал для себя наверное, что он убил бы его, не возникни перед ним Годива, и тогда бы прославил имя свое на всю Англию, на весь христианский мир.

Но она не дала ему это сделать. Но и это не все. Он предал своего короля, разве что самолично не отдал его на растерзание язычникам. И если только кто-то сумел бы прознать об этом… Но такие мысли надо стараться гнать прочь. Они спасены. А когда придет время, он полюбопытствует, как жилось Годиве у Ивара.

В поредевшей тем временем мгле беглецы разглядели очертания колеи. След был прерывист, наполовину зарос травой. Очевидно, последний раз ступила на колею нога тех, кто, как и они, спасались от пиратов. Так или иначе, колея могла вывести их к обжитому месту: лагуне ли, сараю. Любой обветшавший сруб был ныне на вес серебра.

Дебри расступились, и они подошли к строению, которое не назвать было даже лачугой, но в качестве укрытия вполне пригодному. То был сложенный из веток навес. Местные лесорубы, по всему видать, хранили здесь поклажу и утварь, когда сами уходили на свой промысел в чашу, чтобы нарубить там жерди, из которых крестьянин потом поставит себе плетень или изгородь, сделает потолок, укрепит шаткие стены своей хибары.

Под навесом не было ни души. Входя, Шеф взял Годиву за руку и мягко развернул к себе. Все также держа ее за руки, он заглянул ей в глаза.

— Смотри, — сказал он. — Здесь у нас с тобой ничего нет. Я надеюсь, что когда-нибудь у нас будет собственный дом. Дом, в котором нас уже никто не потревожит. Для этого я вырвал тебя у викингов. Днем в дороге может приключиться всякое. А потому давай до вечера приляжем и попробуем хорошенько отдохнуть.

Дровосеки на скорую руку слепили из коры водосточный желоб, который начинался под шершавыми дранками и зависал над большим треснувшим ушатом. Полный до краев ушат мог послужить еще одним доказательством долгого отсутствия людей. Обнаружили они и груду хвороста, покрытую драным тряпьем, бывшим когда-то одеялом. Они, как могли, закутались в эту ветошь, свернулись калачиком и в тот же миг окунулись в сладкую дремоту.

Шеф проснулся, когда под навес скользнули косые лучи солнца. Он осторожно поднялся на ноги, стараясь не потревожить спящую девушку, и ползком выбрался из-под навеса. Пошарив рукой между сучьями, нащупал кремень и огниво. Дерзнуть и разжечь костер? Да нет, лучше поберечься. Водой и теплом они и так обеспечены, а варить им нечего. Придется питаться тем, что можно сорвать или поймать. Мало-помалу мысли его обратились к будущему. Сейчас, если не считать этих портков, у него ничего за душой. Так что любое приобретение будет подарком судьбы.

Вряд ли им стоит кого-то бояться на этом пути. Во всяком случае, не сегодня. Эту местность еще должны объезжать дозоры викингов, которые он встречал по пути в лагерь на Стауре, да только викингам в ближайшие несколько дней будет не до дозоров. Все, пожалуй, соберутся в лагере, подсчитают потери и будут решать, как им быть, — кто знает, возможно, сцепятся друг с другом, желая каждый взять армию под свое начало. Выжил ли Сигурд Змеиный Глаз? Если да, то ему нелегко будет вновь привести это войско в послушание.

А что до англичан, то, по понятиям Шефа, они должны были убраться как можно дальше от реки и разбрестись по лесу, в котором к тому времени и без того обреталось уже немало народу. Эти люди бежали из сечи еще раньше, до решающего мига, то ли со страху, то ли по иной причине. Сейчас каждый из них, не щадя сил, пробирался к родному дому. Шеф даже сомневался, чтобы в пяти милях окрест лагеря мог встретиться хоть один англичанин. Они смекнули, что приступ их государя захлебнулся и что сам он, по всей вероятности, мертв.

Припомнив рассказы молодого разбойника о том, как Ивар обходится с пленными королями, Шеф искренне на это понадеялся.

Он вернулся под навес и блаженно растянулся на пригретом солнцем одеяле. На бедре непроизвольно задергалась мышца. Ожидая, пока она угомонится, он перевел внимание на вздувшиеся на ладонях волдыри.

— Хочешь, я тебе их проколю? — Годива присела на корточках, оттянув коленями сорочку. В руках она держала длинную колючку. Он кивнул.

Она склонилась над его левой рукой, и вскоре по изгибу локтя скатился медленный ручеек слез. Он сжал правой рукой ее теплое плечо.

— Скажи-ка мне… Почему ты решила заслонить собой Ивара? Что между вами было в лагере?

Годива потупила взгляд. Кажется, не так-то легко ей было ответить.

— Ты знаешь, что меня… подарили ему? Это сделал Сигвард.

— Да. Сигвард — мой отец. Я знаю об этом. А что произошло потом?

Она не подымала глаз от его волдырей.

— Он подарил меня Ивару во время пира, когда на меня глазели все воины. А на мне была только эта сорочка. Некоторые из них, говорят, над женщинами издеваются. Вот рассказывают об Убби. Этот выведет женщин прямо к воинам, и если они ему там в чем-то не угодят, то он тут же, на месте, передаст их своим людям, и те пользуют их всем строем. А ты знаешь, что я была девственницей… Я и сейчас — девственница.

— Ты все еще девственница?

Она кивнула:

— Ивар тогда не сказал мне ни слова. И только вчера меня привели в его шатер, потому что он решил со мной поговорить. Он сказал мне… сказал, что он не такой, как другие мужчины… Нет, он не кастрат. Он наплодил множество детей. Так он мне сказал. Но другие мужчины начинают хотеть женщину при одном ее виде. А Ивару этого мало… Ему нужно что-то еще.

— И ты знаешь, что же ему нужно? — резко спросил ее Шеф, вспоминая туманные намеки Ханда.

Годива покачала головой.

— Не знаю… И не понимаю. А еще он сказал, что если бы другие мужчины узнали, в чем дело, они бы подняли его на смех. И в молодости его прозвали Бескостным, потому что он не мог делать то же, что его товарищи. Правда, он перебил многих насмешников и потом вдруг понял, что это ему доставляет удовольствие. Теперь все, кто над ним насмешничал, мертвы, так что только самые близкие могут догадываться, что же с ним такое на самом деле. А если б все знали, то Сигвард бы никогда не осмелился подарить меня ему так, в открытую, при людях. Сейчас, говорит он, они зовут его Бескостным потому, что боятся. По ночам он превращается не в волка, не в дракона, как другие оборотни, а в огромную прожорливую змею, которая ночью выползает из норы на охоту. Не знаю, правда ли это, но так все говорят.

— А сама ты что думаешь? — спросил Шеф. — Ты не забыла, что они сделали с твоим отцом? А ведь он твой отец, а не мой, однако даже мне его жаль. И пусть Ивар не сам это сделал. Он отдавал приказы. Часто он именно так расправляется с людьми. Ты говоришь, он тебя пожалел, не стал насиловать. А откуда ты знаешь, что он для тебя приготовил? Еще ты говоришь, что у него есть дети. Но видел ли кто-нибудь их матерей?

Годива перевернула ладонь Шефа и принялась заново прокалывать волдыри.

— Не знаю. Он жесток, он ненавидит людей. Но это потому, что он их боится. Он боится, что они окажутся более мужественными, чем он сам. Да только как же они проявляют свою мужественность? Тем, что чинят насилие над теми, кто слабее их? Получая наслаждение от чужой боли? Может, это Господь послал Ивара — чтобы он наказывал людей за их прегрешения…

— Может, ты сейчас кручинишься, что я тебя от него отнял?! — Спазмы перехватили его горло.

Годива выпустила из пальцев колючку, медленно склонилась над ним. Коснулась щекой его обнаженной груди. Руки ее заскользили вдоль его туловища. Он привлек ее поближе к себе, и тут же свободная сорочка спорхнула с ее левого плеча. Шеф видел перед собой обнаженную девичью грудь; розовый, по-девичьи, сосок. За всю свою жизнь лишь однажды он лицезрел женщину в таком виде: то была неряха Труда — грузная крестьянка с желтоватым лицом и шершавой кожей. Сейчас его исковерканные ладони с неизъяснимой нежностью ласкали кожу Годивы. Если ему и приходилось возмечтать о таком — а это случалось, когда он, бывало, лежал один в хижине рыбака или заброшенной кузне, — то в мечтах это всегда переносилось в будущее, в те годы, когда он построит себе дом, когда он сможет заслужить ее, когда над ними не будет нависать опасность. Но здесь, в лесу, на пустоши, под лучами солнца, без благословения священника и согласия родителей…

— Ты гораздо лучше, чем Ивар, чем Сигвард, чем все другие мужчины… — пролепетала Годива, зарывшись лицом в его плечо. — Я знала — ты придешь, уведешь меня… Я все время боялась, что они тебя убьют из-за меня.

Шеф потянул за край сорочки. Перевернувшись на спину, она просунула колени под его тело.

— Мы оба должны были вчера умереть. Как же хорошо жить, быть с тобой рядом.

— В наших венах ни капли общей крови… Отцы и матери у нас разные…

И в лучах солнца он овладел ею.

За всем этим из кустов наблюдала пара мутных от зависти глаз.

Спустя час, прорываясь сквозь листву дуба, солнце еще вовсю припекало. Обласканный теплом, Шеф раскинулся на мягкой траве. Он был недвижим и бестелесен. Но он не забылся. Даже если это и было забытье, сознание бодрствовало; он заметил, что Годива куда-то улизнула. Он вновь размышлял о завтрашнем дне, о том, куда они пойдут. Возможно, в болота, подумал он, вспомнив о ночи, которую они провели с королевским таном. Он все еще чувствовал тепло солнца на своей коже, упругость дерна под спиной. Только казалось — они не здесь, далеко отсюда, в лагере викингов…. Дух его взлетел над лесной пустошью, покинул тело, выбрался из застенков сердца…

Он услыхал голос — рокочущий, глубокий, исполненный величия.

«Ты похитил деву у могущественных людей!»

Шеф знал, что вместо него действует какой-то другой человек. Он был в кузнице. Вокруг все было знакомо: шипение тряпок, которыми он обертывал раскаленные рукоятки щипцов, ломота в спине и плечевых мускулах, когда он тащил раскрасневшийся металл из сердцевины горна, скрежет и шебуршание верхней части кожаного фартука, непроизвольное втягивание и взмахи головы, когда он хотел уберечься от ныряющих в волосы искр. Но кузница эта была не его, не эмнетовская; и не Торвинова, обнесенная рябиновыми гирляндами. Он не чувствовал подле себя границ; он стоял посреди огромной залы — безбрежной и такой высокой, что потолка было не видать: лишь могучие колонны, что, удаляясь, указывали дорогу наверх, где стелилась пелена дыма.

Он взял в руки большой молот и принялся ковать форму из безликой массы, что поблескивала на его наковальне. Ему еще не ведомо было, что он собирается выковать. А руки все знали наперед, споро и сноровисто вращали крицу, ворочали щипцами, колотили то слева, то справа. То был не наконечник копья, не топор, не лемех, не резак. Похоже, это было какое-то колесо, колесо с множеством зубцов, заостренных на концах, словно в собачьей пасти.

Зачарованный, Шеф смотрел, как диковина эта рождается после его ударов. Где-то в глубине души он сознавал, что сделать подобное невозможно. Ни один кузнец не сможет выковать такой предмет на своей наковальне. И тем не менее он знал, видел, как можно сделать такое колесо — выковать отдельно зубцы, а потом приплавить их к колесу, которое заготовил загодя. Но только к чему эта вещь пригодна? Может, если крутануть одно колесо снизу вверх, а другое колесо — иначе, вровень с землей, да так, чтобы зубцы на одном колесе сцеплялись бы с зубцами другого, то одно колесо начнет вращать второе.

Ну а дальше-тo что из этого? А то, что все это как-то связано вон с той громадной штуковиной, в два человеческих роста, которая стоит у стены и сейчас едва проступает из мрака.

Неожиданно, словно бы внутренним видением, ощутил он некое присутствие, чей-то прикованный к себе взор. То были существа необъятных размеров, под стать этой зале. Он не смог бы толком разглядеть их, да и не решался надолго отвести взгляд от наковальни, но присутствие их ощущал каждой частичкой своего существа. Они стояли друг рядом с другом и не спускали с него глаз. Даже обсуждали его. То были боги Торвина, боги Пути.

Ближе всех к нему громоздилась могучая фигура, немерено разросшийся Вига-Бранд. Выпуклые бицепсы перекатывались под рубахой с короткими рукавами. Должно быть, Тор, подумал Шеф. На лице его застыла брезгливая, враждебная, недовольная гримаса. А дальше виднеется другой бог — востроглазый, остролицый, пальцы подоткнуты под серебряную перевязь, и вот он про себя, втихомолку, явно любуется Шефом, словно бы присмотрел он себе на торгах жеребца, чистокровного, породистого, которого недотепа хозяин отдает по бросовой цене.

«Этот точно со мной заодно, — подумал Шеф. — Или он решил себе, что это я с ним — заодно…»

Сзади стояли еще двое богов: один был самый из них высокий, а последний, самый дальний, опирался на копье с трехзубчатым наконечником.

Шеф продолжал делать открытия. Оказывается, у него надрезаны поджилки. Если он и перемещался по кузнице, то не с помощью ног: они волочились за ним, как раздвоенный хвост. Весь свой вес он переносил на руки и, переставляя их, двигался от одного предмета к другому: от высоких стульев к вязанкам дров, и дальше к скамьям, которыми — как казалось, вне всякого порядка — была заставлена зала, хотя вскоре он понял, что на самом деле все было подчинено единственной цели: облегчить ему передвижение по ходу работы. Впрочем, он мог даже и подняться на ноги, использовать их как опоры, но сухожилий не было, ноги от бедер до икр были неуправляемыми кусками материи. И беспрестанная тупая боль свербила ему колени.

Сквозь дымчатую хмарь залы проступили очертания еще одной фигуры, не огромной, как фигуры богов, а совсем крохотной, словно то был муравей или мышь, что вытаращила свои глазки из щели между деревянными панелями. Да это же Торвин! Хотя нет, не Торвин. Это небольшой, щуплый человечек с продолговатым лицом и пронзительным взором. И то и другое подчеркивалось редкими длинными волосами, спадающими с высокого темени. Однако одет этот человек был подобно Торвину — весь в белом, с ожерельем из ягод рябины. Схожи они были также выражением лиц: глубоко вдумчивым, внимательным, но здесь была и какая-то осторожность, страх.

— Кто ты такой, юноша? Уж не пришелец ли ты из царства людей, забредший во дворец Велунда? Как ты здесь оказался и каким образом отыскал ты Путь?

Шеф потряс головой, делая вид, что желает только уклониться от сыплющихся в глаза искр. Он бросил колесо в лохань с водой и принялся за следующую часть работы. Три быстрых, легких удара, переворот, снова три раза опускается молот, и какой-то раскаленный предмет летит в ледяную воду, а на его месте немедленно оказывается другой. Шеф понятия не имел, чем он сейчас занимается, но занятие это переполняло его возбуждением, диким, необузданным восторгом, какой может испытать узник, узнавший о дне своего побега и не спешащий поделиться этой радостью с тюремщиком.

Вдруг он видит, как к нему направляется один из исполинов — тот, с копьем, который ростом выше всех прочих. Человек-мышь тоже увидал его и поспешно нырнул во тьму. Теперь от него осталось только бледное-пребледное пятнышко.

Палец толщиной со ствол ясеня вздернул вверх подбородок Шефа. Сверху на него взирал один глаз, посаженный на лицо, что напоминало лезвие топора: прямой нос, выступающий подбородок, борода клинышком, косые скулы. После знакомства с таким лицом можно было с чувством облегчения разглядывать физиономию Ивара — как нечто, по крайней мере, постижимое, выражающее вполне человеческие страсти, то есть злобу, ненависть, жестокосердие. Не то с этим лицом: если бы кому-то удалось прознать, что за мысли теснятся в этой голове, он бы до конца дней своих повредился рассудком.

И тем не менее лик этот выражал не одну неукротимую злобу, но и глубокую задумчивость.

— Тебе придется много дорог обойти, клопик, — проговорил он. — Хотя начал ты недурно. Молись, чтобы я не скоро тебя призвал!

— Но почему ты должен призвать меня к себе, Высочайший? — произнес Шеф, втайне поражаясь собственной дерзости.

Лицо сложилось в ухмылку. Будто отделилась от ледника и рухнула в пропасть льдина.

— Не спрашивай, — ответил он.

Палец опустился, и, подгребая молот, наковальню, горн, скамьи, ведра, могучая длань вмиг смела их в небытие — и самого кузнеца вместе с ними, — как стряхивают с одеяла скорлупу от семечек. Шеф взмыл в воздух, совершил кувырок, другой, третий; сорвался и полетел в сторону фартук. Последнее, что осталось у него в памяти, это бледное пятнышко, напоминающее чье-то лицо…

Спустя мгновение он уже валялся на траве, на той самой пустоши под английским небом. Однако солнца больше не было и в помине; вместо него легли на его тело холодные, жуткие тени.

А где Годива? Кажется, она тихонько поднялась, а потом…

Вмиг отойдя ото сна, Шеф уже на ногах. Чуя присутствие врага, бешено блуждает взгляд. В кустах напротив какая-то возня, глухие удары, надрывный женский крик, которому мешает вырваться наложенная на уста ладонь и рука, сковавшая гортань.

Шеф бросается на этот звук, и тут же из густых дебрей выступают воины, ожидавшие сего мига в засаде. Как десница судьбы, они сжимают его в мертвое кольцо. А в глаза ему смотрит не кто иной, как гаддгедлар Муиртайг. Через лицо его пробежал синевато-багровый рубец, который сейчас морщится от выражения едкой, сдавленной и удовлетворенной ненависти.

— Считай, что побег удался, паренек, — сказал он. — Зря ты остановился, бежал бы себе и бежал. Тебе захотелось полакомить свой колышек иваровской девкой? Горячий кол голове покоя не даст. Ничего, мы тебе его сейчас остудим.

В приливе глухой тоски он сделал попытку ринуться к кустам, откуда доносились вопли Годивы. Стальные объятия легли ему на плечи. Они ее уже поймали? Как они умудрились их обнаружить? Не могли же они пойти по их следу!

Глумливое хихиканье прозвенело над гомоном гаддгедларов. Корчась от боли в лапах викингов, Шеф все же узнал его. То был смех англичанина. Смех его единоутробного братца.

Когда стараниями Муиртайга с шайкой он вновь оказался за знакомым валом, Шеф был близок к обмороку. Даже во время своего вещего сна он был изможден до предела. Попытки вырваться из захвата викингов, в свою очередь, тоже стоили ему дорого. Что же касается обратной дороги, то в лесу гаддгедлары то и дело осыпали его пинками и ударами, сами не забывая вглядываться в чащу, чтобы случайно не упустить какого-нибудь англичанина, который в этих местах вполне мог им повстречаться. Потом, когда они вышли на луг, где их поджидали товарищи, очистившие до этого округу от последних лошадей, ирландцы взялись за избиение своего пленника. Кажется, они торжествовали. Эти люди были страшно напуганы. Один невольник не смог бы заменить Ивару тех воинов, которых он накануне лишился. Уже в полузабвении, под спудом муки и усталости явилась мысль: ирландцы, довольствуясь той малой жертвой, которая подвернулась им под руку, решили выместить на ней весь ужас минувшей ночи. Впрочем, до конца понял он это тогда, когда, брошенного в невольничий загон, его исколотили на сей раз до потери сознания.

Очнувшись, он тут же пожалел об этом. В загон его бросили, когда утро было в разгаре. Весь долгий теплый осенний день он пролежал без памяти. Когда же наконец он сумел размежить набухшие веки и увидеть свет, он был разбит, покрыт синяками и ушибами, но ни ломоты в членах, ни головокружения не было. Впрочем, он продрог до костей, задыхался от жажды, чувствовал пустоту в желудке. И главное, не мог прогнать страх. С наступлением ночи он попытался осторожно выяснить возможности побега. Их попросту не оказалось. Железные кандалы на ногах были надежно привязаны к крепким клиньям. Руки схвачены спереди. Со временем он, конечно, сможет подкопать клинья, перегрызть путы из сыромятной кожи; но даже малый шаг в сторону ничего, кроме окрика или пинка, ему не сулит. Помимо всего, у охранников не так-то много хлопот — пленников в загоне почти не осталось, в ночной смуте умудрились разбежаться едва ли не все захваченные за время этого похода невольники, прихватив с собой кое-какое добро недавних хозяев. Виднелось, правда, несколько незнакомых лиц. Немногим вновь прибывшим пленным викинги оказали такой же прием, как и Шефу.

Рассказы их были малоутешительны. То была горстка уцелевших воинов из отборной дружины короля Эдмунда, которые до последнего мгновения не оставляли попыток уничтожить Рагнарссона, обезглавить орду викингов. Все были с ранениями, в основном тяжелыми. Тихо переговариваясь меж собой, они готовились встретить смерть, в чем ни один из них не сомневался. Сокрушались они лишь из-за того, что им не удалось расчистить себе дорогу в первые две-три минуты атаки. С другой же стороны, рассуждали они, глупо надеяться проникнуть в сердцевину укрепления викингов и рассчитывать не встретить сопротивления. Они неплохо потрудились: корабли сожжены, команды их перебиты. «Мы будем уходить в славе, — сказал один из них. — Как орлы, мы стояли посреди тел павших врагов. Давайте же не будем терзаться, что умереть нам придется раньше, чем мы думали».

— Жаль только, что они взяли короля, — промолвил в наступившей тишине один из его товарищей, вместе со словами выдавливая хрипы из проколотого легкого. Все мрачно закивали, непроизвольно скосив глаза в угол загона.

Шеф задрожал. Менее всего он желал бы сейчас заглянуть в глаза королю Эдмунду. Разве можно позабыть, как король подошел к нему и просил его — бродягу, трэля, бездетного юнца — уйти и не мешать? И послушайся он его, англичане бы праздновали победу. А ему самому не пришлось бы испытать на себе всю полноту Иваровой ярости. Как ни туманен был его рассудок, но он не мог не запомнить насмешек своих мучителей насчет будущей расправы. И опять он вспомнил того олуха, который всего день назад показывал ему сидящих в загоне пленников и пугал его рассказами о том, как Ивар поступает с людьми, которые встали ему поперек дороги. А ведь он, Шеф, увел у него женщину. И не просто увел, а, уведя, познал; такой утраты и впрямь не воротишь. «Что они с ней сделали? — бесстрастно подумал он. — Вместе со мной ее в лагерь не потащили. Кто-то забрал ее и увел…» Но сейчас он не мог бередить себе душу раздумьями о ее судьбе. Чересчур уж много волнений внушала ему его собственная. К страху смерти, к позору предательства примешивался ужас перед Иваром. «Если б только можно было умереть от простуды, — снова и снова думал Шеф в течение этой ночи, — если б только умереть в эту ночь…» Он не хотел увидеть утро.

Мощный пинок в спину носком сапога вывел его из оцепенения. Занимался рассвет. Шеф медленно приподнялся, чувствуя в эту минуту один лишь черствый, разбухший, прилипший к гортани язык. В загоне вовсю орудовали стражники: они перерезали веревки и стаскивали в одну кучу тела. Кажется, этой ночью кому-то повезло больше, чем ему. Однако прямо перед ним сидел на корточках кто-то маленький, щуплый, в грязной заляпанной рубахе. Человечек с желтоватым лицом, изборожденным горестными складками. Это — Ханд, и он принес глиняный кувшин с водой! Еще с полминуты Шеф не в состоянии ни о чем думать, а Ханд осторожно, с мучительной расстановкой, орошает его гортань и желудок. Лишь ощутив блаженную полноту под грудной косточкой, познав великую роскошь подтолкнуть избыток влаги к зубам и отрыгнуть его, Шеф догадался, что Ханд пытается с ним заговорить.

— Шеф, Шеф, услышь меня наконец! Мы должны с тобой кое-что выяснять. Где сейчас Годива?

— Не знаю. Я ее вывел отсюда. Потом, наверное, кто-то на нее наложил лапы. Но меня они взяли еще раньше, так что я ничего поделать не мог.

— Как ты думаешь, кто ее увел?

Шефу вспомнилось то хихиканье из кустов, нахлынувшее на него подозрение. Предположение, будто в лесу могли затеряться другие беженцы, показалось ему нелепым.

— Думаю, Альфгар. Он всегда был хорошим следопытом. Наверное, вынюхал нас. — Шеф помолчал с минуту, одолевая подступившую вялость. — Потом, думаю, он вернулся в лагерь и привел Муиртайга с его людьми. Может быть, они заключили меж собой сделку. Они меня получили, а он — ее. А может, он ее увел втихую, пока они разбирались со мной. Их было не так много, чтобы разделяться. Особенно после того страха, что они тут натерпелись…

— Теперь слушай. Ивара больше занимаешь ты, чем Годива. Но он знает о том, что ты увел ее из лагеря. А это плохо. — Ханд потеребил свою реденькую бороду. — Шеф, подумай-ка еще разок. Мог кто-то на самом деле заметить, что ты сам, своими руками убивал викингов?

— Я убил только одного. Но это было в темноте, никто этого не видел. Это еще не так страшно. Но меня, наверное, могли запомнить, когда я залез в загон и начал освобождать пленников — в том числе и Альфгара, — кривя уста, добавил он. — И самое главное: я, если знаешь, сорвал с корабля горящую мачту и пробился через щиты викингов. У королевских ратников этого не получилось. — Шеф бросил взгляд на ладони. На месте волдырей теперь были белые подушечки кожи с крохотными точками посредине.

— Понятно. Но все-таки этого может быть мало, чтобы Ивар решился пустить тебе кровь. Мы с Ингульфом за последний день спасли для него десятки людей. Если б не мы, почти все его воеводы сейчас бы смердели и разлагались или остались бы жить с увечьями до конца своих дней. Знаешь, он умеет даже сшивать кишки в животе, так что если человек попался крепкий, от боли не умер, и если зараза во внутренности не проникла, то он будет целехонек.

Теперь Шеф внимательнее пригляделся к разводам, покрывавшим рубаху Ханда.

— Ты хочешь сказать, что хлопочешь за меня? Перед кем — Иваром?!

— Да.

— Вместе с Ингульфом? Но ему-то что за дело до меня?

Ханд смочил в остатках влаги ломоть хлеба и передал его другу.

— Это все из-за Торвина. Он говорит, что это долг людей Пути. Говорит, что тебя необходимо спасти. Не знаю уж почему, но только он из кожи вон лезет. Ему кто-то вчера о тебе рассказал, и он тут же примчался к нам. Скажи мне, натворил ты еще что-нибудь такое, о чем даже мне не сказал?

Шеф бессильно повалился на спину.

— Чего я только не натворил, Ханд… Но уж в одном я уверен: от Ивара вы меня не спасете. Я же украл у него женщину. Какой монетой за такое заплатишь?

— Воришек бьют, а ворам сходит с рук, — сказал Ханд, снова наполнил кувшин водой из меха, поставил его на землю, положил рядом краюху хлеба и накрыл пленника отрезом грязного грубого полотна. — С едой в лагере туго, а половина одеял пошла на саваны. Вот все, чем мне пока удалось разжиться. Так что перебейся пока тем, что есть. А уж если хочешь с Иваром расплатиться — посмотри сначала, как это получится у короля.

И Ханд кивнул в направлении угла загона, раньше скрытого от его глаз телами умиравших воинов, потом поднялся, прокричал что-то охранникам и удалился.

Итак, король. Какую же дань возьмет с него Ивар?

— Осталась ли, по крайней мере, еще надежда? — процедил Торвин.

Сидевший на другом конце стола Бранд-Убийца поглядел на него с некоторым недоумением:

— Диковинные слова сходят с уст жреца Пути в Асгард! Ты сказал — надежда? Надежда — это слюна, которая вытекает из пасти волка Фенрира, который просидит на своей цепи до самого Рагнарека. Если бы мы приступали к нашим делам лишь потому, что уповали на некую надежду, то чем бы мы отличались от христиан, слагающих гимны своему Богу, ибо надеются, что после смерти он им предложит условия получше, чем в этом мире. Ты забываешь, кто ты есть, Торвин.

Говоря это, Бранд с любопытством поглядывал на свою правую руку, которую прислонил к грубой поверхности стола близ кузнечного горна. Между указательным и средним пальцами на ладони имелась глубокая выемка, откуда почти до самого запястья шла рубленая рана. Сейчас над ней корпел лекарь Ингульф. Первым делом он промыл рану теплой водой, источавшей слабый аромат какого-то зелья. Затем неспешно и осторожно раздвинул края разреза. Вслед за продвижением пальцев Ингульфа на миг открывалась и тут же исчезала под наплывами крови белая косточка.

— Было бы куда лучше, если бы ты пришел ко мне сразу, а не ждал полтора дня неизвестно чего, — произнес лекарь. — Пока рана свежая, с ней меньше хлопот. А теперь она стала покрываться коркой, и приходится ее вскрывать. Можно было бы зашить ее наудачу, но ведь мы не знаем, что было на клинке у того человека…

Брови Виги-Бранда увлажнились от пота, но он продолжал говорить с прежней рассудительной мягкостью.

— Не отвлекайся, Ингульф. Я на своем веку много повидал смердящих ран, чтобы полагаться на случай. А это — просто боль. Другое дело — гниение. Тогда уже смерть.

— Все равно прийти надо было раньше.

— Я полдня провалялся среди трупов, пока один смышленый парень не заметил, что они все холодные, а я почему-то теплый. А когда я очухался и осознал, что это и впрямь самая пакостная рана, которая была в моей жизни, ты был занят более неотложными делами. Правду ли говорят, будто ты вывернул кишки наизнанку старому Бьеру, а потом заштопал их и положил как следует, на место?

Ингульф кивнул, потом внезапно взял в руки пинцет и извлек из раны осколок кости.

— Говорят, он теперь называет себя Гринд-Бьер, потому что, дескать, увидел врата самого ада.

Торвин порывисто вздохнул и подтолкнул к левой руке Бранда пивную кружку.

— Довольно уже. Сколько можно сотрясать болтовней воздух! Отвечай прямо. Можем мы что-то сделать?

Бранд, с лицом белым, как снег, отвечал все тем же невозмутимым тоном:

— Честно говоря, навряд ли. Ты ведь хорошо знаешь, кто такой Ивар?

— Знаю…

— Именно поэтому на некоторые дела он умишком скудоват. Я не говорю о том, чтобы он простил; мы не христиане, чтобы спускать нашим обидчикам. Но ведь он и помыслить не желает, в чем его собственная польза. Парень выкрал у него женщину. Выкрал женщину, насчет которой Ивар что-то себе намечал… И добро бы, если б Муиртайг, дурень этот, привел ее обратно… Да нет, все одно, худо бы кончилось — потому как девка пошла с мальчишкой по доброй воле. А это означает — у мальчишки получилось с ней то, что у Ивара не вышло. Так что Ивар имеет право на кровь.

— Но ведь можно как-то вынудить его передумать! Принять какой-нибудь выкуп!

Ингульф тем временем принялся зашивать рану, с каждым стежком высоко задирая правую руку с иглой.

Торвин притронулся рукой к серебряному молоту, что колыхался у него на груди.

— Клянусь, то будет величайшее свершение во имя нашего дела, Бранд. Ты ведь слышал о том, что среди людей Пути есть те, кому позволено увидеть?

— Помню — ты говорил мне об этом, — подтвердил Бранд.

— Они попадают в палаты Могущественного, они беседуют с богами, а потом возвращаются и рассказывают нам о том, что видели и слышали. Правда, многие полагают, что все это грезы, сновидения, туманности души… Но ведь люди эти обыкновенно рассказывали об одном и том же! Не всегда, впрочем, но великое множество раз; часто это похоже на правдивый рассказ о разных подробностях одного события, как, например, сказывали бы потом об этой ночной битве и одни бы втолковывали, что англичане нас одолели, а другие — что это мы их взгрели, хотя все рассуждали бы об одном и том же, о том же событии, времени, месте. И если рассказы эти в чем-то совпадают, значит, сказанному можно верить.

Бранд фыркнул. То ли от недоверия, то ли от боли.

— Мы же не сомневаемся в том, что существует Горний мир, что есть люди, которые рано или поздно попадают туда. И вчера произошло нечто воистину диковинное. Ко мне пришел Фарман — Фарман, который служит Фрейру, подобно тому, как я служу Тору, а Ингульф — Идуне. Он не раз путешествовал в иных мирах, хотя я — ни разу. И он говорит… Утверждает, что был в Великой Зале, там, где боги собираются, чтобы вершить судьбами девяти миров… Он притаился на полу и был подобен комнатной мыши, что обитает за стенами наших жилищ. И он видел, как совещаются боги…

А потом он увидал моего ученика Шефа. В том он уверен. Ранее он встречал его в этой кузне, и вот он ему явился в видении. Одет он был странно, как одеваются охотники в лесах Рогаланда и Галогаланда. При этом он почти не мог стоять, словно его сделали калекой… Но в лице его он не мог ошибиться. А потом с ним заговорил самолично Отец всех богов и людей. И если б Шеф вспомнил то, что он сказал ему… Крайне редко случается, — заключил Торвин, — чтобы один пришелец в Горний мир увидал другого. Очень редко боги заговаривают с пришельцем, даже просто замечают его. А уж когда совпадает и то, и другое… Но и это еще не все. Кто бы ни был тот человек, что дал мальчишке такое имя, он не соображал, что делает. Теперь-то считается, что это собачья кличка. Но так было не всегда! Слышал ли ты когда-нибудь о Скволде?

— Он — прародитель Скволдунгов, великих датских королей, которых Рагнарссоны и их папаша давно бы лишили престола, если б посмели.

— Англичане прозвали его Скволдом Шифингом, думают, что это значит «Щит-со-Снопом» и рассказывают дурацкую байку о том, будто бы он переплыл океан, сидя на шите, а за ним плыл стог сена. Но любой разумный человек скажет, что Шифинг означает вовсе не «со снопом», а сын Шифа. Кто же такой Шиф? Кто бы он ни был, это он отправил могущественного короля странствовать по волнам, передал ему свою науку о том, как прославить и привести к процветанию свой народ. Это имя того, кто сулит великую радость, особенно же если он получил его по чьей-то неумышленной воле! Ибо англичане в этих местах «Шиф» произносят как «Шеф»… О, мы должны спасти его, избавить мальчишку от расправы Ивара по прозвищу Бескостный. Ведь тебе известно, что есть люди, знакомые и с оборотной стороной Иварова существа, которая не имеет ничего общего с человеческим обликом.

— На то и оборотень, чтобы иметь несколько кож, — согласился Бранд.

— Он — выкормыш Локи, посланный в этот мир нести горе и разруху. Мы обязаны вырвать моего ученика из его лап. Как же нам поступить, Бранд? Если ни тебе, ни мне не удастся убедить его, не можем ли мы купить его гнев? Есть ли для него нечто более желанное, чем услада мщения?

— Мне нечем ответить тебе на твои рассказы о пришельцах в Горний мир, — молвил, поразмыслив, Бранд. — Ты же знаешь, я примкнул к Пути потому, что он учит великим искусствам и ремеслам вроде того, которым промышляет Ингульф. И еще потому, что я презираю как христиан, так и помешанных кровопийц вроде Ивара. Однако мальчишка этот — храбрец, коли пролез в лагерь ради спасения девчонки. Уж я-то знаю, для этого особенная жилка нужна. Ведь я и сам заявился в Бретраборг, чтобы заманить сюда Рагнарссонов — по наущению твоих товарищей, Торвин… Так что малый мне этот нравится. Правда, я знать не знаю, что Ивар ценит по-настоящему. Да и кто это может знать? Зато я могу тебе сказать, что ему нужно. И Ивар, пусть он и помешанный, не может этого не принять. А если даже откажется, Змеиный Глаз его заставит!

Ингульф и Торвин задумчиво кивнули.

Люди, которые пришли за ним, посланы не Иваром, немедленно вслед за их появлением заметил Шеф. За то время, что он провел в окружении язычников, он научился распознавать если не все, то основные отличия, что бытовали в их войске. Перед ним были не гаддгедлары; не было в их облике и тех ненорвежских или же полунорвежских черт, свойственных людям с Гебридов или Мэна, которыми так охотно пополнял Ивар свое войско; впрочем, незаметно было и того независимого душка и малоухоженной внешности, часто встречавшихся у его норвежских головорезов, в большинстве своем младших сыновей и изгоев, порвавших со своими семьями и с отчим домом, оставшихся теперь без всяких надежд на пристанище и какую-нибудь жизнь, кроме бивуачной. Люди же, вошедшие в загон, были дородного сложения; не юноши, зрелых, почти средних лет — волосы у многих были схвачены сединой. Перевязи отливали серебром, на рукавах и на шее в ознаменование десятилетий служения ратному ремеслу поблескивали золотые браслеты.

Когда начальник стражи попытался помешать их целенаправленному продвижению и велел им убираться, откуда пришли, Шеф даже не расслышал их ответа; он прозвучал тихо, как будто говорящий был уверен, что впредь ему не придется повышать голос. Когда же его тюремщик прикрикнул на них, тыча пальцем в сторону разрушенного лагеря и, кажется, сгоревших шатров Ивара, слова его оборвались на звуке глухого удара. Вслед за тем послышался жалобный вой. Вожак знатных воинов поглядел вниз, как бы желая убедиться в том, что попыток дальнейшего сопротивления не предвидится, засунул в рукав продолговатую песочную дубинку и тронулся вперед, более не удостаивая стражника своими заботами.

Путы, стягивавшие ему лодыжки, были распороты, и он одним рывком поднялся на ноги. В бешеном упоении вдруг забилось сердце. Его ведут на смерть? Сейчас они вытащат его из загона, подведут к ближайшему пустырю, в одно мгновение поставят его на колени и обезглавят. Он впился зубами в губу. Мольбы о пощаде они от него не услышат. Эти душегубы, видать, надеются позабавиться, глядя, как умирает англичанин. Придав лицу угрюмое выражение, он заковылял к выходу из загона.

Пройти ему довелось всего несколько ярдов. Они вышли из ворот, прошли вдоль ограждения, а затем резко встали у следующих ворот. Шеф вдруг почувствовал, что вожак тщательно его осматривает, точнее, вглядывается в его глаза, словно бы рассчитывает отыскать в непроницаемом лице Шефа признаки, указывающие на способности к пониманию.

— Ты понимаешь по-норвежски?

Шеф кивнул.

— Тогда пойми одну вещь. Заговоришь ты со мной или нет — значения не имеет. А если этот человек заговорит — может быть, будешь жить. Может быть! От многого это зависит. Но кое-что тебе очень может помочь. Да и мне тоже. А тебе сейчас, будешь ты жить или нет, позарез нужны друзья. Друзья во время суда. И в пыточной — тоже. Умереть-то можно по-разному. Ну, хорошо. Давайте, введите его. И закуйте хорошенько!

Шефа втолкнули под укрытие из досок, которые одним концом были наброшены на стену загона. Сначала он увидел лишь крепко вколоченный столб, на нем — железное кольцо. С кольца свисала, стелилась по земле к другому кольцу цепь.

В мгновение ока хомут укрепили на его шее, продели проволоку в отверстия по обе его стороны. Два раза взлетает молоток, беглый осмотр, потом еще один удар. Человек повернулся и, тяжело ступая, удалился. Ноги Шефа получили свободу, но руки по-прежнему были связаны. Ошейник же и цепь позволяли ему отойти от столба всего на пару шагов.

Теперь в полумраке укрытия Шеф смутно различал очертания человека, также посаженного викингами на цепь. И было в этом распластанном на земле теле нечто, что всколыхнуло в душе Шефа волну стыда, страха, смятения.

— Господин… — прошептал он, запинаясь, — господин… Ты — король?

Тело зашевелилось.

— Я король Эдмунд, сын Эдвальда, короля Восточной Англии. А ты кто таков? По говору судя, ты родом из Норфолка. Но ты не из моей дружины… Может быть, ты — рекрут? Они поймали тебя в лесах? Повернись, я должен рассмотреть твое лицо.

Шеф сделал как было велено. Прошел несколько шагов, натянув цепь до предела. Лучи клонящегося на запад солнца брызнули сквозь открытую дверь укрытия и осветили его лицо. Он застыл, в ужасе ожидая слов властительного узника.

— Так-так. Ты — тот самый, что встал между мной и Иваром… Я запомнил тебя. У тебя не было ни доспехов, ни оружия, но ты преградил путь Уигге и на десять ударов сердца вывел из строя. Если б не ты, то были бы последние десять ударов сердца в жизни Бескостного. Скажи мне, зачем понадобилось англичанину спасать викинга? Ты… сбежал от хозяина? Был рабом при монастыре?

— Хозяином моим был твой тан, Вульфгар, — сказал Шеф. — А во время пиратского набега… ты знаешь, что они с ним сделали?

Король кивнул. Теперь, когда глаза его попривыкли к яркому свету, Шеф мог в подробностях разглядеть его лицо. Непреклонное, волевое, оно не взывало о жалости.

— Они увели с собой его дочь — мою… мою сводную сестру. Я добрался до лагеря, чтобы спасти ее. Ивара я не хотел защищать, но твои люди убили бы их обоих — они готовы были убивать всех подряд. Я только хотел, чтобы вы дали мне оттащить ее в сторону! А потом бы я стал драться на твоей стороне. Я — не викинг. А двоих я убил своими руками. И для тебя, король, я совершил одно важное дело…

— Я помню. Я крикнул, чтобы нашелся человек, который прорвет их строй. Ты это сделал. Ты и шайка лапотников. Вылезли как из-под земли с горящей корабельной мачтой… Если б до такого додумался Уигга, Тотта или Эдди или другие мои бойцы, я бы сделал его самым богатым человеком во всем королевстве. Помнишь, что я обещал?

На миг он уронил голову, но затем резко поднял на Шефа глаза.

— Знаешь, что они теперь со мной будут делать? Сейчас они сколачивают капище, алтарь, на котором молятся своим языческим богам. Завтра они явятся за мной, положат на этот алтарь… А потом за дело возьмется сам Ивар. Умерщвлять королей — это же его ремесло. Один из людей, которые меня сторожили, рассказал мне, что присутствовал при расправе Ивара над ирландским королем Манстера. Он стоял рядом с тем камнем, на который Ивар положил короля, и видел, как его люди натягивали, натягивали веревки, — на его шее выступили вены, а он скликал проклятия именем всех святых на голову Ивара. А потом раздался хлопок — треснул позвоночник. Это запомнили все, кто там присутствовал… Однако для меня Ивар приготовил кое-что новенькое. Вообще-то они рассчитывали приберечь это для человека, который убил их отца, для Эллы Нортумбрийского. Но потом решили, что я заслуживаю той же участи… Они меня положат на алтарь лицом вниз. Подойдет Ивар и приставит мне меч к спине. А потом… пощупай себе спину — чувствуешь, как все твои ребра построены домиком, и каждое крепится к позвоночнику? Так вот, Ивар собирается отрезать мне от позвоночника все до единого ребра, начиная с нижних и кончая самыми верхними. Причем меч ему понадобится только для первого надреза, потом, как меня уверили, он будет пользоваться только молотком и стамеской. Когда же он срежет мне все ребра, он сдерет кожу на спине, засунет руки в тело и начнет вытягивать ребра наружу… Думаю, что тогда я должен умереть. Говорят, что до этой самой минуты Ивар в состоянии не дать человеку издохнуть, но когда начнут вытягивать ребра, сердце, полагаю, должно разорваться… Когда это будет сделано, они вытащат со спины легкие, а потом развернут ребра так, чтобы они выглядели как крылья ворона или орла… У них это так и называется: «вырезать кровавого орла»… Хотел бы я знать, что испытаю, когда он коснется мечом моей спины. Признаюсь тебе, молодой керл, — если мужество мое не оставит меня в этот миг, все остальное будет перенести легче. Но вот это прикосновение холодной стали, за которым последует боль… Никогда я не думал, что мне выпадет такой конец. Я защищал свой народ, ни разу не нарушил данного слова, творил милостыню сиротам… А знаешь ли ты, керл, что сказал Христос, когда он висел, умирая, на кресте?

Поучения отца Андреаса чаше всего сводились к восхвалению добродетельного целомудрия и важности своевременного внесения пожертвования в церковную казну. Шеф беззвучно покачал головой.

— Он сказал: «Господи, Господи, зачем ты оставил меня!»

Король долго молчал.

— А впрочем, я понимаю, для чего он это делает. В конце концов, я ведь тоже король… И я понимаю, чего хотят его люди. Последние месяцы были не лучшими для его армии. Они-то надеялись, что здесь им будет удобно высадиться, остановиться, а потом уже пойти для настоящего дела в Йорк! Так оно и могло бы случиться, не сделай они того, что сделали с твоим приемным отцом. Но с тех пор они ни барахлом не могут разжиться, ни хотя бы пары рабов отловить. Простого бычка приходится с боем доставать. А сегодня, чтобы там ни говорилось, их самих-то стало гораздо меньше, чем два дня назад. Они видели, как друзья их издыхают у них на глазах от полученных ран, а у скольких еще начнут завтра гнить раны! Поэтому, если они прямо сейчас не увидят чего-то грандиозного, они совсем опустят руки. Сядут ночью на корабли и уплывут восвояси… Так что Ивару нужно представление. Свидетельство триумфа. Показательная казнь. Или…

Тут Шеф вспомнил темные слова викинга, приведшего его сюда.

— Говори осторожней, государь. Они хотят, чтоб ты заговорил. А меня подослали, чтоб я тебя слушал.

Эдмунд вдруг прыснул и дико расхохотался. Свет уже почти померк, солнце скрылось, но еще густели долгие английские сумерки.

— Ну, тогда слушай. Я обещал, что сокровища Редвальда достанутся тому, кто прорвет строй викингов. Ты это сделал. Поэтому я отдаю тебе эти сокровища. А ты уж поступай с ними как знаешь. Человек, который выдаст им такое, может выторговать себе не только жизнь! Скажем, если бы я их отдал, то стал бы среди них ярлом. Но Уигга и прочие предпочли умереть за меня, но не выдать тайны. Недостойно короля, тем более потомка Вуффы, пугаться пыток и смерти… А вот ты, малый… Как знать? Может, ты что-нибудь выгадаешь… Теперь слушай и запоминай. Я расскажу тебе тайну сокровищ Вуффингов, и, клянусь Богом, мудрый человек по моему рассказу сможет отыскать сокровища… Слушай, что я скажу тебе…

Король заговорил сиплым шепотком. Шефу пришлось обратиться в слух.

Голос его постепенно слабел.

— Последняя моя ночь, юный керл. Да и твоя, возможно. Хорошенько подумай, как ты будешь завтра себя спасать. Только я не думаю, чтобы викингам оказалась по зубам загадка англичанина… Впрочем, если ты — керл, королевская загадка и тебе не поможет…

Король замолчал. Слабеющим голосом Шеф попробовал было разбудить его, но его собственное исстрадавшееся тело тоже переставало подчиняться ему, погружая сознание в тяжкую дремоту. Во время же сна королевские слова повторялись бесчисленное количество раз, наплывали, нанизывались друг на друга. Равно как и вырезанные на пылающем форштевне ладьи драконы.

Как и предсказывал король Эдмунд, Великая Армия переживала великий упадок духа. Застигнутые врасплох в своем собственном лагере войском крошечного государства, дружиной неприметного королька, о существовании которого многие из них даже не догадывались, викинги, хоть и могли быть довольны исходом битвы, в глубине сердец знали, что был в ней миг, когда они дрогнули. Сейчас они хоронили мертвецов, вытаскивали на берег искалеченные остовы ладей, залечивали ранения. Между знатными вождями вовсю шла торговля — обговаривались условия продажи и обмена кораблей, перевода или замены людей, дабы вскорости увидеть свои отряды готовыми к новой сече. Но самих ратников, рядовых воинов, привыкших сжимать весло или топор, нужно было снова заставить рваться в бой. Показать, что их вожди по-прежнему уверены в себе. Некое действо, способное убедить их в том, что они и в самом деле — ратники Великой Армии, непобедимые воины Севера, перед которыми трепещет весь христианский мир, было необходимо.

С раннего утра люди начали стекаться на размеченную площадку неподалеку от лагеря. Ей и предстояло стать местом совершения wapentake, или, по-датски, vapnatakr, обряда клацанья оружием, когда мечи выбивают дробь о щиты. Таким способом воины клялись друг другу в вечном согласии. Или же — по недосмотру иных беспечных вождей — начинали выяснять возникшие еще раньше разногласия.

Но задолго до света вожаки викингов обсуждали виды на будущее, прикидывали боеспособность различных отрядов, учитывали настроения, которые могли посетить души и головы их непредсказуемого, своенравного войска.

К тому времени, когда за ним пришли, Шеф почти поправился, по крайней мере телесно. Голод по-прежнему буравил внутренности, жажда обжигала гортань и язык, но он был жизнеспособен, бодр, в ясном рассудке. Он полагал, что Эдмунд также проснулся, хотя тот лежал не шевелясь.

Люди Змеиного Глаза ступили под укрытие с той же деловитой уверенностью, что и накануне. В одно мгновение тиски закусили ошейник, заклепки были содраны. Ошейник разошелся и свалился на землю, а мускулистые руки живо вытолкали Шефа в промозглый осенний полумрак. Над рекой все еще редел туман, умащая влагой папоротниковый настил ската. Шеф уставился на него, раздумывая, нельзя ли прямо сейчас слизать эти капли языком.

— Вы вчера разговаривали. Что он тебе сказал?

Шеф покачал головой и взмахнул связанными руками в сторону бутыли, висевшей на поясе у одного из воинов. Тот молча передал ее пленнику. Там оказалось пиво — мутное, с ячменной шелухой, по-видимому сцеженное с самого дна бочонка. Не переводя дыхания, в несколько мощных залпов Шеф влил в себя содержимое бутыли до последней капли. Вытирая рот и передавая бутыль владельцу, он чувствовал, как пиво раздувает его, словно пустой мех. Взглянув на его лицо, разбойники удовлетворенно заурчали.

— Как — хорошо? Пиво — это хорошо. И жить хорошо. А хочешь жить и пиво пить, скажешь нам то, что вчера от него услышал…

У викинга по имени Дольгфинн было свойство надолго приковывать взгляд к человеческому лицу и не отводить его, пока он не приходил к определенному выводу. На этом лице он увидел признаки нерешительности, но только не страха. А также неисправимого упрямства. И ума. «Не ошиблись ли мы в этом парне», — подумал он и дал отмашку, заранее оговоренный сигнал. От стоящей невдалеке группы воинов отделился огромный викинг с золотой цепью на шее. Левая его рука покоилась на серебряном навершии рукояти. В то же мгновение Шеф узнал его. Это был тот великан, с которым они сошлись во время сечи на мощеной дороге. Сигвард, ярл с Малых островов. Его отец.

Когда он приблизился к нему, остальные отступили на несколько шагов, чтобы встреча произошла наедине. Некоторое время они пристально изучали друг друга. Сигвард, осмотрев юношу с головы до пят, больше внимания уделил его телосложению. А Шефа занимало выражение лица викинга. «Ведь он смотрит на меня так, будто старается узнать во мне себя самого! Он все знает».

— Мы уже разок встречались, — начал Сигвард. — На мощеной дороге в болотах… Муиртайг донес, будто здесь околачивается мальчишка, англичанин, который говорит, что бился со мною. А теперь сказывают, что ты — мой сын. Помощник знахаря, парень, который с тобой сюда пришел. Это его слова… Это — правда?

Шеф кивнул.

— Хорошо. Силушка в тебе есть, и дрался ты тогда как надо. Видишь ли, сынок, — Сигвард шагнул вперед и обвил бицепсы Шефа могучей лапищей, — ты только воюешь не за тех, за кого надо. Да, я понимаю, мать у тебя — англичанка.

Так ведь у половины людей в армии английские матери. Тут есть и ирландцы, и франки, и финны, и лопари, уж если на то пошло. Но кровь переходит от отца. Я знаю, что и вырастил тебя англичанин — тот придурок, которого ты пытался спасти. Но что ты от них хорошего в жизни видел? Если они знали, что ты — мой сын, то уж, клянусь, тебе не поздоровилось. Что, верно?

Он заглянул в глаза Шефу, чувствуя, что попал точно в цель.

— Ты, пожалуй, можешь сказать мне, что я тебя зачал да и бросил. Что ж, верно, так оно и было. Но ведь я ничего о тебе не знал. Не знал, что ты вырос таким молодцом. А теперь, когда ты здесь и я вижу, какой ты из себя, — что ж, теперь я заявляю, что буду гордиться тобой. Как и весь наш род… А потому — решайся. Я собираюсь признать тебя как своего законного сына. У тебя будут такие же права, как если б ты родился на Фальстере. Но ты перестанешь быть англичанином. Христианином. Забудешь свою мать… И как за сына я могу заступиться за тебя перед Иваром. А Змеиный Глаз меня поддержит. Ты сейчас попал в беду. Надо из нее выкарабкиваться…

Шеф отвел глаза в сторону. Здесь было о чем подумать. Он вспомнил кормушки в конюшне, бесчисленные побои. Отчима, который наложил на него проклятие и обвинил в трусости. Вспомнил бестолковых, тяжелых на подъем танов, которые бесили Эдрика своей робостью вперемежку с кичливостью. Да можно ли всерьез мечтать о ратной славе, когда воюешь под началом таких людей? Шеф пригляделся. За отцом, первым в кучке воинов, от которой он отошел, и лицом к нему стоял юноша в богато разукрашенных латах. Лицо его было бледно, верхняя челюсть, как у лошади, далеко выдавалась вперед. «Еще один сын Сигварда. Еще один братец. И кажется, он тоже не настроен меня любить».

Шефу вспомнилось хихиканье в чаще.

— Что я должен делать? — спросил он.

— Рассказать, что поведал тебе король Ятмунд. Или выяснить то, что мы хотим узнать.

Шеф тщательно прицелился, воздавая про себя хвалу увлажнившему гортань пиву, и сплюнул точно на носок кожаного сапога Сигварда.

— Ты повелел отрезать Вульфгару ноги и руки, когда он не мог сопротивляться. Ты отдал мою мать на поругание своим людям. Женщину, которая родила тебе сына. Ты — не drengr, ты — ничто! Я проклинаю кровь, которая досталась мне от тебя.

Через мгновение люди Змеиного Глаза стояли между ними, отпихивая назад Сигварда в сторону и крепко сжимая руку, судорожно стиснувшую рукоять меча. Кажется, он не слишком рьяно сопротивляется, подумал Шеф. Когда его теснили в сторону, он не отводил растерянного, недоуменного взгляда от лица сына. Похоже, он считает, что они не до конца друг друга поняли. Настоящий болван…

— Ты свое слово сказал, — процедил Дольгфинн, посланник Змеиного Глаза, с яростью притягивая к себе пленника за сыромятную веревку. — Ну что ж. Сейчас отведите его на vapnatakr. Потом выведите королька. Посмотрим, может, ему хватит ума передумать, пока наш сход не откроется…

— Ничего не выйдет, — проговорил один из его подручных. — Англичане биться не умеют, а уступать страсть как не любят. Пусть его забирает Ивар. А к вечеру и Один…

Остатки армии викингов теснились у наружной стороны восточного вала, недалеко от того места, где всего три дня тому назад Шеф перемахнул через частокол, а потом встретился глазами с Годивой и первый раз убил человека. По трем сторонам свободного квадрата выстроились плотными рядами воины, а четвертая отведена была ярлам, знати и Рагнарссонам с их ближайшим окружением. Простые викинги держались сразу за спинами своих рулевых и шкиперов. Они громко болтали друг с другом, окликали людей из других отрядов, вовсю делились впечатлениями, на сто ладов раздавали советы. В каком-то смысле в этой армии царила вольница. Многое, разумеется, решали положение и заслуги, особенно когда доходило до дележа добычи, однако самому простому воину нельзя было просто так приказать заткнуть рот, если у него хватало духу постоять за себя.

Когда Шефа выпихнули из строя воинов, над всем сборищем прокатился могучий вой. Загромыхали стальные удары. Осмотревшись, Шеф увидел, как к установленной в углу квадрата плахе подводят высокого человека. Даже с расстояния в тридцать ярдов голова его маячила над шлемами викингов. Лицо же его было ничуть не похоже на закаленные ветрами и солнцем лица людей, которым приходится большую часть жизни проводить вне стен дома — даже если этот дом расположен в Англии. Высокий человек был бледен как простыня. Без лишних проволочек викинги толкнули его на плаху; один из них сгреб рукой длинные волосы на его затылке. Блеск стали, глухой стук — и голова скатилась на землю. Мгновение Шеф смотрел на нее как завороженный. Уже в Эмнете он повидал немало трупов, а в последние несколько дней и подавно. Но только не при дневном свете и совсем недолго. Раз решив предать человека смерти, они недолго мешкают. Нужно будет приготовиться в ту секунду, когда они начнут громыхать мечами.

— Кто это был? — спросил он, кивая на голову, что отпихнули теперь в сторону.

— Один английский воин. Кое-кто, правда, рассказывал, что он верой и правдой бился за своего господина и мы, дескать, должны взять за него выкуп. Но Рагнарссоны сказали, что сейчас не до выкупов. Пришло время преподать урок… А теперь — твоя очередь.

Тычок в спину и, проделав несколько невольных шагов, он застывает прямо перед вождями Великой Армии.

— Кто поможет нам покончить с этим малым побыстрей? — прорычал один из вождей викингов голосом, который мог бы сделать честь бурям в Северном море.

И тогда вперед шагнул Ивар Рагнарссон. Гомон голосов улегся. Правая рука Ивара покоилась на перевязи. Проломанная ключица, подумал Шеф, подметив угол, под которым была подвешена рука. Так вот почему он не мог сразиться с воинами Эдмунда.

— Я расскажу об этом малом, — начал Ивар. — Перед вами не враг, а изменник, вероломный предатель. Он не из Ятмундова войска, он был в одном из моих отрядов. Я пригрел его, накормил, дал ночлег. Но когда появились англичане, он не стал биться на моей стороне. Он вообще не стал биться! Пока другие воины сражались, он сбежал и увел девку из моего шатра. Он ее выкрал, и назад она не вернулась. Девка пропала для меня навсегда, хотя принадлежала мне по праву как даренная мне прилюдно ярлом Сигвардом… Я бы потребовал, чтобы он расплатился со мной за девку, но расплатиться ему нечем. Но если бы даже ему было чем заплатить, я все равно хочу его смерти, в наказание за оскорбление. И потом, он — предатель и виновен перед всем войском. Кто согласен со мной?

— Я с тобой согласен, Ивар, — отозвался другой голос, принадлежащий огромному седовласому воину, что стоял невдалеке от него. Кто это? Убби? Или, возможно, Хальвдан? Ясно только, что не главный вождь, не Сигурд. Тот так и продолжая стоять в окружении других ярлов. — Я с тобой согласен. Ему дали возможность доказать свою преданность, а он ее отверг. Явился в наш лагерь затем, чтобы шпионить, воровать, похищать женщин…

— Во что обойдется его вина? — вновь прорычал глашатай.

— Смерти одной ему мало! — крикнул Ивар. — За оскорбление я требую его глаза. Отдельно за девку он должен расплатиться своей мошонкой. А руками — за предательство перед всей армией! А потом — пусть себе живет дальше!

У Шефа оборвалось сердце. Позвоночник превратился в студенистую массу. Еще миг, опять поднимется вой, потом заклацает оружие, а когда сердце отстучит еще с десяток ударов, он увидит перед собой плаху и палача с ножом в руке.

Тем временем вперед неспешно протиснулся могучий бородатый человек в кожаном жилете. Рука его также была перехвачена обмотанной во множество слоев белой перевязью, на которой проступило несколько кровавых пятнышек.

— Мое имя — Бранд. Тут многие меня знают. — Ряды согласно загудели. — Я хочу сказать только две вещи. Первое. Скажи, Ивар, каким образом тебе досталась девчонка? Или, точнее, каким образом она досталась Сигварду? Коли Сигвард похитил ее, а мальчишка решил выкрасть ее у тебя, чтоб забрать обратно, в чем же его вина? Тебе надо было просто убить его, когда он ее похищал! Тогда ты этого не сделал, а теперь начинать думать о мести уже поздно… И еще кое-что я тебе скажу, Ивар! Это я пришел тебе на помощь, когда на тебя набросились воины Ятмунда. Я, Бранд, великий ратоборец Галогаланда. Я двадцать лет бьюсь в переднем строю. Пусть кто-то скажет, что я прячусь за чужие спины, когда ударяют копьеносцы! Эту рану я получил, когда защищал тебя, когда сам ты был сильно ранен. Сейчас я кое-что скажу тебе, и попробуй заявить, что я лгу! Когда битва уже заканчивалась и английский король смазал пятки, он со своими людьми наткнулся прямо на тебя. Ты был ранен, не мог держать меч. Люди твои все, как один, были уже мертвы. У меня оставалась только левая рука. Рядом с тобой тогда не было ни одного человека! Кто же тогда заградил тебя, кто обнажил свой меч против англичан? Этот мальчишка! Это он их отвлек на себя, а потом я подоспел с бойцами Арнкетиля, и все вместе мы накрыли королька! Скажи-ка мне, Арнкетиль, лгу я или говорю правду?

С другой стороны квадрата отозвался голос:

— Все так, Бранд. Все так, как ты сказал. Я видел Ивара, видел и англичанина. Этого мальчишку. Я-то думал, они его кончили в этой сваре, и мне его даже жаль стало. Он славно бился.

— Вот видишь, Ивар, в похищении он не виноват. Вина в измене — тоже отпадает. Он же спас тебе жизнь! Не знаю, что у него там было с Ятмундом, но скажу одно: если этот парень так хорошо умеет красть девчонок, я ему приищу место в своем отряде. Нам нужно подкрепление. А если ты, Ивар, не можешь уследить за своими бабами, то какое это имеет отношение ко всему войску?

Ивар медленно подался вперед. Взгляд его застыл на Бранде. Словно змеиная кожа, лоснился бледный язык. Возбужденный гул прокатился по рядам войска. В нем не было ни на гран ненависти. Просто здесь страсть как любили развлечения. А начало этого разговора было многообещающим.

Не сдвинувшись с места, Бранд коснулся ладонью навершия меча. Когда расстояние между ними сократилось до трех шагов, Ивар воздел перевязанную руку так, чтобы ее увидели все воины.

— Когда рука у тебя выздоровеет, я вспомню об этих словах, Бранд, — промолвил Ивар.

— Когда у тебя срастется плечо, я тебе о них напомню.

И тогда за спиной Ивара пророкотал холодный как камень голос. Голос Сигурда Рагнарссона, Змеиного Глаза.

— Нам надо многое успеть сделать. Войско не может тратить время на болтовню о каких-то мальцах. Так я сказал, и так будет. Мой брат Ивар должен свести счеты за украденную женщину. За спасенную жизнь он расплатится с мальчишкой, оставив его в живых. И не будет его калечить так, что жизнь ему станет не нужна. Но помните — мальчишка был одним из нас. Когда же на нас напали, он вел себя не как настоящий товарищ, а бросился обделывать свои делишки. Если он войдет в команду Бранда-Убийцы, то пусть усвоит один урок. Нет, руку мы ему не отнимем — ему нечем тогда будет воевать. И не яички, потому что его нельзя обвинить в краже женщины. Войско требует у него глаз!

В один миг грянули восторженные вопли. Шеф едва стоял на ногах.

— Не оба глаза! Только один. Что скажет на это войско?

Рев ликования. Клацанье стали. Шефа подхватывают, тащат в сторону чьи-то руки, но не туда, где стоит плаха, а в противоположную. Люди расступаются, и он видит перед собой жаровню, мерцание углей, раздувающего мехи Торвина. Со скамьи ему навстречу поднимается Ханд, бледный, с трясущимися губами.

— Только не дергайся, — бормочет он по-английски, и в ту же секунду кто-то бьет Шефа сзади по ногам, оттягивает назад голову. Краем сознания Шеф вдруг понимает, что мускулистые руки, словно скобой захватившие его голову, принадлежат Торвину. В бешенстве он пытается освободиться, крикнуть ему в лицо, что он — предатель. В рот ему втыкают кляп, и язык закатывается к нёбу. Медленно тянется к нему раскаленная добела игла, ближе, ближе; он начинает визжать, пытается вертеть головой, закрыть намертво глаза, но палец растягивает его веко…

Захват, сжимающий его, вдруг становится еще жестче. Огненное жало застывает напротив его правого глаза. Боль, судороги, белый всполох, застилающий весь глаз, проникающий в каждый уголок мозга. Океан крови и слез. И, кажется, где-то вдалеке шипение испепеляемой плоти и опущенной в лохань стали…

Он висел в воздухе. В глаз его было воткнуто что-то острое, наполнявшее все его существо неубывающей, пронзительной мукой. Стараясь унять ее, он то и дело подергивал лицом, напрягал желваки на шее. Боль не отступала, даже не притуплялась. Она желала остаться там, где была. Но странное дело — она, казалось, не мешала ему. Сознание его не было затуманено; он продолжал думать, размышлять, вовсе не отвлекаясь на телесные страдания.

Ничто не мешало и его другому глазу. Он держал его все время открытым. Немигающий глаз прозревал с того диковинного возвышения, где он сейчас находился, величавую картину. Под ним россыпью виднелись горы, долины, реки, там и сям по морям сновали цветные лоскутки — ладьи викингов. На полях же зыбились облака пыли — то шли армии христианских государей Европы с ордами степных кочевников, всегда готовых броситься в бой. Если же теперь сощурить глаза — нет, только один глаз, — особым приемом, вот эдак, — то он мог увеличить размеры фигур и предметов. Он мог по губам прочитать сказанное военачальниками, окружавшими их всадниками, внять смыслу слов, слетевших с уст византийского императора или татарского хана…

Между ним и остальным миром парили птицы. Громадные твари, которые гордо реяли, не тратя усилий на взмахи крыльев, на ненужное порхание, — лишь легкий трепет пробегал по перьям их крыл. Совсем рядом с ним оказались две птицы. Своими изысканными и пронзительными желтыми зрачками они буравили его; сверкнули, вздернулись их грозные клювы. Вороны. Они прилетают, чтобы выклевать глаза висельникам. Человек и птицы не отводили друг от друга немигающего взгляда. Потом, вдруг ударив крылами, они в тот же миг сгинули.

Шип, воткнутый в глаз. Неужто он висит только на нем? Похоже, что так. Но ведь тогда он должен был давно умереть; если человеку проколоть глаз, мозг и прибить его к дереву, он, ясное дело, умрет! Сквозь слой коры отдавалось в его голове биение животворных соков, мощный поток, который расположенные на немыслимой глубине корни посылали ветвям, раскинувшимся в заоблачной выси, — так высоко, что ни одному человеку никогда не хватит сил до него доползти.

Проколотый глаз вновь заставил его скрючиться от боли. Руки же по-прежнему болтались внизу, как руки висельника. И вновь явилось воронье — прожорливое, жадное, умное, выжидающее первый же признак слабости. Они вновь подобрались к нему, захлопали крылами. Вдруг они метнулись вперед и тяжело опустились на его плечи. Но он знал, что на сей раз ему нечего бояться их клювов. Они прильнули к нему, желая вселить в него мужество. Ибо к нему приближался король.

Взмыв в небо из того места на земле, от которого он отвернул взгляд, перед ним возвысилось некое существо. Было невозможно смотреть на него без омерзения. По обнаженной человеческой плоти струилась кровь, лицо было изуродовано выражением непереносимой боли. Спина же была разъята от поясницы надвое, в подражание распахнутым крыльям ворона. Грудь осела и сморщилась, над сосками свисали комки пористого мяса. В руке же оно сжимало собственный хребет.

На мгновение чудовище зависло перед ним, пожирая его взглядом. «Оно узнало меня, — подумал повешенный. — Ему жаль меня». Но оно сейчас отправлялось странствовать за пределы девяти миров, следуя иному своему уделу, который суждено повторить немногим, а быть может — никому.

— Помни, — промолвило чудовище. — Помни тот стих, что услыхал от меня.

Мука в его глазу удвоилась. Он испустил вопль, другой, завертелся на острие, что пронзило его насквозь, что не давало ему сдвинуться с места. Он забился в путах, что лишили движения его одеревеневшие руки. Он открыл глаз и увидел перед собой не девять миров, но склоненное лицо Ханда. Ханда, держащего в пальцах иглу. Он вновь взвыл и попытался поднять руку, чтобы заслонить себя от иглы. Рука, к его удивлению, подалась и судорожно сжала запястье Ханда.

— Эй, потише, — отозвался Ханд. — Все теперь позади. Никто тебя не тронет. Теперь ты карл в отряде Бранда с Галогаланда. И прошлого никто не помянет.

— Но я-то должен помнить! — воскликнул Шеф.

— Что ты должен помнить?

Влага оросила обе глазницы — целую и зиявшую теперь пустотой.

— Но я забыл, забыл, — прошептал он. — Забыл тайну короля…

Уже долгие мили дорога тянулась через плоскую, добротно осушенную от болот равнину, занимавшую южную часть огромной Йоркской долины, что берет начало в топях Гембера. Но даже такую колею нелегко было одолеть Великой Армии, чьи восемь тысяч воинов, такое же количество лошадей, а также сотни сопровождающих, рабынь-наложниц, предназначенных к продаже рабов дорого обходились английским дорогам. Ибо даже те из них, что мостили еще славные римляне, превращались после прохода войска в жидкое месиво, обдающее грязными брызгами лошадиные крупы. Если же войско это шло по пастушьим тропам да по крестьянским просекам, которыми полна Англия, оно оставляло за собой трясину.

Ратоборец Бранд приподнял руку, с которой еще не снимал повязки, и следующие за ним воины — три корабельных экипажа, сто двадцать пять человек — все, как один, осадили лошадей. Тыловой дозор, замыкавший всю Армию, в мгновение ока встрепенулся. Пытливые взгляды устремились в расстилавшееся повсюду серое, сырое марево, через которое теперь начинал просачиваться тусклый свет.

А двое возглавлявших отряд всадников не менее пристально смотрели вперед, где усеянная грязными рытвинами дорога, шириной в четыре размаха, кривой петлей спускалась вниз — по-видимому, к пойме очередной речушки. Еще дальше, в нескольких сотнях ярдов от наблюдателей, начинался подъем, на котором виднелась все та же дорога. Но между подъемом и спуском, там, где должно было быть русло реки, расположилась небольшая ложбинка, густо поросшая дубом и орешником. Раскачивая на крепчавшем ветру высокими коричневыми кронами, деревья теснились у самого края дороги.

— Что скажешь, воевода? — спросил Бранд, расчесывая бороду пятерней левой руки. — Бывает, что человек одним глазом увидит больше, чем все остальные — двумя.

— На кое-что мне и полглаза хватит, — невозмутимо возразил Шеф. — Вон от того лошадиного дерьма у края дороги пар больше не валит. Все ушли далеко вперед. А мы еле плетемся. У йоркширцев куча времени, чтобы забраться им в хвост или нам устроить встречу…

— И что бы ты стал делать, юный женокрад?

— Я бы увел людей с дороги и зашел бы в ложбину с правой стороны. С правой — потому что они, пожалуй, могут подумать, что мы ударим по ним слева, так нам легче будет пройти под щитами на случай, если они устроили нам засаду. Когда подойдем поближе, прикажи дуть в рог. Навалимся на них так, словно нашли брешь в частоколе. Если там ни души — мы, конечно, будем глупо смотреться, но если там и впрямь засада — мы их возьмем голыми руками… Только если делать это — надо делать это живее.

Бранд недовольно повел своей огромной головой.

— Ты, паренек, совсем не дурак… Ответ дал правильный. Только это ответ шайки твоего одноглазого покровителя Одина, предателя воинов, а не карла Великой Армии. Мы здесь для того, чтобы подобрать отставших, чтобы ни один из наших не угодил к англичанам. Змеиный Глаз не придет в восторг, если мы начнем каждый вечер сваливать в лагере свежие трупы… Люди от этого теряют покой. Они-то полагают, что армия печется о каждом, и если уж посылает воина на смерть, то по веским причинам, а не по чьей-то прихоти. Если мы сейчас свернем с дороги, то можем потерять чью-то жизнь. А потом рано или поздно явятся друзья этого человека. Придется отвечать на их вопросы. Так что мы никого не испугаемся и пойдем по дороге, не сворачивая.

Шеф кивнул, скинул с плеча щит и, продев под ремнем руку, ухватился за рукоять под набалдашником. Тут же бряцание и громыхание оповестило его, что сто двадцать пять викингов за его спиной изготовились к бою. Лошади тронулись трусцой. Шеф не сомневался, что разговор этот Бранд затеял для его выучки, показывая, как должен рассуждать военачальник. Он с легким сердцем простил ему пренебрежение своим мнением.

И тем не менее глубоко в душе он продолжал терзаться мыслью, что эти хитрые, коварные военачальники, искушенные в сражениях люди — ратоборец Бранд, Ивар Бескостный, даже сам несравненный Змеиный Глаз, — совершают ошибку за ошибкой. Ошибки эти отнюдь не мешали им растирать в порошок армии королевств, против которых они решали ополчиться, и не только армию крошечного королевства восточных англов. Пусть так. Но его, Шефа, — в недалеком прошлом трэля, убившего-то всего пару человек и десять ударов сердца не стоявшего в строю, — его не покидает чувство, что он бы с большим толком сумел распорядиться движением и построением войска.

Что, опять его посещали видения? Или, быть может, то была тайная весть, посланная ему его высочайшим покровителем из Вальгаллы, Одином, — Одином Вероломным, богом висельников, предателем воинов, что постоянно пытается внушить ему Бранд?

«Какова бы ни была причина, — подумал Шеф, — будь я во главе отряда, я бы велел шесть раз на дню останавливаться, трубить в горны, чтобы те, кто идет слева и справа, или же замыкающие знали, где я нахожусь. И я бы не тронулся с места, пока не услышал ответного сигнала».

Конечно, важно, чтобы все точно знали, когда именно ожидать подачи сигнала. Но как этого добиться, коль скоро все отряды находятся друг от друга за пределами видимости? А откуда же бенедиктинцы в своих монастырях узнают час своей молитвы? Шеф не перестал бередить себе душу этими вопросами и тогда, когда лошадь его подошла к рощице и на дорогу упали тени. В последние дни он только и делал, что пытался доискаться нужных ответов, — но каждый раз вынужден был отступать. Казалось, мудрость его века была не способна помочь ему. У Шефа уже чесались ладони по кузнице, по родному делу. Иногда ему являлась чудная мысль, что однажды он сумеет выковать решение прямо на наковальне, а не станет впустую будоражить свой ум.

На дороге их меж тем поджидал человек. Услыхав стук копыт, он живо развернулся, но, по-видимому, узнав своих, спокойно опустил руку с мечом.

— Меня зовут Стуф, — сказал он. — Я в отряде Хумли, из Рибе…

Бранд кивнул. Небольшая шайка, за порядком в ней никто не следит. Запросто могут позволить человеку отбиться и начинают беспокоиться тогда, когда уже бывает слишком поздно.

— Лошадь захромала, вот я и отстал. Потом решил сам навьючиться, а ее отпустил…

Бранд вновь понимающе кивнул.

— У нас есть лошади без седоков. Сейчас приведу тебе одну кобылку. Это будет тебе стоить марку серебром.

Стуф открыл было рот, собираясь оспорить такое предложение, поскольку там, где речь заходит о четырехногом добре, воин не заключает сделку, не сказав своего слова, но внезапно, так и не издав ни звука, закрыл его и подобрал врученные ему Брандом поводья.

— Цену ты заломил высокую, — пробурчал он. — Но, смекаю я, сейчас торговаться не время. Англичане тут на каждом шагу рыщут. У меня на них нюх.

Уголком глаза Шеф вдруг уловил какое-то едва заметное шевеление в чаще. Дрогнула ветка? Нет, вот уже все дерево стремительно накренилось книзу, изящной аркой повисая над дорогой. Мелькнули и тут же струной натянулись привязанные к его макушке канаты. Мгновением позже весь лесок по левой стороне дороги пришел в движение.

Шеф едва успел вскинуть руку. Глухой стук, и наконечник стрелы, продырявив липовую основу щита, вынырнул в дюйме от его запястья. Сзади послышались суматошные вопли; пятились и били копытами лошади. Одним махом слетев с седла, он приник к лошадиной шее, глядя из-за нее на нападавших.

Англичане дождались, пока удалится основная часть войска, и решили перекрыть им дорогу. Впрочем, замыкающий отряд отстал даже больше, чем они рассчитывали. Ударив по викингам слева, они попытаются загнать их в густой орешник по правой стороне дороги. Через поваленное дерево не перепрыгнешь, повернешь назад — свои же затопчут в сутолоке… Лошади стали неуправляемыми, люди замешкались. Англичанам только этого и надо.

Шеф выскочил из-под своего живого укрытия и, прячась под щит, а другой рукой нащупывая копье за спиной, бросился к крутой насыпи, откуда градом сыпались стрелы. Три прыжка, ни единой передышки, чтобы не скользнула под стопой грязная жижа. Сваленные в подобие вала сучья; над ними — устремленные на него глаза. Англичанин лезет рукой в колчан, судорожно вцепляется в стрелу. Шеф бьет копьем через охапку сучьев, целясь врагу в пах. Глаза искажаются мукой и ужасом; человек скрючивается и пятится назад. Не отпуская копья, Шеф волочет его к себе и обрушивает англичанина на его же укрытие. Потом он втыкает копье в землю, перескакивает через тело и поваленные сучья, тут же принимает стойку и, выхватив меч, делает два разящих выпада. Он проник в самую сердцевину засады.

Внезапно он понимает, что глотка его надрывается от истошного вопля. И что ей вторит еще более грозный рык. То оставшийся с одной здоровой рукой Бранд, не решаясь сам принять бой, посылает еще не пришедших в себя викингов вверх на насыпь, в пробитую Шефом брешь. Только что около дюжины человек взяли его в тиски, вынуждая для острастки свирепо рассекать мечом воздух перед их лицами. А в следующий миг кто-то задевает его локтем, он едва не падает, успевая заметить железный веер кольчуг, который, разворачиваясь, заставляет англичан бежать без оглядки, даже не делая попыток принять бой.

«Керлы, — мелькнуло у Шефа. — Керлы в кожаных жилетах, с охотничьими луками и секачами. Война — это не их работа, их дело — загнать борова». Вот если бы викинги, как от них ожидалось, стали бы пятиться в лес, — тогда бы они живо угодили в подготовленные для них ямы и сети, где они беспомощно барахтались бы, пока их не угомонил бы добрый удар пики. Но они вовсе не воины, чтобы насмерть застыть в строю и рубить головы поверх поставленных щитов.

А потому нет и никакого смысла бросаться им вдогонку. Пусть уходят в свои леса. Викинги огляделись, деловито добили не успевших скрыться врагов, чтобы некому и нечем было потом хвастаться. Шефа тяжело хлопнула по плечу чья-то рука.

— Все правильно, малый. Никогда не топчись на месте, коли угодил в засаду. Либо удирай так, чтоб пятки сверкали, либо иди прямо на них. Только не могу понять, откуда ты все это знаешь?.. Может, и прав Торвин…

Бранд на мгновение стиснул амулет с молотом, а затем таким же зычным голосом начал отдавать людям новые команды: пошустрей обойти поваленное дерево, снять снаряжение с мертвых и сбрую с раненых лошадей. Потом он мельком оглядел человек десять или двенадцать, раненных во время стычки.

— С такого расстояния, — веско сказал он, — даже с коротких луков можно пробить кольчугу. Но это не страшно. Ребра такая стрела не продырявит, живот не распорет. А вообще луками и стрелами еще ни одно сражение не выигрывалось…

Отряд не спеша тронулся с места и, выбравшись в быстро наступавшей осенней ночи из сумрака ложбины, стал взбираться вверх по склону, что начинался на другом берегу речушки.

Однако вскоре на их пути вновь возникло препятствие. Нет, на сей раз — препятствия. Когда викинги подобрались ближе, Шеф понял, что видит лежащих вповалку двоих викингов, по-видимому таких же отставших воинов, как Стуф. Как все участники дальних походов, облачены они были в груботканые дерюги; и, однако, что-то в их облике заставило его содрогнуться, обдало ледяным ужасом. Что-то, виденное им прежде…

И однажды уже испытанная в Эмнете, явилась жуткая догадка — воины эти неестественно малы ростом… Руки их были отрублены по локоть, ноги — по колени; ударивший в ноздри запах обожженной плоти служил объяснением тому, что люди эти до сих пор могли быть живы. Ибо это и впрямь было так: когда всадники приблизились, один из них приподнял лежавшую на земле голову и вгляделся в перекошенные гневом и ужасом лица.

— Берси, — прохрипел он. — И Скули из команды Бальда… Fraendir, vinir… вы должны сделать это… Помогите нам умереть как воинам…

Бранд, потемнев лицом, спрыгнул с седла и левой рукой вытащил кинжал. Правой перевязанной рукой он дружески похлопал один из живых трупов по щеке, потом придал ему устойчивость и одним ударом вонзил ему кинжал под ухо. То же самое он проделал и со вторым воином, который так и не пришел в сознание.

— Выкиньте-ка их с дороги, и двинемся дальше, — проговорил он. — Это называется — heimnar, — пояснил он для Шефа. — Не пойму только, кто их этому мог научить…

Шеф не ответил. В далекой дымке, на невысоком холме, выхваченные последними лучами заходящего солнца, что едва ли не вровень с землей струились теперь через просвет в облаках, сверкнули выложенные желтым камнем стены, скопление домов, поднимавшиеся над тысячами труб столбики дыма… И эту картину ему также приходилось видеть. Вновь тайна — узнавания.

— Юфорвич, — промолвил он.

— Йоврвик, — неуклюже пробубнил стоящий поблизости викинг, не справившись с непривычным сочетанием согласных и гласных.

— К дьяволу все это, — сказал Бранд. — Зовите его просто Йорком…

Перед людьми, собравшимися на городской стене после наступления тьмы, открылось мерцающее море огней. Великая Армия стряпала себе ужин. Зрелище это явилось их взору с круглого бастиона в северо-восточном углу старинного, массивного укрепления, построенного, по римскому обыкновению, квадратом, для размещения Шестого легиона, дабы тот держал Север в страхе и повиновении. Триста двадцать акров обнесенного стенами пространства вмещали громаду обители Св. Петра, в свое время самого прославленного центра просвещения и учености Северного мира, королевские покои, дома сотни знатных семейств, прилепившиеся друг к другу жилища королевских танов, дружинников, наемников. А также кузницы, арсеналы, оружейные мастерские, сыромятни — опоры власти и военной мощи. Город, впрочем, перешагнул крепостные стены. По берегам Уза имелось множество причалов и складов. Но обо всем этом можно было сейчас забыть. Подлинную ценность представляло лишь то, что лежало внутри римского укрепления, а также крепости, поставленной напротив него на другой стороне Уза, над которой возвышался шпиль церкви Св. Марии. Когда-то выслужившие свой срок римские легионеры основали здесь колонию, не преминув отгородиться стенами от смуты и мести местных жителей.

Король Элла безрадостным взором обвел мириады огней, что пламенели у стен города. Рядом с ним находился его верный страж, Кутред. Неподалеку застыли архиепископ Йоркский Вульфир, облаченный, как и подобает, в пурпурно-белую сутану, и архидиакон Эркенберт в своей черной рясе.

— Они не слишком задержались в пути, — промолвил Элла. — Я полагал, что они на некоторое время увязнут в топях Гембера, но они сумели их проскочить. Потом я надеялся, что они за время похода порядком поистратятся. Однако похоже, они и с этим как-то управились…

Он с тем же успехом мог бы добавить, что надеялся на падение их боевого духа после той трепки, которую задал им король Эдмунд со своими восточными англами. О ночной битве при Стауре теперь ходило множество историй. Но при этой мысли сердце короля сжалось в холодный комочек. Как бы ни сказывались эти истории, кончались они всегда описанием лютой казни короля Эдмунда. У Эллы же не было сомнений — и понял он это в тот миг, когда услышал вести о появлении Рагнарссонов на берегах Англии, — относительно намерений викингов подвергнуть его, Эллу, подобной же, а возможно, еще более жуткой участи. Те восемь тысяч головорезов, что присели сейчас на корточки у своих костров, явились сюда за ним. Если он попробует бежать, они будут преследовать его. Если попытается скрыться — предложат награду за его выдачу. Вульфир мог лелеять надежды остаться в живых. Он, Элла, должен уничтожить Великую Армию или погибнуть.

— Но они потеряли много людей! — воскликнул архидиакон Эркенберт. — Даже керлы начали против них войну. Нападают на отставшие части, отрезают фураж и обозы… Они, пожалуй, перебили несколько сотен человек, а может быть, и тысячи. Каждый мужчина сейчас желает встать в строй.

— Что правда, то правда, — согласился Кутред. — Но только не забудь, кому мы этим обязаны.

Все разом повернули головы, устремив взгляд на стоявшее неподалеку диковинное приспособление. То был небольшой ящик, снабженный длинными ручками, позволявшими тащить его, как носилки. Меж одной парой ручек держалась ось с колесами, с помощью которых ящик этот можно было катать по земле, словно телегу. Внутрь же ящика помещено было человеческое туловище. Теперь, когда ящик был поставлен торчком, и тело стояло прямо; таким образом, перед ним так же, как и перед остальными, открывался широкий обзор поверх зубчатых стен укрепления. Обхватившая грудь широкая лямка, а также ремни, продетые под мышками, принимали на себя большую часть его веса. Под пах обрезанные конечности покоились на мягкой прокладке. Почувствовав на себе взгляды, тело дернулось на культях.

— Моя миссия — предостерегать, — пророкотал Вульфгар таким низким голосом, что было страшновато слышать его от казавшегося малорослым человека, — но однажды я начну мстить… За то, что вы видите, и за все остальное, сотворенное против меня язычниками.

Ему никто не ответил. Все были прекрасно осведомлены о том воздействии, которое оказывал вид его изувеченного тела, о его чуть ли не триумфальном пути из дому во главе армии, когда, останавливаясь в каждой деревушке, он рассказывал керлам о том, что уготовано для них и их жен, если они так и не решатся взяться за оружие.

— И что же, как они преуспели, встав в строй?! — горестно воскликнул король Элла.

Кутред состроил недовольную мину.

— Викингов не задержали. Перебили совсем немногих. Заставили их держаться поплотнее. Может, даже сделали их более бдительными. И вот теперь их собралось тут тысяч восемь…

— Мы можем вывести против них войско в полтора раза их превосходящее! — возразил архидиакон. — Мы живем не в Восточной Англии. Только в одном Юфорвиче две тысячи мужчин, годных к ношению оружия. И к тому же на нашей стороне все Небесное Воинство…

— Не думаю, чтобы нам этого хватило, — спустя минуту ответил Кутред, — даже с учетом Небесного Воинства… Конечно, приятно сознавать, что трое наших приходятся на двух викингов. Но когда армии сходятся, воины всегда бьются один на один. И хотя у нас есть такие же великие бойцы, как у них, числом они меньше. Поэтому думаю, что если мы выступим против них, они нас разделают.

— Ты не советуешь королю принять бой?!

— Мы останемся здесь, в крепости. Пусть попытаются достать нас в этих стенах. Но сначала их нужно будет перелезть.

— Но тогда они уничтожат и растащат наше добро! — воскликнул Эркенберт. — Перережут целые семьи, молодых парней и девиц уведут, вырубят сады. Сожгут запасы урожая. Но это не самое страшное. До Михайлова дня церковные подати не предусмотрены; и никто сейчас не подумает их платить. Керлы складывают деньги в кошельки, прячут их в погребах. Но если они увидят, что хозяйства их отданы на разорение, тогда как господа отсиживаются в крепости, они ломаного гроша нам не заплатят!

И он, как юродивый, затряс кулаками.

— Этого нельзя допустить! Храмы Господни по всей Нортумбрии придут в упадок, служители святой веры будут обречены на голод…

— От потери податей за год они с голоду не умрут, — заметил Кутред. — Сколько вы припрятали в сундуки Минстера с прошлогодних сборов?

— Но есть и другое решение, — вмешался Элла. — Я уже предлагал его. Мы можем пойти с ними на мировую. Предложим им дань — можем назвать это вергельдом за убитого отца Рагнарссонов. Чтобы умиротворить их, сумму надо собрать крупную. Но у каждого человека в Нортумбрии, призванного в армию, должно быть по десяти земельных наделов. Десятком наделов керла можно откупиться от карла. Десятком наделов тана — от одного их ярла. Положим, некоторые из них не захотят принимать деньги, но если мы заявим о своем предложении открыто, другие язычники принудят непримиримых. Мы попросим у них перемирия на год. А за этот год — ибо через год они явятся вновь — мы обучим военному делу каждого способного держать меч мужа. Мы так вышколили каждого керла, что он не побоится сразиться и с Иваром Бескостным, и с самим дьяволом. А уж тогда втроем против двоих мы с ними повоюем. Как думаешь, Кута? Да и один на один справимся, если понадобится!

Дородный страж издал удивленное урчание.

— Смело сказано, государь… И намерение твое отменное. Мне-то оно по душе. Но загвоздка в том, что… — Он распустил тесьму на кошельке, подвешенном к перевязи, и высыпал содержимое в ладонь. — Взгляни-ка сюда, государь. Тут несколько серебряных пенни, которые я выручил, продав на Юге свою лошадь. Все остальное — подделка, которую чеканят из свинца, а то и из меди на монетном дворе архиепископа. Ума не приложу, куда подевались наши запасы серебра. В свое время недостатка в нем не было. Но вот последние двадцать лет с серебром на всем Севере туговато. Теперь мы перешли на монеты архиепископа, но южане даже смотреть на них не хотят, и приходится предлагать им мену, иначе дело теперь не сладишь. Так что ты зря надеешься, что эти ребята захотят взять наши деньги. А зерном да медовыми сотами ты от них не откупишься.

— Но уж раз они здесь, — вскричал Элла, — неужто мы не найдем то, что им нужно? Церковь скопила немало золота и серебра…

— И ты собираешься отдать святыни Церкви викингам, чтобы только откупиться от них?! — едва не задохнулся Эркенберт. — Чтобы только не выступить против них, не принять бой в открытом поле и уклониться от своего долга защитника христиан? То, что ты говоришь, — это святотатство, поношение Церкви! Если керл умыкнет из самой захудалой церквушки серебряную чашу, его должны заживо освежевать и приколотить его шкуру гвоздями ко входу в церковь. А то, что ты предлагаешь, в тысячу раз хуже!

— Даже помыслив о таком, ты совершаешь грех против своей бессмертной души! — прогнусавил архиепископ.

— Не для того мы сделали тебя королем, — словно ядовитая гадюка, прошипел архидиакон.

Зычный рык Вульфгара заставил умолкнуть их обоих.

— И ты, кроме того, забываешь, с кем собрался вести дело. Они ведь не люди. Это порождение геенны. Нет, говорить с ними нам не о чем. И нельзя нам уговаривать их убраться отсюда на несколько месяцев. Мы должны уничтожить их всех до единого… — В уголке его рта начала вскипать слюна, и он, казалось, попытался приподнять свои обрубки, чтобы смахнуть ее. — Государь, язычники — это не люди. Они не имеют души.

«Шесть месяцев тому назад я бы собрал всех нортумбрийцев и повел бы их куда угодно, — подумал Элла. — Сейчас они готовы мне об этом напомнить. Если же я решу по-своему, с их помощью легко прослыву трусом. А труса никто не поддержит. Эркенберт слов на ветер не бросает: если я не приму бой, они снова призовут этого своего простака Осберта… Он ведь по-прежнему прячется где-то на Севере. А он-то с радостью полезет в драку… Но Эдмунд однажды уже показал всем, что случается, когда пытаешься сразиться с ними в открытую, даже если удается застигнуть их врасплох. Встречу бой по старинке в открытом поле — положу всю армию. Я это точно знаю. Положу воинов и сам погибну. Надо придумать что-то другое. Но чтобы и Эркенберт согласился. А на открытую сделку с викингами он не пойдет».

С внезапной решимостью, с нотками королевского величия в голосе Элла произнес:

— Мы выдержим осаду. Она истощит их, а не нас. Кутред, проверишь все бастионы и займешься снабжением. Не забудь вывести за город все ненужные рты. Высокопреосвященный, люди сказывали мне, что в твоей библиотеке хранятся ученые книги, писанные еще римлянами об искусстве ведения войн. А в особенности — о руководстве войском в осаде. Полюбопытствуй, не содержат ли они наставления о том, как нам совладать с викингами.

Он повернулся и зашагал прочь с крепостной стены. Кутред и стайка мелкой знати последовали за ним. Опрокинув носилки, двое крепкого сложения трэлей понесли Вульфгара вниз по каменным ступеням.

— Прав тан восточных англов, — запричитал Эркенберт, — мы должны развеять эти орды, пока они не разграбят наши имения и не совратят крестьян. Да и дворян тоже. Сдается мне, есть уже один, готовый состряпать с ними делишки за нашей спиной.

— Поройся в книгах. Вегеций, — сказал Вульфир. — Сочинение под названием De re militaris. Я и не знал, что государь наш обладает столь обширной ученостью.

— Он уже четыре дня не выходит из кузни, — проронил Бранд. Вместе с Торвином, Хандом и его хозяином Ингульфом они стояли неподалеку от мерцающего пламени горна. Кузницу, в которой имелся еще полный запас древесного угля, викинги обнаружили в селении Осбалдич, в нескольких милях от Йорка. Шеф самым решительным образом завладел ею, потребовал выделить себе людей, топливо, металл. Двери кузницы были широко распахнуты настежь, и четверка друзей не сводила с кузнеца глаз.

— Четыре дня, — повторил Бранд. — И за это время он почти ничего не ел. Да и не спал бы, если бы люди ему не сказали, что если сам он спать не собирается, то их это касаться не должно. Пришлось на несколько часов прикорнуть, а не громыхать всю ночь по наковальне.

— По нему не скажешь, что работа ему во вред идет, — заметил Ханд.

И действительно, его друг, который для него по-прежнему оставался сопляком, мальчишкой, за это лето, казалось, совершенно преобразился. По сложению своему он не был гигантом, во всяком случае по меркам Великой Армии, в рядах которой воевали настоящие исполины. Но и в теле он не был. А сейчас Шеф, совсем не думая о ветреной английской осени, обнажился по пояс. И когда он перемещался по кузне, склонялся над наковальней, пытаясь выдолбить какое-то маленькое отверстие, переносил раскаленные листы металла щипцами, хрипло приказывая своему помощнику-англичанину усерднее приналечь на мехи, мускулы поигрывали под его кожей так, словно бы крепились к ней изнутри, не оставляя и намека на присутствие жировой прослойки. Резкий взмах — и один кусок металла уже вовсю шипит в бадье, а следующий попадает на наковальню. В багряном полумраке кузни он напоминал бронзовую статуэтку древнего божества.

Правда, по части безупречности черт он сравниться с богами не мог. Даже при таком освещении видна была язва на месте его правого глаза. Спину вдоль и поперек пересекли отметины рабства — следы лютых порок. Немногие викинги решились бы разоблачиться, имея под рубахой подобные свидетельства прошлого.

— Быть может, не во вред его телу, — возразил Торвин. — А вот насчет его головы я не уверен. Знаете, что сказано в балладе о Вёлунде?

— Не знаю, что за хитроумную вещицу кует наш друг, — продолжал Торвин. — И главное — для кого. Будем надеяться, что ему посчастливится больше, чем Вёлунду, — в том, что касается его заветных чаяний…

— И что же он успел сделать за эти четыре дня? — допытывался Ингульф.

— Во-первых, вот эту штуковину, — и Торвин передал шлем в руки друзей. Те долго вертели его в руках.

Переданный Торвином предмет, в сущности, был нисколько не похож на виденные ими прежде шлемы. Он был необычайно велик; формой же походил то ли на луковицу, то ли на голову гигантского насекомого. Снизу его окаймлял ободок, сверкающий в лицевой части ограненным лезвием. Переносицу должно было оставить в неприкосновенности навершие, на конце имевшее защитную планку для щек. Затылок же прикрывала пластина из прочного сплава.

Но еще более удивлены были друзья, когда осмотрели шлем изнутри. Там они обнаружили пристегнутую лямками кожаную подкладку. Если водрузить такой шлем, подкладка будет удобно облегать голову, а металл ее не коснется. Кроме того, чтобы придать шлему устойчивость, под подбородком натягивался ремешок.

— В жизни такой диковины не видал, — сказал Бранд. — Если теперь пропустишь удар, то, глядишь, в черепе даже вмятины не останется. Только, скажу я вам, все одно, лучше удары не пропускать.

Сразу вслед за этими словами громыхание в кузнице оборвалось. Было видно, как Шеф старательно прилаживает какие-то мелкие скобы. Затем веселый, лоснящийся от пота, он выступил наружу.

Бранд заговорил первым:

— Слышал, что я сказал, юный нарушитель покоя воинов? Я сказал, что если ты не пропустишь удара, то и шлем тебе не нужен. Но объясни-ка мне во имя всесильного Тора, что за штуковина у тебя в руках?

Усмехнувшись, Шеф протянул им нечто странное.

Через некоторое время он взял свое изделие наперевес, ухватив его там, где кончался металл и начиналось дерево.

— Как ты хочешь его назвать? — спросил Торвин. — Рубящая пика? А может быть, обухом на топоре?

Шеф приподнял больную руку Бранда и осторожно закатал рукав. Собственное предплечье приложил к могучему предплечью друга.

— Скажи мне, хорошо ли я владею мечом?

— Так себе. Выучки никакой. Но задатки кое-какие есть…

— Ну а обладай я выучкой, я бы мог устоять в бою против такого воина, как ты? Никогда в жизни! Ты взгляни на наши руки! Скажи мне, твоя в два раза толще, чем моя? Или только в полтора? А ведь я не дохляк. Но уж больно разные у нас стати! Вот из таких, как ты, получаются настоящие бойцы. Ты бы скорее даже должен был орудовать топором, а не мечом. Как мальчишка палкой чертополох сбивает, так и ты мечом вертишь. Мне так ни в жизнь не сдюжить. А потому, если придется мне встать лицом к лицу против ратоборца вроде тебя… А ведь рано или поздно мне придется это сделать. Скажем, выйти против Муиртайга. А может, и того хуже…

Все четверо молча кивнули.

— Значит, мне надо уравнивать положение. А вот этой штукой, — Шеф начал медленно раскручивать свое оружие, — я могу и колоть, и рубить с правого плеча, и тут же, не изготавливаясь, бить слева. Если захочу — перехватить его и ударить древком. Чужой удар им можно встретить как угодно. Причем используя обе руки. Щит уже не нужен. И самое главное — удар этой штуковиной бьет наповал, даже если это моя рука, а не Брандова.

— Зато сама рука у тебя не защищена, — возразил Бранд.

Шеф подал знак, и из кузни поспешно выбежал англичанин. В руках он держал два небольших металлических предмета. Шеф забрал их, а потом передал разглядеть остальным.

То были латные рукавицы, подбитые изнутри кожей и снабженные длинными металлическими раструбами, доходившими до половины предплечья. Однако вскоре, приглядевшись, четверо друзей обнаружили нечто и вовсе поразительное. Латы эти могли шевелиться: каждый из пальцев рукавицы составлен был из пяти желобков, крепившихся друг к другу с помощью небольших заклепок. Пластинки побольше прикрывали суставы запястья и тыльную сторону ладони, но их также можно было привести в движение. Шеф натянул рукавицы и начал медленно сгибать и растопыривать пальцы, то сжимая ими древко, то отпуская его.

— Они похожи на чешую дракона Фафнира, — промолвил Торвин.

— Фафнир плохо кончил — ему проткнули брюхо. Надеюсь, меня убить будет посложнее. — Шеф повернулся в сторону. — Но я еще не закончил. Не успеть бы мне все сделать ко времени, не будь при мне Хельфи. С кожей он работает отлично. Правда, долго возится с мехами.

Положив обе руки на плечи англичанина, он поставил его на колени и принялся подпиливать ему железный ошейник.

— Вы, пожалуй, скажете мне, что нет смысла давать ему свободу, коль скоро тут же найдется человек, который захочет прибрать его к рукам. Но я решил его вывести ночью за сторожевые костры Армии, а хозяин его надолго засел в Йорке. Голова на плечах, да немного удачи — и он сможет унести ноги так далеко, что его уже никто не отловит.

Англичанин пристально поглядел на Шефа, который начал уже потихоньку размыкать на его горле ошейник.

— Вы же язычники, — сказал он, недоумевая. — Священник говорил нам, что вам не ведомо, что такое милосердие. Одному тану вы отрубили и руки, и ноги — я видел это своими глазами! Почему же вы освобождаете человека, которого даже христианские священники держали в рабстве?

Шеф поднял его на ноги и заговорил по-английски:

— Люди, которые изувечили того тана, сделали грязное дело. Но я никак не хочу защищать ни язычников, ни христиан. Среди тех и других есть злодеи. Но я тебе дам только один совет. Если ты не будешь знать, кому довериться, обрати внимание на того, у кого на шее висит вот это…

И с этими словами он подал знак стоящей рядом четверке, каждый из которой приподнял свой амулет: Бранд и Торвин показали молоты, оба знахаря — яблоки Идуны.

— Они могут быть разными. Некоторые носят лодку Ньёрда. Другие — молот Тора. Есть те, у которых на груди — пенис Фрейра. Я не обещаю тебе, что они обязательно тебе помогут. Но они будут обращаться с тобой как с человеком, а не как с неотелившейся коровой.

— Но у тебя самого такой штуки нет.

— Это потому, что я не решил, какой мне носить знак, — ответил Шеф.

В это время в лагере как снежный ком стал нарастать гул. Раздавались веселые выкрики воинов. Наконец к кузнице приблизился человек, состоявший в одной из команд Бранда. От довольной ухмылки борода его расслоилась надвое.

— Мы выступаем!!! — заорал он. — Ярлы, Рагнарссоны и Змеиный Глаз наконец решили перестать разъезжать верхом, переливать из пустого в порожнее да чесать себе задницы. Завтра мы идем на приступ! Ну, подождите, бабы и девчонки!

Шеф смерил его угрюмым взглядом.

— Мою девушку звали Годивой. Это означает — Божий дар… — Он вновь натянул рукавицы и задумчиво взмахнул алебардой. — А это я назову Thrall-wreak — «возмездием раба». И настанет день, когда оно отомстит за Годиву. И не только за нее…

Едва забрезжило утро, отряды Великой Армии, подобно ручейкам, растеклись по узким, с длинными рядами нищих лачуг, улочкам внешнего города. Все три моста через Уз находились под сенью высоких стен древней колонии на южном берегу реки, однако это не могло расстроить планов искусных корабельщиков и дровосеков, в избытке представленных в войске викингов. Снеся на бревна несколько жилых домов, для бревен покрепче — окрестные церквушки, они живо соорудили через Уз широкий мост вблизи от своего лагеря. Армия перешла реку и, подобно морскому приливу, мощно покатилась к желтым стенам города. Никто не суетился и никто никого не подгонял; эти восемь тысяч человек — за вычетом тыловых отрядов, оставшихся в лагере, — приближались к своей заветной цели.

Хотя большая часть войска дружно ступала по улочкам Йорка, некоторые викинги время от времени принимались выколачивать ставни и валить двери. Шеф неуклюже поводил из стороны в сторону головой, тесно сдавленной шлемом и еще не привыкшей к обузе. Он бросил вопросительный взгляд на вышагивающего рядом с беззаботным видом Бранда, который снял наконец перевязь и теперь помахивал при ходьбе обезображенной рукой.

— Дураки всегда найдутся, — проговорил тот. — Перебежчики сказывали, что король велел еще несколько дней назад всем жителям убраться отсюда: взрослым мужчинам перейти в крепость, а остальным рассеяться по холмам. Но все равно есть люди, которые считают, что они всех умнее и что их беда должна обойти стороной…

Возникшее впереди замешательство подтвердило правоту его слов. Раздались грубые выкрики, женский визг, потом звуки ударов. Перешагивая через разбитую вдребезги дверь, на улицу протиснулись четверо воинов. Лица их расплылись от удовольствия. Они тащили неряшливую молодуху, которая, несмотря на их железный захват, отчаянно извивалась и крутилась. Идущие в гору люди остановились, чтобы передохнуть и обменяться шутками со счастливчиками.

— Смотри, для боя сил не останется, Тости! Лучше разгрузись потом с другой клушей. Сбережешь силы.

Один из воинов схватил платье девушки за подол и напялил его, словно мешок, ей на голову, спутывая ей руки и глуша вопли. Двое других грубо рванули колени в разные стороны. Настроение проходящей толпы стало меняться. Кое-кто начинал присматриваться.

— Там еще останется место, после того, как ты управишься, Скакуль?

Облаченные в латы руки вцепились в древко «возмездия раба». Шеф также повернулся в сторону кувыркавшихся тел. В тот же миг его бицепсы мягко обвила огромная лапища.

— Не оглядывайся, малыш. Если начнется драчка, ей точно конец. Ничего не поделаешь, легкой добычи всегда навалом. Может, они ее и отпустят. Их еще ждет сегодня бой, так что времени у них негусто.

Нехотя он повернулся и зашагал дальше, стараясь не слышать доносящиеся сзади — а спустя некоторое время уже отовсюду — вопли и визги. «Город — все равно что осеннее жнивье, — решил он. — Кажется, что он совсем пустой, но вот проходят жнецы, неубранных всходов остается все меньше и меньше, и вдруг оживает поле…» Так и вконец обезумевшие от страха обитатели Йорка пускались наутек и только чаще попадались на глаза языческому воинству. «Почему они не ушли, когда им велели? — спрашивал себя Шеф. — Король обязан был проследить за этим. Есть в этом мире хоть одна толковая голова?»

Строения заканчивались. Теперь предстояло ступать по размягшей жиже пустыря. До желтой стены, сооруженной римлянами, оставалось пройти ярдов восемьдесят. Выйдя на пустырь, люди Бранда приостановились, чтобы разглядеть фигурки, там и сям снующие по крепостным стенам, а также прислушаться к насмешливым возгласам. Вдруг, пропуская стрелу, загудел воздух. С глухим хлопком она вошла в стену лачуги. Тут же один из викингов разразился градом проклятий. Древко стрелы торчало у него из бедра. Бранд подошел к нему, вытащил стрелу, мельком взглянул на нее и отшвырнул за спину.

— Ранен, Арндор?

— Нет, только шкуру продырявила… Шесть дюймов выше, и от куртки она бы вообще отлетела.

— Пустяки все это, — сказал Бранд. — Поменьше глазейте на этих парней. А то, не ровен час, можно себе и в глаз схлопотать.

Шеф поковылял вперед, как и все, старательно делая вид, что не замечает жужжания и глухих ударов.

— Ты уже ходил так под стрелами? — спросил он Бранда.

Тот остановился, приказал остановиться отрядам и, повернувшись к стене, вовремя успел присесть на корточки.

— Правду сказать, не ходил. Так много их никогда не было. Но сегодня мы будем делать только то, что нам скажут. Рагнарссоны удумали что-то необычайное. Они возьмут город, если каждый справится с тем, что ему поручат… Уж поверь мне на слово, Рагнарссоны — большие мастаки по этой части. Может, слыхал о том, как старик их Рагнар пытался осадить большой город франков? Уф, давно это было, лет двадцать назад. Парижем зовется тот город. Да и с той поры сыночки его множество каменных крепостей брали. Правда, этот город не ровня какому-нибудь рату в Килкенни или Мите… Посмотрим, как они на сей раз управятся.

Шеф оперся на ратовище своей алебарды и огляделся. Перед ним простиралась огромная каменная стена, там и сям укрепленная бастионами. Беспорядочные кучки воинов, не желая более тратить впустую стрелы на Великую Армию, что строилась на самом краю пустыря, явно готовы были сразить врага, когда тот подтянется поближе. Удивительно, подумал Шеф, что даже такое могучее возвышение дает совсем небольшую дальность обстрела. Находящиеся за зубчатыми укреплениями в тридцать футов лучники сами по себе были недосягаемы, неуязвимы. В свою очередь, им самим оставалось лишь взирать на врага. Окажись он от них ярдах в пятидесяти, можно было бы попытать удачу. С десяти ярдов его можно пробить насквозь. А стоя в восьмидесяти ярдах, он мог без лишней суеты приготовиться к приступу.

Он еще пристальнее вгляделся в древнее укрепление. С левого края оно заканчивалось круглой, выступающей вперед башней. С нее защитники крепости могли держать под обстрелом — в зависимости от убойной силы своих луков — значительную часть пространства вдоль крепостной стены. За башней местность шла под уклон, туда, где катил свои мутные воды Уз, на другом берегу которого начинался деревянный частокол, что прикрывал предместье — Мэристаун, как прозвали его местные жители — со стороны реки. За зубцами частокола также виднелись фигурки англичан, с нетерпением наблюдавших за приготовлениями почти осязаемых и все же безнадежно далеких язычников.

Армия, построившись в шеренги по восемь и по шесть, тем временем застыла в ожидании. Большая ее часть, однако, сгрудилась в узких улицах внешнего города. Над шлемами реяли струйки пара. Тусклое железо, замызганные грязью кожа и шерсть лишь изредка расцвечивал яркий орнамент на щитах. Напротив крепостной стены длиною в пятьсот ярдов они стояли с невозмутимым, праздным видом батраков, ожидающих появления фермера.

Откуда-то из центра строя, ярдах в пятидесяти или шестидесяти от того места, где стоял Шеф, раздался резкий звук горна. Шеф вдруг сообразил, что уже в течение нескольких минут не отрывает взора от ворот, находящихся в самой середине стены. Из них выходит большая торная дорога, но ведет она не к грязному пустырю и к покосившимся плетням. Это явно тракт, соединяющий город с восточным побережьем. Сами же ворота — новые. Ставили их не римляне — слишком уж они кажутся прочными и неприступными. Держатся на балках из мощных стволов дуба, что высотою вровень с пристроенными к воротам башнями, и висят на самых исполинских петлях, какие только способны были выковать английские кузнецы.

И все же с камнем они по прочности не сравнятся. Именно напротив них — и впереди всего строя — расшагивают теперь Рагнарссоны. Шеф ищет взглядом самого высокого из братьев. Правда, в их окружении он кажется худощавым, едва ли не хрупким. Ивар Бескостный. Облаченный по случаю в алый, как языки пламени, плащ, зеленые, под цвет травы, штаны, лишь наполовину виднеющиеся из-под длинного панциря, в расписанный серебром шлем. Вот он обернулся и поднял руку, приветствуя своих любимцев. Те отвечают ему благодарным воем. Вновь заиграли в рог, и англичане, не выдержав, отозвались стаей стрел, которые все позастревали в щитах, а иные отскочили от кольчуг викингов.

Теперь руку воздел Змеиный Глаз. Внезапно несколько сотен людей снялись с места и припустили трусцой к крепости. То были отборные ратники Рагнарссоновых дружин. Воины в первом ряду тащили огромные щиты, не обычные, круглые, служащие подмогой в бою, а прямоугольные, прикрывающие тело от шеи до самых щиколоток. На них уже сыпался шквал стрел. Наконец викинги построились буквой V, обращенной острием к воротам города. Во втором же и третьем рядах нападавших шли лучники, которые, схоронившись за щитами, затеяли ответную стрельбу. Теперь и те и другие начали нести потери. Стрелы вонзались в головы, пробивали шеи. Иные викинги, которых не спасала кольчуга, грузно и беспомощно оседали на землю. Кое-кто из раненых передового отряда уже ковылял в тыл.

Но перед этой группой ставилась задача только охладить пыл лучников на стенах.

А из проема одной из улиц к пустырю уже подкрадывалось любимое детище Рагнарссонов. Пока оно выползало из-за спин воинов, его можно было принять за чудовищную черепаху, ибо не видны были ноги людей, что приводили его в движение изнутри. В двадцать футов длиной, оно было защищено и с обоих боков, и сверху огромными щитами, заходящими друг на друга краями.

Внутри же скрыт был таран из дубового ствола, подвешенный железными цепями к раме, на которую сейчас налегли пятьдесят самых сильных мужчин Севера. Перемещалась эта рама с помощью восьми колес, закрепленных на осях по обе стороны орудия. Спереди таран был оснащен железным жалом. Когда могучая черепаха тяжело поковыляла вперед, ободренные викинги устремились к крепости, разбегаясь по обе стороны от чудища и не обращая больше внимания на ураган английских стрел. Рагнарссоны яростными взмахами пытались заставить своих людей оттянуться назад и выстроиться в некое подобие колонны. Шеф угрюмо перевел взор на замелькавшие в толпе шафрановые пледы. А вот и Муиртайг; еще не снял с плеча свой меч. Как и вожди, ругается почем зря и размахивает ручищами.

— Вот она, премудрость, — сказал Бранд, который так и оставался все это время сидеть на корточках. — Таран должен разбить ворота, и мы спокойно заходим внутрь.

— Думаешь, они смогут разбить этой штукой ворота?

— Чтобы знать ответы на такие вопросы, мы и ведем войну…

Таран находился теперь всего в двадцати ярдах от крепостных ворот. Сквозь щели в щитах перед силачами, толкавшими его вперед, забрезжила цель. Лучники уже едва поспевали за ними. Внезапно на бастион гурьбой высыпали защитники крепости, не обращая внимания на черный ураган стрел, который тут же обрушили на них викинги, взяли прицел и запустили в таран огненные пики. Те с тяжелыми шлепками попадали на могучие перекладины орудия.

— Пустая затея, — сказал Бранд. — В другом месте — пожалуй; но уж только не в Англии… Хлеба уже все сняли! Да такая колдобина, чтобы заняться, должна целый день у горна в кузнице простоять!

Островки огня на бревнах слабо шипели и морщились. Таран не остановился, пока на полном ходу не врезался в ворота. Мгновенная пауза — ратоборцы стаскивают с плечей ремни, на которых они волокли вперед орудие, и хватаются за рукояти самого тарана. Протяжное колебание по всему туловищу черепахи — таран раскачивается на металлических цепях, закрепленных на продольной оси рамы. И бешеный толчок вперед. Мощь, составленная из усилий сотни рук и колоссального веса самого орудия. Ворота дрогнули.

Шеф внезапно почувствовал, что азарт сражения постепенно разогревает кровь и ему, и остальным сторонним наблюдателям. Бранд уже выпрямился; потянулись к крепости его люди. Сам же Шеф стоял, оказывается, на десять ярдов ближе прежнего места. Но бастионы молчали. Стоявшие под крепостными стенами викинги могли действовать безнаказанно.

Все внимание обеих сторон было сосредоточено теперь на воротах. Вновь отвели таран могучие руки, и вновь покачнулось громоздкое орудие. Яростный приступ, невообразимый грохот, начисто смявший вой тысячи голосов. Ворота отдаются дрожью. Но что же думают себе англичане? Если позволить черепахе и дальше терзать ворота, то рано или поздно они разлетятся в щепы, и поток викингов хлынет в беззащитный город.

Наконец в башенных проемах над воротами замелькали головы. Чтобы не быть пронзенными с такого расстояния стрелами, времени у англичан было в обрез, однако его хватало, чтобы занести над головой руки — а в руках этих, видать, была недюжинная сила — и швырнуть валун на сложенный из щитов панцирь: целиться здесь было уже незачем. Щиты проламывались, давали трещины, но, прибитые друг к другу слитной чешуей, к тому же дававшей в обе стороны наклон, держались, а валуны, рокоча, скатывались на землю.

Впрочем, англичане, кажется, расшевелились. Шеф теперь находился совсем недалеко от ворот, чуть позади стрелков Рагнарссонов; из-за его спины выскакивали воины с охапками подобранных неприятельских стрел, однако он не сводил глаз с крепостных башен. А там вовсю налегали на канаты, на великое множество канатов, все те же сильные руки. Стрелы по-прежнему не задевали их. Внезапно мелькнуло лицо одного из Рагнарссонов: кажется, то был Убби. Он зарычал на несущихся вперед воинов, требуя метать дротики поверх бастиона, чтобы поразить людей, которые, по-видимому, столпились с внутренней стороны ворот. Не многие, однако, решили повиноваться приказу. Метать предстояло вслепую, и жаль было так бестолково расставаться с дротиком, который воинам задаром не доставался.

Наконец над перекладиной ворот показался предмет округлой формы, одним своим краем теперь с каждым мгновением все более выпиравший наружу. Впрочем, он был столь огромен, что не должен был скоро рухнуть. То была каменная колонна — древняя античная колонна с отсеченной капителью. Упав с высоты в тридцать футов, она подомнет под собой самый прочный панцирь.

Шеф пихнул «возмездие раба» в руки Бранду и устремился вперед, рыча нечто нечленораздельное. Сокрытые чешуей черепахи люди понятия не имеют о том, что творится над их головами. Им нужно подсказать. Беда в том, что никто ясно не представляет себе, что же делать дальше. Когда Шеф поравнялся с тараном, люди, осадившие его сзади, вопили, что надо бросить таран, вновь надеть лямки и откатить орудие от стены на безопасное расстояние. Другие призывали Муиртайга и его людей ухватиться за наружный выступ рамы. Как только те бросились на помощь, вновь брызнул град английских стрел — на сей раз уже смертельный.

Работая локтями, Шеф проложил себе дорогу в чрево черепахи. В нос немедленно ударило испарениями человеческих тел и дыхания. Разогретые не на шутку пятьдесят силачей в полной сумятице пролезали под трелевочные лямки.

Кто-то еще только отпускал рукояти на массивном теле колеблющегося тарана.

— Нет! — во всю мощь своих легких прорычал Шеф. — Живо хватайтесь за рукояти!

С десяток ошалелых лиц обернулось к нему. Но большинство уже поднатужилось, налегло на лямки.

— Зачем тащить назад всю эту колымагу?! Оттяните просто таран…

Вдруг могучая сила вцепилась в ворот его рубахи, поволокла к передней части черепахи. Викинги прильнули к лямкам.

— А ну, выродок, давай работай, как сказано, а не то я тебе всю печень выстригу, — заорал Муиртайг у него над ухом.

Рама дернулась, колеса сделали медленный оборот. Шеф припал к лямке. Два-три фута — и довольно; такую штуковину, какая повисла на краю стены, далеко не выбросишь…

Содрогнулась, затряслась земля. Треск впереди, потом сзади. Он бьется головой о перекладину. Жуткий, будто бы бабий, вой оглушает его.

Спотыкаясь, Шеф наконец твердо встает на ноги. И все-таки викинги опоздали. Сотни рук успели затащить колонну на край стены, где она перевесилась и рухнула точнехонько на железное рыло черепахи, похоронив последнее под слоем земли, порвав цепи и выдрав крепления. Помяв также переднюю часть рамы, колонна сейчас покоилась на бедрах одного из воинов. Именно он, могучий, уже схваченный сединой мужчина лет сорока, издавал сейчас этот жуткий вой. Его друзья в испуге и замешательстве попятились, даже не замечая три или четыре недвижимых тела, по-видимому настигнутые сорванной цепью или осколком перекладины. Во всяком случае, пока, кроме одного человека, никто не издает ни звука. Вскоре они загалдят все разом, но сейчас у него есть секунда, чтобы внушить им свою волю. И он уже знает, что предпринять.

— Муиртайг! Заставь его умолкнуть! — Злое лицо ошарашенно пялится на него, но, кажется, он не узнан. Откуда-то из штанов Муиртайг вытаскивает кинжал.

— Всем остальным: оттащить таран — недалеко, футов на шесть. Так, хорошо. Теперь… — Он прыгнул к передним перекладинам, быстрым взглядом оценивая повреждения. — Десять человек, которые снаружи, живо, соберите сломанное дерево, ратовища, все, что в руки попадет, — и откатите колонну как можно ближе к воротам. Она всего в два-три фута шириной; если мы прямо к ней подведем переднее колесо, то еще сможем раскачать таран и пробить ворота… Потом надо приладить заново цепи. Мне нужен будет молоток, нет, два молотка. Оттащите немного таран, возьмитесь за ремни…

Бешеными скачками понеслось вперед время. Шеф чувствовал устремленные на себя взгляды; замечал краем глаза, как просовывается под панцирь и тут же исчезает голова в серебряном шлеме; видел, как отирает свой кинжал Муиртайг. До всего этого ему не было никакого дела. На какой-то миг цепи и крепления, гвозди и проломанные перекладины вдруг замелькали лучезарным узорочьем. Он один знал, как сплести его заново.

Снаружи хлынул восторженный рев: это викинги, попытавшись на одном дыхании вскарабкаться по тут же сколоченным из досок лесенкам на, казалось бы, опустевшие крепостные стены, были отброшены прочь вовремя подоспевшими защитниками. А здесь, внутри, бешеная одышка и бормотание: «Это тот одноглазый кузнец. Делай, что он говорит…»

Все готово. С некоторым трудом обретя равновесие, Шеф взмахами призвал ратоборцев вновь приналечь на лямки. Через мгновение колеса тарана заскрежетали по поверхности колонны. Пошатнувшееся острие тарана, его железное рыльце, было снесено и отброшено прочь. Дубу предстояло сломить дуб. И вот ратоборцы снова вцепились в рукояти, на миг застыли и по краткой команде что было мочи раскачали таран. Удар. Потом следующий. Кто-то затянул песню, которую тут же подхватили все остальные — ибо это была знакомая всем песня гребцов. В каком-то полузабвении, бездумно они обрушивали на ворота удар за ударом. Щурясь с непривычки на солнце, Шеф вновь выскользнул из-под панциря.

Прежде безликий, заваленный хламом пустырь теперь обретал все приметы поля брани. Повсюду валялись трупы, ползали раненые, некоторых из них оттаскивали в сторону товарищи. Земля близ крепостных стен была густо усеяна стрелами и дротиками. Лучники усердно подбирали их и тут же пускали в дело. Возбужденные взгляды лишь на миг задерживались на нем, тут же устремлялись к воротам крепости.

А тем уже недолго было оставаться в целости. После каждого удара по ним пробегала теперь мощная дрожь; один из столбов чуть накренился. Воинам в передней части панциря удалось еще немного подтянуть таран, мощь удара крепчала, и становилось ясно, что пятьдесят, возможно, сотня взмахов, довершат дело. После чего, сверкая золоченой рукоятью мечей, навстречу воинам Дании, Вика и ирландским вероотступникам выступят лучшие из лучших ратоборцев Нортумбрии. Судьба сражения решится именно тогда.

Шеф ловит на себе взгляд Ивара Бескостного. Тот стоит всего в нескольких футах от него. Бледный застывший взор источает ненависть вкупе с недоверием. Но Ивару пора уделить внимание сражению. Ведь и он понимает, что наступают решающие мгновения боя. Взмах обеими руками. Приготовиться. Тут же со стороны расположенных у речушки домов по направлению к крепости припускает внушительная ватага. У них с собой длинные лестницы, нисколько не похожие на те неуклюжие устройства, с помощью которых осуществлялась первая попытка. Эти лестницы мастерили с умом и даже не хотят раньше времени выставлять напоказ. Люди, несущие их, полны сил и отлично знают свою работу. Как только лучшие силы английской дружины бросятся к воротам, Ивар пошлет эти отряды к угловым башням, которые, оставленные самыми отважными и ловкими, станут легкой добычей викингов.

И тогда англичан ждет неминуемый разгром. Укрепление, в котором противник пробил две бреши, само падет к его ногам.

«Зачем же я все это делаю? Почему я помогаю викингам, помогаю Ивару, помогаю людям, которые выжгли мне глаз?»

Из-за сотрясающихся всем телом ворот вдруг раздался чудной дребезжащий звук — будто прогнусавила задетая ногтем струна гуслей. Но звук этот был во много крат громче, он сумел перекрыть рычание брани. И тогда в воздух взмыла исполинская глыба, валун, который не под силу сдвинуть и десяти великанам. «Но ведь такого не бывает», — успел подумать Шеф.

И однако глыба продолжала подниматься все выше и выше; глядя на нее, Шеф вынужден был задрать голову. На одно мгновение, казалось, она замерла в воздухе.

А в следующее оказалась на земле.

Опустилась же она точно в центр тарана, кроша и растирая щиты, раму, перекладину, словно бы их склеил из коры деревенский мальчишка. Боек тарана подпрыгнул и, словно издыхающая рыба, несколько раз успел стукнуться оземь. Изнутри смятого панциря доносились хриплые стенания.

Штурмовые команды тем временем установили лестницы и начали проворно карабкаться на стены; одна из лестниц, впрочем, тут же описала полукруг и рухнула, другим же защитникам не удавалось столкнуть с места. А в двухстах ярдах от места событий, за Узом, на площадке деревянной стены Мэристауна, люди суетились возле какой-то диковинной машины.

На сей раз на викингов летела не глыба. Какое-то продолговатое тело перемахнуло через реку и устремилось к одной из лестниц. Смельчак, ухватившийся было рукой за край зубца и уже переносивший центр тяжести, чтобы ступить в неприятельскую крепость, невольно прервал полет снаряда.

Словно получив пинок великана, викинг на мгновение распластался по стене. Сила удара была такова, что треснула перекладина, на которой он стоял, накренилась и повалилась сама лестница. При падении воина развернуло, руки разошлись в разные стороны, и Шеф увидал огромный болт, выпирающий из его груди. Падал же он медленно, сложившись надвое, но не вперед, а назад, и приземлился на груду тел своих товарищей.

Что же это было? Стрела? Пожалуй, стрелой это не назовешь. Стрелы запускаются в воздух силой человека, а это страшное орудие человеку не запустить. Да и не поднять, не швырнуть ту глыбу. Хотя, говорят, и такое бывает. Шеф сделал несколько шагов и пристально осмотрел валун, не обращая внимания на судорожную возню и стоны погребенных под ним несчастных.

Эти снаряды запускались с помощью машин. Да еще каких машин! Значит, где-то в форте, а может быть, при бенедиктинцах подвизался некий величайший умелец. Он должен его разыскать. И вдруг ему со всей ясностью открылось, отчего он решил помочь армии. Он просто не в состоянии служить неуправляемым силам. Но теперь, похоже, такие силы находили себе применение и у тех, и у других.

Всучив ему в руки «возмездие раба», Бранд сгреб его в охапку могучей лапищей и свирепо отпихнул прочь от крепостной стены.

— …Прилип к месту, как сопли, и ждешь чего-то… Ты что ж, не понимаешь, что они готовят вылазку и будут добивать всех, кто им попадется?!

Только сейчас Шеф осознал, что, не считая мертвых и раненых, кроме них, на пустыре перед крепостью не осталось ни единого человека. Остальные поспешно спускались вниз по холму.

Штурм крепости обернулся для Рагнарссонов кровавым провалом.

С необыкновенной осторожностью Шеф поднес остро наточенное лезвие ножа к нити. Резкий взмах. Груз падает на свободную лопасть деревянного рычага. С другого его конца взмывает булыжник и, описав дугу, падает в другом конце кузницы.

Шеф устало вздохнул.

— Вот на этом все основано, — сказал он Торвину. — Короткий рычаг — тяжелый груз; длинный рычаг — груз полегче.

— Рад, что ты, кажется, наконец-то доволен, — ответил Торвин. — А то ты уже два дня играешься с этими струнами и дощечками, а я должен выполнять всю работу. Теперь можно рассчитывать на твою помощь?

— Да, конечно, но все, что я здесь делал, — очень важно. Люди Пути должны искать нового знания.

— Согласен. Все это важно. Но мы не вправе забывать и о будничных заботах.

Опыты эти волновали Торвина отнюдь не меньше, чем самого Шефа, однако, пару раз попытавшись принять участие в работе, он сообразил, что служит лишь помехой распаленному воображению своего бывшего ученика. А потому он счел за благо погрузиться в обыденные дела, которых у оружейников Великой Армии было невпроворот.

— Но уверен ли ты, что это и впрямь новое знание? — осведомился Ханд. — Скажем, Ингульф вытворяет чудеса, на какие не способен ни один англичанин. Причем познает он все только через испытания на мертвых телах. И ты также идешь путем пробы, но в конце концов ты выяснишь только то, что давно известно бенедиктинцам. А они это знают, не тратя времени на игру с образцами.

Шеф кивнул:

— Да, я понимаю. Я теряю уйму времени. Сейчас я вижу, как эта штуковина действует, но остается множество неясных вещей. Если бы здесь был не образец, а настоящий груз вроде того, который они запустили, то каким же весом я должен надавить на другой рычаг? Ведь его и дюжина человек не поднимет. А если он окажется так тяжел, как же я закреплю на месте длинный рычаг, с которого полетит снаряд? Значит, они используют какую-то лебедку. Зато теперь я точно знаю, какой звук я услыхал перед тем, как появилась эта глыба. Они перерубали канаты и отпускали рычаг. Но тут есть еще одна хитрость, и меня она волнует даже больше всего остального. Ведь они метнули только один-единственный снаряд, и он расплющил таран. Но не попади они с первого раза, через полминуты ворота бы уже снесли, а людей, которые умеют управляться с этой машиной, прирезали бы на месте. Значит, они почему-то были полностью уверены в том, что не промахнутся.

Внезапным порывистым движением он стер линии, которые до того чертил на земляном полу.

— Все это пустая трата времени. Ты понимаешь, о чем я, Торвин? За всем этим кроется какая-то наука, знание, объясняющее, почему снаряд полетит именно в ту, а не в иную сторону. Они не ставили опыты, как я. Когда я впервые увидел форт, который вы поставили на Стауре, я все время недоумевал — откуда, дескать, Рагнарссоны знают, сколько им понадобится бревен, чтобы укрыть за частоколом всех своих людей? Теперь-то я знаю, как они это делают: берут палку и наносят на нее насечки. Считают, что для каждой корабельной команды им понадобится десять насечек. Потом палки эти поочередно разбрасываются по кучам. Куч может быть три, четыре, сколько понадобится, — каждая куча означает стену. Когда палок больше не остается, они собирают кучи и считают количество палок. Вот так ведут подсчеты величайшие в мире воины и мореплаватели. Делают насечки на палках. Но англичанам, которые засели в городе, помогает римская наука. Мне известно, что римляне числа записывали так же легко, как и буквы. Вот если б я выучился этой римской премудрости, тогда бы и смог построить такую машину.

Торвин положил на наковальню щипцы и задумчиво повертел в руках серебряную пектораль с амулетом-молотом.

— Нельзя же думать, что римляне имели ответы на все вопросы. Если бы это было так, то они бы и до сих сидели бы в Йорке и правили бы оттуда всей Англией. И кроме того, нельзя забывать — они всего-навсего христиане…

Шеф порывисто вскочил на ноги:

— Ага! Как же ты тогда сможешь объяснить другое устройство? То, которое выстрелило в нас гигантской стрелой. Я думаю об этом дни и ночи напролет. И все впустую. Такой огромный лук сделать невозможно. А на меньшем — дерево треснет. Что еще может стрелять, помимо лука?

— Знаешь, кто тебе поможет? — вмешался Ханд. — Тебе надо дождаться перебежчика из города. Из Мэристауна. Только такого, который видел машину в деле.

— Может быть, кто и появится… — промолвил Торвин.

В наступившей тишине вновь загромыхал по наковальне молот Торвина, заухали мехи, раздуваемые яростными движениями Шефа. О перебежчиках не стоило и заикаться. Взбешенные неудачей под стенами Йорка, Рагнарссоны обратили свою злобу на окрестные деревни, на беззащитные поля, сады и угодья. Ведь все до единого вооруженные люди и таны, знать и ратоборцы находились за стенами города, защищали короля Эллу.

— Если уж мы не смогли взять город, — бушевал Ивар, — мы сотрем с лица земли все королевство!

Этим викинги и занялись.

— Я начинаю уставать, — пожаловался однажды Шефу Бранд после того, как ему, в порядке установленной для всех корабельных команд очереди, пришлось прочесывать уже давно опустошенные земли. — Не думай, что я такая тряпка. Или что я уподобился христианам. Я хочу разбогатеть и за деньги готов сделать если не все, то очень многое. Но тем, чем мы занимаемся по милости Рагнарссонов, гаддгедларов и остальных подонков, денег не заработать. Да и удали особой я здесь не вижу. Знаешь, мало удовольствия прогуляться по деревне после того, как они там побывали. Да, понимаю, англичане — христиане, и, возможно, они заслужили свою участь тем, что лизали пятки своему богу и его жрецам… И все равно в этом нет смысла. Мы сотнями берем невольников. Товар здоровый, хоть куда. Но что нам с ними делать? Продавать — а куда? На Юг? Но тогда нужно снарядить сильный флот да набрать востроглазых ребят. Нас здесь не слишком жалуют — и все по вине Рагнара и его отпрысков. Тогда, может быть, в Ирландию? Надо делать крюк, и неизвестно, когда ты получишь навар. А разбегутся рабы — вообще шиш получишь. Церковники все золотишко успели снести в Йорк. А танов или крестьян местных щипать — пустая затея. Одни гроши. Странное дело. Ведь богатая страна — это ясно всякому! Куда ж они подевали все свое серебро? Нет, так мы никогда не разбогатеем. Я иногда начинаю жалеть, что набрался храбрости заявиться на глаза Рагнарссонам в Бретраборг, сообщить им весть о смерти старого Рагнара, послушался жрецов Пути. Не много я с этого получил.

Но Бранд снова и снова выводил своих людей на промысел. Он рыскал по округе, добрался до самой усыпальницы Стеншолла, надеясь там разжиться золотом и серебром. Шеф просил разрешить ему не участвовать в этих походах. Ему невмоготу было переносить картины опустошения и поругания, которые оставляли после себя Рагнарссоны и их пособники, одолеваемые желанием показать другим воеводам, как можно добыть из керлов и трэлей сведения о зарытых кладах и замурованных сокровищах, — из керлов и трэлей, которые не в состоянии были поделиться ни сведениями, ни самими сокровищами. Бранд хмурился и начинал сердиться.

— Мы сейчас в армии, — говорил он. — И воюем в ней все вместе. То, что мы решили здесь сообща, должен исполнять каждый, независимо от того, нравится это ему или нет. Если же кому-то это не по душе, он должен подговорить других созвать общий сход. Но мне-то, малый, не нравится, как ты рассуждаешь. Что-то ты в армии принимаешь, а от чего-то желаешь отмахнуться. А ведь ты нынче зовешься карлом. Карлы всегда должны радеть о благе товарища. Потому-то всем им дан голос на сходе.

— Я порадел об общем благе, когда сломался таран.

Бранд недоверчиво хмыкнул.

— Для своей же пользы… — пробормотал он.

И однако он согласился оставить Шефа, поскольку Торвин задыхался без помощника. В те редкие мгновения, когда ему удавалось оторвать взгляд от наковальни, Шеф видел стены Йорка. Не спускали с них глаз и выставленные часовые — осажденные в любую минуту могли решиться произвести вылазку. Шеф же довольно скоро начал свои опыты с образцами, заменявшими ему огромные луки и метательные пращи. И одну загадку он все же сумел решить — не благодаря, впрочем, опытам или тем более теоретическим выкладкам.

Присыпанная гравием дорожка зашелестела под бегущими ногами, которым вторили натужные вздохи. Все трое разом бросились к открытому настежь дверному проему. В нескольких футах от них Торвин расставил свои колья. Гроздья рябины, свисавшие с натянутой между кольев веревки, обозначали границу его святилища. В один из столбов сейчас вцепился человек, который тяжело ловил ртом воздух. Одет он был в ветхое рубище. Железный обруч, схвативший его шею, заранее оповещал о его положении. Глаза отчаянно блуждали по незнакомым лицам, но вдруг, остановившись на молоте, что висел на груди Торвина, радостно заблестели.

— Sanctuarium! — возопил он. — Молю вас, дайте мне Sanctuarium!

Говорил он по-английски, но слово употребил латинское.

— А что такое Sanctuarium? — спросил Торвин.

— Убежище. Он ищет твоего покровительства. У христиан иной раз беглец может дотронуться до дверей некоторых церквей, и, пока дело его не будет рассмотрено, он будет находиться под защитой епископа…

Торвин медленно покачал головой. Он уже успел заметить отряд преследователей. То были гебридцы, самые рьяные добытчики живого товара. Видя теперь, что улов от них никуда не денется, они даже убавили шаг.

— У нас нет такого обычая, — пробормотал Торвин.

Раб понял его по жестам, а когда обернулся и увидал своих мучителей, взвыл от ужаса и еще крепче вцепился в хрупкий столбик. Шефу вспомнилось, как сам он ступил вслед за Торвином в его капище, не зная, делает ли он этот шаг к смерти или к жизни. По крайней мере, он мог возлагать надежды на свои способности к кузнечному делу. Этот же человек, похоже, в ремеслах толк не знает и годен лишь на подсобные работы.

— Давай шевелись, — коротко бросил вожак гебридцев, сразу награждая съежившегося раба затрещиной по уху и начиная отдирать его пальцы от столбика.

— Сколько ты за него хочешь? — порывисто выступил Шеф. — Я его покупаю у тебя…

Гебридцы зашлись от хохота.

— Кого, вот этого? Зачем он тебе, одноглазый? Захотелось задницей полакомиться? Приходи в загон, я тебе подберу кое-кого получше.

— Я же сказал — я решил его купить. Взгляни — деньги у меня есть. — Шеф повернулся и показал на воткнутую в землю у входа в капище алебарду, свое «возмездие раба». С нее свисал тощий кошель, пополняемый Брандом за счет его доли в скудной военной добыче.

— Ничего не выйдет. Желаешь себе раба — подходи к загонам, продам тебе любого. Но этого я хочу отвести назад. Преподам на его шкуре урок остальным. У нас там много таких, которые сбежали от старого хозяина. Решили, видать, что они теперь будут бегать и от нового. Пора им узнать, стоит это делать или нет…

Раб, по всей видимости, сумевший уловить общий смысл беседы, зашелся пуще прежнего. Когда же стражники, заломив ему руки, потащили его в сторону, пытаясь не нанести урона святилищу, он вдруг принялся яростно упираться и отпихиваться.

— Амулеты!!! — зарычал он. — Говорили, что тем, кто с амулетами, можно верить!!!

— Но мы не можем тебе помочь, — ответил Шеф, вновь переходя на родной язык. — Ты должен был остаться со своим хозяином-англичанином.

— С хозяином? Мои хозяева — бенедиктинцы. Сам знаешь, каково при них рабам живется. А мой хозяин — это изверг, который делает машины. Эркенбертом он зовется…

Один из гебридцев, которому надоела эта возня, выхватил из-за пояса песочную дубинку и ударил свою жертву. Удар, однако, вышел неточным: дубинка скользнула мимо темечка и угодила рабу в челюсть. Раздался хруст, челюсть резко подалась вперед. В уголке рта навернулась кровь.

— Эр… ен… ерт… Он… он — дьяв… Делает дьявольские маш…

Одного мига хватило Шефу, чтобы натянуть свои рукавицы. Оставалось только выдернуть из земли алебарду. Ком сцепившихся тел откатился на несколько шагов вдаль.

— Эй, полегче! — зарычал он. — Этот человек еще может пригодиться. Не покалечьте его.

«Десять слов, — мелькнуло у него. — Десять слов — и этого, может быть, хватит… И тогда мне откроется, что это за волшебный лук…»

Раб, продолжая крутиться и извиваться, словно попавшая в силки ласка, улучил момент и что есть мочи хватил ногой одного из гебридцев. Тот захрипел и с проклятиями присел на корточки.

— Довольно! — крикнул главарь. Шеф метнулся вперед, надеясь, что успеет хотя бы словами помешать ему. Но тот уже вытаскивал из-за пояса клинок. Шаг, скрытый удар снизу. Англичанин, по-прежнему вися на руках поработителей, искривился дугой, дернулся и обмяк.

— Эй ты, куриные мозги! — не помня себя, возопил Шеф. — Ты убил человека, который управлял метательными машинами!

Гебридец повернулся на этот глас с перекошенным от злобы лицом. Но не успел он открыть рот для ответа, как получил страшный тычок в лицо стальной рукавицей. Взмахнув руками, он во весь рост растянулся на земле. Наступила мертвая тишина.

Гебридец медленно поднялся, харкнул на ладонь одним окровавленным зубом, потом другим. Он поглядел на своих людей, передернул плечами. Они бросили труп раба, развернулись и все вместе зашагали восвояси.

— Ну, теперь держись, малыш, — поговорил Торвин.

— О чем ты?

— Теперь произойдет в твоей жизни что-то новенькое.

— Что же это?

— Holmgang.

Шеф валялся на соломенном тюфяке неподалеку от присыпанной песком жаровни, то и дело мечась в тяжелом забытьи. Торвин перекормил его сегодня тяжелой пищей, чему нельзя, казалось, было не порадоваться после долгого житья в лагере, съестные припасы которого пополняются исключительно за счет успеха — или неудачи — разбойного промысла. Однако краюха ржаного хлеба и копченая телятина тяжким грузом лежали в желудке. Еще более тяжкие мысли теснились в оцепеневшем мозгу. Ему были объяснены правила holmgang’a, ничего общего не имевшие с действиями, которым могли следовать воины в драке на смерть, как в случае его боя с ирландцем Фланном несколько месяцев тому назад. Эти правила ставили его в чудовищно невыгодное положение. Но нечего и помышлять о том, чтобы отменить поединок. О нем знает, его с нетерпением поджидает вся армия. Давненько не было у нее таких упоительных развлечений. Он угодил в западню.

И вместе с тем его неотступно преследуют мысли о метательных машинах. Как они строятся? Как создать совершенную? Каким образом пробить брешь в йоркской стене? Пытаясь угнаться за этими мыслями, он соскользнул в дремоту.

Он стоял посреди какой-то незнакомой долины. Над ним высились стены чудовищного размера, посрамившие бы укрепления Йорка и стены любой земной цитадели. До предела задрав голову, он увидал знакомые ему по прежним грезам — видениям, как называл их Торвин, — исполинские существа с лицами, подобными лезвию топора, на коих написано было выражение суровое и многозначительное. Впрочем, сейчас на их ликах ощущалась и тревога. На переднем же плане передвигалось существо еще более гигантское, чем боги; ростом своим оно было вровень с крепостными стенами, на которых те выстроились. Сложение его, однако, было отлично от человеческого: короткие коренастые ноги, жирные руки, непомерно раздувшийся живот и растянутый до ушей оскал. Оно походило на огромного шута. Выродок, урод, который, появись он на свет в Эмнете, при условии, что отец Андреас не успеет вовремя принять меры, без лишних проволочек нашел бы свой конец в ближайшем болоте. Гигант этот понукал столь же громадную лошадь, размерами вполне под стать ему самому, что тащила телегу, груженную каменной глыбой, огромной, как гора.

Шеф догадался, что глыбой предполагается прикрыть имевшиеся в стене проемы. Стена еще ждала своего завершения. Это должно было случиться очень скоро. В этом чудном мире солнце также знало, где горизонт. И Шеф понял, что если строительство будет закончено до того, как солнце встретится с горизонтом, произойдет нечто ужасающее и непоправимое. Так вот почему так встревожены боги и вот почему гигант понукает свою лошадь — присмотревшись, Шеф понял, что это жеребец, — залихватскими, веселыми прибаутками.

Сзади донеслось ржание. Другая лошадь, размерами поскромнее первой. Это гнедая кобыла с черной челкой, нависающей над глазами. Она повторяет свой призыв, затем застенчиво косится в сторону, словно ей невдомек, какое действие должно возыметь ее ржание. Однако оно услышано. Жеребец поднял голову, запрядал ушами, натянул постромки. И орудие его выползает наружу из ножен.

Гигант рычит, колотит жеребца по морде, пытается прикрыть его глаза. А из ноздрей жеребца веет ветерок бешенства. Но вот еще один призыв кобылицы, она уже совсем близко, копыта выбивают сладострастную дробь. Жеребец пятится, а потом вдруг лягает гиганта, разрывает постромки могучими бабками. Телега мчится вперед, кувырком летит с нее каменная плаха. Гигант заходится в злобной пантомиме. Но жеребец свободен, он несется к кобылице, он готов войти в нее своим неимоверным фаллосом. Но она, скромница, отскакивает в сторонку, дразнит его, а затем устремляется прочь. Они кружатся на месте, потом неожиданно берут полный галоп. Жеребец настигнет ее, но где-то вдалеке, в невидимой дали… А за ними, не помня себя от ярости, продолжает выделывать смехотворные коленца гигант. Солнце наконец садится. Одно из угрюмых существ, стоявших на стене, степенным шагом направляется вперед. В руках у него пара стальных рукавиц.

«Пришла пора расплатиться», — мелькнула мысль.

И вновь он стоит посреди долины. Перед ним — обнесенный стеною город. Он также огромен, ибо стены его намного выше стен Йорка, и однако размеры его поддаются человеческому пониманию. Так же, как и те фигурки, что мельтешат сейчас и за, и под стенами. Последние тащили вперед несуразное чудище — не черепаху, подобную Рагнарссонову тарану, но огромного деревянного коня. Но чего ради тащить такого коня, спросил себя Шеф. Разве можно с его помощью надеяться кого-либо обмануть?

Никакого обмана и не было. Со стен крепости на лошадь обрушился вал стрел и снарядов, захлестнувший и воинов, что крутили могучие колеса. Стрелы сметали толкачей, но на смену им безбоязненно устремлялись сотни новых людей, которых уже было не перебить. Когда же конь приблизился к стенам, они оказались ниже его. Теперь, вдруг с ясностью понял Шеф, разрешится мучительная череда событий, которые в течение многих лет уносили тысячи жизней и будут уносить их впредь. Должно произойти нечто, чувствовал он, что потрясет следующие поколения, будет манить их великой своей тайной. Однако большинство, не в силах разгадать подлинный смысл происшедшего, обречены просто смаковать собственные версии…

Из глубин сознания Шеф услыхал обращенный к нему призыв. То был голос, увещевавший его перед страшным пробуждением на Стауре. В нем по-прежнему звенела нотка холодноватого и насмешливого любопытства.

— А теперь взгляни-ка сюда…

Конь открыл пасть и накрыл языком стену. А изо рта…

Торвин вовсю тормошил его, нещадно тряс за плечи. Шеф присел на лежаке, не переставая гадать о смысле увиденного.

— Пора вставать, — сказал Торвин. — Впереди у тебя нелегкий денек. Молюсь, чтобы ты увидел его конец.

Войдя в свою башенную келью, расположенную высоко над крышей обители, архидиакон Эркенберт подвинул подсвечники поближе к своей скамье. Все три свечи были вылиты из воска. Они не коптили, как вонючие сальные свечи, и свет от них шел очень ясный. Смерив их довольным взглядом, он вытащил из чернильницы гусиное перо. Труд ему предстоял долгий, кропотливый и, кажется, не сулящий ничего утешительного.

Перед ним лежали неровные кипы листов пергамента — все исписанные, перечеркнутые, испещренные пометами. Он взял стиль, отобрал нетронутый большой лист и начертал:

Край листа медленно полз наверх. Наконец под столбцом монастырских должников была проведена черта. Архидиакон издал тяжелый вздох и приступил к своей изнурительной миссии. Теперь ему предстояло сложить эти числа. «Octo et sex, — забубнил он под нос, — получается quattordecim. Et novo, sunt… viginta tres. Etseptem». В помощь себе он провел на использованном ранее листе несколько штришков, перечеркивая их с окончанием очередного десятка. Не забывал он и ставить небольшие пометы между XL и VIII, L и IX, дабы впоследствии не спутать, какие части цифр необходимо прибавлять, а какие уже участвовали в сложении. Наконец первый подсчет был завершен; появилось число — CDXLIX. Эркенберт немедля принялся за те цифры, которые пока не были использованы. Quaranta et triginta sunt septuaginta. Et quinquaginta. Centum et viginta… Послушник, который, боясь потревожить архидиакона, за минуту до того припал к дверному «глазку», чтобы узнать, не испытывает ли тот в чем нужду, отпрянул и поспешил поделиться с братьями чудесной новостью.

— Он называет такие числа, о которых я в жизни не слыхивал, — благоговейно произнес он.

— Он великий человек, — подтвердил один из бенедиктинцев. — Будем только молиться, чтобы Господь не наказал его за изучение столь темной науки…

«Duo milia quattuor centa nonaginta», — промолвил Эркенберт и начертал это чудовищное число: MMCDXC. Теперь предстояло прибавить к нему CDXLIX. Снова потребовалось зачеркивать штрихи. Наконец он знал точный результат. MMCMXXXIX. Но он еще не явил свою ученость во всем великолепии. Пока у него есть сумма недополученных податей лишь за один месяц. Во что же она вырастет по истечении года, если Провидению будет угодно, чтобы викинги, этот гнев Господень, и впредь истязали рабов Божиих? Многие ученые мужи, даже те из них, что мнили себя arithmetici, пошли бы по более легкому пути и четыре раза сложили бы это число. Но Эркенберт слишком высокого о себе мнения, чтобы отказываться от своих чудесных навыков. И, насупив лоб, он принимается за решение самой темной из задач, которые когда-либо изобретал дьявол, чтобы потешиться над человеком, — он умножает римское число вчетверо.

Когда же действо было окончено, он, не веря своим глазам, долго таращился на результат. Не скоро он заметил, что за окном уже забрезжил рассвет. Трясущиеся пальцы едва сумели справиться с фитилем свечи. После заутрени он должен будет переговорить с архиепископом.

Это число поистине ошеломляющее. Они не могут позволить себе такие убытки.

Тот же серый рассвет заставил очнуться и женщину, что, свернувшись калачиком под шерстяными накидками и погрузившись в рыхлый тюфяк, лежала в безрадостном забытьи в ста пятидесяти милях к югу от Йорка. Вздрогнув, она заерзала в своем гнездышке. Рука нечаянно коснулась обнаженного бедра лежащего рядом мужчины и тут же отдернулась, словно дотронулась до чешуйчатого покрова огромной гадюки.

«Он мой единокровный брат, — в тысячный раз начала твердить она себе. — Сын моего отца. Живя друг с другом, мы совершаем смертельный грех. Но кому мне об этом сказать? Даже священнику, обвенчавшему нас, не смела я в том признаться. Альфгар сказал ему, что мы прелюбодействовали, когда бежали от викингов и что теперь молим Господа и Церковь ниспослать нам прощение и освятить наш союз… Теперь они считают его святым. А короли? И в Уэссексе, и в Мерсии короли внимают каждому сказанному им слову — а он разглагольствует о зверствах викингов, о том, как они обошлись с нашим отцом, какие подвиги он совершил, чтобы вызволить меня из неволи… И они считают его героем! Обещают сделать его ольдерменом в шайре, привезти к нему из Йорка несчастного, замученного отца, где тот по-прежнему обличает язычников… Но что скажет отец, когда обо всем узнает? Если бы только Шеф был жив…»

Но стоило ей мысленно произнести это имя, как из-под прикрытых век выступили слезы. Вмиг мокрым стало лицо. Так начиналось каждое ее утро.

Шеф шагал по грязной дорожке, по обеим сторонам заставленной теплыми шатрами, которые совсем нечасто приходилось покидать викингам во время лагерного зимовья. На плече его подрагивала алебарда, на руках поблескивали стальные рукавицы, но шлем был оставлен в кузнице. Ему намекнули, что кольчугу и шлем для holmgang’a надевать необязательно. Поединок — это дело защиты чести, а потому его телесные последствия, как-то: жизнь или смерть — первостепенного значения не имеют.

Но это отнюдь не значило, что на поединках не убивают.

Holmgang всегда требовал участия четырех человек. Основные виновники поединка осыпали друг друга ударами, однако ж уберечься от них могли лишь с помощью товарища, который, орудуя щитом, отражал удары и выпады. Жизнь основного участника, таким образом, зависела от мастерства его помощника.

Шеф же собирался явиться на поединок без сопровождающего. Бранд со своей командой вновь отправились грабить окрестности. Торвин едва не рвал в клочья свою бороду, но в качестве жреца Пути он не имел права быть участником. Если бы он и решился на это, судьи ему все равно бы не позволили. То же касалось Ингульфа, хозяина Ханда. Единственным, по сути, человеком, к которому он мог бы обратиться с этой просьбой, был сам Ханд, и стоило этой мысли утрястись в голове Шефа, как он немедленно заключил, что Ханд, узнай он об обстоятельствах Шефа, с удовольствием вызовется помочь ему в поединке. И тем не менее Шеф твердо пояснил своему другу, что в его услугах он не нуждается. Помимо всех прочих соображений, он не сомневался, что в самый важный момент, когда противник занесет над ним меч, Ханд будет пристально рассматривать кочку в болотах, где он только что заметил цаплю или вылезшую из топи выдру, чем, возможно, предрешит участь не только Шефа, но и свою собственную.

— Я сам сумею себя защитить, — объявил он жрецам Пути, собравшимся, к его немалому удивлению, в тот день со всего лагеря, чтобы надавать ему советов.

— Не для того мы заступались за тебя перед Змеиным Глазом и вытаскивали из лап Ивара, — пробурчал Фарман, жрец Фрейра, известный своими посещениями загробных миров.

— Как же тогда ты можешь верить в судьбу? — возразил ему Шеф, и жрецы вынуждены были умолкнуть.

Впрочем, сейчас, направляясь к месту holmgang’a, он знал, что тревожит его не сам по себе исход поединка. Он отнюдь не уверен, что судьи позволят ему биться одному. Это-то и волнует его по-настоящему. Ибо если он не получит их разрешения, ему во второй раз придется уповать на милосердие викингов, вновь представ перед их судом на vapnatakr. Стоит вспомнить то клацанье и восторженный рык тысяч глоток, как все внутренности начинает сводить судорога.

Он прошел через проем лагерного вала и направился к притоптанному лугу, где уже собрались воины. По мере его приближения каждый норовил отпустить остроту или приветствие. Толпа расступилась, пропуская его. Он оказался в небольшом кольце из сплетенных меж собой ивовых прутьев. Между дальними его краями было не больше десяти футов. Торвин объяснил ему, что по правилам holmgang должен происходить исключительно на острове в текучей воде. Если же, однако, поблизости ничего подобного обнаружить не удалось, поединок устраивался на суше на условном «островке». При этом никакого передвижения по ходу holmgang’a не допускалось: противники вставали в стойку и бились до тех пор, пока кто-то из них не свалится замертво. Равным образом поединок подлежал прекращению, если один из участников не может сражаться дальше либо же договорился о выкупе, а также если бросит оружие или выступит за пределы огороженной площади. Закончив бой двумя последними способами, приходилось рассчитывать только на милость врага, который вправе был потребовать смерти либо увечья… Если же участник показал себя трусом, то судьи без колебаний подтверждали выбор его противника, а то и назначали сразу обе кары.

У границы ристалища уже находились оба противника Шефа. Первым был тот гебридец, которого он лишил пары зубов, по имени Магнус. Его обнаженный клинок вороненой стали был начищен до такого блеска, что в тусклом свете пасмурного утра казалось, будто змеиный узор на лезвии начинает сам по себе корчиться и извиваться. Рядом стоял его товарищ, высокий, спесивого вида воин средних лет с изборожденным шрамами лицом. В руках он держал необъятных размеров разукрашенный деревянный щит, снабженный металлическим ободом и набалдашником. Удостоив их своим вниманием, Шеф неторопливо оглядел первые ряды присутствующих, чтобы отыскать среди них судей.

На несколько мгновений сердце его перестало отсчитывать удары. Впереди всех стояло четверо знатных воинов, но взгляд его тут же застыл на одном из них. Бескостный и на сей раз облачился в роскошный ало-зеленый наряд, но шлем отложил в сторону. Прямо на него смотрели студенистые глаза с невидимыми ресницами. Тут же отметив и непроизвольную судорогу Шефа, и его попытку немедленно придать лицу бесстрастное выражение, глаза сразу обрели спокойствие, подозрительность уступила место брезгливой насмешке.

Ивар зевнул, потянулся и собрался уходить.

— Я устраняюсь от судейства в этом поединке, — объяснил он, — у нас с петушком этим свои счеты. Начнет еще говорить, будто я судил нечестно… Жаль, но придется мне уступить его Магнусу.

Ближайшие наблюдатели приветствовали это заявление дружным ревом. Гулом одобрения отозвались дальние ряды. И Шеф еще раз убедился, что в Армии не бывает решений, не нуждающихся в общем согласии. Не заручившись поддержкой воинов, их вожди могли попасть в трудное положение.

После ухода Ивара судейство перешло к трем оставшимся маститым воинам. Все трое были в прекрасных, отливавших серебром доспехах. В том, кто стоял посередине, Шеф узнал Хальвдана Рагнарссона. Он был старшим из братьев и снискал себе славу неистовым нравом и необузданной драчливостью. Он не мог похвалиться мудростью Сигурда или умением Ивара наводить на людей ужас, однако не знал снисхождения к людям, поступившимся правилами чести.

— Где же твой товарищ? — хмурясь, осведомился он.

— Я могу драться без него, — ответил Шеф.

— Драться ты можешь только с ним! По условиям holmgang’a, ты должен явиться в сопровождении товарища со щитом. А если ты заявился сюда без него, это все равно что ты согласен сдаться на милость твоего противника. Итак, Магнус, что ты пожелаешь с ним сделать?

— Мне не нужен помощник! — закричал Шеф, делая шаг вперед и с силой втыкая ратовище алебарды в землю. — А щит у меня есть. — С этими словами он поднял левое предплечье, к которому была привязана квадратная железная пластина, имевшая в поперечнике фут. Крепкие узлы намертво приторочили ее к локтю и запястью. — Я не собираюсь защищать себя досками. Вот мое оружие. Я — англичанин, а не датчанин!

Слова эти встречены были бурным проявлением чувств, среди которых, как показалось Шефу, нашлось место и любопытству. То, что армия обожала всякого рода неожиданности, он понял давно. Если на их глазах затевалось что-то действительно стоящее, викинги способны были поступиться правилами. Человек, которому хватало духу дерзить, когда он был заведомо не прав, мог надеяться на их сочувствие.

— Мы ведь не имеем права на это согласиться, — обратился Хальвдан к двум другим судьям. — Что скажете?

Ряды зрителей зашевелились. Огромный воин, в свою очередь увешанный серебряными бляхами, проложил себе дорогу к ристалищу и прошагал к судьям, около которых находился и Шеф. Стоящие чуть в стороне гебридцы наблюдали за сценой без всякого удовольствия. Шеф не верил своим глазам. Рядом с ним стоял его родной отец, Сигвард. Покосившись на сына, он повернулся к судьям, раскинул свои могучие руки, как человек, радеющий о всеобщем согласии.

— Я хочу держать щит перед этим человеком.

— Он просил тебя об этом?

— Нет.

— Тогда что у тебя за ставка в этом деле?

— Я его отец.

Ряды неистово заревели, выказывая нарастающее возбуждение. Что такое жизнь в зимнем лагере? Холод да скука. А здесь намечалось самое захватывающее дельце со времени провала приступа крепости. Словно дети, кровавые викинги желали, чтобы представление длилось как можно дольше. Они даже немного подтянулись к участникам, ловя каждое сказанное слово и тут же передавая услышанное товарищам. Их напор завораживал судей: они были преисполнены решимости судить по правилам, но не могли не соизмерять свои поступки с настроениями толпы.

Теперь они начали оживленно перешептываться. Сигвард воспользовался минутой, чтобы переговорить с Шефом. Подойдя к нему вплотную, он нагнулся на необходимую пару дюймов и заговорил с мольбой в голосе:

— Послушай-ка меня, малыш. Ты однажды уже отказался от моей помощи, когда тебе было туго. Прямо тебе скажу, лихо меня отбрил!.. Только видишь, чего это тебе стоило. Остался без глаза. Не повторяй ошибок. А насчет твоей матери… ты меня прости. Если бы я знал тогда, что она мне родила такого сына, я бы этого не сделал. Мне сейчас многие рассказывают, как ты вел себя во время приступа… Как чинил таран. Вся армия об этом толкует. И я горд за тебя… Дай мне подержать для тебя щит. Я знаю, как это делается. Магнус и Кольбейн — мне не ровня. Если разрешишь мне себя прикрывать, у тебя ни одной царапины не будет. А сам ты однажды уже припечатал этого придурка, словно злючую шавку. Так сделай это еще разок! Мы их обоих кончим.

Он судорожно сжал плечо сына. Глаза его сияли: тут были и неподдельная гордость, и смущение, но ко всему этому примешивалось нечто третье. Тоска по славе, с внезапной ясностью осознал Шеф. Ведь после того, как двадцать лет пользуешься признанием ратников, которые зовут тебя ярлом и доверяют вести себя в бой, трудно удержаться от желания обмануть неумолимую судьбу и вновь явить себя во всей красе. Внезапно уравновешенность и хладнокровие сполна вернулись к Шефу, и он ясно представил, каким именно образом отказать отцу, не задев этим отказом его честь. Самое страшное, он знал наверное, уже не случится. Судьи разрешат ему вести поединок самостоятельно. Кажется, иное собравшиеся расценят как кощунство.

Шеф выскользнул из-под тесных отцовских объятий.

— Я благодарю ярла Сигварда за то, что он пожелал выступить на моей стороне в этом holmgang‘e и прикрыть меня своим щитом. Но между нами кровь. Ярл знает, о ком я говорю. Я уверен, что он бы смог надежно защитить меня, что для такого молодого воина, как я, его помощь была бы бесценна. Однако drengskapr не позволяет мне принять его предложение.

Шеф употребил слово, обозначавшее ратную честь, достоинство воина. Коль скоро речь зашла о drengskapr, шутки в сторону. Человек, решившийся на это слово, тем самым показывал, что он не печется о том, чтобы сохранить себе жизнь. Это слово было равносильно вызову. А значит, стороне, которой он был брошен, оставалось только его принять.

— Повторяю: у меня есть щит, у меня есть оружие. Если же этого окажется недостаточно, то выиграет только Магнус. Я же считаю, что обойдусь и этим. Прав я или ошибаюсь, вы узнаете, когда закончится бой.

Хальвдан Рагнарссон бросил взгляд на двух своих помощников. Те согласно кивнули. Не возражал более и сам Хальвдан. Не мешкая ни секунды, гебридцы перешагнули через ивовую изгородь и встали в стойки один подле другого: теперь любое проявление медлительности или же попытки спорить могли бы дорого обойтись их репутации. Шеф двинулся им навстречу. Тем временем двое младших судей разошлись по обе стороны кольца, а Хальвдан, оставшись стоять в середине, еще раз огласил правила поединка. Уголком глаза Шеф подметил разместившегося в первом ряду зрителей Сигварда. Рядом с ним теперь находился уже знакомый ему юноша, тот самый, с лошадиной челюстью. «Хьёрвард, ярлов сын, — рассеянно подумал он. — Единокровный брат». А за этой парой стоит группа людей с Торвином посредине. Хотя он со всей серьезностью желал выслушать пояснения Хальвдана, его внимание захватили выставленные напоказ у всех людей Пути амулеты. Не видя другого способа помочь Шефу, Торвин и его последователи, по крайней мере, открыто заявляли, чью сторону они принимают в этом поединке.

— …сражающиеся должны наносить удары попеременно. Если же кто-то попытается ударить дважды, даже если противник окажется без помощника, holmgang для него закончен и участь его решат судьи. А их наказание легким не покажется. Итак, Магнус, начинай, ибо ты — сторона оскорбленная. Твой удар — первый.

Хальвдан медленно отступил на шаг, не спуская с противников глаз и держа оружие наготове, на случай, если потребуется его вмешательство. Внезапно все замерло. В сгустившейся тишине перед Шефом стояли двое.

Взмахнув алебардой, он направил ее острием в Магнусово лицо. Левая рука ухватила оружие близ его массивной боевой части. Правая рука придерживала древко снизу, готовая перехватить его в нужном месте и отвести удар в ту или иную сторону. Магнус нахмурился, понимая, что для проведения атакующего приема ему так или иначе придется перемещаться, неизбежно обнаруживая при этом свои намерения. Он решил пойти вперед и вправо, едва не наступив на черту, которую Хальвдан провел между противниками. Ударил он сверху и наотмашь, целясь в область головы. Самое простое решение. Похоже, ему было невтерпеж побыстрей со всем этим закончить. Меч сверкнул молнией — ударил Магнус и впрямь от души. Шеф выбросил вперед левую руку и принял удар прямо на центр своего щита.

Лязганье, мощный отскок. Теперь по всей длине щита пробежала зазубрина. Осталась и небольшая вмятина. Впрочем, Шефу, как кузнецу, не хочется думать, какие последствия такой удар мог иметь для самого клинка.

Магнус занимает место за разграничительной чертой, а подошедший Кольбейн держит перед ним щит. Шеф приподнимает алебарду над своим правым плечом, шагает к линии и, метя Магнусу в сердце и не обращая ни малейшего внимания на выставленный щит, колет трехгранным острием пики, которое прошивает деревянный остов так, словно бы то была головка сыра. Правда, Кольбейн успевает дернуть рукой, и пика отлетает в сторону и вверх, едва не расцарапав Магнусу щеку. Шеф, в свою очередь, дергает пику назад, с силой вращает ее, еще раз рвет на себя. С хрустом пика выскакивает из щита, оставляя после себя в его ярко-голубой окраске зияющую пробоину. Кольбейн и Магнус обменялись многозначительными взглядами.

Магнус вновь делает шаг вперед. Теперь, конечно, он не будет атаковать справа, ибо опасается подвижного щита Шефа. Он бьет слева, однако по-прежнему метит в голову, по-видимому продолжая считать, что человек без нормального меча и щита раньше или позже не может не пасть от его удара. Не меняя захвата, Шеф легонько отводит алебарду дюймов на двадцать в сторону, и рассекающее воздух лезвие обрушивается не на плоскую лопасть, но на самое острие пики, что не шире большого пальца.

Меч делает кувырок и приземляется на половине Шефа. Теперь все взоры устремлены к судьям. Шеф отступает на шаг, другой и… упорно смотрит куда-то ввысь. В ответ — негромкое зрительское эхо, которое постепенно сменяется нарастающим гулом одобрения. Профессиональное око уже оценило потрясающие возможности нового оружия, а также вытекающие отсюда последствия для двух гебридцев. С окаменевшим лицом Магнус двинулся вперед, нагнулся, поднял оружие. Чуть помешкав, он коротко отсалютовал противнику и занял место на своей половине.

На сей раз Шеф бьет с левого замаха. Бьет на совесть, как дровосек, валящий сосну. Левая рука в момент удара скользит вперед и сообщает собственную силу, а заодно и вес семи фунтов металла разящему лезвию. Кольбейн начеку, он живо выбрасывает вверх правую руку и встречает удар над головой товарища. Топор вгрызается в край щита и, лишь слегка пойдя вкось из-за столкновения с металлическим ободом, вмиг прорубает два фута деревянной основы и глубоко застревает в рыхлой земле. Небольшое усилие, и Шеф уже готов к продолжению поединка.

Кольбейн осмотрел по-прежнему свисавшие с руки останки щита и что-то шепнул Магнусу. Хальвдан Рагнарссон с бесстрастным выражением шагнул вперед, подобрал располовиненный деревянный овал и небрежно откинул его в сторону.

— Щиты подлежат замене только по согласию обеих сторон, — молвил он. — Продолжайте.

Уже с нескрываемым отчаянием Магнус шагнул вперед и внезапно, не изготавливаясь, нанес коварнейший удар снизу под колени противнику. Вооруженный мечом боец, верно, попытался бы прыгнуть над клинком — удар шел по высоте, на которую воин должен уметь прыгать с места. Шеф лишь едва шевельнул правой рукой, и запаянное в сталь древко намертво остановило удар. Не дожидаясь, когда Магнус успеет воспользоваться помощью товарища, он сделал выпад острием пики, на сей раз ведя ее снизу вверх. Глухой стук при соприкосновении с остатками щита и вязкое сопротивление, в котором явно участвует не одно только дерево. Кольбейн понуро уставился на лезвие в фут длиной, что, пронзив по пути щит, раздробив локтевой сустав и несколько косточек, выступило наружу из его предплечья.

Шеф перенес руку к боевой части алебарды, покрепче ухватил и рванул на себя древко. Кольбейн пошатнулся, заступил за разграничительную линию, но тут же порывистым движением убрал ногу. Когда наконец он обрел равновесие, в лице, искаженном мукой и страхом, не было ни кровинки. В то же мгновение толпа отозвалась разноголосым ревом.

— Остановить бой, он заступил за черту!

— Он ударил того, кто держал щит!

— Неважно, он ударил воина. А тот сам подставился под удар…

— Кузнец первым пустил кровь. Значит, все квиты…

— Бой надо прекратить! — гаркнул Торвин.

И однако громче всех прозвучал глас ярла Сигварда:

— Пусть продолжают. Они — воины, а не девчонки, чтобы сопли распускать из-за царапины.

Шеф покосился на судей. Хальвдан был суров, но, кажется, пребывал под сильным впечатлением. Он отмахнулся от незваных советчиков.

Кольбейн, трясясь всем телом, нащупывал пряжки на постромках щита. То, что от него оставалось, было теперь ни на что не годно. Магнус, в свою очередь, побелел от ужаса. Каждый новый удар, казалось, приближал его гибель. И вот теперь у него нет ни защитника, ни защиты. Но нечего и помышлять о побеге. Равно как и о том, чтобы просить пощады.

Лицо его исказила безобразная гримаса. Он ударил слепо, бездумно — поднял меч и что есть мочи опустил его на врага. Удар был из разряда тех, от которого, не раздумывая, увернется любой здравомыслящий воин. Но правила holmgang'a. неумолимы. Шеф должен был оставаться на месте. Впервые по ходу боя он резко развернул левую руку и со всей возможной мощью встретил опускающийся клинок краем топора алебарды. Противодействие было настолько сильным, что на мгновение вывело Магнуса из равновесия. Пятясь назад, он скосил глаза на свой меч. Тот был еще цел, но лезвие в одном месте было уже наполовину пропорото, а сам меч кривизной больше походил на тесак.

— Мечи подлежат замене, — нараспев повторил Хальвдан, — только по соглашению обоих участников…

Лицо Магнуса почернело. Собравшись с духом, он попытался выпрямиться и так, глядя врагу в лицо, встретить неминуемую кончину. Кольбейн нетвердым шагом подошел к товарищу и с помощью правой руки приподнял руку, которая еще недавно держала щит.

Шеф оглядел лезвие своей алебарды. Провел большим пальцем по свежей бороздке. Надо будет хорошенько приложиться напильником. Оружие его зовется «возмездие раба». Сейчас оно в его руках потому, что стоящий напротив него человек убил беззащитного раба. Настает пора возмездия. Он будет мстить. За этого трэля и, конечно, за многих других.

Но ведь той зуботычиной гебридец был обязан не тому, что убил трэля, но тому, что не пожелал уступить его ему, Шефу. Не дал ему расспросить англичанина о машинах, которые тот строит. Если он сейчас прикончит Магнуса, того заветного знания ему все равно не стяжать. А кроме того, кое-каких знаний ему и так сегодня прибавилось.

В гробовой тишине Шеф сделал шаг назад и вонзил острие алебарды в грязный песок. Отстегнул ремешки на щите, и тот брякнулся ему под ноги. Обернувшись к Хальвдану, он, желая, чтобы его слышала вся армия, прокричал как можно более звонким голосом:

— Я прекращаю этот holmgang и прошу судей рассудить нас по справедливости. Я сожалею о том, что в приступе гнева ударил Магнуса Рагнальдссона и выбил ему два зуба. Если он не будет более настаивать на holmgang'c, я готов повиниться перед ним за свой поступок, а также за рану, нанесенную сейчас его помощнику Кольбейну, и обещаю впредь стать ему верным другом.

Вой разочарования смешался с возгласами горячего одобрения. Страсти накалялись. В нескольких местах несогласным уже пришлось отстаивать свое мнение кулаками. Судьи, сбившись плотной кучкой, пытались прийти к какому-то выводу. Наконец было решено выслушать гебридцев. По-видимому, им удалось обо всем договориться. Толпа понемногу угомонилась. Ей предстояло не только узнать о принятом решении, но и выразить к нему собственное отношение. Шеф ожидал его без малейшего трепета. Даже жутковатые сцены прежнего Рагнарссонова судилища не будоражили более его память. Он не усомнился в том, что точно угадал настроение толпы. Судьи же никогда не посмеют пренебречь им.

— Мы, трое судей этого holmgang'’а, заявляем, что обе стороны вели себя в нем храбро и честно, не уронив своего достоинства. Мы заявляем, что ты… — Хальвдан несколько раз попытался произнести английское имя, но неудачно, — что ты… Скьеф, сын Сигварда, вправе просить нашего суда, поскольку сделал это перед своим ударом. — Хальвдан покосился по сторонам и повторил довод еще раз: — Поскольку ты сделал это перед своим ударом! Мы узнали, что об этом думает Магнус Рагнальдссон. Он также согласен принять наш суд. А потому мы объявляем, что поединок этот прекращается и обидчик Магнуса не понесет наказания.

После этого вперед выступил сам Магнус.

— Я заявляю, что готов принять извинения Скьефа Сигвардссона за повреждения, которые он нанес мне и моему товарищу Кольбейну Кольбрандссону, которые мы оцениваем в марку серебром каждое… — тут ему пришлось перекрикивать свист и улюлюканье, которыми было встречено столь скромное предложение островитян, чья алчность стала притчей во языцех, — при соблюдении одного условия. Скьеф Сигвардссон в своей кузнице должен смастерить для нас обоих оружие, похожее на то, которым владеет он сам. За эту работу от каждого из нас он получит полмарки серебром. А уж после этого мы готовы предложить ему нашу верную дружбу.

И с этими словами, ухмыляясь и потирая руки, Магнус смешался со своими товарищами, хлынувшими на ристалище. Неуклюже ступая, к ним присоединился и Кольбейн. Ханд был тут как тут, поднес к глазам кровоточащую и уже начинавшую опухать руку Кольбейна и что-то причитал о замызганном грязью рукаве. Рядом вертелся и Сигвард, пытавшийся втолковать участникам поединка свое мнение об исходе боя. При звуке одного ледяного голоса все остальные мигом утихли.

— Прекрасно. Вы, кажется, решили помириться. Правда, если вы собирались прекратить бой при первой же капле крови, то отправлялись бы себе в нужник и решали бы там все по-свойски, не морочили бы голову всей армии… Но теперь скажи-ка мне, петушок, навозной кучи гребешок, скажи-ка мне одну вещь, — Бескостный вдруг зловеще оборвал собственную речь и прошествовал по направлению к Шефу, буравя того холодным пламенем своих очей. — Может, ты собрался завоевать и мою верную дружбу?! А как ты намерен это сделать? Ну-ну, расскажи! Ведь ты не забыл, что и между нами есть кровь. Мне-то ты что предложишь?

И вновь, вновь Шеф взял на вооружение всепобеждающую наглость. Голосом звонким и ясным, чтобы армия потом не усомнилась в том, что Ивару Рагнарссону был брошен вызов, вложив в уста как можно более презрения и отваги, он крикнул:

— Кое-что я и впрямь предложу тебе, Ивар Рагнарссон. Однажды я уже попытался тебе в этом помочь, да мы с тобой оба знаем, своих силенок у тебя для этого маловато. Нет, я не о женских юбках… — Он увидел, как Ивар отшатнулся, не сводя с его лица страшного взгляда, и вдруг понял, что теперь Ивар никогда не оставит его. Никогда не забудет ни этих слов, ни его самого. До тех пор, пока один из них жив. — Нет-нет. Дай мне под начало пять сотен людей. И тогда я дам тебе то, с чем ты с радостью поделишься со всеми нами. Я дам тебе машины, равных которым нет даже у христиан. Я дам тебе орудия более страшные, чем то, которым я бился сегодня. А с их помощью я дам тебе в придачу еще один дар. Ты получишь от меня Йорк!

Последние слова он прорычал во всю мощь своих легких. Ответом ему стали неистовые вопли и бешеное клацанье мечей. Армия, казалось, зашлась от восторга.

— Славная похвальба, — заметил Ивар, озираясь на сгрудившихся в знак поддержки возле Шефа его отца, гебридцев, Торвина, его последователей с амулетами поверх рубах. — Или очень печальная, если у мальца ничего не выйдет…

Никогда не знаешь, когда зимой в Англии наступает рассвет, подумал Шеф. Облака так и льнут к земле, перед глазами мельтешат то струи дождя, то снежные хлопья. Где бы ни находилось солнце, ему, чтобы явить свою силу, придется преодолеть великое множество препятствий. Но пока этого не случится, он не увидит англичан… Пока этого не случится, людям его остается безропотное ожидание.

Передернув ноющими плечами, он немедленно почувствовал, как под пропитавшейся потом шерстью, из которой связана его единственная блуза, под тугой вываренной кожей, которая и по сей день заменяет ему кольчугу, потекли вниз холодные струйки. Неудивительно после стольких часов изнурительного труда. У него даже не оставалось сил говорить в голос. С каким бы удовольствием он сейчас скинул с себя эти обрыдлые одежды и насухо вытер тело. Люди, что вместе с ним ждут рассвета, наверняка думают о том же.

И однако и у него, и у остальных на уме сейчас должна быть только одна задача, задача, выполнению которой они обучались, раз за разом мучительно вызубривая последовательность действий. Один лишь Шеф держал в голове все подробности предстоящего дела, знал, что из чего должно вытекать. Только он представлял себе, какие могут быть допущены ошибки, какие, вероятней всего, могут возникнуть помехи. И не увечья страшился он, не боли, не стыда и не бесчестия, не неизбежных ужасов кровавой сечи; не боялся и сгинуть в бешеной стихии сражения. Его пугало то, что нельзя предсказать и предвидеть: сломанная спица, скользкие листья, неведомые силы машины.

По мнению иного опытного пирата, Шеф наделал уже немало ошибок. Люди его были построены, но озябли, устали, были малоподвижны и не слишком отдавали себе отчет в происходящем.

Но сегодня быть новому сражению. Для исхода его не важно, насколько подготовлены люди к бою, не важно, так ли хороши они были в сече. Если каждый будет просто делать то, что от него требуется, никакие особые навыки здесь и не понадобятся. Ибо сражение, в сущности, ничем не будет отличаться от вспашки поля. Или от расчистки от корней лесных вырубок. Не нужны здесь ни доблесть, ни молодецкая удаль.

Наконец где-то вдалеке глаз подмечает вспышку. Вот оно. За одной вспышкой другая, третья. Постепенно огненные прутья свиваются в венок. Теперь уже начинают виднеться и очертания строений, овеваемые клубами дыма, который тут же уносит ветер. Огни осветили длинный участок стены, включая ворота, которые Рагнарссоны пытались одолеть с помощью своего тарана. Вдоль всей восточной стены сейчас занимались дома. Клочьями валит дым, повсюду шныряют люди с лестницами — начало приступа. Вот и стрелы замелькали, надрывается рог, одни воины сменяют других, отошедших в тыл… Но вся эта суматоха, пожары и беготня совершенно невинны. Очень скоро английские военачальники смекнут, что атака эта предпринята для отвода глаз, и постараются напрячь внимание для обнаружения истинного источника угрозы. Однако Шеф не забыл невообразимую медлительность и рыхлость строя английских рекрутов; английская армия менее всего зависит от того, что решат ее верхи. Он имел все основания полагать, что к тому времени, когда они наконец сумеют втолковать своим людям не доверять, казалось бы, очевидному, викинги победоносно завершат эту битву.

Дым и пламя. Горны на бастионах трубят тревогу. На стенах крепости, теперь уже неплохо освещенных, начинают сновать люди. А это значит, что пора начинать.

Шеф повернул направо и, помахивая своей алебардой, неторопливо зашагал вдоль длинного ряда домов, что возвышался над северной стеной города. Надо отсчитать четыреста двойных шагов. Сказав про себя «сорок», он увидел исполинскую квадратную конструкцию первой боевой машины. Закрепленный за ней отряд, который ценой немыслимых усилий выкатил ее сюда по идущей в гору узкой улице, застыл неподалеку. Он приветствовал их кивком, приподнял рукоять алебарды и легонько ткнул им стоящего впереди воина по имени Эгиль, родом из Сконе. Эгиль с горделивым видом кивнул ему в ответ и принялся усердно утрамбовывать под собой почву, столь же добросовестно считая каждое касание ступней земли.

Вот, пожалуй, что было самым тяжким во всей проделанной ими работе. Да ведь воинам такое не подобает! Так не должен вести себя drengr! Свои же воины поднимут их на смех! Да и главное, мыслимое ли дело, чтобы человек вообще считал так долго?! Шеф вручил Эгилю пять белых булыжников, по одному на каждую сотню, и черный для того, чтобы не ошибиться в последних шестидесяти. Прошагав пятьсот шестьдесят раз на месте, Эгиль должен начать другое движение. Правда, если не собьется со счета. И если его люди не поднимут его на смех. К тому времени Шеф должен дойти до дальнего конца линии, развернуться и вернуться к своей собственной — срединной — позиции. Нет, он не думает, что людям Эгиля захочется смеяться над ним. Все десять отобранных им счетчиков были прославленными среди викингов воинами. В глазах остальных они олицетворяли достоинство армии.

Возможно, в этом новом сражении перед военачальником будут стоять именно такие задачи. Прежде всего — отобрать людей, подобно тому, как плотник отбирает бревна, из которых он будет рубить дом. Досчитав до восьмидесяти, он увидел перед собой вторую машину, подал знак Скули Лысому, который немедленно подхватил булыжники и принялся за новое для себя ремесло, и пошагал дальше… А кроме того, с умом, по-плотницки, сделать так, чтобы отдельные части общего замысла ладили меж собой.

«Когда-нибудь мне обязательно станет известен более легкий способ счета, — подумал он, минуя третью и четвертую машины. — Ведь наверняка известен он был римлянам с их великим знанием тайных исчислений».

Но заветное это знание ему не выковать на наковальне.

Следущие три машины обслуживались командами с кораблей Бранда. Далее располагался отряд гебридцев. Шестеро из них красовались теперь с новенькими алебардами.

Странное дело, с ним работали одни добровольцы. После holmgang а он испросил у Сигурда Змеиного Глаза пятьсот человек себе в помощники. Под конец ему потребовались еще две тысячи дополнительно — не только для обслуживания машин и проведения ложной атаки, но главным образом для образования подсобных команд, которые занялись бы заготовкой и распилкой леса, ковали бы болты, а затем сумели бы затащить гигантские сооружения вверх по крутому, раскисшему склону Фосс. Но люди, которые выполнили для него всю эту работу, были переданы ему не Сигурдом, не Иваром, не другими Рагнарссонами, которые по прошествии нескольких дней устранились от попечительства над подготовкой к штурму. Все его работники были набраны — причем не по принуждению — из небольших отрядов, составлявших скромный резерв армии. Многие из них открыто носили серебряные амулеты людей Пути.

Шеф с неудовольствием для себя отмечал, что почитание, которым окружили его Торвин и Бранд, начало потихоньку просачиваться и в ряды его помощников. Люди начинали слагать о нем разные небылицы.

Впрочем, в случае удачного исхода сегодняшнего дела поводов для этих басен только прибавится.

При счете «четыреста двенадцать» он поравнялся с последней машиной, резко развернулся и, не связанный более необходимостью следить за порядком цифр, бодрой поступью зашагал обратно. С каждой минутой теперь становилось светлее. У восточной стены вовсю кйпели страсти; столбы дыма мешались с низким, пасмурным небом.

На ум навернулись непрошеные строчки. Стишок, который в Англии рассказывают детям.

Нет-нет, не так! В том стишке слова были такие: «Пыль поднимается в воздух, повсюду искрится роса, светом полны небеса…» А что же он только что себе бубнил?

Он замер и вдруг, под действием внезапной судороги, затрясся, скособочился. Ибо в памяти его сейчас всплывали жуткие образы. И происходило это именно тогда, когда приглядеться, прислушаться к ним времени у него не было. Не без труда выпрямившись, он встретился взглядом с Брандом, который приближался к нему с обеспокоенным видом.

— Я сбился со счета… — начал было Шеф.

— Брось, это уже неважно. Сорок шагов и на глаз сейчас видны. Мы начнем после Гумми… Слушай, есть кое-какие новости. — Бранд нагнулся и зашептал ему на ухо: — Из лагеря появился человек. Говорит, что Рагнарссоны за нами не пошли… Не захотели нас поддержать.

— Прекрасно, значит, управимся сами. Но только еще раз тебе говорю — кто не будет сегодня биться, останется без улова. Рагнарссоны и кто бы то ни было.

— Машины пошли…

Он поспешил к своему орудию, приятно щекочущему нос запахом свежей стружки. Нырнул в ее утробу, нацепил алебарду на полусломанный гвоздь, который приколотил этой ночью, занял свое место у самого дальнего бруса и, поднатужившись, сдвинул машину с места. Скрипучие колеса сделали несколько оборотов по ровной поверхности и покатили к крепости.

Английским же часовым на стенах Йорка почудилось, будто пришли в движение дома. Но не те покосившиеся приземистые мазанки, которые еще вчера покрывали холмы. Больше, пожалуй, это смахивало на усадьбу, которую мог выстроить себе тан, а то и на церковную колокольню. И вот теперь они выползают из утренней мглы и катятся себе прямо на них. За последнюю неделю они не смыкали глаз и, казалось, знали в этой местности каждый кустик. Что же это за диковины, которые высотой вровень с крепостными стенами? Может быть, это тараны? Замаскированные лестницы? Ширмы, которые скрывают таящиеся за ними дьявольские приспособления? На сотне арбалетов натянулась тетива. С шипением унеслись стрелы. Тщетно. Ведь каждому ясно, что чудища, которые на них движутся, не слишком пострадают от попадания арбалетной стрелы.

Но у них есть средства и понадежней… Хрипя от ярости, тан, которому была вверена защита северных ворот, отшвырнул бледного, как мел, фердсмена, призванного в войско с земель какого-то мелкого хозяина, обратно к бастиону, который тот было собрался покинуть, затем сгреб первого попавшегося из рабов, служивших при нем нарочными, и зарычал:

— Живо лети к восточной стене! Скажи, чтобы отряды при машинах открывали стрельбу! Теперь — ты. Отправляешься к западной стене, говоришь то же самое… А ты бежишь на площадь, находишь людей, которые мечут каменные снаряды, сообщаешь им, что к северной стене подходят машины… Запомни — машины! Так и скажи, и не вздумай спутать. Я еще не знаю, что они задумали, но клянусь, это — уже не ложная атака. Вперед, и пошевеливайтесь!

Они бросились врассыпную, и тан не замедлил обратить внимание на поведение своих собственных воинов. Одни из них волочили к стенам громоздкие стремянки; другие, те, кто уже видел, истошно вопили и тыкали пальцами в пространство за стенами.

— Эй, вы! Думайте сейчас только о деле, — гаркнул он. — Вниз посмотрите, дурни! Что бы викинги ни надумали, к стенам эти штуковины они подвести не смогут. А коли подтянутся еще чуточку, поповские орудия их живо перемолотят!

Если бы крепость по-прежнему принадлежала римлянам, предположил Шеф, у основания стены он бы сейчас увидел глубокий ров, который пришлось бы преодолеть любому солдату осаждающей стороны, прежде чем думать о том, как вскарабкаться на стены. За несколько столетий упадка помои и отходы заполнили ров доверху; нагромоздили над ним пухлую, ныне поросшую дерном насыпь в пять футов высотой и столько же в ширину. Воин, успевший взбежать на нее невредимым, имел бы над собой еще футов двенадцать до зубчатого уступа. Защитники полагали, что этого вполне достаточно. Но им и в голову не могло прийти, что насыпь эта может представлять дополнительную помеху для атакующей стороны.

Когда осадные башни подкатили к крепости, люди, бежавшие впереди, громкими возгласами заставили команды толкачей ослабить усилия и перейти на медленный шаг. Прокатившись еще несколько футов, машины уткнулись в неподатливое тело насыпи, дернулись и остановились. Тотчас из-за каждой башни выскочила поджидавшая этого мгновения дюжина воинов; половина из них держали тяжелые квадратные щиты, которыми оградили от шквала стрел с бастионов себя и товарищей. У последних же в руках были лопаты и кирки, и с усердием барсуков они принялись расчищать колею точно в том месте, перед которым остановилась их машина.

Шеф протиснулся вперед между потными телами толкачей и приложился к щели в легкой обшивке передней части орудия. Да, над избыточным весом ему пришлось поломать себе голову. В сущности, башня представляла квадратную раму в восемь футов шириной, двенадцать длиной и тридцать высотой, передвигавшуюся на шести колесах; она была неустойчива и громоздка, причем нижние перекладины были отпилены из самых толстых бревен, какие только удалось разыскать в деревнях Нортумбрии. Это была мера защиты против метательных орудий англичан. Но должно было найтись место в конструкции, которое можно было бы облегчить без особого риска. Шеф решил, что следует поискать его в передней части башни. Оставшаяся здесь деревянная обшивка служит лишь в качестве большого щита. Причем наконечники стрел, которые сейчас в нее вонзаются, протыкают обшивку насквозь. А всего в нескольких дюймах не покладая рук орудуют лопатами воины, чтобы еще на пару футов расчистить колею перед колесами машин.

И вот наконец случилось… Когда он уже поворачивался к командам толкачей, узкое пространство огласилось пронзительными воплями вперемежку со страшным грохотом. Шеф завертелся на месте. Внутри у него все обмерло. Метательный снаряд?! Или они опять бросили на них какую-нибудь исполинскую глыбу? Нет, не все так страшно. Кто-то из англичан, некий ражий детина, швырнул в машину валун весом, по меньшей мере, футов в пятьдесят. Разнеся несколько планок обшивки, он застрял в передней части орудия. Это поправимо. Другое дело, что один из воинов, Айнстейн, лежит, поджав колени, у левого колеса и ловит ртом воздух.

— А ну отпусти! — крикнул Шеф. Воины, собравшие было все силы для последнего толчка, после которого машина переехала бы через разбитое колено Айнстейна, отлегли от брусьев.

— Стойте. Стубби, оттащи-ка его в сторону. Отлично. Команда с лопатами — быстро в укрытие. Ну, теперь, парни, все разом и дружно… Вот так! Мы на месте! Бранд, забей сваю, чтобы она у нас не шелохнулась! Поставить лестницы! Лучники — на верхнюю площадку! Штурмовая команда, за мной…

Пара стремянок, и двенадцать футов позади. Тяжеловооруженные латники вовсю пыхтят, но азарт подстегивает, окрыляет их. Еще несколько стремянок, еще двенадцать футов. Чья-то рука передает Шефу позабытую впопыхах алебарду. Он хватает ее и выбегает на верхнюю площадку, уже тесно набитую людьми. Итак, на одном ли они уровне со стеной?

О да! Частые зубцы проходят теперь где-то на уровне его колена. Из-за них выпархивает стрела; наконечник находит щелочку в обшивке, но толстое древко с треском застревает. До единственного его глаза оставался всего дюйм. Шеф ломает стрелу, бросает через плечо обломки. Люди уже готовы. Пора подавать сигнал.

Взмах алебарды, и, словно волосок от прикосновения бритвы, разрывается толстый канат.

В тот же миг, поначалу тягуче, а потом, влекомый мощным притяжением набитых песком мешков, с внезапной яростной силой сработал перекидной мост. Глухой вздох, поднявший облако песка, вслед за ним — дребезжание тетивы. Лучники немедленно принялись расчищать дорогу.

Свирепо рыча, первым на мост ринулось огромное чудище с топором, вертя его что тростинку. Вторым хотел было оказаться Шеф, но чьи-то огромные лапищи обхватили его сзади. Обернувшись и задрав голову, он увидел нависшее над собой лицо корабельного повара Ульфа — не считая Бранда, самого могучего человека из всех трех команд.

— Бранд сказал — тебя не пускать. Поберегись минутку-другую.

Воины меж тем хлынули в крепость: вслед за ударной штурмовой группой, в мгновение ока взмыв вверх по лестницам и пробежав по мосту, за зубцы перебрались остальные члены отряда. А их поддержали воины, рывшие траншеи. И только Шеф метался в объятиях Ульфа, который для верности чуточку приподнял его над поверхностью башни.

Когда на мост устремились бойцы с других кораблей, Ульф разъял свои тиски. Рассекая воздух, Шеф несся к мосту. Наконец-то можно было хоть что-то узнать о развитии последних событий.

В неясном пасмурном свете казалось, что исполинские существа некоей неизвестной породы повыползали на пустошь между крепостной стеной и внешним городом. Многие из них, казалось, приготовились здесь же и умереть. Одно застряло на дальних подступах к крепости. Наверное, ковыляя по ухабам и рытвинам, не выдержало колесо. Или проломилась ось. Не исключено, что машина угодила в выгребную яму. А вот у другой, с гебридцами, дело, кажется, заладилось: и до стены добрались, и мост перекинули. Сейчас по нему бегут последние… Но первым иногда быть лучше: перерублен канат; мост, спихнутый с зубчатых уступов, повисает, словно гигантский вывалившийся язык из страшного, безглазого лица, а с него катятся под крепостную стену тела в тяжелых доспехах.

Теперь можно сойти с моста и уступить дорогу следующему отряду. И заняться подсчетами. Три его осадные башни не дошли до цели. С двух башен люди не сумели переправиться в крепость. Стало быть, самое малое пять отрядов проникли в город. Не так и плохо. Но прокопайся они дольше, потери бы были невосполнимыми. Или если бы не подоспели к бастионам все разом.

А ведь тут есть и кое-что дельное. Как бы это точнее выразить? По-норвежски, наверное, это называется hoggva ekki hygiask. Разделаться со всеми врагами одним махом и больше о них не вспоминать. Один исправный удар, и не надо будет потом колотить до изнеможения. Бранду бы это правило точно понравилось.

Все эти мысли исчезли без следа, стоило ему поднять голову и увидеть наяву то, что всю прошлую неделю являлось ему в кошмарах: огромная глыбища быстро, со сверхчеловеческой непринужденностью поднималась над крепостью. И продолжала это делать даже тогда, когда глаза отказывались верить, что она сможет подняться выше. Наконец она замерла. И пошла вниз. Не на него самого, а на его башню.

Шеф в ужасе съежился. Страшно было не за себя. Страшно было через мгновение услыхать оглушительный треск, увидеть исковерканное тело машины, ее вывороченное нутро, рассеянные колеса и балки — страшно было пережить все это после того, как в существо это было вложено столько сил. Викинг, оказавшийся в этот момент на мосту, тоже сгорбился и откинул ставший ненужным щит.

Удар — и мелкой дрожью заходила земля. Отказываясь поверить в то, что произошло, Шеф во все глаза таращился на жутких размеров валун, подмявший под себя почву футах в двадцати от башни и покоившийся там с таким видом, будто место это принадлежит ему со дня сотворения мира. Они промахнулись… Ошибка в несколько ярдов. А он-то был уверен, что ошибок здесь не бывает.

В следующий миг закованный в тяжелые латы воин срывается с моста и взмывает в воздух.

Кровавые всполохи в сопровождении леденящего кровь треньканья — словно бы кто-то дернул струну арфы, на которой играют гиганты… Все произошло слишком быстро — воин не успел отвернуться. Снаряд раскроил его тело.

Итак, оба их орудия уже сработали. Шеф поставил ногу на уступ стены и мельком взглянул на растерзанное тело викинга. Что ж, они давно должны были пустить в ход свою страшную силу. Но в одном случае они сплоховали с прицелом, и в том и в другом случае — припозднились. И значит, их еще можно успеть прибрать к рукам…

— А ну шевелись! — злобно крикнул он воинам, теснившимся теперь кучкой у выхода с башенной площадки. — Что вылупились, как на быка красны девицы? Они теперь еще час со своими машинами провозятся… Быстро за мной. Не дадим им больше выстрелить!

Он развернулся и вприпрыжку понесся по проходу, идущему вдоль зубцов. Ульф — эдакая дебелая нянька — не хотел отставать ни на шаг…

Бранда они застали прямо посреди ворот, распахнутое чрево которых полнилось обычными приметами сечи: расколотые щиты, погнутые мечи и пики, тела и неожиданно — сапог, неведомо как расставшийся с ногой своего хозяина. Уже с трудом переводя дыхание, Бранд посасывал ранку на обнаженной части руки поверх рукавицы, но в остальном был цел и невредим. Викинги все еще толклись в проходе; шкиперы скликали их, строили и объясняли следующее задание. Всеми управляло некое бешеное нетерпение. В момент их приближения Бранд как раз подозвал к себе двух старших воевод и принялся раздавать указания.

— Сумаррфугль, возьмешь шестерых человек и обойдешь все тела. Разденьте англичан и все собранное сложите в кучу вон у того дома… Кольчуги, оружие, цепи, драгоценности, кошельки. И не забудьте заглянуть им всем под мышки… Торстейн, соберешь еще шестерых. Отправляешься с тем же самым заданием вдоль стены. Далеко не забирайтесь, не рискуйте. Все добро притащите сюда, скинете в кучу Сумаррфугля. А уж когда покончите с англичанами, начинайте разбирать наших раненых и мертвых. Ого, вот и ты здесь, Торвин!

Жрец подходил к воротам, ведя под уздцы навьюченную кобылу.

— Принес инструменты? Хочу, чтобы ты побыл здесь, пока мы не овладеем Минстером… А потом присоединяйся. Я вышлю за тобой отряд. Поставишь кузницу и не теряй времени, переплавляй добычу… Уф, вот это я могу назвать добычей! — У Бранда засияли глаза. — У меня так и стоит перед глазами ферма в Галогаланде… Угодья, поместья… Уф! Ладно, хватит — пора двигаться.

Он стремительно развернулся и собрался уходить. Шеф шагнул вперед и придержал его за локоть.

— Бранд, мне нужно забрать у тебя двадцать человек.

— Зачем?

— Надо захватить метательную машину в угловой башне. А затем и ту, которая глыбы швыряет.

Ратоборец обернулся и скользнул взглядом по кровавым следам сечи. Потом обхватил плечо Шефа длиннющими пальцами, тихонько надавил.

— Сопляк ты, и полоумный в придачу. Плевать мне, что ты сегодня хорошего сделал… Запомни: люди сражаются затем, чтобы добыть себе деньги. Деньги!!! — он употребил норвежское слово «fe», которое может подразумевать любую разновидность собственности, включая деньги и драгоценности, барахло и домашний скот… — Поэтому позабудь на сегодня о своих машинах, горе-молотобоец, потому что сегодня мы должны разбогатеть.

— Да ведь если мы…

И тут же Шеф почувствовал, как Брандовы пальцы, что железные крючья, впились ему в ключицу.

— Я сказал, и так будет. И не забудь, ты служишь в армии карлом. Поровну кровь, поровну барахло. А значит, клянусь светозарными сосками девственницы Герды, мы и грабим поровну… Так что живо вставай в строй.

Спустя минуту пять сотен человек тесно сомкнутой колонной влились в одну из городских улочек и твердой поступью направились к Минстеру. Шеф, который никак не мог сдвинуться с места, рассеянно глядел в затянутую кольчугой спину. Приподняв алебарду, он с тоской воззрился на небольшую группу людей, оставшихся стоять у ворот.

— Ступай, ступай, не бойся… Бранд оставил здесь ровно столько людей, сколько нужно. Просто для охраны. Тут все поровну — на этом стоит Армия. А ребята эти остались на случай, если вдруг выползут недобитые англичане.

Колонна тем временем не только не сбавляла шаг, но в какой-то момент припустила трусцой, а еще через мгновение разворачивалась в клинообразный строй, уже знакомый Шефу по его самой первой боевой схватке. Дважды викинги столкнулись с попытками сопротивления: сначала пришлось перелезать через наспех построенные баррикады, а потом нортумбрийские таны встретили их остервенелыми взмахами мечей, а подчиненные им керлы — обвалом дротиков и камней с верхних этажей зданий. Викинги карабкались на баррикады, отвечали танам не менее яростными выпадами, выбивали из домов лучников и копьеметателей, рушили внутренние стены, с тем чтобы обойти англичан с тыла и флангов, — и все эти действия совершали без единого слова команды, без малейшей проволочки, как бы в одном нескончаемом кровавом порыве. Но каждый раз, когда продвижение колонны хоть ненадолго замедлялось, Шеф сокращал расстояние, отделявшее его от маячившей впереди гигантской фигуры. Он уже решил, что не станет мешать им овладеть монастырем. Тогда остается надежда, что, вдоволь нахапав добра — а на самом деле драгоценных реликвий, собиравшихся на протяжении столетий, — Бранд выделит ему несколько воинов, чтобы не упустить и машины. А кроме того, ему надо бы подумать о том, как спасти жизни пленников — по крайней мере способных и обученных.

Викинги вновь припустили трусцой. Бранда отделяло от Шефа теперь всего два ряда воинов. Узкая улочка круто забирает в сторону, и строй вынужден немного разомкнуться, чтобы впустить тех, кто двигался извне. И внезапно перед ними возникает громада Минстера. До него еще шагов шестьдесят, но, словно бы ограждая себя от чересчур тесного соседства окружающих зданий стенами монастыря, он вознес свою надменную красу над городом.

И тогда, движимые отчаянной дерзостью, помня, что за спинами у них осталась обитель Бога, в которого они верят, последний раз на врагов двинулись нортумбрийские таны.

Викингам пришлось погасить свой порыв. Плотно сдвинулись щиты. Шеф, который по-прежнему продирался вперед, поравнялся с Брандом и в то же мгновение краем глаза заметил, как в руках у нортумбрийца словно бы сверкнула стальная молния.

Не думая, что делает, он приподнял алебарду и тотчас услыхал знакомый звук лопающегося клинка. Дальше он уже колол острым концом оружия, раскручивал щит и выдергивал его из рук англичанина. Теперь они с Брандом оказались спина к спине. Хорошенько размахнувшись, он описал вокруг себя невидимый полукруг. Враги чуточку расступились. Со следующего замаха он вновь рассек воздух; перехватив оружие, в третий раз ударил лезвием топора. Англичане увертывались от ударов, однако за эти мгновения викинги уже успели перестроиться. Их клин в который раз опрокинул врага. Во все стороны ощерились широкие клинки. Бранд прокладывал дорогу своим людям, раздавая удары гигантским топором с точностью заправского столяра.

Кровавым шквалом колонна штурмующих смяла, раздавила, затоптала последних защитников Минстера. Словно на гребне волны, Шефа вынесло на открытое пространство — прямо перед ним возник Минстер. Сотни глоток издали ликующий глас.

Слепящий поток солнечного сияния, внезапно прорезав облака, едва не ослепил его. А когда зрение прояснилось, оказалось, что прямо на него взирают воины в шафрановых плащах, возглавляемые, разумеется, Муиртайгом, который почему-то втыкал в землю копье. Никакого объяснения, откуда взялась здесь эта глумливая физиономия, Шеф подобрать не мог. Еще более странным было увидеть некое подобие Торвинова капища: вход в собор преграждала соединенная веревками цепь копий.

— Хорошо пробежались, ребятки. А теперь встаньте и замрите. Видите — здесь веревки?

Бранд не сбавлял шага. Муиртайг чуть попятился и раскинул руки.

— Ну-ну, потише, орлы. Я могу вам пообещать, что свою долю вы получите. Но тут все решалось заранее и без вашего участия. Так что вы бы улов взяли, даже если бы не смогли попасть в город.

— Но они же шли сзади! — завопил Шеф. — С утра их в помине не было… Они прорвались через западные ворота, потому что мы ударили с севера!

— Прорвались в пустую дырку!!! — зарычал чей-то свирепый голос. — Их же сюда спокойно пропустили! Вот, глядите…

Из ворот Минстера, с обычным для него невозмутимым видом и по-прежнему выряженный в алый и ярко-зеленый цвета, прошествовал им навстречу Ивар. Рядом же с ним шел человек в одеянии, не виданном Шефом с тех пор, как он присутствовал на казни Рагнара: человек этот облачен был во что-то багряное с белым, на голове красовалась престранная высокая шапка, а рука сжимала посох из слоновой кости. Повинуясь силе привычки, он едва не поднял другую руку для благословения собравшейся толпы. Перед викингами стоял глава архиепископской епархии Юфорвича, высокопреосвященный Вульфир собственной персоной.

— Мы обо всем договорились, — сообщил Ивар. — Жрецы Христа предложили нам помочь войти в город при условии, что мы не тронем Минстер. Я дал свое слово. Зато все остальное в нашем распоряжении — город, королевство, королевское имущество. Заберем все, что пожелаем. Кроме Минстера и собственности Церкви. Ну а жрецы Христа — отныне наши друзья. Они нам покажут, что и где можно выкачать из Нортумбрии.

— Но ведь ты — ярл нашей армии!!! — взревел Бранд. — У тебя нет никакого права заключать сделки за нашими спинами!

С деланой осторожностью Ивар приподнял плечо и покрутил им, изобразив на лице мучительную гримасу.

— Вижу, что рука у тебя выздоровела, Бранд. Вот когда и я войду в строй, тогда мы с тобой потолкуем накоротке… Но сейчас — всем выйти за веревку! И проследи, чтобы твои люди поменьше болтали. А то для них это плохо кончится.

— И для детишек тоже, — добавил он, бросив взгляд на Шефа.

Тем временем из-за Минстера во двор хлынула толпа воинов: то были личные дружины Рагнарссонов, насчитывающие сотни человек. Вооруженные не хуже своих потрепанных в бою товарищей, свежие и спокойные, они разглядывали их безо всякого радушия. Вперед выступил Змеиный Глаз с братьями. Хальвдан был мрачнее тучи, а Убби, едва не залившись краской, поспешно опустил глаза и начал говорить:

— Вы показали себя молодцами… Жаль, конечно, что вы ни о чем не знали… Но вам все подробно объяснят на общем сходе. Но Ивар прав. Веревку не переступайте. В Минстер вам заходить нельзя. А в остальном — делайте что хотите, все добро — ваше…

— Как же, будет оно наше, — раздался чей-то голос. — Разве есть тут такое золото, к которому эти жрецы свои грабли не протянули?

Змеиный Глаз по-прежнему не вымолвил ни слова. Ивар же повернулся и дал отмашку. За спинами Рагнарссонов устремился в небо высокий шест. Мощные руки прочно установили его в земле перед дверьми Минстера. Дернулась веревка, и полетело ввысь, вытянулось, заколыхалось на сыром ветру знаменитое полотнище, личный флаг Рагнарссонов. Расправив крылья, летело за добычей воронье.

Мало-помалу спаянные в горниле сражения товарищи, одолевшие сообща крепостную стену, проложившие себе мечом путь через город, начинали разбиваться на мелкие группки, переговариваться меж собой вполголоса. Сплоченный отряд прекратил существование.

— Что ж, пусть Минстер нам не достанется, — пробормотал себе под нос Шеф. — Зато машины заполучить еще успеть можно… Бранд! — крикнул он. — Бранд! Теперь-то ты дашь мне двадцать человек?

В маленькой рощице, через обнаженные кроны которой сочился на землю тусклый зимний свет, рядом друг с дружкой расположилось несколько человек. Веревки тянулись от одного копья к другому, заключая людей в круг, расцвеченный алыми гроздьями рябины. Сюда на тайный Совет пожаловали все жрецы Пути в Асгард, что сопровожали в этом походе армию Рагнарссонов: Торвин, жрец Тора, Ингульф, поклонявшийся Идуне, а также и другие — мореход Вестмунд, наносящий на карту звезды, жрец Ньерда, морского бога, Гейрульф, летописец, человек Тюра, и Скальдфинн, переводчик, находящийся под покровительством Хеймдалля. Самым же почитаемым — за свои видения и путешествия в мир иной — был Фарман, служивший Фрейру.

Внутри круга было воткнуто серебряное копье Одина; рядом был разведен священный костер Локи. При этом не было в армии жреца, дерзнувшего бы взять себе копье Одина. Не было жреца и у Локи. Впрочем, о существовании обоих никто не забывал ни на минуту.

Также в пределах круга, но чуть поодаль от остальных и не смевшие заговорить здесь без разрешения, сидели двое мирян: ратоборец Бранд и Ханд, ученик Ингульфа. Они приглашены были затем, чтобы огласить свидетельство и, если понадобится, дать совет.

Первым, оглядев товарищей, взял слово Фарман:

— Настало время решить, что нам делать дальше.

Молча закивали головы. Эти люди без необходимости рта не раскрывали.

— Всем нам известно, что история мира, heimsins kringla — круг земной, — не является заранее предустановленной. Но многие из нас уже много лет лицезреют мир, который живет так, словно история его предначертана… Мир, в котором правят жрецы Христа. Где уже тысячу лет человек принадлежит ему одному и его жрецам. Затем же, по окончании этой тысячи лет — голод и дым пожарищ. И все эти тысячи лет — попытка держать человека в узде, убедить его позабыть этот мир и размышлять только о мире грядущем. Словно бы исход Рагнарёк — битвы богов и людей с гигантами — уже предрешен. Словно бы люди могут быть уверены в победе… — С неподвижным, почти окаменелым лицом он не спускал с жрецов пытливого взгляда. — Именно против такого мира боремся мы со всей страстностью; такого будущего хотим избежать… Вы помните, как чудесным образом мне удалось в лондонской таверне подслушать историю о смерти Рагнара Волосатой Штанины. Затем в одном из снов я получил откровение, что наступил миг, когда история может изменить свой ход. И тогда я призвал к себе Бранда, — он простер руку в направлении человека-горы, сидевшего на корточках в отдалении, — и просил его принести весть о смерти отца сыновьям Рагнара; передать же ее следовало так, чтобы те не смогли бы отмахнуться от этого вызова… Не знаю, есть ли на свете люди, которые вообще сумели бы вернуться живыми после такой миссии. И однако Бранду это удалось. Он сослужил нам великую службу, сделав это во имя того, кто придет с Севера. Придет же он, как все мы верим, для того, чтобы наставить этот мир на путь, ведущий к истине.

Собравшиеся почтительно протянули руки к своим пекторалям.

— Изначально я полагал, что сыны Рагнара, — продолжал Фарман, — нагрянув в христианские королевства Англии, смогут увековечить здесь свою власть, что станет оплотом для нас, людей Пути. Увы, я показал себя глупцом, ибо надеялся разгадать помыслы богов. И дважды глупцом, ожидая, что через зло, творимое Рагнарссонами, может истекать в мир добро… Они — не христиане, но дела их лишь укрепляют христианскую веру. Они пытают и мучают людей. Они насильничают. Оставляют после себя хеймнары.

Ингульф, наставник Ханда, решил добавить от себя:

— Ивар — это выкормыш Локи, посланный для истязания людей Земли. Но нам известна его оборотная сторона, — где нет ничего человеческого. Такое существо не может служить целям добра.

— Что же происходит? — подхватил Фарман. — Власть Церкви нисколько не уменьшается; более того, он заключает с ней союз! Для своего, конечно, блага — ибо только этот недотепа архиепископ способен довериться Ивару! И все же на какой-то период и те и другие стали сильнее…

— А мы — беднее! — не выдержав, рявкнул со своего места Бранд.

— Но не ясно, стал ли богаче сам Ивар, — произнес Вестмунд. — Не пойму, как братья сумели нагреть руки на этой сделке за нашими спинами. Разве что получили доступ в Йорк…

— А я тебе объясню, — вступил в разговор Торвин. — Я хорошенько поломал над этим голову. Помните, мы все обратили внимание, какие здесь никудышные монеты? Серебра немного, а все больше свинца да меди. Куда же девалось все серебро? Англичане сами никак этого не поймут. А я вам скажу куда: его прибрала к рукам Церковь… Нам даже не вообразить себе — да и Ивар не отдает себе в том отчета, — каковы богатства Церкви. Воцарившись здесь двести лет назад, она все это время принимала подношения и серебром, и златом, и землею… А в земле они находят серебряные копи! Впрочем, из земли, которой сами они не владеют, они также качают серебро в свои кладовые: берут за то, что обрызгали водой младенца, за то, что, объявив свадьбу церковным таинством, венчают жениха и невесту; даже за то, чтобы опустить их после смерти в землю и отвести угрозу вечного страдания — не за совершенные в жизни грехи, но за недоплаченные подати…

— Что же они делают со своим серебром? — спросил Фарман.

— Украшения для своего бога. Оно сейчас пылится без дела в Минстере, и проку от него столь же мало, как и тогда, когда оно лежало в земле. Серебро и золото переплавляют они в дарохранительницы, в распятия, купели, в подсвечники для своих алтарей, в ящики, куда складывают тела своих святых… А на чеканку серебра не хватает. Поэтому чем богаче становится Церковь, тем скуднее монетный двор… — От отвращения он даже передернул плечами. — Церковь по доброй воле из своих рук ничего не выпустит, а Ивару надо лишь протянуть руку, но он об этом не догадывается… Жрецы заверили его, что соберут все монеты, имеющие хождение в этом королевстве, и переплавят их: удалят весь основной металл и передадут ему серебро, из которого отныне будет чеканиться новая монета: монета Ивара Победоносного, короля Йоркского. И Дублинского в придачу. Так что несметных богатств на этой земле Рагнарссоны, быть может, и не стяжают. Но станут еще могущественнее.

— А Бранд, сын Барна, станет еще беднее! — вновь огрызнулся тот же злобный голос.

— Вот, значит, чего мы добились. Сосватали Рагнарссонов христианским жрецам. Что же ты теперь думаешь о своем откровении, Фарман? И как быть с мировой историей? И с будущим?

— Тогда я еще не получил того откровения, которое доведено до меня ныне. Я имею в виду этого паренька — Скьефа.

— Его зовут Шеф, — вставил Ханд.

Фарман согласно кивнул:

— Можно и так. Он открыто бросил вызов самому Ивару. Он выиграл holmgang. Взял приступом стены Йорка. И однажды, несколько месяцев назад, он явился на молитвенный сход, который вел Торвин, и заявил, что пришел с Севера.

— Да ведь он только хотел этим сказать, что пришел на Стаур из северной части королевства, из Норфолка, — попробовал вмешаться Ханд.

— Одно дело — то, что он сам хотел сказать, а другое — то, что хотели сказать этим боги, — возразил Фарман. — И потом, не забывай; я видел его по другую сторону. В обители богов!.. Но тут еще есть много диковинного. Кто его отец? Он-то сам считает, что это ярл Сигвард. Так сказала ему мать. А мне кажется, что мальчик этот — первый шаг великой перемены в мироздании. Возможно, ось витка в истории. Такое, конечно, никто не мог и помыслить. Теперь же я хочу задать его друзьям и тем, кто с ним знается, один вопрос… Ответьте мне: безумен ли он?

Мало-помалу все взгляды обратились к Ингульфу. Он наморщил лоб:

— Безумен… Лекари таких слов не употребляют. Но уж коль ты так заговорил, то я тебе отвечу: да, я уверен, что мальчишка этот, Шеф, безумен. Если иметь в виду…

Ханд не сомневался в том, что долго искать друга ему не придется. Тот стоял посреди свалки из обуглившегося дерева и искореженного железа в северо-восточной башне, что возвышалась над Ольдварком, и окружен был со всех сторон разинувшими от удивления рты людьми с амулетами. Ханд, словно угорь меж стеблей тростника, просочился в центр круга.

— Ну как, ты уже сообразил, как она работает? — спросил он.

Шеф поднял на него глаза.

— По-моему, я сумел доискаться до правильного ответа. К каждой машине они приставили монаха, который должен был проследить за тем, чтобы она была уничтожена до того, как попадет в чужие руки. Монахи принялись за дело и потом все, как один, удрали в Минстер. А остальные, конечно, не хотели сидеть тут и ждать, пока она догорит до конца. Удалось только одного раба поймать… — Он кивнул в сторону закованного в ошейник англичанина, стоящего вместе с ним в кольце викингов. — Он рассказал, как эта штука работала. Машину заново отстроить я не пытался, но действие ее мне понятно.

Он указал на груду обгорелых досок и железных скоб:

— Вот эта машина и метала снаряды.

Шеф подошел поближе к останкам орудия.

— Видите, пружиной ему служил скрученный канат. Вращая эту ось, они скручивали канат, тем самым и рычаг, и тетива могли придать большее ускорение снаряду. И вот в нужный момент вы отпускаете пружину…

— …и вылетает вот такая дуля, — сказал один из викингов.

Грянул дружный хохот. Шеф показал на зубчатые колеса орудия.

— Глядите, сколько на них ржавчины. Они здесь испокон веку. Я не знаю, когда отсюда ушли римляне. Может быть, после этого машина простаивала в каком-нибудь арсенале. Но мне ясно одно: сработали ее не местные. Они только знали, как ею пользоваться.

— А как дела с той машиной, которая бросала каменные глыбы?

— Ту они сожгли и не спускали с нее глаз. Но я понял, как они работают, еще до того, как мы перебрались в крепость. У монахов в Минстере есть об этом книга, а также части машины, которые остались еще с древних времен, — так сказал мне этот раб… Жаль, конечно, что они все это сожгли. И я бы заглянул в книгу, где показано, как строить такие машины. А есть еще и такая книга, которая учит искусству счисления…

— Эркенберт очень силен в искусстве счисления, — неожиданно промолвил раб, по-видимому распознав похожее норвежское слово в речи Шефа, который до сих пор многие слова произносил на английский лад. — Он — arithmeticus.

Кое-кто из викингов украдкой дотронулся до амулетов, прося защиты у своих богов. Шеф расхохотался.

— Может быть, я никакой не arithmeticus, но машины умею строить лучше. И я построю множество машин! Трэль рассказал, что монах из Минстера однажды обмолвился: мы, дескать, христиане что карлики на шее гигантов, — имея в виду римлян… Что ж, возможно, они и оседлали гигантов, со своей ученостью, старыми машинами и стенами, доставшимися им от прошлого. Но они так и остались карликами. А вот мы…

— Не вздумай говорить это, — произнес один из викингов, делая шаг вперед. — Не вздумай произносить этого проклятого слова, Скьеф Сигвардссон! Мы — не гиганты; а гиганты, страшные iotnar, — враги богов и людей. Я думал, ты об этом знаешь. Разве ты никогда их не видел?

Шеф молча кивнул. Вихрем пронесся в памяти тот великан из его грезы, что вел жеребца. Собравшиеся переглянулись и переступили с ноги на ногу.

Шеф швырнул оземь железные скобы, которые до того не выпускал из рук.

— А теперь отпусти этого малого на волю, Стейнульф, в награду за то, что он нам поведал! Покажи ему, как лучше отсюда выбраться, чтобы он не угодил в лапы к Рагнарссонам. А мы теперь справимся и без него.

— Ты думаешь, времени нам хватит? — спросил викинг.

— Время нужно только для того, чтобы раздобыть дерево. И еще для работы в кузнице. А до схода Армии осталось еще целых два дня.

— Это и есть обретение нового знания, — произнес один из слушателей. — Торвин бы это одобрил.

— Значит, завтра утром на том же месте, — решительно заключил Шеф.

Уже собираясь уходить, один из викингов произнес:

— Вот королю Элле эти два дня и впрямь бесконечными покажутся… Какой же нужно быть тварью, чтобы сдать своего короля в лапы Ивару. А уж тот, конечно, опять сочинит «что-нибудь свеженькое».

Шеф проводил говорившего долгим взглядом.

— У тебя ко мне дело? — спросил он, повернувшись к другу.

— Да… Я принес тебе пузырек с зельем… От Ингульфа. Выпей его!

— Пузырек с зельем? Да ведь я не болен! На что он мне?

Ханд замялся.

— Ингульф говорит, это облегчит твою душу. И… воротит обратно твою память…

— Разве у меня нелады с памятью?

— Шеф… Ингульф с Торвином… считают, что ты даже позабыл, как мы тебе выкололи глаз. Это ведь Торвин тогда тебя держал. Ингульф накалил иглу, а я… а я воткнул ее тебе в глаз. И сделали мы это для того, чтобы ты не угодил в лапы одному из Иваровых мясников. Они утверждают, что неестественно для человека забывать такие вещи. А ты даже ни разу об этом не заговорил. И вот они говорят, будто ты вовсе не помнишь, как был ослеплен. И что Годива — ради которой ты явился в лагерь — истерлась из твоей памяти.

Шеф пристально взглянул в глаза молодому лекарю, на груди которого красовалось серебряное яблоко.

— Можешь уверить их, что ни то ни другое я не смог позабыть ни на минуту. А впрочем, — сказал он, протягивая руку, — зелье твое я, пожалуй, возьму…

— Он взял зелье, — первым делом сообщил Ингульф.

— Шеф мне иногда напоминает птичку из одной басни, — сказал Торвин. — Есть предания о том, как англы на Севере приняли христианство. Согласно одному сказанию, однажды король Эдвин созвал Совет мудрых, которому предстояло решить, отказаться ли королю и его народу от богов, которых почитали их отцы, обратившись в новую веру. На Совете же поднялся со своего места жрец Эгира и сказал, что поскольку, дескать, вера старых богов не принесла процветания королевству, лучше бы им всем взывать к помощи другого бога. Но рассказывают эту историю иначе и, по-моему, более достоверно: взял слово один королевский приближенный и сказал так. Весь мир — это словно королевские покои. Внутри — тепло, сухо, ярко пылают камин и свечи. А за окном — темень да стужа, холодный зимний вечер. И вот оттуда, из непроглядной тьмы залетает в покои маленькая пташка. Она греется в тепле человеческого жилища, а потом опять улетает в студеную ночь… Если же через Христа мы узнаем, каково было житье человека до его рождения и будет после смерти, то нам, безусловно, следует тянуться к нему всей душой…

— Хорошая басня, и мораль ее разгадать несложно, — произнес Ингульф. — Вижу я теперь и то, почему напомнил Шеф тебе эту пташку.

— Но он может оказаться и кое-кем другим… Когда Фарман встретился с ним во время своего посещения Асгарда, то Шеф, по его словам, занял там место Вёлунда, божественного кузнеца… Слушай, Ханд, ибо ты не знаешь, в чем здесь дело. Вёлунд был схвачен и превращен в раба коварным и злым королем Нидудом. Он же подрезал ему поджилки, чтобы тот не смог от него бежать. Вёлунд же обманом заманил сыновей короля в кузницу, прикончил их, из зрачков их смастерил пряжки, из зубов — ожерелье. И то и другое он вручил Нидуду. Затем же завлек в кузницу дочь короля, подпоил ее крепким пивом и изнасиловал.

— Но зачем он все это сделал, коль скоро так и оставался в плену? — спросил Ханд. — Если из-за хромоты своей даже не смог бы бежать от возмездия?

— То был великий кузнец, — объяснил Торвин. — Когда королевская дочка, очнувшись, бросилась к отцу рассказать о том, что произошло, и тот явился в кузницу, чтобы умертвить кузнеца в страшных муках, — тогда Вёлунд приделал себе крылья, которые он ранее мастерил втайне от всех. И улетел восвояси, громко хохоча над теми, кто считал его калекой.

— Чем же похож Шеф на Вёлунда?

— Он может смотреть и вверх, и вниз. Он видит то, чего никогда не будет дано увидеть простым смертным. На нем печать избранности, но, боюсь, печать эту поставил Один, Один — отец всем богам, Один Bolverk, Один — сеятель зла. Твое зелье погрузит его в сон, Ингульф. Только вот что произойдет с ним в этих снах?

Затухающее сознание еще сохраняло память о привкусе. Переданное Ингульфом зелье было настояно на меду, отличаясь от того варева, которое обыкновенно потребяли они с Хандом. И все ж за этой сладостью проступал и другой вкус… Плесени? Разложения? Что-то сухое, гнилое подкрадывалось исподволь… Уже в тот миг, когда он сделал самый первый глоток, ему стало ясно, что дух его ожидает какое-то испытание…

Однако ж начало самой грезы было и впрямь наисладчайшим. Так начинались его сны тогда, когда все его невзгоды были еще впереди, а значение их — темно…

Когда армия потянулась прочь от стен Йорка, с безветренного неба повалили густые комья снега. Ту армию уже не назвать было «великой». Великой Армии более не существовало. Та ее часть, что вышла из-под повиновения Рагнарссонам и не желала далее жить с ними в тесном соседстве, насчитывала двадцать больших сотен, или, по римскому исчислению, две тысячи четыреста человек. С ними по дороге шел длинный обоз, навьюченные лошади и мулы, тащились вперед скрипучие телеги, груженные доверху разным добром: бронзой и железом, кузнечными инструментами и точильными оселками, а также сундуками с местной дрянной монетой вкупе со скудной пригоршней настоящего серебра, доставшегося раскольникам после раздела награбленного.

С городских стен за их уходом наблюдали викинги, пожелавшие сохранить верность Рагнарссонам. Те из них, кто был помоложе и поретивее, провожали недавних товарищей издевками и гиканьем и даже запустили им вдогонку несколько стрел, попадавших в снег за спинами уходивших. Но раскольники не отвечали, молчали и их собственные вожаки — и молодые скоро потеряли задор. Поплотнее закутавшись в свои плащи и глядя на низкое хмурое небо, на подбитую морозом траву на склонах окрестных холмов, они с наслаждением возблагодарили судьбу за заготовленные на зиму поленья и хворост, за заколоченные ставни и не пропускающие сквозняков стены.

— К завтрашнему рассвету по сугробам идти придется, — заметил Бранд, замыкавший колонну на случай какой-нибудь непредвиденной выходки Рагнарссонов.

— Ты же норвежец, — сказал Шеф. — Уж ты-то не должен бояться снега.

— Я его и не боюсь, при условии, что морозы стоят крепкие. Но если снег выпадает и тут же тает, как в Англии, то это значит, что идти мы будем по колено в жиже. Люди устают, скотина выбивается из сил, а телеги вообще еле тащатся. А уж когда человек идет по распутице, он жрет за троих… Ты знаешь, за сколько времени бык проедает свой вес? Ладно, нам нужно отойти от них подальше. Никто ведь не знает, что у них на уме…

— И куда мы теперь направляемся? — спросил его Шеф.

— А я почем знаю? Кто вообще главный в этом войске? По-моему, все считают главным тебя…

Оцепенев от неожиданности, Шеф не смог выговорить ни слова.

Когда последние замыкавшие колонну воины скрылись за изуродованными остовами домов, Рагнарссоны впервые посмотрели друг другу в лицо.

— Скатертью дорожка, — проговорил Убби. — Меньше ртов кормить надо, меньше ручонок будут к добыче тянуться… Да и что такое несколько сотен сторонников Пути? Слизняки, белоручки…

— Вигу-Бранда еще никто белоручкой не называл, — заметил на это Хальвдан. После того holmgang'а нападки братьев на друзей Шефа находили не слишком горячий отклик в его душе. — И потом, он — не человек Пути.

— Какая разница, кто они такие? — сказал Сигурд. — Они для нас теперь враги. Самое главное, что нужно знать о человеке, — враг он или друг. Но пока мы не можем позволить себе разбираться с ними. У нас есть и другие заботы…

И он выразительно ткнул большим пальцем в скопление людей, выжидательно стоящих на стене в нескольких ярдах от братьев. То был архиепископ Вульфир со своими старыми друзьями-бенедиктинцами, среди которых сразу бросался в глаза своим сухопарым сложением и бледным цветом лица архидиакон Эркенберт, новоявленный хозяин монетного двора.

Ивар внезапно расхохотался. Братья смерили его недовольным взглядом.

— А кто говорит, что нам нужно будет с ними разбираться? Они унесли с собой собственное проклятие…

Вульфир, в свою очередь, не спускал хмурого взгляда с удалявшейся колонны.

— Ну что ж, половина своры сгинула, — промолвил он наконец. — Если бы они это сделали раньше, нам, пожалуй, не пришлось бы договариваться с остальными. Но теперь мы пустили их за наши ворота. — Он говорил на латыни, дабы до варварских ушей не дошло ни слова из сказанного.

— В эти дни смуты мы должны быть мудры, как змеи, и хитроумны, как голуби, — на том же языке ответил ему Эркенберт. — Мы еще одолеем и тех, и других. И тех, что остались за воротами, и тех, что из них вышли.

— С теми, что остались, все ясно. Их теперь стало меньше, и с ними вполне можно справиться. Конечно, не нам, нортумбрийцам. Но ведь есть короли на Юге. И Бургред Мерсийский, и Этельред Уэссекский. Для того мы и послали увечного тана из Восточной Англии, привязав его между двумя пони. Пусть южные государи сами увидят, каковы они, викинги. Может, это чуть растормошит их спящие души. Однако скажи мне, Эркенберт, что же управляет теми волками, что ушли зимой бродить по лесу? И как нам поступить с ними?

Лицо архидиакона растянулось в подобии улыбки.

— Те, кто осмелился пойти в лес, быстро проголодаются. А эти головорезы привыкли набивать себе брюхо. Но в это время года любой кусок, вырванный у крестьянина, вырывается изо рта его ребенка. До весны новых припасов не появится. Так что им придется попотеть, прежде чем заставить керлов кормить себя… А уж я прослежу, чтобы каждая деревня загодя узнавала об их приближении.

Вылазки начались сразу после того, как короткий зимний свет просеялся сквозь тучи. Сначала все это напоминало детскую игру: из-за ствола дерева выглядывал керл, что есть мочи размахивался и запускал по ветру камень. Бывало, что и стрелял из лука. Каждый раз он сломя голову пускался наутек, даже не решаясь досмотреть, чем все закончилось. Затем мелкие группки набрались храбрости и стали подбираться все ближе. Тем из викингов, за спиной которых висели луки, приходилось нехотя их расшнуровывать, при этом следя за тем, чтобы не намочить тетиву, и отстреливаться. Другие же ограничивались тем, что прятали головы за щитами и всячески подтрунивали над англичанами, не решавшимися подойти ближе. Наконец один из них, не выдержав, метнул пику в керла, который подошел с камнем ближе прочих; однако промахнулся и тут же с проклятиями ринулся через сугробы ее подбирать. Внезапно поднявшаяся метель на миг скрыла его от товарищей. Когда же она улеглась, викинга нигде не было видно. С большими усилиями воины с его ладьи заставили уныло бредущую колонну остановиться и, не ожидая ничего утешительного, отправились на его поиски. Когда через некоторое время они неуклюже ковыляли обратно с телом на руках, уже раздетым и обезображенным, вдогонку им было пушено еще с дюжину стрел. День клонился к вечеру.

Колонна растянулась по колее едва ли не на милю. Шкиперы и рулевые почем зря кляли и толкали в спины воинов, сбившихся в тесную кучку у телег, по флангам теперь прикрытыми лучниками.

— Они не смогут вас задеть, — раз за разом орал на них Бранд. — У них же только охотничьи луки. Просто кричите и стучите по щитам. Они со страху наделают в штаны и будут драпать не оглядываясь. А если кому ногу продырявит, навьючьте его, как мешок, на лошадь. Можете скинуть хлам с телег, если он вам будет мешать. Но только не останавливайтесь!

Вскоре англичане сообразили, как им действовать дальше. Враги их задыхались под грузом награбленной добычи, были закутаны поверх лат в тяжелые дерюги и плащи. С местностью они знакомы не были. А керлы знали здесь каждое деревце, кустик, тропку и лужу грязи. Спокойно могли остаться в одних рубахах и рейтузах, проворно подскочить к вражеской колонне, нанести разящий удар и столь же молниеносно скрыться. Викинг к тому времени в лучшем случае успел бы выпростать руку из-под плаща. И уж теперь никто из них дальше чем на пару футов не отваживался оторваться в непроглядной тьме от колонны.

Спустя какое-то время один из деревенских воевод решился на более серьезную вылазку. Человек сорок-пятьдесят керлов подкрались с западной стороны дороги, перебили первых попавшихся им викингов с помощью дубинок и тесаков и, похватав тела, поволокли их в лес, словно волки загрызенную жертву. Викинги, придя в бешенство, построились и ринулись в погоню. Когда же, рыча от бессильной ярости, не найдя ни единого человека, они возвращались вразброд к дороге, то заставали здесь опрокинутые телеги, зарезанных животных, повозки с отодранным верхом, которые более не служили пристанищем для раненых: снег уже заметал свежие разводы человеческой крови…

Рыскавший без устали взад и вперед по дороге, словно взбесившийся тролль, Бранд наконец отозвал в сторонку Шефа.

— Они, видать, решили, что сумеют нас здесь накрыть, — прошипел он. — Но как только начнет светать, я их взгрею как следует, чего бы мне это ни стоило. Долго будут это помнить.

Шеф, усиленно моргая заснеженными ресницами, воззрился на него:

— Вот и ошибаешься. Ты рассуждаешь как карл. Карл армии, которой больше не существует. Так что лучше бы нам позабыть навыки карлов. А вместо этого рассуждать так, как рассуждает почитатель Одина — каким ты меня считаешь, — повелитель битв.

— Ну и что ты можешь повелеть, мальчишка, который в битвах-то почти не бывал?

— Созови немедленно всех шкиперов… Крикни — пусть подойдут все, кто услышит…

И Шеф принялся что-то быстро чертить на снегу.

— Мы недавно прошли через Эрстрик — это вот здесь. Тогда снег был еще плотный. Значит, до Рикколла нам осталось меньше мили пути. — В ответ многие понимающе закивали. Из-за постоянных набегов викинги худо-бедно разбирались в названиях окружающих деревень. — Теперь мне нужна сотня крепких молодых парней, подвижных, еще не уставших. Хочу с ними прямо сейчас овладеть Рикколлом. Захватим несколько человек пленных — пусть потом расскажут, как нам выследить остальных. К тому же в Рикколле можно остаться на ночлег. Вся деревня — пятьдесят халуп да церквушка-мазанка. Но если потесниться, то все уместимся… Другая большая сотня — сто двадцать воинов — разобьется на четыре маленькие группы и будет патрулировать на флангах. Англичане, если только подумают, что могут встретиться нос к носу со смертью, близко не сунутся. К тому же без плащей им волей-неволей придется согреваться бегом. А все остальные идут, не останавливаясь, в том же направлении. Смотрите за телегами. Как только доберетесь до Рикколла, телегами и повозками загородите все просветы между хибарами. И скот, и люди должны будут разместиться внутри кольца. Потом сложим костры и попробуем устроиться поудобнее. Бранд, начинай подбирать людей. Всем остальным — продолжать движение…

Спустя два наполненных событиями часа Шеф сидел на лавке в усадьбе рикколльского тана и пристально взирал на пожилого седовласого англичанина. Дом кишмя кишел викингами: кое-кто устроился на корточках, а кто-то уже растянулся на полу. Видны были клубы пара: пропитанная влагой одежда быстро сохла в помещении, согретом теплом десятков тел. Как заранее было велено, налетчики старались не замечать происходящего.

А меж тем сидящие за грубо обструганным столом люди по-прежнему не спускали глаз друг с друга. Шеф придвинул к себе кожаный сосуд с пивом, отпил сам и протянул сидящему напротив человеку с железным хомутом на шее.

— Ты же видел, как я сделал глоток, — сказал Шеф. — Значит, яда там никакого нет. Не дурачься, пей. Если бы я хотел для тебя дурного, можно было сделать это куда быстрее.

При звуке столь свободной английской речи трэль широко округлил глаза. Он взял сосуд и щедро влил в себя его содержимое.

— Кто твой господин? Кому ты платишь подати?

Перед тем как ответить, человек решил покончить с пивом.

— Тан Эднот получил эту землю в кормление от короля Эллы. Но он убит в бою… А остальным владеют бенедиктинцы.

— Ты с ними расплатился к прошлому Михайлову дню? Если нет, надеюсь, ты надежно упрятал деньги. Монахи не жалуют тех, кто уклоняется от уплаты податей.

Глаза раба заволокло страхом, стоило Шефу упомянуть монахов и их подход к нерадивым плательщикам.

— Ну а если на шее у тебя хомут, ты лучше меня знаешь, как монахи поступают с беглыми рабами… Ханд, покажи-ка ему свою шею.

Ханд молча развязал тесьму, на которой висел амулет Идуны, закатил ворот и явил взору раба мозоли и рубцы, оставленные годами ношения железного воротника.

— Встречал ли ты здесь беглецов, которые рассказывали тебе об этой штуке… — Шеф подбросил на ладони амулет Идуны и вернул его Ханду. — Или вот об этих… — С этими словами он указал на Торвина, Фармана, Вестмунда и других жрецов, расположившихся поблизости от собеседников. Те по очереди и так же молча показали англичанину свои амулеты-пекторали.

— А если рассказывали, то, быть может, они говорили тебе, что таким людям можно довериться…

Содрогнувшись, раб опустил глаза.

— Я — добрый христианин… И слыхом ничего не слыхивал о всяких языческих штуках.

— Я говорю с тобой о доверии. А не о язычниках и христианах.

— Вы, викинги, приходите затем, чтобы хватать здесь рабов. А не для того, чтобы выпускать их на свободу…

Шеф нагнулся вперед и постучал по ошейнику.

— Вот это тебе досталось не от викингов. Ну да ладно. Я — англичанин. Разве ты не понял еще этого по моей речи? А теперь слушай хорошенько. Я собираюсь отпустить тебя. Ты же должен найти тех, кто нападает на нас ночью, и сказать им, чтобы они прекратили свои вылазки. Мы им не враги. Их враги остались в Йорке. Если они дадут нам спокойно уйти, — обещаю, мы никого не тронем. А потом ты расскажешь своим друзьям об этом знамени.

И Шеф указал в противоположный угол помещения, где за клубами дыма и пара виднелся выводок полковых шлюх. Те, заметив обращенный к ним жест, поспешно вскочили и растянули полотнище, которое они до того с необыкновенным усердием вышивали. На нем, в обрамлении красного шелка, найденного среди награбленного хлама на одной из телег, из кусков белой полотняной материи, подернутой серебряной нитью, вышит был кузнечный молот с двумя бойками.

— Другая армия — та, которая осталась в Йорке, — воюет под другим знаменем, под знаменем черного ворона, птицы, которая лакомится падалью. Знак, которым отмечают себя христиане, — это знак страдания и скорой гибели. Но наш знак — это знак людей дела. Скажи об этом всем. А сейчас ты получишь от нас залог того, что способен в будущем сотворить для тебя молот… Мы снимем с тебя ошейник!

Раб затрясся от ужаса.

— О нет… Бенедиктинцы, когда вернутся, они же…

— Казнят тебя через страшные муки. Что ж, запомни и передай остальным. Мы предложили тебе свободу — мы, язычники. Но из-за страха перед христианами ты пожелал остаться рабом. А теперь иди!

— Я осмелюсь смиренно просить вас. Прошу вас, не убивайте меня за то, что я сейчас скажу… Но ваши воины опустошают погреба, в которых мы храним мясо. Они лишают нас надежды пережить эту зиму. Если вы не остановите их, то к весне вымрут многие детишки…

Шеф вздохнул. Предстоял тяжелый разговор.

— Бранд, расплатись с этим человеком. Он должен получить деньги. И смотри заплати ему настоящим серебром, а не этими побрякушками, которые чеканит архиепископ.

— Мне заплатить ему?! — взревел Бранд. — Это он обязан мне платить! Как я получу свой вергельд за убитых парней? Да и с каких это пор армия оплачивает свой постой?!

— Армии больше не существует. И никакого вергельда он тебе платить не обязан. Ты и так без спросу гостишь на этой земле… Так что заплати-ка ему. А уж я позабочусь, чтобы ты от этого не обеднел.

Что-то бормоча себе под нос, Бранд принялся распутывать тесьму на кошельке. А распутав, отсчитал шесть серебряных уэссекских пенни.

Раб долго отказывался поверить в то, что произошло. Потом с минуту пялился на монеты, что теперь поблескивали в его ладони, словно бы он никогда не держал в руках таких денег. Впрочем, так оно, скорее всего, и было.

— Я расскажу им, — едва не закричал он. — И о знамени сказать не забуду.

— Если ты это сделаешь и вернешься этой же ночью, я заплачу тебе еще шесть пенни — причем этим ты ни с кем делиться не будешь.

Когда, сопровождаемый воинами, которые должны были отвести его за огни караула, потрясенный раб удалился, Бранд, Торвин и остальные смерили Шефа осуждающими взглядами.

— Будь уверен: ни раба, ни денег тебе не видать, — сказал Бранд.

— Это мы посмотрим… Пока же мне нужны будут две большие сотни верховых. И чтобы лошади под ними были дюжие и кормленые. Выступим сразу после того, как вернется раб.

Бранд с треском распахнул ставню. На дворе вовсю бушевала вьюга.

— И куда тебя на сей раз понесет? — буркнул он.

— Для начала я должен буду вернуть тебе твои двенадцать пенни. Есть у меня и другие цели… — Сосредоточенно насупив лоб, Шеф принялся что-то неспешно выцарапывать на поверхности стола острием ножа.

Бенедиктинцы из обители Св. Иоанна в Беверли, в отличие от братии церкви Св. Петра в Йорке, не были защищены от внешнего мира стенами легионов. Впрочем, взамен этого их данники, а также поселяне, обитавшие на равнинных землях восточной части Йоркширской пустоши, без особого труда могли вывести в поле две тысячи крепких воинов, не считая гораздо более многочисленных легковооруженных копьеносцев и арбалетчиков. В течение всей осени они считали, что набеги пришельцев им не страшны, — с оговоркой, что против них не выступит какое-либо значительное боевое соединение. Но к этому они особо готовились. Ризничий бесследно исчез со всеми наиболее драгоценными реликвиями монастыря, а появившись днями позже, счел необходимым переговорить наедине только с самим настоятелем. Монахи держали в постоянной готовности половину всех своих ополченцев; другим же поручено было надзирать за ходом сбора урожая и заготовками на зиму.

И прошлым вечером у них наконец отлегло от сердца. Лазутчики донесли, что Великая Армия распалась надвое, что часть ее и вовсе пожелала отправиться на юг, то есть вдаль от монастырских владений. И однако в середине зимы ночь в Англии длится от заката до зари шестнадцать часов; а этого вполне довольно, чтобы решительно настроенные верховые сумели одолеть расстояние в сорок миль. Первые несколько миль проводник вел их по извилистым и раскисшим проселочным тропам; в дальнейшем же, когда начались пригодные для верховой езды дороги пустоши, всадники начали набирать скорость. Небольшие задержки каждый раз вызывались необходимостью обойти стороной каждое лежащее на пути поселение. Проводник по имени Тида превосходно справился со своими обязанностями и оставил их лишь тогда, когда на фоне бледнеющего небосвода замаячила остроконечная кровля самой обители. Из сторожевых домишек в тот миг как раз высыпали заспанные рабыни, чтобы начать разводить костры и молоть на утреннюю кашу пшено; с невообразимым писком и причитаниями заскакивали они внутрь, стаскивали с отмахивающихся вояк одеяла, слыша в награду за свое усердие проклятия, которые очень скоро вкупе со всем остальным создавали невообразимый переполох, без которого, похоже, англичане не умели взглянуть в лицо неожиданностям.

Распахнув настежь огромные деревянные двери, Шеф шагнул в обитель, ведя за собой нетерпеливо протискивающихся вперед товарищей.

Обитель встретила их гулкими антифонами монашеского хора, разместившегося по обе стороны нефа и исполнявшего сладкозвучные гимны с призывом Христу явиться на этот свет. Других верующих не было видно, хотя с дверей были сняты засовы. Каждый день возносили монахи хвалебные псалмы, независимо от того, были ли рядом единоверцы. Впрочем, студеным зимним утром на их появление едва ли можно было рассчитывать.

За все то время, что викинги, по-прежнему укутанные в вымокшие одежды, не извлекавшие мечей, если не считать алебарды Шефа, шли вдоль одного из приделов по направлению к алтарю, настоятель не спускал с них оцепеневшего от ужаса взгляда. Неожиданно для себя Шеф почувствовал, как испуганно мечутся его дух и ум, — дух и ум человека, взращенного пред ликом величия Церкви.

Он начал было откашливаться, понятия не имея, что должен сказать в первую очередь.

Позади же него находился Гудмунд, шкипер ладьи, приплывшей со шведского побережья Каттегата, которому были не слишком ясны причины подобного замешательства. Всю свою жизнь живя мечтой, что и ему выпадет счастье потрошить какой-нибудь скопивший громадные богатства монастырь, он не мог допустить, чтобы все сорвалось по вине какого-то недотепы. Нежным движением приподняв молодого воеводу в воздух и поставив его так, чтобы он ему больше не помешал, Гудмунд схватил ближайшего к себе монаха за черную рясу и что есть силы швырнул его на алтарь, достал из-под плаща топор и выразительно вонзил его в перила, преграждавшие мирянам доступ к алтарю.

— Начинайте хватать черные рясы, — прорычал он. — Всех их загоняйте вон в тот угол. Тофи, соберешь эти подсвечники. Франи, я хочу вон то блюдо. Снок и Угги, вы у нас легонькие, видите там наверху статуя? — он указал на висящего высоко над алтарем распятого Христа, взирающего на них печальным взором. — Слазайте-ка за ней и попробуйте заодно снять корону. Сдается мне, она не поддельная… Остальным — перевернуть тут все вверх дном. Забирайте все, что блестит. Я не собираюсь ничего оставлять тем недоноскам, что остались в Йорке. Так, а ты… — И он шагнул в сторону настоятеля, который в этот миг постарался слиться со спинкой своего кресла.

И в тот же миг между ними вырос Шеф.

— Вот что, святой отец, — начал он по-английски. При первых же звуках родной речи настоятель воззрился на него, как ошпаренная ящерица. Был в том взоре и ужас, но еще больше — испепеляющей ненависти. Все колебания улетучились. Шеф подумал о человеческих кожах, которыми покрывали монахи двери своей обители — этой и многих других. О человеческих кожах, сдираемых с живого тела за грех святотатства, за то, что несчастный додумался наложить руки на церковную собственность. И сердце его окаменело.

— Скоро здесь будут твои стражи. Хочешь жить — прикажешь своим людям не совать сюда носа.

— Нет!

— Тогда встречай смерть, — и острие алебарды уперлось настоятелю под кадык.

— Сколько времени вы хотите? — Его трясущиеся руки заметались вокруг алебарды, но не смогли ее оттолкнуть в сторону.

— Немного. А потом можете поохотиться за нами. Вам же захочется вернуть награбленное. Так что делай, как я говорю.

Сзади послышались звуки возни. Гудмунд тащил к алтарю какого-то монаха.

— А вот, по-моему, ризничий, — сказал он. — Правда, утверждает, что ризница у них пуста.

— Это верно. Всю утварь мы припрятали несколько месяцев назад, — произнес настоятель.

— Что припрятано, то не потеряно, — ответил на это Гудмунд. — Начнем с самого молоденького, просто чтобы они поняли, что я не шучу. Одного-двоих без головы оставим, казначей как шелковый заговорит.

— Этому не бывать, — сказал Шеф. — Мы уведем их с собой. Тот, кто следует Пути, не может убивать человека. Это запрещают боги Асы. У нас и так недурной улов. А теперь выведи их так, чтобы стражники могли их видеть. У нас впереди еще долгая дорога.

В рассеивающемся сумраке взгляд Шефа нащупал нечто висящее на стене и представлявшее собой, по-видимому, гладкий лист тонкого пергамента с диковинным узорочьем.

— Что это? — спросил он настоятеля.

— Таким, как ты, эта вещь не нужна. Золота там нет, серебряной рамы — тоже. А называется она mappamundi — карта мира.

Шеф резким движением сорвал карту со стены и засунул ее поглубже под рубаху. Воины уже подталкивали настоятеля и монашеский хор к выходу, чтобы выставить их на обозрение беспорядочной ватаги англичан, едва успевших к тому времени подняться с постелей.

— Нам сюда уже никогда не вернуться, — промычал Гудмунд, крепче стискивая позвякивающий мешок.

— А мы и не собираемся, — отвечал ему Шеф. — Подожди немного и все поймешь.

Бургред, король Мерсии, одного из двух значительных королевств Англии, до сих пор не завоеванных викингами, оказавшись у дверей, ведущих в его покои, чуть помедлил, решил избавиться от изрядного числа сопровождающих и приспешников и позволил стянуть со ступней пропитанные снегом сапоги, заменив их на чудесные туфли из дубленой кожи. Его ожидала приятная минута. По его распоряжению, в покои прибыли тот юноша со своим отцом, а также этелинг Альфред, который должен был представлять здесь своего брата Этельреда, короля Уэссекса — еще одного сохранившего независимость могущественного королевства.

Предстояло им ныне решить судьбы Восточной Англии. Ее король был мертв и не оставил после себя наследника. Народ роптал и питался слухами. Впрочем, не приходилось сомневаться, что если бы Бургреду взбрело в голову пойти на них войной, дабы сделать Восточную Англию частью своей Мерсии, он бы встретил самое яростное сопротивление. И, как часто бывало, англичане вновь принялись бы проливать кровь друг друга. Однако был и другой ход — предложить им в повелители человека местного, человека вполне знатного, который тем не менее всем — и прежде всего войском, с которым он прибыл на родину, — был бы обязан ему, Бургреду; и это бы, пожалуй, они проглотили.

А уж особенно если вспомнить о том, что у этого самого дворянина — и благодарного ему во всем юноши — был столь незаменимый отец! Это ведь не просто человек, это… живая верительная грамота викингов, — вдруг мрачно ухмыльнулся про себя Бургред. Да кто осмелится ополчиться против такого — пусть даже подставного — лица! В сущности же — лица на подставке, вновь сострил король. И молча воздал хвалу тому благословенному часу, когда на растянутых между двумя пони носилках этот человек въехал в его город.

А какой красавицей обзавелся этот Альфгар! И как все было трогательно обставлено: едва пони приблизились, юноша, не дожидаясь, когда расстегнут лямки на носилках, бросился перед отцом на колени и громко выпрашивал его прощения за то, что осмелился жениться без его согласия! Вообще-то паре этой, с учетом испытаний, выпавших на их долю, можно было простить что угодно, однако Альфгару и в голову не пришло уклониться от сыновнего долга. На нем была печать тех чувств, которые рано или поздно возвысят англичан над другими народами. Чувства долга и чести — так бы назвал их он, Бургред. Gedafenlicnis.

А вот что на самом деле шепнул коленопреклоненный Альфгар отцу: «Я женился на Годиве, отец. Я помню, что она моя единокровная сестрица. Но не вздумай об этом болтать: иначе я тут же всем скажу, что ты от пережитого повредился рассудком. А дальше у тебя могут возникнуть неприятности. Знаешь, безрукого человека придушить недолго… И, главное, не забывай: мы же оба твои дети. Если нам повезет, внуки твои станут зваться принцами. Это самое меньшее».

Когда же миновало первое потрясение, Вульфгар порешил, что все не так страшно. Что верно, то верно, настоящий инцест — кровосмесительство, на родном языке. Но что значит подобный пустяк? Вот, например, Трит, его собственная жена, прелюбодействовала с викингом-язычником, и кому до этого было дело? А если у Альфгара и Годивы родится от инцеста дитя, подобно тому, как родилось оно у Зигмунда и его сестры, о чем повествуют нам старинные предания, то оно, во всяком случае, будет не хуже того ублюдка, которого он, как осел, когда-то дал согласие вырастить…

Как только король Мерсии размашистым шагом вошел в комнату, сидевшие в ней мужчины поспешно вскочили и поклонились. Красавица же из Восточной Англии приветствовала его поклоном, исполненным на новый манер, позаимствованный у франков. Двое прислужников, которые до того о чем-то спорили вполголоса, приподняли устеленный одеялами короб с телом Вульфгара и поставили его сначала к стене, а затем, по мановению руки короля, на высокое кресло с ручками, ибо heimnar не смог бы поддержать в равновесии свое туловище. Все остальные, за исключением короля, также расселись.

— У меня есть вести из Юфорвича, — начал Бургред. — Эти вести свежее тех, что принес нам ты, — кивок в сторону Вульфгара, — и вести эти счастливые! Так или иначе, они побудили меня действовать. Ибо по всему выходит, что после сдачи города и короля Церковью…

— Назови вещи своими именами, государь, — оборвал его молодой этелинг из Уэссекса. — Король Элла был вероломно предан людьми, которых он взялся защищать…

Бургред насторожился. Юнец этот, он давно приметил, не отличается особой почтительностью ни к королям, ни к церковным иерархам.

— После сдачи в руки язычников короля Эллы, Рагнарссоны подвергли его лютой участи. В особенности же поусердствовал тот, кого они кличут Бескостным. Как и в случае с твоим бедным государем Эдмундом, — вновь кивнул он в сторону Вульфгара. — И однако казнь эта вызвала разлады среди их войска. До нас дошла странная весть, что казнь будто бы закончилась тем, что тело короля было пробито какой-то гигантской стрелой, пущенной из машины. Из-за этих машин якобы и произошел раздор. Впрочем, нам важно то, что это произошло. Ибо армия викингов отныне расколота на две части.

Мужчины удивленно и радостно хмыкнули.

— Одна их часть покинула Юфорвич и направилась на юг. Часть хотя и меньшая, но вполне боеспособная. Спросим себя, зачем и куда они идут? И я отвечу — идут они в Восточную Англию, идут туда, откуда явились…

— И назад к своим ладьям, — ввернул словцо Альфгар.

— Что же, вполне возможно. Причем сдается мне, восточные англы не захотят мериться с ними силами. Своего короля они уже потеряли, а с ним — в той битве при Стауре — и лучших ратоборцев дружины. Спастись удалось лишь тебе, юноша, и только благодаря твоей беспримерной отваге. Я помню, что все вы твердите одно, — король бросил на Альфреда чуть снисходительный взгляд, — что настало время дать викингам бой… А посему я решил послать в Восточную Англию воеводу, которому дам в придачу крупную дружину. Она будет там его опорой, покуда ему не удастся собрать свое собственное войско… Им будешь ты, юноша, — Альфгар, сын Вульфгара. Родом ты из Норфолка. Твой отец был таном при короле Эдмунде. Твоя семья больше всех пострадала, больше других вынесла потерь. Тебе и поднимать королевство!.. Впрочем, называться твоя страна будет не королевством, а немного по-другому…

Бургред почувствовал, как вцепился в него колючий взгляд этелинга Альфреда Уэссекского: те же лазурные, как у Альфгара, очи, те же белокурые локоны — ни дать ни взять принц королевской крови. И однако ощущалось в нем биение некоей особенной жилки — несговорчивости, что ли. И еще — ума. Ведь оба они понимают, что Восточная Англия может стать камнем преткновения. У Бургреда Мерсийского прав на нее нисколько не больше, чем у Этельреда Уэссекского. Причем тот король, который отвоюет себе сей лакомый кусок, станет неоспоримо сильнее другого.

— Как же будет именоваться мой титул? — осторожно осведомился Альфгар.

— Ольдермен, — спокойно отозвался король. — Ольдермен Норфолка и Суффолка.

— Но ведь это два разных шайра, — возразил Альфред. — Человек не может стать ольдерменом сразу в двух шайрах.

— Времена меняются, — сказал Бургред. — Но вообще-то в том, что ты говоришь, есть своя правда. Со временем, Альфгар, ты сможешь рассчитывать на новый титул. У священников это называется subregulus. Станешь вице-королем. А потому ответь — присягнешь ли на преданность мне и моей Мерсии?

Не говоря ни слова, Альфгар повалился Бургреду в ноги и простер руки между его колен в знак признания его верховенства. Король похлопал его по плечу и легонько обнял.

— Пройдет немного времени, и мы все оформим подобающим образом. А пока мне хотелось знать, вполне ли мы друг друга понимаем. — Он повернулся к Альфреду. — Да-да, юный этелинг, что до тебя, то ты, разумеется, нас здесь не поймешь. Что ж, расскажи своему королю и брату, как обстояло дело. Пусть же он держится своего берега Темзы, а я останусь на другом. Но от севера Темзы до юга Гембера простираться отныне моей стране. Быть по сему.

Бургред сполна насладился напряженной тишиной, сковавшей присутствующих в этот судьбоносный миг, и продолжал:

— Но вести, которые нам рассказывают, и впрямь диковинные. Рагнарссоны, которые были во главе Великой Армии с начала всего похода, остались сидеть в Юфорвиче. А те же, кто с ними порвал, судя по слухам, вовсе не имеют воевод или имеют их в большом множестве. Нам доносят, будто один из воевод — чуть ли не самый важный из них — по рождению англичанин, а по речи своей, как утверждает посыльный, — уроженец Восточной Англии. Что же до его имени, то посыльный лишь мог повторить то, как кличут его викинги, — а они по-английски говорят до того скверно, что я никак не могу взять в толк, каково же настоящее его имя. Викинги называют его Скьеф Сигвардссон. И как же это может звучать по-английски? Или, скажем, на восточноанглийском?

— Шеф! — вдруг вскричала все это время молчавшая красавица. Скорее — выдохнула. А ее глаза, ее чудные глаза с поволокой, вдруг заискрились таким светом, что муж ее уставился на нее так, будто уже примерялся для хлесткого удара розгой. Тем временем тесть ее и отец вытаращил глаза и покрылся красными пятнами.

— А ведь кто-то сказал, что видел его мертвым, — прошипел он.

— Вскоре так оно и будет, — отвечал сын. — Мне нужны люди…

А в двухстах милях к северу от этого места Шеф снова и снова вертелся в седле, чтобы лишний раз убедиться в том, что замыкающие не начали отставать: сегодня колонну особенно важно было удерживать в пределах слышимости. Ибо дорожную грязь, оставленную его отрядом, месил другой, превосходящий его собственный не менее чем вчетверо, но не смевший напасть на них, поскольку в руках Шефа находились заложники, монахи обители Св. Иоанна вместе со своим настоятелем Саксвульфом. Но важно было и не сбавлять скорости, так как, невзирая на утомительный ночной переход, следовало опередить новости об их приближении и тем самым предотвратить любые попытки подготовиться к их приему.

С каждой милей все сильней становился манящий аромат моря. И наконец, когда они одолели небольшой подъем, величаво возвысился перед ними мыс Фламборо, который не спутаешь ни с какой другой приметой. Завидев его, Шеф гиканьем и яростными взмахами заставил прибавить в скорости передних всадников.

Гудмунд отставал от него всего на пару ярдов. Рука его по-прежнему цепко держала под уздцы лошадь настоятеля. Шеф поманил его.

— Сейчас держись рядом. И главное — настоятель должен быть у меня под рукой…

И, зычным окриком заставив припустить рысью своего подуставшего мерина, он нагнал кавалькаду в тот самый момент, когда сто двадцать разбойников с тридцатью заложниками, проделав долгий спуск, вихрем ворвались в неказистые улочки нищего Бридлингтона.

Мигом поднялся переполох. Заметались женщины, прижимая к груди завернутых в грязные пеленки младенцев с посиневшими коленками; мужчины хватались было за копья, но тут же бросали их и припускали что есть к мочи к берегу, надеясь найти спасение в лодках, остовы которых чернели на припущенном снегом грязном песке. Шеф крутился по узким улочкам, постоянно подталкивая вперед в качестве приманки легко узнаваемого в своей черной рясе настоятеля.

— Мир! — вопил он. — Мир! Мне нужен только Ордлаф!

И он, Ордлаф, уже готовился предстать перед ним. Бридлингтонский рив, человек, захвативший в плен самого Рагнара — хотя никому и в голову не пришло отблагодарить его за это. Ошеломленно поглядывая на викингов и бенедиктинцев, он шагнул навстречу врагам. Хочется этого ему или нет, он, староста, принужден был ответить за все.

— Ну-ка, покажи ему настоятеля! — щелкнул пальцами Шеф. — И смотри, чтобы те, кто сзади, ближе не подходили… — Он поманил Ордлафа. — Помнишь? Мы с тобой раз встречались. Когда ты накрыл своим неводом Рагнара.

Спрыгнув с седла и всадив свою алебарду глубоко в песчаную почву, он положил руку на плечо старосты, увлек его в сторону для разговора, подальше от ушей метавшего на них свирепые взгляды настоятеля, и тон взял самый решительный…

— Но это невозможно, — произнес Ордлаф минутой позже. — Из этого ничего не выйдет.

— Почему бы нет? Да, открытое море, и погода дрянная, но ветер-то дует западный.

— Юго-западный с уклоном на запад… — непроизвольно вырвалось у Ордлафа.

— Поймаешь его на левый галс и пройдешь с ним к югу. Дотянешь до самого Сперна. Тут миль двадцать пять, больше не будет. Дотемна будешь на месте. Я же не прошу тебя пересечь океан. А если море переменится — бросим якорь и переждем непогоду.

— Когда будем заворачивать к Сперну, придется идти против ветра. Мы себе руки надорвем…

Шеф многозначительно махнул большим пальцем поверх своего плеча.

— В твоем распоряжении лучшие гребцы всех морей. Можешь усадить их куда надо, а сам будешь стоять сзади у рулевого весла, как большой хозяин…

— Ну, хорошо… А что случится, когда я вернусь сюда, а настоятель пришлет сюда своих людей? Они выпотрошат из меня все кишки!

— Ты же спасешь ему жизнь!

— Что-то я не верю, что ему захочется меня отблагодарить.

— Во всяком случае, ты не обязан торопиться с возвращением. И у тебя будет время спрятать то, что мы тебе заплатим. А расплатимся мы серебром из их монастыря. Твоим же серебром! Это подати, которые они выкачивали из тебя. Спрячь, а потом переплавь. Они в жизни не найдут его следов.

— Хорошо… А почему я должен быть уверен в том, что вы просто не перережете мне глотку? А заодно и моим ребятам?

— Уверен ты быть не можешь. Но выбор у тебя небольшой. Смотри сам.

Рив еще с полминуты колебался. Вспомнил он и Мерлу, двоюродного брата жены, которого без его ведома настоятель превратил в раба. А пуще этого ужаснуло его мгновенное воспоминание о жене самого Мерлы, которой приходится кормить себя и своих детишек брошенным ей подаянием.

— Я согласен, но… Покажите им, будто вы меня заставили силой.

Шеф зарычал как бешеный зверь и со всего размаху стукнул рива по голове. Вытащил из ножен кинжал. Только после этого рив повернулся к своим людям и начал раздавать команды. Те вяло повиновались: начали ставить мачты, выволакивать из сараев паруса. Плотным строем викинги спустились к воде, толкая перед собой пленников. А всего в пятидесяти ярдах за их спинами пятьсот английских верховых изнемогали от желания вырезать маленький отряд до того, как он скроется в море вместе с заложниками, но мечи, занесенные над тонзурами, убедили их этого не делать.

— Удержи их, — приказал Шеф настоятелю. — Обещаю, что половина твоих людей будет освобождена, как только мы окажемся в лодках. А остальные вместе с тобой отплывут на ялике после того, как мы выйдем в море.

— Надеюсь, ты соображаешь, что сейчас мы теряем всех лошадей, — угрюмо проронил Гудмунд.

— Один раз ты их своровал. Своруешь еще разок…

— …а в устье Гембера мы входили на веслах, когда смеркаться начало. Приглядели безопасное местечко и втащили лодки на берег для ночлега. А утром гребли вверх по речке, пока не встретились с вами. Мы и улов с собой захватили…

— И каков он? — осведомился Бранд, заседавший среди членов этого совета.

— Я уже успел его взвесить, — объявил Торвин. — Дарохранительницы, подсвечники… потом эти коробочки, в которых христиане хранят фаланги пальцев своих святых, эти штуки для разжигания ладана… и еще монеты. И много монет. Я думал, что монахам-то уж не полагается стяжать блага этого мира, однако Гудмунд уверяет, что у них у всех звенят кошельки — стоит их только потрясти хорошенько. Итак, даже за вычетом того, что он отдал рыбакам, у нас все равно остается… девяносто фунтов серебра… И главное, у нас есть золото. Та корона, которую вы сорвали с их Бога, оказалась из чистого золота. Причем на вес очень тяжелого. И блюда эти — тоже. Это еще четырнадцать фунтов. Мы исходим из того, что фунт золота ценится дороже фунта серебра в восемь раз. Значит, это можно посчитать за восемь стоунов серебра: и получаем еще центнер, который надо прибавить к твоим девяноста двум фунтам.

— Итого — двести фунтов, — задумчиво произнес Бранд. — Теперь нам нужно все распределить по кораблям. А дальше пусть все решает команда.

— Нет, — не согласился Шеф.

— За последние дни ты другого слова не сказал, — заметил Бранд.

— Это потому, что я знаю, что надо делать, а другие ничего не хотят смыслить. Деньги эти — не для дележа. Это наша армейская казна. Для этого я за ними и ходил. Поделим мы их — и каждый чуточку станет богаче. А я хочу, чтобы все мы вместе разбогатели по-настоящему.

— Если ты сумеешь это объяснить воинам, — сказал Торвин, — думаю, они с тобой согласятся. Это ведь ты добыл эти деньги. Тебе и решать, как толковее их использовать.

Шеф извлек из-за пазухи mappamundi, которую сорвал с монастырской стены.

— Взгляните-ка на эту штуку, — сказал он.

Дюжина викингов склонилась над огромным листом тонкого пергамента. Постепенно на лицах обозначилась разная степень недоумения.

— Может кто-то это прочесть? — спросил Шеф, указывая на неразборчивые чернильные каракули.

— Вот здесь, в середине, — сказал Скальдфинн, жрец Хеймдалля, — там, где картинка, — написано «Иерусалим». Это священный город христиан.

— Как всегда, ложь, — сказал Торвин. — Смотрите — эта черная кайма, по всей видимости, обозначает океан… огромное море, которое омывает Мидгард. Таким образом, они хотят доказать, что их священный город лежит прямо в середине мира. Этого и следовало ожидать…

— Смотрите-ка лучше по краям, — рявкнул Бранд. — Может, там найдутся места, которые и нам известны. А если они и насчет них наврали, то вся эта штука ничего не стоит, и тогда Торвин прав.

— Тут написано: «Dacia et Gothia», — прочитал Скальдфинн. — «Gothia»… Должно быть, они имеют в виду страну Gautar, которая южнее шведов… Хотя, быть может, так они называют Готланд. Но ведь всем известно, что Готланд — это остров, а здесь он — часть материка. А дальше… дальше у них находится… Болгария.

Члены совета разразились дружным хохотом.

— Болгары воюют с императором греков, в Миклагарде, — провозгласил Бранд. — Да от гаута до ближайшего болгарина два месяца пути!

— А по другую сторону от Готии написано «Slesvic». Ну, это хоть ясно. Мы знаем с вами, что Шлезвиг — это датская земля… Но здесь еще кое-что приписано: «Hie abundant leones». А это значит — «Здесь обитает множество львов».

Викинги так и покатились со смеху.

— Бывал я на рынке в Шлезвиге — не меньше дюжины раз, — кричал Бранд. — И встречал людей, которые говорили, что встречались со львами. Это такие огромные кошки, водятся они в жаркой стране, южнее Сардинии. Но уж в Шлезвиге точно львов отродясь никто не видывал. Зря только старался, когда сюда волок эту… как ты ее называешь… маппу. Сплошная галиматья, как и все, что христиане почитают за мудрость.

Но Шеф продолжал пытливо водить пальцем по строкам, бормоча под нос буквы, которым кое-как обучил его отец Андреас.

— Тут попадаются и кое-какие английские слова. И рука их написала другая. Вот здесь написано «Suth Bryttas» — южные бритты…

— Он имеет в виду бретонцев, — объяснил Бранд. — Они живут на большом полуострове по другую сторону Английского моря.

— А это ведь не настолько неверно. Значит, иногда тарра говорит правду. Взгляни-ка вот сюда…

— Все равно мне не понять, как мы собираемся там разбогатеть, — сказал Бранд. — Ты же обещал в скором времени этим заняться.

— Разбогатеем мы не там, — Шеф свернул пергамент и отбросил его в сторону. — Но эта вещь поможет нам это сделать. Нам еще надо набрать множество важных сведений. Вспомните — если бы в тот день, когда мы попали в пургу, мы бы не знали, где находится Рикколл, мы бы потеряли друг друга из виду, а керлы с удовольствием перерезали бы нам глотки. Когда я выступил в Беверли, я знал только направление, но в жизни бы не нашел монастырь, не будь с нами проводника, объездившего все дороги в округе. А Бридлингтон и того человека, который согласился нас вытащить из западни, я отыскал только потому, что однажды уже побывал на этой дороге… Теперь понимаете? Каждый из нас знает не так и мало, но держит наше знание в своей голове. И ведь нет такого человека, который бы смог нам ответить на все вопросы. Эта тарра может стать ларцом, в котором бы хранились знания, важные для множества разных людей. Теперь, если нам понадобится, мы сможем отыскать дорогу в страну, в которой никто из нас не бывал. Мы сможем заранее выбрать направление, даже прикинуть расстояние…

— Значит, тарра — это теперь наша голова, — резко вклинился Бранд. — Отлично. А теперь поведай нам, как мы разбогатеем.

— У нас есть еще одно очень ценное приобретение, — сказал Шеф. — И уж им-то мы обязаны не христинам. Торвин вам все расскажет. Я выкупил его сам. А передал мне его Мунин — ворон Одина. Недешево оно мне обошлось. Покажи им, Торвин…

Из-под исподней рубашки Торвин вытащил тонкую квадратную дощечку, испещренную крохотными руническими письменами. Каждая из буквочек была выцарапана ножом, а затем залита красной краской.

— Это загадка. Тот, кто загадку отгадает, найдет кладовые Редвальда, короля Восточной Англии. Вот что искал там Ивар прошлой осенью. Но тайна эта ушла в могилу вместе с королем Эдмундом.

— Королевские кладовые… — протянул Бранд. — Да, этим можно заняться… Но сначала нужно решить эту загадку.

— Вот тут нам и пригодится mappa! — твердо произнес Шеф. — Если мы начнем записывать все ценное, что нам удастся узнать, то когда-то по крупицам наберем все сведения, необходимые для решения загадки. А если не станем записывать, то в один прекрасный день, когда мы получим самые последние сведения, мы забудем, что было вначале… И это еще не все… — Внезапно образы памяти застили ему взор. Он вспомнил, как распростерлась под ним земная поверхность. Из всех людей такой она являлась только ему… — Вот взять, к примеру, эту тарра. Тут же сокрыта одна великая премудрость… Ты словно рассматриваешь мир, сидя на облаке. И он у тебя весь как на ладони. Так, наверное, его орел видит. И в этом заключается истина…

Шведский шкипер Гудмунд вывел викингов из задумчивости:

— Нам пока рано что-то рассматривать или искать. Сначала нужно решить, куда мы двинемся дальше.

— Правильно, — поддержал Бранд. — Но еще важнее решить, кто этой армией руководит. И по каким законам она живет. Когда все мы входили в состав Великой Армии, то придерживались нашего старого hermanna lug — устава воина, — завешанного нам предками. Но потом Ивар Бескостный его преступил — а теперь нам и самим не хочется к нему возвращаться… И хоть вижу я, что не все средь нас носят такие подвески, — он бросил многозначительный взгляд на Шефа и Гудмунда, — однако ж я все равно считаю, что следует нам жить по одному закону. И пусть закон этот зовется Vegmanna lug — законом людей Пути. Первым же шагом к этому будет решение, принятое на общем сходе воинов, которое должно определить, кому войско доверит вершить над собою власть и устанавливать законы…

Все принялись обсуждать сказанное, а тем временем внимание Шефа, как часто с ним случалось, полностью переключилось с завязавшегося спора на дела совсем другие, занимавшие его куда более этих… Он уже знал, как им надо поступить: как можно скорей уйти из Нортумбрии, дабы обезопасить себя от Рагнарссонов; стремительно пройти через земли Бургреда, могущественного повелителя Мерсии, и утвердить свою власть над лишенной правителя Восточной Англией, предложив населению защиту в обмен на содержание и подати. Защищать они их будут от других королей, от жадности настоятелей и епископов. А размер податей спустя совсем недолгое время должен удовлетворить даже аппетитам Бранда.

А пока ему еще надо поломать голову над этой картой, маппой. Да и над этой загадкой… И самое главное, уж если суждено армии Пути ломать хребты всякому дикому зверью, то он обязан обеспечить ее новым оружием. Новыми машинами…

Когда же в сознании его стали вырисовываться контуры новой катапульты, в его блуждающую мысль внезапно вклинился чей-то голос, который упорно доказывал, что в совете войска необходимо предусмотреть несколько мест для родовой знати.

И тогда одно из них достанется его отцу Сигварду, который в последний момент со своими командами нагнал уходящую из Йорка колонну. Но ему, Шефу, было бы лучше, если б тот остался там, где был. Так же как и его сынок с лошадиной челюстью — Хьёрвард. Впрочем, может, им и не придется встречаться. Возможно, армия не одобрит этого решения о ярлах…

И тут Шеф вновь задумался над тем, как ему совладать с тем громоздким, многопудовым противовесом… Пальцы Шефа ощутили знакомый зуд. Они истосковались по молоту.

За четыре последующие недели тоски этой порядком поубавилось. И вот он стоит подле собственной катапульты, неподалеку от бивуака, разбитого Армией Пути на зиму. Впрочем, если бы сыны Ромула могли видеть эту катапульту, они бы ее не узнали.

— Ну, опускайте, — крикнул он восьмерым своим помощникам.

Длинный рычаг, скрипя, скользнул в ожидавшие его руки. В кожаной праще, подвешенной на двух крючках, лишь один из которых был закреплен, раскачивалось теперь десятипудовое ядро.

— Натяните! — скомандовал Шеф. И тогда восемь дюжих викингов, стоявших у другого рычага катапульты, налегли всем своим могучим весом на канаты и изготовились к решающему усилию. Шеф почувствовал, как рычаг, представлявший собой отпиленную над самой палубой мачту ладьи — а было в той без малого шестнадцать футов, — вздыбившись под действием двух сил, начал потихоньку поднимать его над размягшей землей.

— Налегай!

Викинги дружно повиновались, вложив в этот рывок вес собственного тела вкупе с мощным усилием мышц спины, и сделали это до того слаженно, что, любуясь на них, можно было вообразить, будто эти великаны лихо брасопят рей корабля где-нибудь в волнах коварной Атлантики. Короткий рычаг катапульты мигом сиганул вниз. А длинный взмыл ввысь. Праща с ужасающей скоростью прочертила в воздухе круг, в заданной точке сорвалась с одного из колец, расслоилась и вмиг опустела.

Ядро воспарило в хмурые небеса. Потом, дойдя до крайней точки траектории, оно, казалось, застыло в неподвижности, пока наконец не кануло вниз, зарывшись в мягкую разжиженную почву. Место падения было от места взлета шагах в двухстах пятидесяти. Туда тотчас же устремились с десяток одетых в лохмотья людей, во что бы то ни стало желая быть первыми у диковинной глыбы и завладеть ею навсегда.

— Опускай! — во всю мощь легких заорал Шеф. Его подчиненные, как обычно, даже не оглянулись. Наблюдая за суматохой на другом конце полигона, они гикали, резвились, поздравляли друг друга хлопками по спине.

— Чтоб мне провалиться, да оно на целый фарлонг садануло, — промычал Стейнульф, один из рулевых Бранда.

— Опускай! Мы сейчас проверяем не на дальность, а на скорость! — взревел Шеф. Наконец викинги соблаговолили обратить внимание и на него. А один из них, судовой повар Ульф, вразвалочку подойдя к Шефу, любовно постучал его по спине.

— Да подтереться бы ей, твоей скоростью, — дружелюбно пробубнил он. — Надо будет заработать быстрее — не бойся, сделаем. А сейчас — пора бы уж об обеде подумать…

Его приятели ответили согласными кивками и начали собирать свои куртки, повешенные на подпорки катапульты, из-за которых вся конструкция слегка смахивала на виселицу.

— И развлеклись, и дело сделали, — заявил гебридец Кольбейн. Новообращенный, он щеголял ныне фаллосом, амулетом Фрейра. — А завтра вернемся. Надо же и о желудке не забывать.

Шеф смотрел, как удаляются они к изгороди, за которой одна к другой лепились палатки и грубо крытые сараи, и сердце его изнывало от бессильной ярости.

Замысел этой новой конструкции он позаимствовал у рыбаков Ордлафа, когда те натягивали снасти на мачте своего суденышка. Та исполинская машина, что три месяца тому назад одной выброшенной глыбой вдребезги разбила Рагнарссонов таран, мощью своей обязана была противовесу. Сам же противовес ценой неимоверных усилий подтягивали с помощью лебедки. В конце концов, сила противовеса лишь вмещала в себя сумму усилий тех людей, что вращали колесо лебедки.

Итак, зачем же одну силу подменять другой? Не лучше ли вместо этого расставить людей у короткого рычага, чтобы они по команде опускали его вниз? Ведь с небольшими камнями вроде тех, которым они смогли кое-как придать условно округлую форму, эта новая машина — викинги прозвали ее камнетолкалкой — справлялась просто на славу.

Метала она снаряд почти по прямой траектории, так что можно было брать прицел с погрешностью всего в несколько футов. Выбрасывамые ею валуны превращали в буквальном смысле в прах все, что ни попадалось им по пути: растирали в порошок камни, кромсали, словно нежную кору, шиты из крепкого ясеня. Вскоре, узнав, как извлекать из этой машины наибольшую для себя выгоду, они постепенно довели дальность выстрела до четверти мили. А кроме того, он был уверен, что, сделай они так, как было велено, он сумел бы выбросить в воздух до десяти валунов за то время, пока кто-то досчитал бы до ста.

Однако этот отряд и не мыслит себе катапульту в качестве орудия. Для них это всего лишь игрушка, которая сгодилась бы, скажем, тогда, когда нужно будет продырявить частокол или стенку. Но в остальном служащая недурным подспорьем, чтобы разогнать скуку бесконечного зимовья, тем более такого, при котором даже традиционные зимние забавы викингов, как-то: лихие вылазки в соседские деревушки за девками и лишней добычей, — находились под строжайшим запретом.

Однако этим метателям когда-то придется иметь дело с вполне серьезными целями. С кораблями. Да и с целыми армиями. Любопытно, как поступит изготовившийся к атаке строй, когда на него обрушится смертоносный камнепад, а приводящие его в действие люди будут явно недосягаемы для стрел лучников.

Внезапно он почувствовал на себе пытливые взгляды. Исходили они от сбившихся в кучку скалящих зубы от смущения и любопытства рабов. То были беглецы из Норфолка и из Мерсии, которых согнал в эту местность, лежащую на стыке двух королевств на узком клочке пустынной топкой земли между Нином и Уэлландом, необыкновенный слух, будто бы захватчики готовы навсегда избавить их от ненавистных ошейников, а заодно сытно кормить при условии добросовестной службы. Им даже посулили, хотя они отказывались пока в это поверить, что они не будут закабалены и тогда, когда сгинут их хозяева.

Каждый из оборванцев теперь прижимал к себе десятипудовые камни, которые в течение всего прошлого дня они усердно обтесывали по краям с помощью самых ненужных Торвину зубил.

— Молодцы, — похвалил их Шеф. — А теперь выройте колышки, разберите машину, снимите перекладину и заверните все это в парусину.

Рабы переминались с ноги на ногу и нерешительно поглядывали друг на друга. Потом, подталкиваемый остальными, вперед выступил один из них и, запинаясь и потупя взор в землю, промямлил:

— Мы вот тут подумали, хозяин… Ты ведь сам-то из Эмнета, понимаешь… Ну, говоришь, как мы, и все такое…

— Давай по делу…

— Мы вот все хотели попросить тебя… коли ты сам, значит, из наших… может, дашь хоть разок стрельнуть?

— Мы же все сами видели! — не выдержал другой. — Нас, знамо дело, такой говядинкой, как викингов, не потчуют, но налечь на лямку мы можем…

Шеф обвел пристальным взглядом возбужденные лица, изморенные недоеданием тела. А почему бы и нет, подумал он внезапно. Всегда исходишь из того, что главное в такой работе — это мышцы и собственный вес. Да ведь и без слаженности тоже не обойтись. И кто знает, не заменит ли дюжина худосочных англичан восемь гигантов викингов. В ратном деле такому не бывать. Зато эти бывшие рабы со всей прилежностью будут исполнять то, что им велено.

— Отлично, — сказал он. — Сделаем пять пробных попыток… А потом поглядим, сколько вы выбросите булыжников, пока я насчитаю пять двадцаток…

Англичане заулюлюкали, запрыгали от радости и стремглав припустили к машине.

— Обождите-ка. Мы с вами сейчас устроим проверку на скорость. Значит, так, правило первое: камни складывать кучно, чтобы больше чем на шаг от рычага не отходить. Запомните еще вот что…

Спустя час его новые подчиненные были отпущены с указанием разложить по местам части того, что отныне называли они «нашей машиной». А Шеф с задумчивым выражением прошествовал в шатер, разбитый Ингульфом и Хандом. Там сейчас лежали больные и раненые. Ханд вышел ему навстречу, отирая с рук пятна крови.

— Как они? — поинтересовался Шеф. Речь шла о жертвах его второго детища — катапульты с раскруткой, или вращательницы, как называли ее северяне, том самом гигантском арбалете, что подарил желанную смерть королю Элле.

— Живы. Один без трех пальцев остался. А мог бы и все предплечье потерять, да и руку, если на то пошло. Другому всю грудную клетку разворотило. Пришлось Ингульфу его разрезать, чтобы из легкого осколок вынуть. Но оно теперь быстро заживает. Я сейчас только понюхал его швы. В порядке, нагноений нет. Слушай, это уже второй случай за четыре дня. В чем там дело?

— Машина не виновата. Все эти норвежцы… Мощные ребята, силушку свою любят. До предела закрутят передачу — а потом один обязательно плюхнется на рычаг грудью, чтобы еще поворотик выгадать. Ну а пружина срывается — и кто-то обязательно калечится.

— Значит, тут не в машине дело, а в людях?

— Ну конечно. На самом деле люди мне нужны такие, чтобы делали ровно столько поворотов, сколько им сказано, и ни единым больше. И вообще бы слушались…

— Таких в лагере немного…

Шеф пристально посмотрел другу в глаза:

— Особенно тех, которые по-норвежски не знают.

Семена его мыслей упали на подготовленную почву.

Вскоре над лагерем сгустились зимние сумерки. Вечерами он сидел и работал при свете свечей над новой маппой — картой Англии, — Англии, какой она была на самом деле.

— Поесть, конечно, ничего не оставили? Только ржаную кашу?

Ни говоря ни слова, Ханд протянул ему миску.

Сигвард чувствовал себя не в своей тарелке. Жрецы Пути, святилище, увешанная рябиной ограда капища; тут же копье, воткнутое в землю, и разожженный костер. Мирянам снова велено было оставаться снаружи. В мутном полумраке под парусиновой крышей шатра виднелись очертания только шести жрецов в белых тогах. Их взгляды устремлены к нему, Сигварду, ярлу с Малых островов.

— Настала пора, Сигвард, — произнес Фарман, — нам наконец получить внятное разъяснение: почему ты так убежден, что именно ты отец Шефа?

— Так говорит он сам, — сказал Сигвард. — Да и все так думают. Да и мать его об этом говорит — она-то уж знает! Понятно, она могла его где-то нагулять, когда смылась от меня, — девка первый раз без присмотра осталась. Так что могла немножко порезвиться. — Оскалились желтые клыки. — Но я так не думаю… Она все-таки леди…

— Мне кажется, самое главное я знаю: ты похитил ее у мужа. Но одно я никак не могу взять в толк. Она от тебя улизнула — во всяком случае, так нам рассказали… Ты что же, всегда так беспечно обходишься со своими пленницами? Как ей удалось сбежать? И как она умудрилась вернуться назад к мужу?

Сигвард задумчиво почесал челюсть.

— Двадцать лет уж минуло. А история, правда, вышла забавная. Я ее и сейчас хорошо помню… Случилось это так. Мы возвращались из южного похода. Сходили мы так себе, и на обратном пути я решил: а что, если заглянуть в Уош и там порыскать… Дело обычное. Пристали к берегу — и вперед. И вышли на деревеньку эту, на Эмнет. Увели с собой столько народу, сколько сумели… И была среди них танова жена — имени ее сейчас не помню… Но вот саму ее я не забыл. Красавица была. Я решил ее для себя оставить. Мне тогда было тридцать, ей двадцать. А это как раз то, что требуется. У нее уже тогда был ребенок, стало быть — уже драная. Только вот сдается мне, с мужем у нее не все ладно было. Поначалу-то она, как волчица, когти распускала, но это дело обычное — мне к этому не привыкать… Они всегда так себя ведут, чтобы показать, что они не шлюхи. А когда до нее дошло, что выхода все равно другого нет, — тут уж она разошлась… Я там один фокус ей показал — так она, когда ее черед наставал, аж в воздух подскакивала, со мною вместе…

Торвин досадливо фыркнул. Фарман, одной рукой придерживая засушенный пенис жеребца, который являлся таким же атрибутом его культа, каким служил молот самому Торвину, взмахом руки заставил его не перебивать.

— Но ладью качает, так что особенно не нарадуешься… Мы немного прошли на север вдоль берега, и я стал присматривать какое-нибудь славное местечко — устроить там strandhugg. Разжечь костры, разогреться, нажарить говядины, выкатить пару бочонков пива, ну и поразвлечься напоследок. Чтобы ребята перед океаном зарядились хорошим настроением. Но наказал им, заметьте, быть начеку — хоть вокруг англичане, но все же… И, значит, углядел я такое местечко. Полоска песка, со всех сторон высоченные утесы. Через лощину туда протока вела. Я расставил там дюжину бойцов на всякий случай, чтобы девки пойманные не сделали ноги. И по человеку — на каждый склон утеса, раздал им горны, чтобы трубили, если покажется дружина, которую в погоню за нами послали. Утесы были крутые, и я им выдал еще по веревке — к кольям привязаться. Ну и если англичане бы за нас взялись, они бы тогда дули в горны, парни, которые у ручья стояли, бросились бы на подмогу, а сами горнисты по веревкам бы спустились. И потом, все ладьи — а у меня было тогда три штуки — мы, как коней, поставили на перевязь: нос укрепили на берегу, а с кормы сбросили якорь. Если б возник переполох, нам и нужно-то всего было, что всем запрыгнуть внутрь, ошвартовать носовую часть да сняться с кормового якоря. Но главное, что весь берег у меня за семью печатями был, как тайны монахини…

— Да уж ты знаешь, что говоришь, — пробурчал Торвин.

Сигвард опять осклабился от удовольствия.

— Так, как я, никто этого не знает, если только он не архиепископ…

— И все-таки леди от тебя убежала, — напомнил ему Фарман.

— Что верно, то верно… Сперва мы с ней позабавились. Один раз, потом другой, прямо на песке. Начало темнеть. Я решил ее по кругу не пускать, но ребята в гот момент как раз резвились с дюжиной других молодиц, и я почувствовал, что могу им помочь… Ха! Мне ж тогда всего тридцать было. Поэтому я столкнул ладью в воду, одежду свою оставил на песке, а сам забрался с ней в посудину. Потом отмотал кормовый канат — может быть, ярдов на тридцать, наложил узел, оставил ее в ладье, а сам нырнул в море и поплыл к берегу. Помню, все не терпелось мне добраться до одной полной светлой девахи. Уж больно сладко она мычала… Ну а спустя какое-то время сижу я, жареные ребра обгладываю, эль из кувшина потягиваю, — как вдруг люди мои загалдели. Поднимаю голову и вижу в темноте, за кострами нашими, какую-то огромную тушу… Мы решили, что это кита на пляж выбросило, подбежали поближе, но оно вдруг как захрипит, как прыгнет на одного из наших, что впереди был… Он еле успел ноги сделать. Мы похватались за оружие. Я тогда подумал, что это, наверное, hrosswhale… кит такой… Моржом его иногда называют. И прямо в этот момент на одном из утесов тоже поднялся шум. Слышу, что один из парней, Стиг, зовет на помощь. Поняли? Не в горн дудит, а помощи просит! И точно, показалось мне, словно он там с кем-то бьется. Я взялся за веревку и полез наверх. Думаю, кто же это мог быть…

— И кто же там оказался?

— Когда я вскарабкался — никого! Но парень чуть не слезами обливается и говорит — на меня, дескать, скоффин напал…

— Скоффин? — спросил Виглик. — А это еще кто такой?

Скальдфинн от души расхохотался:

— Ты бы чаще старых кумушек слушал, Виглик! Скоффин — это нечто противоположное скуггабалъдуру! Первое — это помесь лиса и кошки, а второе — кота и лисицы…

— Тут уже полный переполох начался, — продолжал Сигвард. — Я сказал Стигу, чтобы не валял дурака, оставил его стоять на месте, а сам по веревке спустился на берег и приказал всем грузиться в ладьи… Но когда мы столкнули их в воду, я хватился своей леди. И ее с нами не оказалось. Мы обыскали весь берег. Я перетолковал с ребятами, что протоку сторожили, — они, пока мы готовились к отплытию, ни на дюйм не отходили, клялись, что никого не видели. Я снова забрался на утесы — сначала на один, потом на другой. Никто из часовых ничего не замечал. Тут уж, не знаю почему, меня такая злоба разобрала, что я взял и скинул с утеса Стига за то, что расквасился, как баба. Малый сломал себе хребет да и сдох на месте. Пришлось по возвращении домой мне за него вергельд родичам уплачивать. А женщину ту до прошлой осени я так ни разу и не видел! Но в этот раз у меня работы было столько, что я даже забыл ее расспросить…

— Ауе! И то правда! — не унимался Торвин. — Известна нам твоя работа. Но это работа Бескостного…

— Ты что же — христианин? Что ты скулишь?

— Получается, — перебил их Фарман, — что она могла в этой неразберихе просто-напросто уплыть. Ты-то сам поплыл к берегу…

— Тогда уплыла она во всех своих юбках, потому что одежда с берега тоже исчезла. И плыть-то ей пришлось бы не к берегу, а долго-долго по темному морю, чтобы утесы обогнуть. Потому как на берегу ее не было, я вам ручаюсь.

— Байки, так я и поверил! Чешуйчатый кит. Скоффин… Женщина, которая исчезает, а потом появляется вновь; да еще на сносях… — бубнил Фарман. — Нет, тут должно быть объяснение! Хотя, возможно, объяснений этих может быть несколько…

— Вы, понятно, все думаете, что это не мой сын, — сквозь стиснутые зубы прохрипел Сигвард. — Считаете его сыном одного из ваших богов!.. Что же, я скажу вам одну вещь. Я, кроме Ран, богини, которая живет в морской пучине и встречает там потонувших мореходов, других богов не чту. А Горний мир, о котором вы твердите, все эти ваши видения — в лагере все молотят языками о Пути… Меньше надо крепкого эля пить и жрать кислой пищи. А бред — дело заразное, один бредит, а другой и все остальные за ним начинают сочинять истории о своих разговорах с богами, только чтобы от других не отставать… Это все такая же чушь, как и россказни о скоффинах. Мальчишка — мой сын! Он похож на меня. И внешне, и поведением. Я сам так же себя вел, когда молокососом был…

— Он ведет себя как мужчина, — зарычал Торвин. — А ты ведешь себя как дикий зверь в пору течки у самок! И знай, что хоть ты за всю свою жизнь, похоже, ни разу ни о чем не пожалел и не понес наказания за свои злодейства, таким, как ты, положен свой удел… Один из наших поэтов вот какую песню сложил о Хеле:

Сигвард вскочил, сжал ладонью рукоять меча.

— А я тебе расскажу стих покраше этого. Скальд Бескостного сложил его в прошлом году на смерть Рагнара.

Вот песнь, достойная дренгра — воина! Достойная того, кто не боится ни жизни, ни смерти. И для него всегда найдется место на пиру Одина, плевать, скольких женщин он заставил стенать… Это поэзия для викинга! А не для размазни и слюнтяя…

В наступившей тишине мягко заговорил Фарман:

— Хорошо, Сигвард… Мы благодарим тебя за твой рассказ. Мы помним, что ты — ярл и член нашего Совета. И учтем, что ты живешь по закону Пути, что бы ты сам ни думал о нашей вере…

И он дернул за веревочку. Пола шатра приоткрылась, и Сигвард вышел из капища. Жрецы склонились друг к другу и вполголоса начали обсуждение.

На поиски сокровищ Армия Пути выделила отряд, который выступил спустя неделю после Совета. Совет армии отверг предложение сняться всему войску с насиженного места, поскольку, во-первых, необходимо было позаботиться о сохранности кораблей, уткнувшихся в ту пору носами в берега Уэлланда, а во-вторых, лагерь мог не только поддерживать очаги, которые еще не раз пригодились бы в оставшиеся недели зимы, но и служить складом для запасов съестного. Да и нужно было считаться с тем, что многие члены Совета с прохладцей относились к страстной убежденности Шефа в том, что карта его хранит ключ к будущему процветанию нескольких поколений.

С другой же стороны, не вызывало сомнения, что командой с пары кораблей здесь не обойдешься. Королевство Восточная Англия прекратило свое существование, а все лучшие его ратники и воинственные таны были мертвы. Однако сохранялась опасность, что, подстрекаемая одним видом викингов, ненависть англичан могла дорого обойтись небольшому отряду. Местным керлам ничего не стоило собрать ополчение, во много раз превосходящее силы врага. В связи с этим Бранд пробурчал, что, хотя вся затея от начала и до конца могла оказаться пустой блажью, ему отнюдь не хотелось бы проснуться от стука вываленных перед его лагерной палаткой голов своих земляков. В конце концов Шефу было позволено набирать себе добровольцев. В чем тот не испытал ни малейших осложнений: бесконечная тоска зимовья была ему надежной помощницей.

Отряд включал тысячу верховых — восемь больших сотен и еще сорок человек, — которые, по заведенному меж ними обычаю, держались каждый при своей команде; сотню пони, навьюченных палатками и постелями, мясом и элем, вели под уздцы англичане-трэли. Однако посреди колонны наблюдалось новшество: караван телег тащил на себе канаты, перекладины, балки, колеса и рычаги, причем каждая из балок была особо помечена зазубринами, чтобы облегчить дальнейшую сборку. Была здесь дюжина камнетолкалок и восемь врашательниц — все до единой машины, которые Торвин и Шеф успели соорудить за время постоя. Оставь они их в лагере, о них тут же бы позабыли, забросили, а при случае и разобрали бы на дрова… Уж слишком много было вложено в них труда, чтобы допустить нечто подобное.

Возле телег толклись трэли, беглецы, что стекались в лагерь со всей округи, причем к каждому орудию прикреплен был особый отряд, возглавляемый назначенным Шефом человеком из той первой дюжины. Такое положение дел вызывало глухой протест викингов. Спору нет, в армии должно быть подразделение трэлей. Надо же кому-то копать отхожие места, разжигать костры, чистить и кормить лошадей… Но повесить себе на шею этакую ораву? Ведь они и жрут поровну со всеми! Да еще пообещать им, что после всего этого их отпустят на волю?! Даже приверженцам Пути никогда бы в голову не пришло, что существо, не знающее норвежского, могло стать их полноправным товарищем. Да и сам Шеф остерегался заявить об этом вслух.

Падде же и прочим командирам закрепленных при машинах отрядов он втолковал, что лучше пока не высовываться самим и тем более не позволять это делать своим людям. Если викинг хочет, чтобы трэль размолол для него мясо или расчалил палатку, — пусть так и будет. А уж если совсем неохота этого делать, тогда надо не попадаться им на глаза.

И все же Шефу хотелось, чтобы новобранцы почувствовали перемену в жизни. Они должны гордиться той быстротой и проворностью, с какой принимались они за дело, крутили колеса, вращали рычаги.

Чтобы выделить их из общего числа, членам орудийных отрядов велено было одеться в одинаковые короткие куртки, сделанные из грубой мешковины серого цвета, которые они носили теперь поверх тех лохмотьев, в которых впервые появились в лагере. А на куртке, и спереди и на спине, каждый трэль тщательно выткал полотняный молот с двумя бойками. Каждый, далее, подпоясан был ремнем или на худой конец веревкой, за нее затыкались ножи — если они вообще были.

Может, все и получится, размышлял Шеф, глядя на ни шатко ни валко катящиеся вперед телеги. Спереди и сзади от них плелись викинги, а трэли в куртках бодро вышагивали посередине. Уже сейчас с катапультами они управляются куда расторопнее, чем викинги, которых они заменили. Да и зимой, в этот промозглый морозный день, они выглядят молодцами.

Странный звук прорезался в воздухе. Один из трэлей, Квикка, появившийся в лагере совсем недавно — он бежал от своих хозяев из обители Св. Гудлака в Кроуленде — и вышагивающий теперь впереди всего обоза, заиграл на своей волынке, к которой относился с необычайной трепетностью. Теперь именно за ним, волынщиком, вовсю раздувавшим щеки и проворно перебиравшим лады костяной трубки, подтягивался весь караван. Товарищи его оживились и зашагали еще дружнее. Некоторые даже начали задорно присвистывать.

Внезапно викинг из передового отряда развернул своего коня и, ощерясь своими длиннющими зубами, с мрачной миной подъехал к музыканту. То был Хьёрвард Сигвардссон. Его единокровный брат… Общий же их отец так стремительно изъявил свое желание участвовать в розысках сокровищ суффолкских королей, что устранить его присутствие сразу стало невозможно; он был зачислен в этот поход даже быстрее Торвина и охочих до наживы гебридцев, быстрее, чем долго колебавшийся Бранд… Хьёрвард тем временем рысью подлетел к волынщику, уже наполовину с угрожающим видом обнажив меч из ножен. Волынка взвыла на разные голоса. Наконец все звуки затихли.

Шеф пришпорил своего пони и преградил дорогу брату. Спрыгнув с лошади, он сунул поводья Падде.

— Когда быстро шагаешь, не успеваешь замерзнуть, — сказал он, глядя в злые глаза Хьёрварда. — А с музыкой легче дорогу коротать. Так что пусть он играет.

С мгновение Хьёрвард колебался, затем резко дернул в сторону лошадиную морду.

— Поступай как знаешь, — бросил он уже через плечо. — Но воину услаждают слух гусли. А волынку слушает только homung.

Homung… Gadderling… По-разному можно назвать ублюдка. Да только некоторых мужчин это не останавливает… И одного такого ублюдка, быть может, готовится произвести на свет Годива.

— Играй, не останавливайся! — зычно прикрикнул он на волынщика. — Сыграй-ка «Танец быстроцвета». Сыграй-ка его для Вотанова сына, пусть прокатится в Хель с монахами!

И волынщик, дудя еще усерднее, чем в предыдущий раз, завел лихую плясовую мелодию, которую все его друзья сопровождали молодцеватым присвистом. Влекомые невозмутимыми быками, телеги мерно катились вперед.

— Ты уверен в том, что король Бургред всерьез намерен воцариться в Восточной Англии? — спросил король Этельред брата. Последние слова вопроса потонули в приступе кашля — колючего, беспощадного, надрывного, который, накатывая волна за волной, казалось, никогда не отпустит несчастного.

Младший брат Этельреда, Альфред, наблюдал за ним с тревогой. И не без некоторых сомнений, от которых не так-то легко было отмахнуться. Отец Альфреда, Этельвульф, король уэссекский, родил пятерых богатырей: Этельстана, Этельбальда, Этельберта, Этельреда и его самого. Но в то время, когда жена его разродилась пятым сыном, казалось настолько маловероятным, что младенцу когда-либо доведется править страною, что обязательная августейшая приставка рода Уэссексов «Этель» — выглядела бы излишеством. А посему решено было назвать его Альфредом, в честь мужчин из рода его матери.

И что же? Отец его и трое братьев мертвы; нет, они пали не в сражениях, и однако всех их можно считать жертвами викингов. Целые годы они провели в походах, спали в вымокших плащах, пили воду из источников, протекавших через расположение их лагерей, не боясь, что в воду ту испражнялось и выкидывало помои все войско. И умирали от спазмов внутренностей, от болезней легких. А вот теперь и Этельред подхватил этот губительный кашель. Как долго еще ему придется, спросил себя Альфред, оставаться последним этелингом королевского дома Уэссексов? Впрочем, до того времени он — подданный своего брата.

— Конечно, я в этом убежден! — ответил он. — Он же заявил об этом вслух! А когда я отъезжал домой, он уже объявил сбор ополчения. Впрочем, он не собирается воцариться там сразу и сам: для того чтобы властвовать Восточной Англией, обзавелся он вице-королем, сыном тана, что оттуда родом. Тамошние жители примут такую власть с легким сердцем… Особенно же, учитывая, что с ними будет этакий идол… Человек с отрубленными конечностями — я тебе говорил о нем.

— Это тоже имеет значение? — устало промолвил Этельред, отирая разводы пены со рта.

— Восточные англы владеют двадцатью тысячами гайд земли. Если добавить это к тому, чем уже сейчас владеет Бургред, получится совсем немало — он становится сильнее даже нас, а уж Нортумбрии — и подавно. Конечно, собрав со всех этих земель великое множество ратников, он может повести их на викингов. Это было бы неплохо! Но боюсь, что он может соблазниться на более легкую наживу: объявить, что его долг — объединить всю Англию, все королевства, не забыв и о нашем…

— Итак?

— Полагаю, нам впору самим заявить свои притязания. Гляди, Эссекс уже наш. Граница же Эссекса и Суффолка проходит по…

И двое братьев, король и принц, принялись горячо обсуждать границы своих территориальных аппетитов. Границы же по необходимости были весьма условны: не имея ни малейшего представления о том, какой вид имеет местность, о которой шла речь, они управлялись, пуская в оборот названия рек, городов, используя сведения о том, что один город или одна река находятся севернее другого города или другой реки, а те, в свою очередь, принадлежат такому-то шайру. Подобные упражнения сказались на разбитом здоровье Этельреда даже хуже, чем предыдущие рассказы брата.

— И ты убежден, что они раскололись? — в свою очередь ядовито переспросил Ивар Рагнарссон.

Посыльный кивнул:

— Почти половина отправилась на юг. А в лагере осталось самое большее двенадцать больших сотен…

— И никакой склоки не было?

— Не было. В лагере болтали, что те парни отправились на поиски сокровищ короля Ятмунда, которого ты превратил в кровавого орла.

— Это чушь! — прорычал Ивар.

— А ты помнишь, что они притащили после набега на монастырь в Беверли? — спросил Хальвдан Рагнарссон. — Сотню фунтов серебра и столько же — золотом! Это больше любого нашего улова! У паренька этого голова на плечах имеется. Тебе после того holmgang‘а надо было с ним помириться… В друзьях его иметь лучше.

Ивар развернулся к брату. Лицо стало матовым, глаза налились той самой яростью, от которой трепетала вся армия. Брат, однако, взирал на него с полной безмятежностью. Рагнарссонам еще никогда не приходилось ссориться друг с другом. В этом была тайна их могущества; даже Ивар при всем своем безумии не забывал об этом и в случае необходимости отводил себе душу на ком-нибудь другом. Другое дело, что тайны надо уметь беречь. Впрочем, и с этим они не раз справлялись…

— Так или иначе, сегодня — он наш враг, — решительно промолвил Змеиный Глаз. — Надо решить, главный ли он наш враг, или есть враги пострашнее, чем этот. Но если это не так… Посыльный, свободен!

И вновь устремившись вместе к единой цели, братья, сидевшие в продуваемом всеми сквозняками зале во дворце короля Эллы в Юфорвиче, принялись за подсчет людей и паев, расстояний и возможностей.

— Мудрость змеи, хитрость голубя, — с довольным видом промолвил архидиакон Эркенберт. — И наши враги перебьют друг друга, преосвященный…

— Истинная правда, — подтвердил Вульфир. — Язычники подняли большой переполох. Царства пришли в упадок.

Но Господь скоро явит свою силу и мышцею сильной покарает неверных…

Стоя в монастырском монетном дворе, оба пытались перекричать грохот штемпелей. Братья-послушники, водворив предварительно на место серебряную заготовку, что есть силы колотили по ней молотком, чтобы на обратной ее стороне запечатлелся рельефный рисунок, затем переворачивали заготовку, клали на другой штемпель и колотили повторно. Сперва отпечатывался Рагнарссонов ворон с распростертыми крылами; потом — буквицы S.P.M., Sancta Petri Moneta. Мимо сновали закованные в ошейники рабы, переносившие на себе мешки с древесным углем, катя к выходу тележки, груженные ненужным отныне свинцом, медью, шлаком. Серебра же могли касаться только монахи, ибо в монастырском имуществе числилась и их доля. А если бы кому взбрело в голову незаметно прибрать к рукам лакомый кусочек, то он тут же вспоминал устав св. Бенедикта и предусмотренное в нем право архиепископа накладывать наказания на провинившихся. Немало лет минуло с тех пор, как последнего монаха до смерти забили розгами на глазах Совета ордена или же заживо замуровали в монастырском погребе. И однако молва о таких случаях дошла и до нынешних поколений.

— На них падет тяжесть десницы Божией, — продолжал архиепископ. — И тех, кто посмел разграбить сокровища монастыря Св. Иоанна в Беверли, неминуемо постигнет небесная кара…

— Но десница Господня являет мощь свою через усилия людские! — напомнил Эркенберт. — К людям мы и должны взывать о помощи.

— Ты говоришь о королях Мерсии и Уэссекса?

— О нет! Есть властелин могущественнее…

Обернувшись, Вульфир смерил архидиакона удивленным, недоверчивым, оценивающим взглядом. Эркенберт слегка нагнул голову.

— Да-да. Составлено письмо, которое ты скрепишь своею печатью…

На лице Вульфира нарисовалось выражение крайнего удовольствия, не исключено, внушенного предвкушением тех радостей жизни, на которые так щедра была, по слухам, жизнь в Святом городе.

— Это жизненно необходимое решение! — провозгласил он. — Я сам, лично, отвезу послание в Рим.

Шеф задумчиво разглядывал оборотную сторону пергамента, на которую наносил он карту Англии. Лишь проделав половину работы, он открыл для себя, что такое масштаб: но перекраивать карту на новый лад было уже поздно. Таким образом, Суффолк получился несоразмерно обширным, заняв едва ли не целый квадрант поверхности листа. С краю же Шеф выписал все имевшиеся в наличии сведения о северном береге речки Дебен.

«Да-да, все сходится, — думал он. — Есть такой город — Вудбридж. Это — первая строчка стиха. И точно, строчка эта и должна подразумевать город: ведь и там все мосты — деревянные. Но самое главное — это то, что он рассказал о безымянном месте, которое находится за мостом вниз по течению, возле брода. Он сказал, что там насыпаны курганы, а в курганах тех — древние усыпальницы королей. Спрашивается: а что это за короли? Имен раб не знает, но хелмингэмский тан, который поставляет нам веселящий душу мед, изучил древо наследников Редвальда Великого, среди которых обнаружились Виглаф и его отец Веостан, то есть Вуффа, отпрыск Веггы… Если бы раб вспоминал и дальше, он, возможно, подтвердил бы, что там имеются четыре гробницы, которые составляют неровную линию, вытянутую с севера на юг… Мне же нужна северная. Там захоронены кладовые… Но почему же до сих пор их никто не ограбил? И если король Эдмунд знал, что в этом месте спрятаны несметные сокровища его предков, почему же — как сказано в стихе — гробницы никем не охранялись?.. Впрочем, быть может, и охранялись… Только не людьми. Так и раб думал. Не случайно же, стоило ему узнать, что именно я замышляю, он словно откусил язык. А потом исчез. Выходит, он предпочел быть пойманным, но не отправиться грабить могилу…»

Шеф постарался занять голову более насущными заботами. Землекопы, охрана… А также — лопаты, веревки, ящики, лебедки, на которых придется вытаскивать землю из глубоких могильных ям. И еще факелы — совсем не желательно заниматься раскопками при дневном свете, когда соберется толпа зевак со всей округи.

— Скажи-ка, Торвин, что бы мы могли обнаружить в этих могилах? Будем надеяться — не считая золота…

— Корабль, — неожиданно промолвил Торвин.

— Это почти в миле-то от моря?

— А ты взгляни на карту. Его могли затащить здесь вверх по пологому склону. Все курганы имеют форму кораблей. А тан рассказал нам, что Виглаф был королем морским, сам родом с берегов Швеции, если только он сказал правду. В моей стране даже фермеры побогаче, если могут себе позволить, завещают хоронить себя сидящими в лодке, с прямой, как струна, спиной. Они верят, что именно так им удастся пересечь все моря и добраться до Odainsakr — Берега Бессмертия, где их ждет встреча с предками и богами Асами. И возможно, они не заблуждаются…

— Что же, скоро мы все узнаем. — Шеф бросил взгляд на заходящее солнце. А за рядами палаток тем временем уже выстроился необычный отряд — в нем было пятьдесят стражников, двадцать землекопов-англичан. Пока они занимаются приготовлениями. Но начнут только с наступлением тьмы.

Когда Шеф поднялся, чтобы отдать последние указания, Торвин попридержал его за локоть.

— Уж слишком беспечен ты, малый… Я и сам не особенно верю в россказни про draugar или про оборотней, про оживших мертвецов и драконов в виде скелетов… И все же: ты собираешься ограбить могилу. Об этом в народе ходит множество поверий, но все они сводятся к одному и тому же. Мертвецы без боя свое добро не уступают. А потом все равно возьмут с тебя мзду. Лучше бы ты захватил с собою жреца. Или Бранда…

Шеф лишь покачал головой. На эту тему они уже не раз горячо спорили. Он находил оправдания, приводил доводы… Но все это пустое. В глубине души Шеф знал, что он один наделен правом на эти сокровища, ибо они завещаны ему были умирающим королем.

Он шагнул в сгустившиеся сумерки.

Сколько же минуло часов, прежде чем он услышал треск рассекаемого дерева? Он разогнул спину, порывисто вскочил. Перед ним зияла черная дыра. Но прежде чем увидеть ее, пришлось пережить незабываемую ночку. Имея при себе карту, они недолго искали заветное место. Вокруг не было ни души. Вопрос был в том, где начинать раскопки. И отряд прикрытия, и сами землекопы сбились в тесную кучку, не двигаясь ни на шаг и во всем полагаясь на него. Шефу же необходимо было зажечь факелы, чтобы поискать неровности на земле. Но стоило только просмоленному тряпью заняться, как по захоронению вдруг пробежала, превращаясь по пути в смерч, волна синего пламени. Немедленно Шеф потерял половину своих доблестных землекопов — те просто унеслись в ночь, сверкая пятками. Викинги выглядели получше. Они, правда, то и дело обнажали мечи и поминутно озирались вокруг, словно бы ожидали нападения со стороны какого-нибудь особо раздосадованного их вторжением мертвеца. Что и говорить, даже такой заядлый любитель поживиться чужим добром, как Гудмунд, прозванный Жадным, внезапно сдал. «Надо бы нам пошире встать, — бурчал он. — Чтобы никто в темноте не мог подойти!» Но когда это было исполнено, викингов и след простыл. Скорее всего, стоят маленькими кучками где-то в темноте, жмутся друг к другу спиной. А с Шефом остался десяток англичан, у которых с перепугу зуб на зуб не попадает. Не имея ни представления о том, как делаются подобные дела, ни более подробных сведений, он вывел их всех на вершину кургана и приказал копать как можно ближе к центру, сам не слишком отчетливо понимая, где тот находится.

В конце концов раздался глухой удар.

— Что там? Ящик? — крикнул он в раскоп.

Ответом ему было лишь бешеное подергивание канатов, уходивших в кромешную тьму восьмифутовой ямы.

— Они хотят вылезти, — прошептал один из стоящих рядом трэлей.

— Тащите же быстрей…

Наконец на краю отверстия показались замызганные землей люди. Собрав всю свою волю в кулак, Шеф ждал их слов.

— Там не ящик, хозяин… Там — лодка. Дно лодки. Они, наверное, перевернули ее вверх дном…

— Ломайте ее.

Не отвечая, они качали головами. Наконец один из них все так же молча протянул свою мотыгу. Другой передал слабо мерцающий еловый факел. Шеф принял и то и другое. Добровольцы и впрямь сделали свое дело. Новые уже не нужны. Воткнув алебарду глубоко в землю острием копья вниз, он взялся за веревку, дернул пару раз, убедился в прочности крепления и еще раз оглядел темные фигуры, различимые сейчас разве по блестящим белкам выпученных глаз.

— От веревки ни на шаг. — Головы закивали в ответ. Держа в одной руке факел и мотыгу, он не без труда съехал по веревке на дно ямы.

Упор оказался нетвердым: нога заскользила по уходящей вниз деревянной плоскости. Очевидно, он находился у самого киля. Посветив себе коптящим факелом, он пробежал пальцами по обшивке. Планки заходили одна на другую — обшито судно было внакрой. И, чувствуется, просмолили корпус на совесть. Сколько же все это могло пролежать в сухой песчаной почве? Он приподнял мотыгу и обрушил на обшивку мощный удар. Затем другой. С треском взметнулась вверх щепа.

Волна ядовитого зловония хлынула на него. Факел вспыхнул с ужасающей силой. Туг же сверху послышались крики, топот удаляющихся шагов. Но то, что он сейчас вдыхал, не было смрадом разложившейся плоти. Было в этой вони что-то от того дурманящего запаха, который бьет в ноздри поздней зимой в коровнике. Он нанес еще пару ударов. Пробоина в обшивке разверзлась. Ибо внизу была не земля, но полое пространство. Устроители усыпальницы позаботились о создании особого помещения для мертвеца и его сокровищ, дабы тому не пришлось в свое время прокладывать путь к заветным сундукам с помощью лопаты через земляные залежи.

Шеф сбросил веревку в пробитую им дыру и, захватив факел, медленно покачиваясь, стал спускаться в гробницу.

Наконец под ногами что-то хрустнуло. Человечьи косточки. Взглянув же вниз, он ощутил прилив щемящей жалости. Расплющенные им кости принадлежали не хозяину усыпальницы. То был скелет женщины. Из-под ее черепа лучилась драгоценная фибула — застежка с плаша. Лежала она ничком, растянувшись во всю длину гробницы. Рядом с ней находилась ее товарка: позвоночники обеих были, судя по всему, размозжены ударом большого каменного песта. Им связали руки, опустили в гробницу, где и сломали спины. И оставили умирать в кромешной тьме. Что же до песта, то он красноречиво указывал на род их занятий при хозяине: несчастные толкли ему зерно при жизни и потому навечно были приставлены к покойному для ублажения его мясом и кашей.

Однако там, где слуги, там и хозяин. Он приподнял факел и направился к корме судна.

Вперив в пришельца пронзительный взгляд, царствуя здесь над скелетами псов, коня и женщин, в высоком кресле восседал король. Сквозь висевшую клочьями кожу проглядывал желтый оскал зубов. На голом черепе все еще покоился золотой венец. Подойдя ближе, Шеф пристально всмотрелся в полусохранившееся лицо, словно бы пытаясь разгадать тайну королевского величия. Ему вспомнилась решимость, с какой Кар Старый возжелал навечно остаться с тем, что принадлежало ему по праву, взамен позорного продолжения жизни попранным и ограбленным. Под правую его руку был положен точильный камень, символ власти короля-воина, жизнь которого непредставима без отточенного лезвия клинка.

Вдруг Шеф застыл неподвижно. К горлу подступили холодные спазмы. Ибо кресло теперь заскрипело, заскрипело под тяжело поднимавшимся с него хозяином. Старый король желал самолично встретить дерзкого, посмевшего проникнуть в его последнюю обитель и наложить руки на его сокровища. Скелет уже шевелил фалангами пальцев, оскал зубов растягивался в леденящую кровь гримасу.

Шеф повернулся и, не видя перед собой ни зги, сделал три шага. Потом еще пару. Кажется, сейчас он находится под местом своего недавнего спуска. И тьма здесь вроде бы чуточку рассеивается. Однако почему же он весь трясется, словно какой-нибудь тщедушный раб? Ведь он уже смотрел смерти в глаза. Там, наверху. Почему же он не в состоянии сделать то же самое под землей?

— Теперь ты лишился права на это золото, — обратился он в темноту, поворотясь к страшному креслу. — Король, родившийся от детей твоих внуков, передал мне его. И сделал это по доброй воле!

Он ощупью нашел факел, нагнулся и, достав из сумы кремень, трут и огниво, принялся высекать искру.

— А вообще-то, старик, ты должен радоваться тому, что добро твое попадет в руки англичанина. Там, наверху, есть хищники, которые не чета мне…

Факел наконец занялся. Он осторожно приставил его к трухлявому стволу мачты и, возвратясь к трону, медленно обвил руками его обладателя, столь же медленно приподнял тело, от души надеясь, что оставшиеся куски ветоши, плоти и кожи сумеют не дать распасться высохшим костям. Вернувшись на прежнее место, он положил монарха рядом с телами умерщвленных рабынь под самой скважиной в обшивке.

— Наверное, вам надо еще свести старые счеты…

Он снял с черепа золотой венец и водрузил его себе на макушку. Затем, вновь вернувшись к опустевшему креслу, взял точильный камень, что лежал под правой рукой жуткого властелина, и задумчиво поиграл двухфунтовой тяжестью в ладони.

— Одно я тебе могу твердо пообещать взамен, — промолвил он. — Отмстить за твоего потомка! И пусть месть эта падет на голову Бескостного!

Стоило ему произнести эти слова, как за спиной его раздался какой-то шебуршащий звук. Шеф непроизвольно отшатнулся. Неужто это Бескостный услыхал свое имя и явился сюда? Или, быть может, его ожидает встреча с брошенным когда-то в могилу чудовищным змеем?

Собравшись с духом, Шеф шагнул туда, откуда доносился звук. Перед ним лежал отрубленный конец веревки.

Высоко наверху раздавалось усердное пыхтение. И, повторяя картину из недавнего сна про Кара Старого, в пробоину судна полетели комочки земли.

Он не сразу сумел заставить себя избавиться от наваждения. То, что с ним происходило, не было кошмаром; он не имел права на помешательство. Надо было отнестись к этому как к неприятности, в сущности, к задаче, которую предстояло решить.

Итак, наверху враги. Падда с его людьми мог, конечно, струхнуть и унести ноги, однако они не стали бы подрубать веревку и засыпать его здесь живьем. Не стал бы этого делать и Гудмунд. Следовательно, пока он находился здесь, кто-то сумел убрать его товарищей. Англичане, которые решили воспротивиться ограблению могилы своего славного повелителя? Но не похоже, чтобы они их выследили… Так или иначе, через это отверстие выбраться ему не удастся.

Но не мог ли здесь быть другой ход? Когда-то король Эдмунд кричал о сокровищах Редвальда, однако он сейчас стоит в усыпальнице Вуффы. Разве не могли и он, и его предки использовать это место в качестве кладовых для хранения сокровищ великого короля? А если так, то должен здесь быть тайный коридор… Сверху курган выглядит совершенно цельным. Куда же тогда ведет этот коридор, если только он и впрямь существует? Но искать его в любом случае следует у золота. А золото? А золото, конечно, должно быть рядом с тем, кто его охраняет.

Перешагивая через тела, он добрался до кресла и резко потащил его на себя. Через миг взору его открылись четыре массивных ящика. Изучив их на ощупь, он понял, что сами сундуки сколочены из прочной древесины, ручки же были кожаные. А за ними, там, где начинал загибаться книзу нос галеры, зияла черная дыра, размерами немногим шире торса среднего мужчины. Вот он, тайный коридор!

Шеф едва не застонал. Оказывается, все это время дух его томился под спудом тяжкого бремени. Итак, он нашел спасение. Ате, кто проникал сюда с поверхности, могли действовать безнаказанно: подползти, открыть сундук, закрыть сундук. Можно было избежать нежелательной встречи со старым королем…

Итак, в туннель. Он покрепче усадил на голову золотой венец, подхватил факел, к тому времени почти полностью выгоревший. Не захватить ли с собой мотыгу, а заодно точильный камень? Не исключено, что мотыга еще понадобится. Но, однажды лишив монарха скипетра, обратно его не возвращают…

Держа в одной руке факел, в другой — оселок, Шеф опустился на корточки и просунул голову и плечи в туннель.

Отвоевывая у туннеля и мрака дюйм за дюймом, он вскоре вынужден был начать работать плечами по очереди. Туннель все сужался. Факел, последний раз вспыхнув, опалил ему руку. Разломав его надвое о твердый земляной свод, он теперь подтягивался вперед с его помощью, твердя себе, что своды туннеля не могут сомкнуться или закончиться тупиком. Пот градом катил по его лицу; у него не было возможности смахнуть ни единой капли, застившей ему глаза. Более того, стало ясно, что и обратного пути он себя лишил: туннель был уже настолько низким, что приподнимать бедра и пятиться назад он уже не смог бы.

Внезапно его ладонь не нашла под собой земляного упора. Вместо этого она повисла в воздухе. Яростный рывок, и теперь повисают в воздухе голова и плечи. Он осторожно протянул вперед руку. Глухая стенка. Это колодец. В два фута шириной. А вниз, в неизвестность, уходит пропасть. «Кажется, строители туннеля слегка перестарались, — подумал он. — Но ведь я знаю, что это такое и где я ползу. Я ползу по туннелю, который ведет к выходу из гробницы. Никакой ловушки здесь быть не может. Значит, сейчас я должен подтянуться, перевалиться через этот край… Потом голова зароется в землю. Но мне не привыкать задерживать дыхание. Если я ошибался, я очень скоро задохнусь… Уйдя головой на фут в землю, особенно не надышишься. А если я начну там барахтаться, то это произойдет еще раньше. Стало быть, барахтаться незачем. Если мне не удастся раскопать себе дорогу, значит — смерть».

Подтягиваясь, а потом извиваясь, Шеф окунается в неизвестность. Однако падения не происходит. Ноги предательски застревают в туннеле, а телу в тесном колодце уже не развернуться и не оттолкнуться. Наконец, каким-то образом сократив мышцы, он срывается вниз. Два фута — и внезапный удар. Зажатый меж стенок сузившегося колодца, он висит вверх тормашками. И по-прежнему — кромешная, абсолютная тьма.

«Не паниковать! Не верещать от ужаса! Да, это задача, над которой требуется поломать голову. Никакого тупика здесь быть не может. Зачем бы он понадобился? Торвин всегда говорит, что нет бремени приятнее, чем бремя разума».

Он осторожно начал ощупывать стену. Возле его шеи был проем. Изогнувшись, словно змея, нырнул он внутрь. Тело плюхается на земляной пол. А лаз на сей раз ведет наверх!

Прошла, кажется, вечность с тех пор, когда он в последний раз стоял на своих ногах. А пальцы уже нащупывают деревянную лестницу.

Превозмогая немоту в членах, он начал карабкаться наверх и вскоре стукнулся головой о люк. Однако люк этот, по замыслу, должен был открываться снаружи. Попыткам же поднять его снизу он покорится не так-то легко. Не исключено, что над ним слой в полфута земли.

Вытащив из-под пояса точило, Шеф уперся ногой в стену колодца и острым концом ударил по люку. Дерево треснуло, полетела стружка. Еще несколько ударов, и он смог просунуть свободную руку в образовавшуюся расщелину. Теперь ему стало легче орудовать оселком. Наконец-то устремились вниз струйки земли, с каждым мгновением теперь утолщаясь, ускоряясь, пока не забрезжило над головой Шефа оконце раннего света.

Собрав последние силы, Шеф вывалился из туннеля. Вокруг были густые заросли боярышника. От входа в курган, в котором он проделал столь долгий путь, его отделяло не более сотни шагов. На его вершине стояла сейчас группа людей, что-то внимательно высматривавшая у себя под ногами. Ни прятаться от них, ни подкрадываться к ним незаметно он не будет. Шеф выпрямился, поправил на голове венец, приподнял оселок и зашагал вперед спокойной поступью.

Увидав своего единокровного братца, он почти не удивился. Заметили и его — день занимался ясный. Кто-то крикнул, кто-то бросился бежать. Другие начали медленно пятиться прочь от кургана. Над все еще не заваленной скважиной теперь высилась только долговязая фигура Хьёрварда. Шеф переступил через тело одного из своих соотечественников, рассеченное с плеча до середины груди мечом с широким лезвием. Успел он приметить и уцелевшего Гудмунда, который, оттянувшись со своими людьми на пятьдесят ярдов в сторону, напустив воинственный вид, вмешиваться, однако, не спешил.

Шеф поднял на лошадиное лицо брата утомленный взор.

— Так-так, братик, — промолвил он. — Тебе, похоже, одной своей доли показалось маловато. Тебе хочется чего-то еще. Или, может быть, тебя об этом кто-то очень попросил?

Хьёрвард вытянул лицо пуще прежнего. Вытащив из ножен широкий меч, он взмахнул щитом и начал спускаться по склону кургана по направлению к Шефу.

— Ты моему отцу не сын!!! — заревел он и размахнулся мечом.

Шеф выбросил вперед руку с каменным оселком, который был в ширину не меньше запястья крепкого воина.

— Нашла коса на камень, — невозмутимо заметил он, провожая взглядом разлетавшиеся осколки. — А камень — на череп… — добавил он и, внезапно сложившись, молниеносно распрямил руку с оселком. С громким хрустом один из свирепых резных ликов на конце оселка погрузился в висок Хьёрварда.

Викинг пошатнулся, затем упал на одно колено, поддерживая себя в равновесии с помощью обломка меча. Шеф отошел, тщательно прицелился и на сей раз ударил еще сильнее. Снова хрустнула кость, и теперь Хьёрвард бессильно повалился навзничь. Из ушей, изо рта фонтаном хлестала кровь. Не спеша Шеф вытер с камня серую накипь и с некоторым для себя удивлением заметил стоящих вокруг воинов с корабля Хьёрварда. Те, в свою очередь, смотрели на него, разинув рты.

— Ничего, ребята. Дело семейное. Можете так не волноваться…

Кажется, этот Совет ничего путного не решит. Побелевшее, с трясущимися губами лицо Сигварда смотрело теперь в одну точку.

— Он же убил моего сына… — вновь и вновь бормотал он. — Пусть он мне за это уплатит…

Бранд, словно веслом, взмахнул своей ручищей, понуждая Сигварда замолчать.

— Мы сейчас слушаем Гудмунда! Продолжай, Гудмунд!

— Я расставил своих людей вокруг кургана. Тьма была кромешная. Вдруг заявился Хьёрвард со своими людьми… Мы услышали их голоса, поняли, что это не англичане, но не понимали, что нам дальше делать. Тех, кто им мешал, они убрали с дороги… И потом Хьёрвард пытался убить своего брата Скьефа. Сначала хотел заживо похоронить его в кургане, а потом пошел на него с мечом. Мы все это видели. А Скьеф был только каменным бруском вооружен…

— Он убил Падду и пятерых землекопов! — пытался вставить Шеф. Но Совет пропустил эти слова мимо ушей.

Негромко, но внушительно зарокотал голос Бранда:

— По всему видать, Сигвард, что никаким вергельдом здесь и не пахнет. Даже за сына! Ведь он пытался убить такого же, как он, члена нашей армии, жизнь которого охраняется уставом Пути. Если бы ему это удалось, я бы вздернул его на первом же суку. И кроме того, он пытался заживо зарыть в могиле своего брата. И если бы он его зарыл, вдумайтесь, чего бы мы лишились!

И он замотал головой, словно бы пытаясь вытряхнуть из нее столь чудовищное предположение.

А лишились бы они по крайней мере двухсот фунтов чистого золота. Причем много его было вылито в столь изысканные формы, что стоимость работы во много раз должна была превосходить стоимость самого металла. Были тут покрытые резьбой сосуды, сделанные руками римлян, изумительные крученые ожерелья из тусклого золота ирландской работы, монеты с ликами неизвестных римских правителей. Они нашли сокровища из Кордовы и Миклагарда — Византии, Рима и Германии. А помимо этого — набитые серебром мешки, которые в течение нескольких поколений казначеи королей складывали под землей у входа в туннель. Богатств этих, словом, хватило бы, чтобы осчастливить каждого из воинов Армии Пути. Впереди забрезжила безоблачная жизнь, вот только неизвестно было, всем ли удастся до нее дожить… Ибо с наступлением рассвета тайна перестала быть тайной.

Сигвард, не меняя выражения лица, сокрушенно покрутил головой.

— Ведь они были братьями. Оба — сыновья одного отца…

— А потому здесь даже нельзя заикаться о мести, — подхватил Бранд. — Ты не можешь мстить одному своему сыну за другого. И мы требуем, чтобы ты поклялся, что не станешь искать этой мести… — Он помолчал. — Таков был удел, определенный им обоим норнами. Печальный удел, согласен. Но смертные не вправе его отвергнуть!

Сигвард на сей раз медленно нагнул голову.

— Луе!.. Норны… Да, Бранд, я клянусь. Для меня Хьёрвард останется неотмщенным. Для меня…

— Вот и славно… Честно вам скажу, — проговорил Бранд, обводя взглядом сидевших за столом, — теперь, когда я сижу на всем этом немереном добре, у меня расшалились нервы, словно у девки, которую первый раз притащили на оргию… Вся округа только и делает, что перемалывает новости о том, что мы тут разыскали. Бывшие рабы Шефа чешут языками с керлами и трэлями. И поэтому слухи идут и в ту и в другую сторону. Так вот, рассказывают, что в королевство это вошла огромная армия. Англичане — из Мерсии. Они хотят тут заново утвердить владычество королей. И уж не сомневайтесь, о нас им тоже рассказали. И если они ребята толковые, они должны тут же постараться отрезать нас от кораблей. Это если они здесь нас не застанут… Поэтому мы снимаем лагерь сию же минуту. Люди должны выступить до наступления ночи. Идем, не останавливаясь, всю ночь и целый день — до завтрашнего захода солнца. Предупредите шкиперов, распорядитесь накормить скотину. И стройте своих людей.

Воеводы встали и потянулись к выходу. Шефу пришло в голову проведать свои телеги. Могучая рука заставила его врасти в землю.

— К тебе это не относится, — сказал Бранд. — Была бы у меня с собой пластина вороненой стали, я бы тебе дал поглядеться… Ты знаешь, малый, что у тебя на висках седина выступила? Твоими упряжками займется Гудмунд. А ты уляжешься на задок телеги и накроешься моим плащом поверх своего собственного. — Он извлек из-за пазухи фляжку и передал ее Шефу. — Вот, отведай. Я это для тебя приберегал. Считай, что это подарок от Одина человеку, который раскопал самый ценный клад с той поры, когда Гуннар припрятал золотишко нифлунгов. — Шеф с наслаждением вдохнул пряный аромат забродившего зелья: мед Одина…

Пока он пил, Бранд с тревогой всматривался в мертвенно-бледное, осунувшееся лицо, в единственный и глубоко запавший глаз, в выпирающие из-под тугих желваков скулы. Любопытно, спросил он себя, сколько же запросил с него draugar в усыпальнице за свои сокровища? Он еще раз похлопал Шефа по плечу и поспешил восвояси, громко скликая Стейнульфа и шкиперов.

Когда колонна выступила, Шеф занял свое место на задке телеги, уместившись меж двумя сундуками с сокровищами и перекладиной катапульты. Медовый напиток и мерное покачивание колымаги быстро сморили его в сон. По обеим сторонам каждой из груженных сокровищами телег выступало по дюжине викингов, выделенных Брандом из своих команд и осуществлявших отныне непосредственное сопровождение. Далее беспорядочной гурьбой шли освобожденные рабы-катапультеры, вдохновляемые слухами о том, что их доля также может быть учтена при разделе этих несметных сокровищ, в каковом случае они впервые в жизни ощутили бы тяжесть монеты в ладони. С тыла и фронта колонну прикрывали сильные отряды заграждения, которые готовы были поднять тревогу при малейшем признаке погони или засады. Бесконечно сновал туда-сюда Бранд, меняя своих кобыл всякий раз, когда те отказывались далее носить на себе его громадное тело. При этом он не переставая сыпал проклятиями, надеясь заставить колонну быстрее работать ногами.

«Пусть теперь другие помаются», — устало подумал Шеф и вновь соскользнул в бездну дремы.

На сей раз он скакал во весь опор по равнине. Какое там скакал — несся, бешено пришпоривая своего коня, который свирепо ржал каждый раз, когда седок растирал колесиками шпор кровоточащие раны на его ребрах, бился в удилах, но покорялся твердой руке и мчался дальше. Шеф приподнялся в стременах и огляделся. На кромке высокой гряды холмов показалось полчище всадников. Завидев их, преследователи, возглавляемые наездником на могучем сером скакуне Адилем, королем Швеции, бросились догонять.

Но кто же теперь он сам? Его мозг не в силах был распознать, в какую оболочку на сей раз было облачено его тело. Но то был человек необыкновенно высокого роста, настолько высокого, что, даже сидя в седле, он задевал ногами землю. У этого верзилы-Шефа были спутники, заметил разум. И тоже престранные. Например, рядом с ним мчался по равнине воин с такой широкой грудью, что под его кожаной курткой, казалось, припрятано дояркино коромысло. Широким было и его лицо; нос был вздернут, выражение лица говорило о звериных повадках. Лошадь его, в свою очередь, тоже была измотана скоростью этой скачки и, казалось, прогибалась под весом седока. Рядом же с ним скакал необычайно красивый юноша, стройный, светловолосый, с длинными девичьими ресницами. Девять или десять прочих верховых, несясь все с той же убийственной скоростью, держались впереди верзилы и двух его товарищей.

— Они нагоняют нас! — прорычал широкоплечий. Из-под седельной луки он достал короткий топорик и погрозил им преследователям.

— Нет еще, Бедвар, — произнес верзила. Он остановил скакуна, достал из переметной сумы мешочек, запустил в него руку и набрал в ладонь пригоршню золота. Покружив на месте, он рассыпал золото по земле и вновь пустил коня галопом. Спустя пару минут, оглянувшись с гребня следующего холма, он с удовольствием увидал, как их преследователи придержали коней у золотой россыпи, начали теснить, оттирать друг друга, дабы успеть нагнуться и подобрать раскиданное золото. Но вот серый жеребец вырвался из толчеи на простор и понесся вослед беглецам. Большая часть всадников не пожелала от него отставать.

И еще пару раз верзила испытывал то же средство против погони, теперь уже почти растаявшей. Но шпоры уже никак не раззадоривали скакунов, которые не скакали, а едва перебирали медленной трусцой. Однако и до желанного спасения было теперь рукой подать: где, правда, они должны были его искать, Шеф-сознание указать бы не смог. Корабль? Граница? Не важно! Главное — туда добраться…

Лошадь под Бедваром внезапно рухнула и покатилась вперед, обдавая наездника брызгами пены и крови из ноздрей. Тот проворно выбрался из стремян, вскочил на ноги, вытащил свой топорик и с бесстрашным лицом стал поджидать приближения немногочисленных теперь врагов. Те были всего в ста ярдах. А впереди всех Адиль Шведский на сером скакуне Храфне. Силы, однако, были неравны.

— Забери его, Хьялти, — скомандовал верзила и вновь запустил руку в заветный мешочек. Там было пусто, если не считать одной-единственной вещи. Кольца Свиагрис. С каждым мгновением смерть становилась все ближе. А чтобы спастись, требовалось одно последнее усилие. И все же он не знал, как ему поступить. Наконец, широко размахнувшись, верзила запустил кольцо в воздух. Оно упало в грязное месиво колеи и покатилось вниз по склону прямо под копыта Храфна. Верзила же спешился и со всех ног бросился бежать к спасительному кряжу.

На гребне же холма он оглянулся в последний раз. Адиль, поравнявшись с кольцом, пытался подцепить его наконечником своей пики и без промедления возобновить погоню. Кольцо же каждый раз соскакивало с острия. Он попытался подвести скакуна с другой стороны, чем только задержал своих спутников, ибо вновь потерпел неудачу.

С бессильной злобой Адиль посмотрел вослед удалявшимся врагам. Те уже почти скрылись из виду. Кольцо тем временем почти полностью утонуло в куче жидкого навоза. Внезапно он спрыгнул с седла, нагнулся, запустил руку в навоз…

Увидав это, верзила зашелся в приступе зловещего хохота. Его товарищи, бежавшие чуть впереди, обернулись и смерили его удивленным взглядом. Не скрывая своего ликования, он громко возвестил:

— По моей воле властелин всех шведов, как свинья, засунул сейчас свое рыло в дерьмо!

Пробормотав «svinbeygt», Шеф порывисто поднялся со своего ложа. Торвин не отрывал взгляда от его лица.

— Опущенное рыло, так ты сказал? Слова, произнесенные королем Рольфом в долине Фюрисвеллир! Рад, что ты отдохнул. Теперь, думаю, тебе лучше будет, как всем остальным, пойти пешком!

Он помог Шефу спрыгнуть с края телеги, сам спустился вслед за ним и немедленно зашептал ему на ухо:

— За нами движется войско. В каждом хуторе твои трэли узнают свежие новости. Судя по всему, нас преследует никак не меньше трех тысяч человек. Армия Мерсии. Они вышли из Ипсвича тогда же, когда мы вышли из Вудбриджа. О золоте им уже известно. Бранд послал нарочных с приказом для тех, кто остался в нашем лагере в Кроуленде, немедленно выступить, ждать нас в Марче и быть готовыми принять сражение. Если мы успеем с ними встретиться, — мы спасены. Двадцать пять больших сотен англичан на двадцать — у викингов. Но они, как всегда, не смогут держать строй. Но если они догонят нас до Марча… Все сложится совсем иначе… Знаешь, они говорят удивительные вещи. Армией той якобы верховодит heimnar. Heimnar— и его сын…

Шеф почувствовал, как внутри у него все затрепетало. Внезапно по колонне, от головы к тылу, начали передавать команду; воины оттаскивали телеги в сторону и отстегивали вьюки.

— Бранд останавливает отряд каждые два часа, чтобы напоить животных и подкормить людей, — объяснил Торвин. — Он утверждает, что даже при такой спешке это выкраивает для нас лишнее время.

«Итак, за нами движется армия, — думал Шеф. — А мы, сбиваясь с ног, спешим к своему избавлению… Знакомая история. Что-то должно мне быть передано через это кольцо, кольцо Свиагрис… Но кто тот, кто предупреждает меня? Ясно, что он — один из богов. Но не Тор и не Один. Тору я немил, а Одину все равно: он только наблюдатель. Сколько же вообще существует богов? Хотел бы я спросить об этом Торвина! Но вряд ли это понравится моему покровителю. Не думаю, чтоб ему пришлось по душе любопытство!»

И Шеф зашагал к началу колонны, не переставая гадать о смысле кольца Свиагрис. Краем глаза он приметил сидящего на обочине дороги Сигварда. Тот восседал на складном парусиновом сиденье и провожал сына внимательным взглядом.

Когда начало светать, усталый взор Шефа нащупал величавые очертания элийского монастыря, выплывшие из пасмурной февральской мглы справа по ходу движения колонны. В свое время Рагнарссоны хорошенько почистили этот монастырь. Странно, что они не тронули шпиль на церкви.

— Теперь мы вне опасности? — спросил он Торвина.

— Трэли, похоже, так и думают. Смотри, как они веселятся. Но с чего бы? До Марча еще целый день топать… А войско из Мерсии в двух шагах от нас…

— За Эли начинаются фены, — сказал Шеф. — В это время года отсюда до Марча добраться можно только по гати, проложенной над водой и трясиной. Если нужно, мы можем перегородить строем дорогу и спокойно их поджидать. Обойти они нас не смогут. Здесь только одни местные тропки знают…

Внезапно вся колонна замерла. Замерла, потому что этого захотел Бранд. Словно из-под земли он вырос перед Шефом и Торвином. Черный его плащ был изрядно замызган дорожной грязью, лицо было бледным и предвещало недоброе.

— Стоять! — зарычал он. — Всем стоять! Напоить, накормить лошадей! Ослабить подпруги! — Понизив голос, чтобы его услышали только стоящие перед ним члены Совета, он добавил: — У нас беда. Встречаемся в голове колонны. Только не показывайте виду…

Шеф и Торвин переглянулись и молча поплелись следом за Брандом.

Дюжина воевод уже поджидала их на обочине дороги, то и дело выковыривая сапоги из трясины. Посередине, держа, как всегда, руку на навершии меча, молча стоял ярл Сигвард.

— Это Ивар… — без предисловий объявил Бранд. — Он ударил по лагерю в Кроуленде. Кого-то он прирезал, кто-то успел удрать… Ну и конечно, кое-кого он поймал. К этому утру они уже должны были заговорить. Значит, он уже знает, где мы назначили встречу. И о золоте он тоже будет знать… Стало быть, надо исходить из того, что он готовится перехватить нас. И наверняка уже выступил. Получается, с севера у нас будет Ивар, а всего в двух милях с юга — англичане.

— Сколько у Ивара людей?

— Те парни, которые сумели доскакать до нас, уверяют, что около двух тысяч. Часть армии осталась в Йорке. И других Рагнарссонов с ними нету. Только Ивар со своим отребьем.

— Если мы все будем в сборе, мы с ним потягаемся, — предположил Гудмунд. — Это же горстка ублюдков. Гаддгедлары. Гнилой народ…

— Но собрать-то всех наших мы не можем!

— Скоро соберем, — невозмутимо продолжал Гудмунд. — Если уж Ивар прослышал насчет золотишка, то, клянусь своими потрохами, в лагере об этом узнали раньше. И небось перепились там все так, что маму бы родную не признали. Ивар, наверное, тогда по ним и ударил. Но когда они придут в себя, те, кто уцелел, сразу выступят в Марч. Вот когда мы их там встретим, тогда сил у нас хватит, чтобы с Иваром говорить на равных… Но его самого ты забирай себе, Бранд! Ведь у тебя к нему свой счет.

Бранд только усмехнулся. Испугом эту братию не возьмешь, мелькнуло у Шефа. Чтобы их одолеть, придется их всех до одного вырезать. Плохо только то, что это может произойти очень скоро.

— А сколько англичан у нас сзади? — осведомился он.

Бранд вышел из состояния задумчивости, навеянного упоминанием о скором поединке с врагом.

— Ну, тут головных болей поменьше… Мы же всегда англичан колотили. Другое дело, если они залезут нам в тыл, пока мы с Иваром разбираться будем… Нам нужно время. Время, чтобы соединиться с остатками армии. И покончить наконец с Иваром.

Шеф размышлял о своем недавнем сновидении. Итак, надо им что-то подбросить… Какую-нибудь приманку. Но только не сокровища! Живым Бранд с ними никогда не расстанется.

Королевское точило из усыпальницы по-прежнему торчало у него из-за пояса. Он вытащил его и обвел взглядом бородатые, увенчанные коронами лица, что были вырезаны на каждой его грани. Свирепые лица, не понаслышке знакомые с властью над людьми. Ведь короли делают то, что другим людям не под силу. И не только короли. Военачальники. Как, скажем, ярлы. Не зря же говорилось, что с захваченных сокровищ ему, дескать, придется платить подати… Кто знает, не нашел ли он способ это сделать. Он поднял глаза и вдруг увидел, что тяжелый взгляд Сигварда прикован к вещице, которую он крутил в руках. И которой он вышиб мозги из черепа его сына.

— Гать… — сипло выдавил из себя Шеф. — Поставим небольшой отряд. Это как глухая стена… Кругом не обойти, а лаза нету…

— Согласен, — отозвался Бранд. — Но кому-то из нас придется их возглавить. Им нужен воевода. Такой, чтобы привык брать на себя команду. И чтобы это были его люди, которым он доверять мог. Большой сотни, я думаю, хватит.

В течение минуты никто не проронил ни слова. Речь шла о выборе смертника. Живым из такого боя не возвращаются. Такую цену за собственную дерзость даже эти викинги платить не хотели.

Сигвард, сверля Шефа ледяным взором, ждал, что тот заговорит первым. Однако первым тишину нарушил Бранд.

— Один из нас имеет в своем распоряжении полную команду. Я говорю о человеке, сделавшем heimnar из тана, которого несут с собой англичане…

— Ты говоришь обо мне, Бранд? Ты желаешь, чтобы я и мои ребята ступили на тропу в Преисподнюю?

— Так, Сигвард. Я говорю о тебе!

Сигвард собрался было ему что-то ответить, но, подняв глаза на Шефа, замолк.

— Что же, я сделаю то, что ты хочешь. Вырезаны руны, в которых обо всем этом сказано… Ты мне до этого сказал, что смерти моего сына пожелали норны. Сдается мне, что норны на этой гати решили выткать узор из наших судеб. И не одни только норны.

Он ждал, когда сын поднимет на него глаза.

Передовой отряд английской армии, в котором никто за всю предыдущую ночь не сомкнул глаз, спустя час после начала сумерек угодил в кровавую западню. Англичане вступили на узкую гать по десять человек в ряд. Не успели они толком отдышаться от ночного перехода, а с полсотни лучших ратоборцев уже лежат поперек этой гати бездыханными. Остальные, смешавшись, попятились назад. Измученные, промокшие, голодные, злые на своих воевод, они даже не захотели попытаться уберечь от врага тела раненых и оружие. В течение целого часа воины Сигварда, не размыкая строя, вслушивались в беспорядочные обрывки чужой речи. Англичане что-то выговаривали друг другу. Затем голоса начали удаляться. Казалось, звучат они если не испуганно, то безо всякого воодушевления. Кто-то советовал проверить, нет ли обходной дороги. Другие считали, что надо подождать точных указаний. Стало ясно, что они готовятся сначала выспаться, несмотря на то, что одеяла их пропитались сыростью. А уж потом решить, стоит ли ставить под угрозу свои драгоценные жизни.

«Двенадцать часов мы отыграли, — подумал Сигвард, разрешив своим людям разобрать строй. — Но я-то ничего не выиграл. Могу присмотреть за дорогой, могу еще чем-то заняться. После того как он убил моего сына, я спать не буду. Одного сына у меня больше нет. А другой? Кто он такой? Если он все-таки мой сын, то это проклятие, которое послали мне боги…»

Когда начало светать, вновь появились англичане. Три тысячи человек хотели знать, какого рода препятствие встало у них на пути.

Тем временем викинги в неподатливом февральском грунте успели прокопать траншею, уходящую в фены по обе стороны от мостков. Углубив ее на фут, они увидели воду. Еще через пару футов выступила жижа. И вместо обычного для себя земляного рва они вырыли канаву в десять футов шириной. Со своей стороны они устроили завал из досок, на которые пошла оставленная Шефом телега. Вообще-то завал этот несколько керлов разобрали бы в два счета. При условии, правда, что за ним не останется ни одного викинга.

Поперек гати могло уместиться в линию не больше десяти человек. А если вступить в бой, пространства хватило бы только на пятерых. Воины из Мерсии, боязливо подкравшись к врагам, вдруг обнаружили, что беспомощно барахтаются по пояс в ледяной воде. Обутые в кожаные башмаки ноги увязали в канаве. Когда же они наконец подошли к викингам вплотную, то, взглянув наверх, обнаружили обращенные прямо на них угрюмые лица, топоры с двумя ручками, покоившиеся на исполинских плечах. Попробовать по ним ударить? Но сначала надо умудриться вскарабкаться по склизкому склону. И, скорее всего, только затем, чтобы стать более удобной мишенью для викинга.

Тогда, быть может, разворотить бруствер? Но только опустишь глаза, как такой вмиг снесет тебе с плеча руку, а то и голову с шеи.

Чем больше вступал в свои права короткий зимний день, тем настойчивее становились попытки цеплявшихся, подобно крабам, за крутой подъем канавы мерсийских ратоборцев завязать бой. Те, кто держался позади, подбадривали передних оглушительным воем.

Поначалу ленивое, сражение становилось все более грозным. Квикхелм, опытный воевода, получивший поручение Бургреда сопровождать и поддерживать советом юного ольдермена, вконец раздраженный характером боя, решил отвести своих людей, а поперек дороги расставил двадцатку лучников, снабдив их огромными связками стрел.

— Метьтесь им в головы, — приказал он. — Не важно, попадете или нет. Главное — пусть пригнутся.

И поверх запрудивших канаву англичан на викингов обрушился ураган стрел и дротиков. Лучшие же из ратоборцев Квикхелма, подстегиваемые призывами к их гордости, получили наказ ввязаться в схватку, но не пытаться с ходу пробить строй. Хорошенько измотать врага, а потом уступить место товарищам. Тем временем около тысячи человек были отосланы на многие мили в тыл, чтобы натаскать валежника и постепенно покрыть им дно канавы. Волны атакующих вскоре должны будут утрамбовать его, превратив в пригодную для решающего приступа почву.

Альфгар, взирая на сражение с расстояния в двадцать шагов, яростно теребил свою светлую бороду.

— Сколько же тебе потребно людей, чтобы перейти канаву и разобрать завал?! — вскричал он. — Да один добрый удар — и мы прорвем строй. Велика важность, если некоторые погибнут!

Опытный воевода смерил старшего по положению Альфгара откровенно издевательским взглядом.

— Иди да сам скажи об этом этим некоторым! Или, может быть, ты сам хочешь счастья попытать? Вон, скажем, того истукана сможешь пройти? Который в середине и зубы сейчас скалит? Видишь, какие они у него желтые…

За полосой холодной воды, за спинами бьющихся воинов из мглистого воздуха выступило лицо Сигварда, хладнокровно расправлявшегося с потугами англичан подняться чуть выше по уступу канавы.

Альфгару пришлось поспешно спрятать за перевязью задрожавшие руки.

— Притащите-ка сюда отца, — глухо обратился он к своей свите. — Здесь ему есть на что полюбоваться.

— Смотри, ярл, англичане притащили какой-то гроб, — крикнул один из бившихся в первом ряду викингов. — Странно, что только один.

Сигвард метнул взгляд на проложенный соломой ящик, который носильщики поставили почему-то торчком. В ящике находилось тело, которое удерживалось в таком положении при помощи ремней и лямок. Сигвард прищурился и внезапно узнал человека, которого он изувечил. Задрав голову, он зашелся в припадке дикого хохота. Потом, подняв щит и потрясая топором, что-то крикнул по-норвежски.

— Что он говорит? — прошептал боровшийся с ужасом Альфгар.

— Он говорит твоему отцу, — перевел Квикхелм. — «Узнаешь этот топор? Думаешь, этот топор тебя забыл? Попытайся снять с себя штаны, и сам тогда все вспомнишь!»

Вульфгар шевельнул устами. Сын нагнулся к нему, пытаясь разобрать нечленораздельное сипение.

— Он говорит, что пожалует целое поместье тому, кто выдаст того человека живым…

Квикхелм только выпятил губы.

— Говорить — это одно… Это ведь такие дьяволы… Их, конечно, можно одолеть, но голыми руками еще ни у кого не выходило. Никогда и ни у кого…

Высоко над их головами раздался какой-то леденящий душу свист. С каждым мгновением он становился все ближе.

— Опускай! — рявкнул карл, надзираюший за орудийной командой. Дюжина приникших к канатам трэлей одновременно выбрасывает правую руку поверх левой и гудит: «Раз-два-три-двигай»… Праща соскальзывает в руки карла. В то же мгновение заряжающий вскакивает с колен, заталкивает десятипудовое ядро в петлю пращи и тотчас пятится назад на свое место, тянется за следующим снарядом.

— Натяни! — Спины и рычаг выгибаются дугой, а карл приподнимается на цыпочках.

— Толкай! — Двенадцать глоток ухают, хлопает праща, и ядро уходит буравить воздух. По пути оно вращается, и благодаря проскобленным на ее поверхности бороздкам по всей округе разносится зловещее завывание. Спустя еще миг вторая команда слышит окрик своего карла:

— Натяни!

Приводимые в действие натяжением канатов катапульты удивительны тем, что становятся по-настоящему страшным орудием при использовании на возможно дальнем от цели расстоянии. Чем выше заброшены в небо их снаряды, тем хуже придется тем, кого они поразят при падении. Обе команды бывших рабов, оставленные Шефом при отступлении вместе с телегами и орудиями, установили свои камнетолкалки на той же гати, точно отсчитав двести шагов от места, где Сигвард возвел свой бруствер; камни же перелетали викингов на двадцать пять ярдов.

Худшего положения, чем то, в котором очутились англичане, вообразить было невозможно. Узкая гать мигом обернулась для них кровавой кашей: ядра не отклонялись от заданной траектории больше чем на два-три фута — таким образом недавние рабы после сотен упражнений добились того, что каждый из них теперь каждый раз проделывал в точности то же самое и с той же умопомрачительной скоростью. Три минуты они вели безостановочный обстрел. Затем получали время, чтобы отдышаться.

Сыпавшиеся с небес камни несли смерть, не оставляя раненых. Первый же снаряд ударил в голову высокого воина и приплющил череп так, что он едва ли не сравнялся с туловищем. От второго кто-то непроизвольно пытался укрыться щитом. Руку отнесло за спину, а скользнувший по щиту камень раздробил грудную клетку. Третий камень поразил чью-то спину и размозжил позвоночник. Возникла невообразимая сутолока. Англичане не в силах были уразуметь, каким образом их истребляют. А в сгрудившуюся массу людей по-прежнему сыпались ядра, меняя разброс лишь в зависимости от того, насколько мощно налегли на канаты трэли. Но, летя по прямой, ядра эти неумолимо поражали воинов, остававшихся на этом участке гати. Вне опасности оказались лишь те, кто бросился с перепугу в канаву перед бруствером викингов.

Через три минуты, ошеломленно озираясь, возглавлявшие приступ ратоборцы увидели, что все пространство за ними превратилось в кровавое месиво, из которого пытались всеми способами выбраться обезумевшие люди. Дальше известной отметки ядра не долетали.

Квикхелм, пробившись вперед, взмахнул мечом и зарычал вне себя от бешенства, обращаясь к Сигварду:

— Давай сделай шаг! Перейди свою канаву, и поговорим, как мужчина с мужчиной! Или вы горазды только камни швырять?

Сигвард вновь показал ему свой желтый оскал.

— Сам иди! Иди сделай меня! — заорал он на своем подобии английской речи. — Ты храбрый такой. Возьми больше таких храбрых!

«Ну вот, еще несколько часов… — подумал он. — Сколько еще нужно англичанину, чтобы начать работать головой?»

«Не так уж много», — мрачно подумал он спустя некоторое время. Под конец короткий февральский день одарил всех хлопьями мокрого снега. Да, канава и эти камни в придачу сбили их с толку. Но очень медленно, хотя, быть может, чуть быстрее, чем бы ему хотелось, они оправлялись от потрясения. И начинали делать то, что он на их месте сделал бы почти сутки назад.

Ничего в частности — но зато все сразу, одновременно. Во-первых, изнуряли небесконечные силы датчан лобовой атакой. Изматывали нервы стрелами и пиками. Забросали канаву валежником, чтобы наступавшим было легче продвигаться к завалу. По гати двигались разреженным строем; были все время начеку, не желая стать легкой жертвой камнетолкалок. Другие небольшими группками попробовали пробраться через болото, обойти его отряд, чтобы еще больше потерзать скудную оборону. Третьи раздобыли лодки и на баграх собирались пройти ему в тыл, угрожая отрезать пути к отступлению. Его парни то и дело теперь вращают головами. Один мощный натиск — и англичане, даже если кое-кто из них останется лежать в этой канаве, прорвут его строй.

Он вдруг почувствовал, что кто-то несильно тянет его за рукав. Это был один из тех рабов, что обслуживали камнетолкалки. Он лепетал на ломаном норвежском:

— Мы уходим… Камней — нет. Мастер Шеф сказал — стреляйте, пока камни не кончатся, а потом уходите. Режьте канаты, машину утопите в болоте… Уходите.

Сигвард кивнул. Тоненькая фигура развернулась и засеменила обратно. Пришла пора решить вопрос чести. У него есть судьба, от которой он не вправе уклониться. Он шагнул к переднему ряду бойцов и поочередно похлопал их по спине.

— Начинай двигаться, — говорил он каждому. — Быстро в седло. И не задерживайся. Скачи прямо на Марч. Они тебя не догонят.

Его рулевой Вестлиди, когда ярл обратился к нему, посмотрел, однако, на него с сомнением.

— А кто тебе подведет коня, ярл? Лучше бы ты уходил сейчас.

— Мне еще есть чем заняться. Давай, Вестлиди. Это моя судьба. Тебя она не касается.

Когда, шлепая по грязи, за его спиной стихли последние шаги, Сигвард увидел обращенные к нему лица лучших ратоборцев Мерсии. Они опасливо подкрадывались к нему, лихорадочно озираясь в ожидании очередного подвоха после дня, унесшего столько жизней.

— Вперед, смелее, — прорычал он. — Здесь только я один!

В этот момент передний воин пошатнулся на скользком грунте, и Сигвард со скоростью дикого вепря бросился на него, рубя мечом наотмашь. Следующий удар, колющий, распорол англичанину подбородок. Сигвард отпрыгнул, качнулся сначала влево, потом вправо, сбивая с толку взбешенных врагов.

— Все ко мне! — крикнул он и вдруг затянул «Песнь на смерть Рагнара», сочиненную скальдом Ивара Рагнарссона:

Над бешеным лязгом поединка, в котором один человек схватился с целой армией, громыхал страшный глас Вульфгара:

— Живым! Живым! Давите его щитами! Только живым!

«Пускай теперь делают со мной что хотят, — подумал Сигвард, вращаясь и раздавая во все стороны удары. — Я еще не выиграл сыну столько времени, сколько ему нужно. Но еще одну ночь он получит… Правда, для меня она будет очень длинной…»

Шеф и Бранд, стоя плечом к плечу, внимательно разглядывали развернутый строй — двести человек в ряд, — надвигавшийся на них по ровному, густо поросшему травами дерну. Над передней линией реяли боевые стяги, личные знамена ярлов и знатных ратоборцев. Воронов братьев Рагнарссонов среди них заметно не было: они взмывали над строем только тогда, когда войско вели все четверо. В тот день над головами задних рядов ветер надувал продолговатый стяг с изображением свернутой кольцом Гадюки. Это и было личное знамя Ивара Рагнарссона. Прищурившись, Шеф заметил мелькнувшие за спинами воинов серебряный шлем и алую накидку.

— Чую, быть настоящей мясорубке. Мы с ними друг друга стоим… — бормотал Бранд. — Даже победивший за победу эту заплатит сполна. А уж в переднем строю сегодня только самые лихие и отчаянные пойдут. Ивар-то сам подальше держится. Жаль, что он так струхнул, я бы тогда сам с ним разобрался. Потому что есть только один-единственный способ все решить без особых хлопот: побыстрее кончить Ивара. Тогда все остальные сразу руки опустят.

— А они сами такой способ к нам не применят?

— Вряд ли у них получится. Нашим парням не надо объяснять, как выглядит золото. А они его в глаза не видели.

— И все-таки ты думаешь, что нам с ними не справиться?

Бранд снисходительно потрепал Шефа по плечу:

— Герои такие мысли от себя гонят. Но ведь каждый когда-то должен проиграть. А числом мы им уступаем…

— Ты, кажется, забыл посчитать моих трэлей.

— Что-то не слышал я, чтобы трэли сражения выигрывали…

— Сегодня ты сможешь это увидеть!

И Шеф, оставив Бранда стоять под знаменем с Молотом, бегом направился в тыл их собственного строя. Он был развернут точно так же, как войско Ивара, только в шеренги по пять, ибо с подкреплением у Армии Пути было негусто. Свои поставленные на колеса вращательные катапульты, метавшие гигантские стрелы, Шеф приказал расположить в одну линию. Прикрывал их только первый ряд воинов с длинными щитами. Гораздо дальше первых он поставил другие свои катапульты, что метали камни, — здесь, правда, недоставало двух машин, переданных им Сигварду. Отряды трэлей придерживали хлопающие на сильном ветру ремни.

Но первым в дело предстояло вступить вращательницам. Упершись алебардой в землю, Шеф легко вскочил на центральную из девяти расставленных им телег, в упряжи которых по-прежнему били землю копытом быки, и обвел внимательным взглядом устремленные к нему лица. Воины застыли в ожидании решающего зова.

— Разойдись!

Викинги, заграждавшие собою смертельное оружие, попятились в разные стороны. Канаты были уже закручены до предела; заряжающие толклись рядом с машинами с охапками стрел; все было готово к бою. Медленно катящийся на Армию Пути плотный вал людей был изумительной мишенью. А над лугом тем временем хриплым эхом прокатилась песня: «Ver thik, — мычали Рагнарссоновы викинги, — ver thik, her ек коm. Берегись, я уже близко».

Шеф пронзил воздух острием алебарды, указывая на приближающегося врага.

— Отпускай!

Черные полосы прорезали в воздухе дугу и на излете вгрызлись в первый ряд войска Ивара.

Приникшие к рычагам трэли бешено завращали колесо; снаряды точно легли в желоба. Шеф дожидался, когда будет перезаряжено последнее орудие. Наконец он увидел взмах, сообщавший о готовности.

— Отпускай!

И снова глухой стук, снова темнеет и оглашается жутким воем небо. А за ними следует возбужденное гиканье стрелков. Ибо от былого грозного строя в Иваровом войске не осталось и следа. Пение становится все тише, а потом и вовсе смолкает. Разрозненные группки викингов устремляются вперед, рассчитывая побыстрее прийти в соприкосновение с передовым строем врага, дабы не ждать, покуда их, подобно поросятам, насадят на вертела, не дав им даже разок ударить мечом. А ведь забег на полмили в тяжелых латах хорошенько с них спесь собьет. Так что с одной задачей его стрелки уже справились.

И однако бесконечно истреблять врага они не способны. Шеф прикинул, что до момента сближения еще дважды успеет перезарядить орудия. Что ж, одних врагов будет меньше, а остальным это должно потрепать нервы.

Когда, выстрелив последний раз, орудия тяжело откатились назад, он приказал отвозить их в тыл.

Обслуга похватала вожжи и, радостно галдя, потащила вращательницы в тыл.

— Заткнитесь и начинайте подводить камнетолкалки.

Спустя всего несколько секунд трэли нагружали пращи и наводили прицел на новых орудиях. От викингов такого не дождешься. Они бы обязательно с минуту-другую бахвалились, какие они герои, подумалось Шефу. По взмаху его алебарды в воздух одновременно взмыло десять булыжников.

В мгновение ока в пращах повисли новые ядра. Следуя указаниям карлов, трэли привели в исходное положение громоздкую раму. Теперь противника терзал непредсказуемый камнепад — единого залпа орудия больше не давали. Причем каждая из машин производила выстрел немедленно вслед за тем, как в пращу погружалось ядро.

Измотанные таким положением дел, воины Ивара побросали свои места в строю и пошли в отчаянную атаку. Камни уже перелетали переднюю линию наступавших. Однако через бреши в рядах противника Шеф не без удовлетворения разглядел размозженные тела, судорожно копошащихся раненых. Казалось, по стае улиток прошла маршем могучая колонна.

Наконец с воем и клацаньем два строя перемешались, вмиг покатились к Шефу, затем, спружинив, качнулись обратно. Армия Пути приняла удар, выстояла и начала оттеснять врага. Еще через пару мгновений сражение распалось на десятки парных боев, в которых викинги изощрялись в своем искусстве, мечами и топорами орудуя с одинаковым совершенством; блестяще прикрывались щитами, стараясь заодно увести руку противника, успеть сделать выпад мечом или закончить поединок свирепым ударом наконечника на щите под ребра или в лицо.

И в тон оглушительному лязганью облаченные в белые одежды жрецы Пути, сгрудившись у священного серебряного копья Одина, бога всех воинов, затянули свою унылую песню.

Шеф то сжимал, то разжимал пальцы на древке алебарды. Строго говоря, он со своей задачей справился. Должен ли он теперь сломя голову кинуться на подмогу бьющимся в строю товарищам? Стать одним из четырех тысяч викингов?

Но нет! Он уже видит новую позицию для своих орудий. Крича и размахивая руками, он понукает трэлей. Новая задача для них в диковинку, они не сразу смекают, что к чему. Наконец они подбегают к метательным машинам со стрелами и начинают подгонять снабженные колесами орудия к стоящим неподалеку телегам, вталкивают их под парусиновый навес.

— Вокруг строя — за мной! Они сейчас пошли напролом. Мы сможем забраться им в хвост…

Заглушая грохот сечи собственным скрежетом, повозки нестерпимо медленно потащились в обход фронта и были услышаны кое-кем из стоявших в подкреплении викингов. Он поймал на себе несколько недоуменных взглядов. Не собирается ли он удрать вместе с машинами? Да еще с телегами и быками? Некоторые лица он узнал: то были Магнус, Кольбейн и другие гебридцы, ожидавшие, когда наступит их черед включиться в сражение. Бранд поставил их в заднем ряду, заявив, что с их алебардами лучше не соваться в близкий бой.

— Магнус! Мне нужно поставить по шесть человек к каждой телеге для прикрытия.

— Если я отпущу людей, в подкреплении никого не останется.

— Если ты их отпустишь, подкрепления уже не понадобится.

Гебридцы примкнули к поезду повозок. Шеф повел их в обход обеих сражавшихся армий: сначала они миновали ряды воинов Пути, затем — разинувших от изумления рты викингов Ивара. Но, находясь в самой гуще сражения или на ближайших к нему подступах, они не захотели расходовать внимание на это чудное зрелище. В конце концов телеги удалось поставить в отменную позицию справа от задней линии Ивара.

— Теперь стойте. Раскрутите телеги влево. Под колеса — подпорки. Да нет же! Не надо снимать машины с телег. Будем стрелять прямо из них. А теперь живо стащите парусину…

Сопровождавшие вырвали колышки, стащили и сбросили с каждой телеги парусиновый верх. Заряженные, с туго натянутыми канатами, орудия смотрели своими жалами на Иварово войско.

Шеф решил тщательно выбрать цель. Оба войска вцепились друг в друга смертельной хваткой, не помышляя пока обходить врага с края. Сражение, по сути, протекало по одной линии около двухсот ярдов длиной. В центре же своего строя Ивар собрал как можно больше бойцов; поставленные в шеренги по двадцать, они неистово рвались вперед, давя своею страшной массой на уступавшего числом врага. Именно числом и весом Ивар, кажется, намеревался прорвать линию Армии Пути. Именно над центральной частью строя развевался его змеиный стяг. Итак, ему есть куда прицелиться. И не обязательно бить в передние ряды, чтобы случайно не попасть в своих.

— Меться в центр. В самый центр. Видите — где флаг с гадиной?.. Отпускай!!

Выстрелив, катапульты подскочили передками в воздух, однако жесткий деревянный настил гасил откат лучше размякшей почвы. Трэли уняли колебание орудий, откатили их чуть назад, а обслуга, работавшая на рычагах, успела проворно приладить к ним отскочившие было рукоятки.

А вокруг змеиного стяга творилось нечто невообразимое. В гуще мельтешивших тел взгляду Шефа явились двое, пришпиленные друг к другу огромным шипом, что жаворонки при зажарке. Другой воин отчаянно пытался извлечь сломанный наконечник из своего плеча. Постепенно свирепые взгляды викингов обратились к орудиям. И не только взгляды. Многие выставили щиты, видимо успев сообразить только, что их атаковали с тыла, и готовясь немедленно встретить противника. Гадюка над их головами по-прежнему свивала кольца. Знаменосец был окружен стеной тел. Как только снаряды были водворены на место, Шеф рявкнул:

— Отпускай!

И на сей раз Гадюка куда-то сгинула, что немедленно нашло восторженный отклик среди воинов Пути. Тут же кто-то подхватил, дерзко возвысил знамя, но в центре Иварова войска образовалась теперь кровавая прогалина глубиной в пять ярдов. Уцелевшие воины тщетно пытались удержать равновесие — их ноги то и дело спотыкались о мертвые тела, скользили по влажной траве. Однако произошло еще одно важное изменение: к машинам теперь со всех ног бежала рычащая ватага викингов.

— Меняем прицел? — осведомился старшина трэлей, тыча в приближавшегося врага.

— Нет! Наводи на Гадюку! Отпускай!

Шквал снарядов примял плотный строй воинов, похоронил в общем хаосе знамя. Некогда поднять голову, взглянуть в ту сторону еще разок. Рычаги бешено вращаются. Но следующего выстрела, судя по всему, уже не будет.

Шеф нагнулся, зажал древко «возмездия раба» латной рукавицей. Застегнул на голове шлем, который еще ни разу не прошел испытания боем.

— Те, кто с алебардами, — становитесь на телеги. Постарайтесь их осадить. Обслуга при катапультах — вытащите рычага, хватайте мотыги…

— А с нами что будет, хозяин? — с полсотни освобожденных рабов с вышитыми на камзолах молотами не тронулись с места. — Ты разрешишь нам бежать?

— Живо залезайте под телеги. И работайте ножами.

В следующую секунду вал армии Рагнарссонов захлестнул их. Последнее, что успел ясно увидеть Шеф, — это перекошенные нетерпением лица и бешеная пляска мечей. С этой секунды он почувствовал громадное облегчение. Думать было уже поздно. О других заботиться — тоже. Исход битвы более никак не зависит от его решений. И оставалось лишь крутить, вращать, крушить своей алебардой, как бы снова оказавшись в кузнице перед наковальней, а не перед свирепой шайкой врагов, оставалось защищать себя и отвечать ударом на удар, выпадом на выпад.

Разумеется, на ровной поверхности приспешники Рагнарссонов, превосходившие, помимо умения, своих противников даже в количестве и вооружении, разорвали бы такой ничтожный отряд в мелкие клочья. Но они решительно не представляли себе, как следует действовать против забравшихся на телеги воинов с длинными алебардами. Стоя на дубовом настиле, гебридцы во главе с Магнусом были уже одним футом выше врагов. И еще один лишний фут преимущества они получали благодаря изготовленному для них Шефом оружию. Викинги пытались поднырнуть под древки алебард и вскарабкаться в повозки, но тут же ощутили на себе крепость английских дубинок и мотыг. А пока они приходили в себя, из-за колес вдруг показывались тощие руки и втыкали им в пахи и бедра ножи.

Сделав несколько неудачных попыток, викинги оттянулись назад. Как всегда, среди них нашелся толковый воин, который зычно стал призывать товарищей перестроиться. Спустя пару минут у всех телег была перерублена упряжь. Быков отогнали прочь. Схватив вожжи, викинги поволокли телеги в сторону, желая перебить засевших под ними трэлей. Другие отошли на пару шагов и ощетинились лесом дротиков и пик. Ни увернуться, ни защитить себя гебридцы не сумели бы.

В этот миг взгляд Шефа внезапно остановился на Муиртайге. Великан немедленно выступил вперед, причем шеренги расступились, давая ему проход, точно волчья стая — своему вожаку. Кольчуги на нем не было; свисавший с левой части туловища шафрановый плед оставлял неприкрытыми правую руку и торс. Он отшвырнул свой круглый маленький щит и сжимал обеими лапами гигантский меч с длинным острием на конце.

— Ну, малыш, давай поговорим по душам, — сказан он. — Я лично собираюсь снять твой скальп и хорошенько им подтереться.

Вместо ответа Шеф, дернув за застежку, рванул на себя парусину с телеги.

Но следующего движения он сделать не успел. Муиртайг метнулся вперед с такой скоростью, какую Шеф вообще никогда бы не заподозрил за человеческим существом. Благодаря чистому наитию Шеф в самый последний миг отпрянул, но споткнулся о колесо своего стоявшего сзади орудия. Муиртайг уже перескочил борт телеги, выбросил вперед руку с мечом, намечая место в теле врага, которое он собирался продырявить. Шеф еще раз отпрыгнул, налетел на могучего Магнуса, вновь потерял устойчивость и уже не мог ни ударить, ни отвести удар…

Муиртайг отвел руку. Когда же он, вложив все силы в удар, начал движение, по плечу его ударил рычагом волынщик по имени Квикка. Клинок, словно тоненькую ниточку, рассек натянутую на совесть могучую тетиву катапульты.

Гнусавое пение катапульты тут же перекрыл оглушительный хлопок, более громкий, чем звук, с каким входит в воду гарпун.

— Святая дева… — прохрипел Муиртайг, бессмысленно глядя пред собой.

Спущенный рычаг катапульты, сорвавшись с места, разрушил все, что оказалось у него на пути в ближайших шести дюймах. Дальше этих шести дюймов он просто не смог пролететь. Но в его коротком перелете оказалось не меньше мощи, чем у снаряда, пролетевшего милю. Половина обнаженной груди Муиртайга была снесена, словно бы на нее опустил свой страшный молот какой-то йотун. Изо рта ирландца хлынули потоки крови. Он отступил на шаг, пошатнулся и тяжело рухнул на борт телеги.

— Ты, кажется, опять обратился в христианство, — сказал Шеф. — Вспомни: «око за око»… — И, перевернув алебарду, он пронзил Муиртайгу глаз и ввел ее острие глубоко в его мозг.

В течение этого короткого поединка картина боя полностью переменилась. Подняв голову, Шеф увидал лишь спины. Нападавшие были обращены в бегство, бросали оружие, судорожно расстегивали лямки на щитах.

— Братья! — кричали они. — Товарищи! Сколько вместе браги выпито…

Один из них, по всей видимости сторонник Пути, побоявшийся оставить отца или вождя в Йорке, стоял, нелепо вытащив из-за рубахи серебряную пектораль. А сзади Иварово войско настигал ощерившийся мечами клин, во главе которого мчался семимильными шагами Бранд. Вся равнина впереди клина была усеяна беспорядочно бегущими, отчаянно ковыляющими, просящими пощады с поднятыми руками викингами. Все это означало, что строй Ивара был прорван. Теперь те, кто рассчитывал выжить, должны были уповать на собственную выносливость, ибо снимать кольчуги было не время, либо на милосердие врага.

Шеф опустил «возмездие раба» и почувствовал внезапный прилив усталости. Свесившись с борта телеги, он краем глаза неожиданно приметил какое-то стремительное перемещение. Два скакуна, на одном из которых был всадник в алом плаще и ярко-зеленых шароварах.

Повернувшись в седле, Ивар Рагнарссон взглядом пронзил стоявшего у телеги Шефа. Затем он и его телохранитель подстегнули коней и скрылись с поля боя, подняв после себя в воздух только облако пыли.

К Шефу могучими шагами направлялся Бранд.

— А ведь ты меня напугал, — заговорил он, крепко сжимая его руку. — Я-то подумал, что ты сделал ноги. А ты и впрямь сделал ноги, только не от сечи, а в самую ее гущу… Неплохой выдался денек!

— День еще не закончился. У нас в тылу целая армия, — сказал Шеф. — И Сигвард. Вообще-то я ожидал, что мерсийцы покажутся сегодня на рассвете. Значит, он каким-то образом сумел задержать их на двенадцать часов дольше, чем я мог надеяться.

— Дольше, да недостаточно долго, — проговорил не слезавший с телеги Магнус, прозванный теперь Щербатым. Подняв руку, он показывал куда-то вдаль. Там, на горизонте равнины, превращая в слепящие стрелы шальное зимнее солнце, искрились наконечники копий и шлемов надвигавшейся на них развернутым строем огромной армии.

— Мне нужно время, — глухо процедил Бранд на ухо Шефу. — Иди, малый, затей с ними торги. Выгадай мне пару часиков…

Выбора не было. Гудмунд и Торвин вызвались его сопровождать. Они пошли навстречу мерсийскому строю, отличавшемуся от того, который они только что сокрушили, разве что внешними атрибутами, а именно тремя вознесенными над ним огромными крестами.

А в это время Армия Пути лихорадочно пыталась привести себя в порядок. Не менее трети воинов она потеряла за несколько часов боя убитыми или тяжелоранеными. А потому работа нашлась даже тем раненым, что могли держаться на ногах: нужно было разоружить сдавшихся в плен Иваровых сторонников, снять с них доспехи, тщательно расчистить поле боя от всего нужного и ненужного — в чем им с понятным воодушевлением помогали бывшие трэли, — а также отогнать, словно скотину, раненых врагов от кораблей, для чего понадобилось набрать особый отряд, а тех немногих, кто умудрился выжить после того, как над ними поработали мародеры, перепоручить заботам лекарей.

Армия же могла создать лишь видимость построения. Несколько сотен уцелевших ратоборцев встали в линию. За ними же шеренгами были выстроены пленники с длинными путами на руках. Взамен обещанной жизни им было велено стоять здесь и пугать противника своим количеством. В полумиле за строем трэли и воины усердно копали канаву, расставляли орудия. Но другие в это же время разворачивали лошадей и повозки, готовясь к новому отступлению. Армия Пути была явно не настроена сражаться. Нет, дух ее был на высоте, но после победоносного изгнания врага с ратного поля обычай требовал закатить пиршество и, во всяком случае на время, дать себе роздых. Повести же воинов в новое сражение при неравенстве сил было и вовсе нелегко.

Навстречу Шефу шагали трое, один из них священник. Еще двое толкали перед собой странного вида тачку. Следующие несколько минут, подумал Шеф, могут иметь самые серьезные последствия для жизни многих тысяч людей. А что до тачки, то он ни минуты не сомневался, что она служит пристанищем для его приемного отца.

Обе группы, остановившись шагах в десяти друг от друга, обменивались не слишком приветливыми взглядами. Молчание стало тяготить Шефа.

— Молодчина, Альфгар, — промолвил он. — Вижу, ты становишься важной птицей. Довольна ли тобой наша мама?

— Наша мама до сих пор не может прийти в себя после того, что сделал с ней твой отец. Твой покойный отец. Но перед тем, как умереть, он много нам о тебе рассказал. Времени у него было сколько угодно.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что это ты его взял в плен? Или, как в той битве при Стауре, ты держался подальше от мужского дела?

Альфгар шагнул вперед, порывисто хватаясь за рукоять меча. Но угрюмого вида воин, державшийся чуть сзади остальных, успел перехватить его руку.

— Меня зовут Квикхелм, я воевода короля Бургреда Мерсийского, — произнес он. — Мне поручено помочь учредить власть нового ольдермена над шайрами Норфолк и Суффолк и обратить их в подданство моему королю. А кто вы такие?

Неторопливо и обстоятельно, памятуя о судорожных приготовлениях, развернувшихся за спинами парламентеров, Шеф представил своих товарищей. Столь же внимательно выслушал Квикхелма, представлявшего ему Альфгара, Вульфгара и священника. Отрекся от каких бы то ни было враждебных намерений. Объявил, что намерен отвести свои войска. Намекнул, что за причиненный шайрам ущерб готов выплатить необходимую подать…

— Брось мудрить, щенок, — внезапно перебил Квикхелм. — Ты не можешь сейчас драться, вот и начинаешь нам зубы заговаривать. Поэтому, если хочешь завтра солнышко увидеть, будешь делать то, что я тебе скажу. Во-первых, ты разграбил усыпальницу королей в Вудбридже. Теперь ты отдашь все сокровища до последней цепочки. Я должен передать их своему королю. Это теперь его земля…

— Во-вторых, — подхватил священник в черной рясе, который все это время сверлил взглядом Торвина, — среди вас оказались христиане, которые отступились от своей веры, предали своих господ. Они должны получить заслуженное наказание…

— И ты в том числе, — сказал Альфгар. — Как бы мы ни решили с остальными, тебя мы с отцом не отпустим. Я посажу тебе на шею хомут собственными руками. Можешь поблагодарить нас за то, что ты не познаешь участи своего отца.

Шеф невозмутимо переводил сказанное Гудмунду.

— Какова же была участь моего отца?

До этого самого момента Вульфгар не проронил ни слова. Крепко привязанный лямками, он откинул голову на заднюю стенку тачки. Шеф хорошо помнил изуродованное мукой лицо Вульфгара, сидящего в лошадиной кормушке. Теперь же оно зарумянилось, а сквозь подернутую сединой бороду проступили хищные красные уста.

— Такая же, какую в свое время познал я, — пророкотал он. — Но только мой замысел оказался изящнее. Сначала мы отсекли ему пальцы на руках, затем — на ногах. Потом срезали одно ухо, другое, оторвали губы. Глаза мы ему оставили — он видел то, что с ним делали. Язык тоже — чтобы верещал. Отняли руки и ноги — сначала запястья и ступни, потом руки выше локтей, выше колен — бедра. Я проследил за тем, чтобы крови не было. Одним словом, я обстругал его, как мальчишка обстругивает ножиком прутик. От него в конце концов осталась только одна тушка… Вот, мой мальчик, взгляни. Это тебе на память о твоем отце.

Он кивнул, и один из слуг, размахнувшись, швырнул под ноги Шефу кожаную суму. Шеф развязал тесьму и заглянул внутрь. Потом пихнул мешок в сторону Квикхелма.

— Ты служишь подонкам, воин, — произнес он.

— Пора уходить, — шепнул Гудмунд.

Не решаясь повернуться друг к другу спинами, англичане и викинги начали пятиться, пока не оказались на достаточно безопасном расстоянии. Затем быстрым шагом устремились к своим. Подходя к строю Армии Пути, Шеф услышал, как за спиной взревели боевые рожки мерсийцев. Вслед за тем округа огласилась протяжным воем и звоном кольчуг. Англичане пошли вперед.

И в то же мгновение, как и было условлено заранее, строй викингов пошатнулся, рассыпался и дал стрекача. И это была лишь первая стадия их тщательно разработанного плана отступления.

Спустя несколько часов, когда тьма наконец проглотила долгие зимние сумерки, Бранд сипло выдавил на ухо Шефу:

— Ну, малый, по-моему, достаточно…

— На сегодня — да, — согласился Шеф. — А что будет завтра — не знаю.

Бранд неуклюже повел плечами и начал раздавать команды — остановиться, разжигать костры, готовить ужин.

Целый день воины Армии Пути откатывались назад, прикрывая свои грозные орудия и пуская их в действие всякий раз, когда мерсийцы развертывали строй; затем поспешно грузили их на телеги, навьючивали отдельные части на лошадей и вновь, разбившись на отряды, начинали отступление. Мерсийцы же наваливались на них, подобно людям, которым не терпится поскорей усмирить и посадить на цепь дикую собаку: едва подкравшись вплотную к рядам викингов, они тут же, напуганные видом клыков и свирепым клацаньем, рассыпались в обратном направлении, но вскоре, одумавшись, начинали облаву по новой. Три раза за этот день строи двух армий сходились, но только тогда, когда воины Пути решали уцепиться за преграды, так или иначе возникавшие на пути англичан: была ли то вырытая ими канава, или плотина, насыпанная вдоль кромки болота, или же обмелевшая илистая речушка наподобие Нин. И всякий раз, выдержав полчаса жесточайшей сечи, мерсийцы в мрачном отчаянии откатывались восвояси, не в силах проложить себе дорогу через эти препятствия; если же им это удавалось, их тут же начинал терзать убийственный град камней и метательных снарядов.

Азарт битвы все больше воодушевлял викингов, но беда была в том, что и англичане с каждой новой стычкой делали необходимые выводы. Поначалу они вздрагивали при одном звуке взмывшего в воздух ядра, при одном виде направленной в их сторону вращательницы. Каждая канава, попадавшаяся им на пути, вызывала подозрение об устроивших прямо в болоте засаду викингах. Сигварду, бесспорно, удалось навести на них страху.

Но чем ближе к завершению клонился этот изматывающий день, тем более дерзким становилось поведение армии Бургреда.

Так и оставив недоеденной полмиски каши, Шеф откинулся на вьюк в седле и погрузился в тяжелую дремоту.

Проснулся он неотдохнувшим, помятым и озябшим до посинения. Играли первую зорю. Слева и справа от него неохотно начинали копошиться люди. Некоторые прочищали горло водой, а кое-кто — оставшимися после налетов каплями меда и эля. Проделав это, викинги потащились к брустверу, насыпанному накануне посреди хутора, в котором Бранд решил устроить ночлег.

Когда же мгла рассеялась, они увидели нечто способное отбить охоту воевать даже у самого удалого вояки. Армия, с которой им уже пришлось помериться силой, по вчерашнему вечеру запомнилась им такой же побитой, как они сами, — одежды англичан постепенно превратились в черные, прокисшие лохмотья, щиты были вывалены в навозе, в лица по самые глаза въелась грязь; потери на поле боя и потоки беглецов привели к тому, что их воеводы наутро в лучшем случае могли бы располагать в полтора раза меньшим количеством людей против их прежнего состава.

Этого войска больше не было. На его месте, сомкнув шеренги, стояли полные сил молодцеватые воины. По их виду можно было предположить, что они едва прибыли на сбор. Гордо витало в воздухе протяжное пение рожков. Щиты отливали свежей краской, в косых лучах раннего солнца рдели мечи и пики. Над строем были вознесены распятия, но вот знамена у войска были несколько другие, ибо рядом с крестами появились золотые драконы.

От строя теперь отделился всадник на сером скакуне, запряженном в алую сбрую и покрытом такого же цвета попоной. Он отвел щит в сторону, держа его на вытянутой руке. Это всадник предлагал перемирие.

— Он просит начать переговоры, — сказал Шеф.

Спустя пару минут викинги угрюмо отпихнули в сторону перевернутую вверх дном телегу и выпустили группу парламентеров. В ее составе были все вожди армии: Бранд, Шеф, Торвин, Фарман, Гудмунд и Стейнульф. Не проронив ни слова, они последовали за разнаряженным верховым к длинному столу, неведомо как оказавшемуся посреди поля. Подле стола расположились Квикхелм, Альфгар и поставленный торчком Вульфгар, все трое с каменным выражением на лицах. Герольд знаком попросил шестерых представителей викингов занять лавку по другую сторону стола.

К торцовой же части стола подсел неизвестный Шефу молодой человек — белокурый, голубоглазый, увенчанный золотым венцом, подобным тому, который красовался на голове у старого короля в усыпальнице. «Какой у него странный, вдумчивый взгляд», — подумал про себя Шеф. Когда он присел, глаза обоих юношей встретились. Венценосный сверстник взглянул на Шефа с дружеской улыбкой.

— Мое имя Альфред, я — этелинг из Уэссекса, брат короля Уэссекского Этельреда, — начал он. — Мне стало известно, что король Мерсии Бургред назначил ольдермена шайрам, когда-то входившим в королевство Восточная Англия, и сделал эти шайры своею вотчиной.

Он не торопился продолжать.

— Однако этому не бывать.

Ответом ему были исполненные глухой злобы взгляды Альфгара и Квикхелма. Кажется, они уже знакомы с мнением этелинга.

— С другой же стороны, я никогда не допущу, чтобы викинги или любая иноземная армия обосновались в любом из английских шайров и принялись бы, по своему обыкновению, грабить, насильничать, убивать. Чем допустить подобное, мне легче истребить всех вас до единого человека.

Этелинг снова помолчал.

— Однако я в затруднении. Я не знаю, как мне быть с вами. Мне сообщили, что вчера вы наголову разбили Ивара Рагнарссона. Человека, с которым у меня никогда не может быть мира, поскольку именно он убил короля Эдмунда. Ответьте теперь: кто убил короля Эллу?

— Его убил я, — спокойно отвечал Шеф, — но если бы король мог, он бы отблагодарил меня за эту услугу. Ибо я обвинил Ивара в том, что только nithing способен был сделать с человеком то, что он сделал с королем Эллой.

— Что ж, в таком случае и я тебя благодарю. Теперь позволь спросить тебя о главном. Заключим ли мы мир, или ты предложишь мне драться с тобой?

— Узнал ли ты мнение своих жрецов? — осведомился Торвин, медленно выговаривая английские слова.

Юноша усмехнулся:

— Мы с братом как-то раз поняли, что в ответ на любую просьбу мы так или иначе слышим от них лишь требование новой мзды… Впрочем, не помогают они нам держать в узде и таких зверей, как Ивар. Это не значит, что сам я — не христианин. Я верую в Бога и держусь законов своих предков. Надеюсь, что и вы, норвежцы, когда-нибудь примете крещение и будете жить по законам христианской веры. Но я — не церковный человек…

— Некоторые из нас — христиане, — сказал Шеф. — В состав войска влилось множество англичан…

— И вы признаете их полноправными членами своей армии? Со всеми вытекающими последствиями?

Бранд, Гудмунд и Стейнульф не сразу поняли, куда клонит этелинг. А поняв, многозначительно переглянулись.

— Если ты хочешь сказать, что так должно быть, считай, что так оно и есть… — отвечал ему Шеф.

— Хорошо! Стало быть, среди вас есть и норвежцы, и англичане. Христиане и варвары…

— Нет, не варвары, — поправил его Торвин. — Люди Пути.

— …и вы неплохо меж собою ладите! Кто знает, не намек ли это для всех нас? А теперь выслушайте меня внимательно. Мы можем с вами столковаться. Обсудим и установим доли в податях, оброках, сборе дани; далее, договоримся о взаимных правах, о законах, о вергельдах, об освобожденных рабах. Можно обговорить сколько угодно подробностей. Но самое главное — в другом… Я отдаю вам Норфолк. Можете править им по своим законам. Но правление ваше должно быть справедливым и быть не во вред людям. Вы будете оберегать население от вторжения чужеземцев. Тот же из вас, кто станет ольдерменом, торжественно поклянется мне на святых мощах, а также и на ваших реликвиях быть добрым соседом королю Этельреду и его брату. Если же мы о сем договоримся, кого вы, между прочим, хотели бы в ольдермены?

Исполосованная шрамами рука Бранда легла на плечи Шефа.

— Вот этот будет, — страшно коверкая английский, заговорил он. — Вот этого делай, королевский брат. Смотри, у него тут знака Пути нету. И он крещеный. Но он — наш друг. Выбирай его.

— Но он предатель, он бежал сечи… — неожиданно взвизгнул Альфгар. — Он вообще — трэль… Пусть он покажет тебе свою спину: увидишь, как над ней розги и плетки поработали!

— А над лицом его поработал палач, — заметил Альфред. — Что ж, тогда он, возможно, добьется того, чтобы в Англии и того, и другого стало бы меньше… Но ты-то можешь утешиться! Одного я тебя обратно к Бургреду не отправлю.

Он взмахнул рукой. Стоявшие за его спиной воины расступились, и к столу подошли, шелестя юбками, несколько женщин.

— Это общество я застал совсем неподалеку отсюда. Бродили без дела и без прикрытия. Я велел привести их сюда. Тем более одна из них, говорили мне, — твоя жена, дворянин. Забирай ее да и отправляйся подобру-поздорову к королю Бургреду.

Его жена. Шеф, не отрываясь, смотрел в серые глаза Годивы. Такой прекрасной она не была даже в его воспоминаниях. Но что она-то могла о нем подумать, об одноглазом калеке, заляпанном липкой болотной грязью, от которого за три версты несет неумытым телом и потом? На мгновение ее лицо опухло от приступа ужаса. Шеф почувствовал, как холодная, костлявая лапа вцепилась ему в сердце…

В следующий миг она, рыдая, повисла в его объятиях. Прижав ее к себе одной рукой, он обвел взглядом встревоженное, побледневшее лицо Альфреда, Альфгара, бешено пытающегося вырваться из захвата двух ражих стражников, Вульфгара, что-то злобно каркающего из своего ящика…

Как только переполох унялся, Шеф спокойно произнес:

— Эта женщина принадлежит мне.

— Она моя жена! — выпалил Альфгар.

«И твоя единокровная сестрица, — добавил про себя Шеф. — Если сказать об этом вслух, ему не поздоровится. Вмешается Церковь, и ее от него отнимут. Но тем самым я признаю верховенство Церкви и над самим собой, и над Армией Пути… И над землей, которая собирается жить по законам Пути… Вот плата, которую старый draugar взимает с меня за уступленные сокровища. В прошлый раз я расстался с глазом. В этот раз я, похоже, лишаюсь сердца».

Словно бы одеревенев, он стоял и смотрел, как слуги оттаскивают Годиву прочь от него, обрекая ее на грех кровосмесительства, на мужа, потчующего ее, без сомнения, задубевшими от крови розгами.

«Человек, желающий стать королем, властелином над людьми, приносит в жертву радости, доступные простым смертным…»

— Если ты готов отступиться от женщины в знак своей доброй воли, — громко и ясно произнес Альфред, — я включу Суффолк в королевство своего брата, но тебя, Шеф Сигвардссон, признаю ольдерменом Норфолка! Итак, что же ты мне ответишь?

— На ольдермена не соглашайся, — неожиданно встрял Бранд. — Требуй себе нашего титула. Титула ярла.

Сидя за простым, грубо сколоченным столом на трех ножках, Шеф всматривался в лица жалобщиков. Одетый по старинке в тканную из конопляных нитей рубаху, шерстяные шаровары и не имея при себе ни малейших знаков, свидетельствующих о его новом положении, в изгибе левой руки он поместил скипетр, а точнее, оселок, испещренный резными ликами, что изъял он из королевской усыпальницы. По одному из них, бородатому и свирепому, Шеф задумчиво постукивал сейчас большим пальцем.

— …и порешили мы представить это дело на суд короля Эдмунда в Норидже. А рассудил он нас в своих спальных покоях, — он только успел с охоты вернуться, и стольник помогал ему умыть лицо, помню это как сейчас, да вырвет мне Бог глаза, если я теперь солгал; и повелел он, чтобы вся земля отошла ко мне на десять лет, а потом бы была возвращена…

Говоривший, норфолкский тан средних лет, которому сытое житье порядком оттопырило золоченую перевязь на брюхе, на миг смутился собственного упоминания Бога: не пошло бы оно во вред на суде, отправляемом по законам Пути.

— Есть ли свидетели, готовые подтвердить правоту твоих слов? — спросил Шеф.

Тан по имени Леофвин забавно напыжился. По всей видимости, заданный вопрос покоробил танову спесь. Едва ли часто в своей жизни ему в открытую выказывали недоверие.

— Яснее ясного, такие свидетели у меня есть. В тот день в королевские покои множество разного люда набилось. Были там Вульфхан и Витхельм. И королевский тан Эдрик тоже там был. Правда, Эдрика убили язычники… Я хотел сказать, он погиб в сражении, так же как и Вульфхан. А Витхельм скончался, потому что у него были слабые легкие… Но ужель усомнишься в моей правдивости?! — внезапно, не выдержав, вскричал Леофвин и обвел взглядом других присутствующих: стражников, прислугу, истца, других танов, ожидавших своей очереди изложить тяжбу новоявленному ольдермену.

Последний же, прикрыв свой единственный глаз, мысленно находился сейчас на том уютном привале посреди фена, рядом с таном Эдриком. Кажется, это было в другой жизни. А все же до места этого отсюда рукой подать. Итак, он узнал участь тана Эдрика. Что ж, этого следовало ожидать.

Он снова открыл глаз и воззрился теперь на Леофвинова истца.

— Почему же, — мягко выговорил он, — решение короля Эдмунда кажется тебе в этом деле неправым? А может статься, ты отрицаешь, что было его решение таково, каким изложил его нам этот человек?

Истец, другой тан, и возрастом, и прочими качествами под стать ответчику, заметно стушевался под наведенным на него пронизывающим взором. Весь Норфолк знает, что юнец этот — бывший раб, родом из Эмнета. Последний человек, из уст которого мученик-король слышал английскую речь. В дальнейшем — одному Богу известно, каким способом, — ставший во главе языческого войска. Раскопавший сокровища самого Редвальда. Разбивший наголову самого Ивара Бескостного. И столь же непостижимо снискавший дружбу и поддержку могучего Уэссекса! Найдутся ли уста, могущие втолковать ему, тану, каким образом все это свершилось? Да только, собачье он имя носит или нет, взгляд у него вон какой цепкий, так что и врать ему несподручно.

— Нет, — осторожно начал тан. — Я не отрицаю того, что такова была королевская воля. И я покорно ее принял. Но когда король объявлял нам свой суд, то и нами, и королем принималось как должное, что по прошествии десяти лет означенную землю Леофвин вернет моему внуку, сироте, отца которого убили язычники… Оговорился: норвежские воины. И, понятное дело, в том же пригодном виде, в каком он ее получил. Человек же этот, — внезапный взрыв негодования мигом заставил его позабыть об осторожности, — человек же этот надругался над нашей землей! Он срубил весь лес, он перестал сеять и собирать урожаи, запустил плотины и водоотводные канавы, а посевные угодья превратил в заливные луга, где косят траву на солому! Через десять лет за эту землю никто не даст ломаного гроша!

— Ты сказал — ломаного гроша?

Истец помешкал.

— Она потеряет в цене, господин ярл.

Где-то за дверьми прозвенел звонок, возвещавший о том, что слушание тяжб на сегодня прекращено. И однако с этим делом ему следует разобраться прямо сейчас. Вообще-то случай не из легких — истец и ответчик уже в течение нескольких часов утомляют суд припоминанием старых, тянущихся с незапамятных времен распрей и склок. Не меньший срок насчитывают и узы сложного родства, связавшие обе стороны. И тот и другой таны ныне порастеряли былое влияние. Да и король Эдмунд, видно, невысокого о них был мнения, раз позволил им сидеть в своих гнездах, когда лучшие люди Норфолка, такие, как Эдрик, умирали, сражаясь за родную страну. И все же люди это знатные, роды их испокон веку живут в Норфолке. Заручиться расположением таких людей было бы отнюдь не излишне. И то, что они позволили молодому ярлу рассудить их старинную тяжбу, можно считать добрым знаком.

— Вот вам мой суд, — молвил наконец Шеф. — До окончания срока найма земля эта останется в пользовании Леофвина…

Багровое лицо Леофвина зарделось пуще прежнего.

— Но каждый год он будет представлять отчет о своих доходах моему тану в Линне по имени…

— Болд, — подсказал человек в черном балахоне, стоявший по правую руку Шефа за высокой конторкой для письма.

— По имени Болд… А по прошествии десяти лет, если доходы, извлекаемые им, покажутся Болду чрезмерными в сравнении с обычными, Леофвин либо передаст этот чрезмерный доход за все десять лет найма в пользу внука этого тана, либо заплатит сумму, равную по цене падению стоимости, которая земля эта претерпела за время аренды… Выбор же при сем остается за его дедом, присутствующим в этом доме.

На одной физиономии сияния поубавилось, тогда как другая вмиг расплылась от удовольствия. И однако спустя еще мгновение лица эти насупились. На обоих отразилось напряженное умственное усилие. Таны занялись вычислением. Что ж, тоже недурно, подумал Шеф. Пусть ни тот ни другой не чувствует себя победителем. С тем большим почтением примут они мой суд.

Он поднялся со своего кресла:

— Вы слышали колокольчик. На сегодня мы покончили с тяжбами.

Среди ожидающих тут же поднялся сердитый гомон. Кто-то попытался протиснуться вперед.

— Но завтра мы обязательно продолжим. У всех остались бирки? Тогда покажите их на входе в эти палаты, и мы займемся тяжбами в том же порядке. Никто не будет обижен. — Голос Шефа уверенно заглушал мычание недовольных. — И заметьте: мы творим наш суд не взирая на лица. Нам безразлично, язычник перед нами или христианин. Смотрите — на мне нет пекторали. И здесь трудится отец Бонифаций, — он показал на писца в черном балахоне, — он священник, но явился сюда без креста. Правосудие не будет зависеть от того, какой веры держится человек. Запомните же и поведайте о том всем, когда выйдете из палаты. Теперь ступайте. На сегодня мы закончили.

Распахнулись двери в противоположном конце комнаты. Брызнул яркий весенний свет. Служители стали оттирать к выходу разочарованных сутяг. Другой служитель, с аккуратно вышитым на рубахе молотом, знаком предложил только что судившимся сторонам подойти к отцу Бонифацию, чтобы тот в их присутствии дважды записал ярлов суд, а они подтвердили бы верность сразу двух грамот, одна из которых должна впоследствии лечь на полку в скрипторий ярла, а другая — тщательнейшим образом разрывалась писцом на две половины, для того чтобы никому не пришло в голову представить впоследствии подлог.

Тем временем через задние двери в палату решительно проложил дорогу кто-то очень знакомый. Кольчуга и накинутый поверх нее плащ пронеслись над головами толпившихся в дверях людей. Оружия, правда, у Бранда при себе не было. После унылых часов, проведенных на поприще судейства, Шеф с ликованием встретил друга.

— Бранд! Наконец-то ты вернулся! А ведь ты поспел вовремя: у меня есть минутка, чтобы переговорить с тобой.

Руку Шефа стиснула лапища, которую ее обладатель вряд ли смог бы просунуть в пивную кружку емкостью в кварту. А ликующий взгляд был под стать его собственному.

— Не могу согласиться, что я поспел вовремя, господин ярл. Я уж два часа как здесь толкусь. Да только твои стражники не хотели меня пускать. И так нагло водили у меня перед носом своими алебардами, что мне лень с ними стало спорить. Тем более там почти никто ни словечка по-норвежски связать не может…

— Но ведь это их обязанность! В палату, где отправляется правосудие, я распорядился не пропускать ни одной живой души, кроме самих жалобщиков. Прервать мою работу имеют право только нарочные, прибывшие с известием о войне. Но я виноват в том, что не подумал о втором исключении — о тебе, Бранд. Я бы с удовольствием допустил тебя на слушание дел, а потом бы выспросил твое мнение.

— Мнение? Оно уже у меня есть, — Бранд качнул своим гигантским пальцем в направлении дверей. — Начальником твоей стражи оказался катапультер, который меня вспомнил, хотя я его не узнал. Он угостил меня славным элем — просто диво что за эль, особенно для человека, который только что вернулся с моря и хочет вымыть себе из кишок соль. И подпустил меня к дверям. Так что я все слышал.

— И что же ты скажешь? — спросил Шеф. — Понравились ли тебе мои хоромы?

— Ты здорово развернулся. Страшно подумать, что в этом месте творилось четыре месяца назад: грязь непролазная, люди прямо на полу спят. Ни кухни нормальной, ни жратвы… Ну а теперь — и часовые, и управляющие, и пекарня, и пивоварня. Плотники прилаживают ставни на окнах, какие-то люди красят все подряд, что только движется. Имя и род занятий спросить не забудут. И самое главное — еще и запишут, когда ты им скажешь.

Неожиданно Бранд нахмурился и, опасливо озираясь, заговорил шепотом, который в его исполнении звучал как рокотание прибоя.

— Шеф, или господин ярл, послушай дельного совета. Почему здесь столько черных ряс? Как можно им доверять? И, во имя Тора, ответь мне, для чего ярлу, главнейшему из всех воинов, выслушивать басни этих недоносков про какие-то водостоки… Лучше бы ты прогулялся на свежем воздухе, пострелял из катапульт. Или поразмялся в кузне…

Шеф покосился на друга и вдруг прыснул. На животе Бранда красовалась громадная серебряная бляха, к перевязи прикреплен был пухленький кошель, а исполинскую талию обвивал роскошный наборный пояс, составленный из серебряных монет.

— Расскажи-ка мне, Бранд, как ты съездил домой? Ты купил все, что собирался?

На лице Бранда вдруг выступило выражение чуткого на подвох торгаша.

— Деньги свои я вложил в надежные руки. Цены в Галогаланде высокие, а народ стал подлее прежнего. Но я все же рассчитываю прикупить себе небольшую фермочку, когда навечно зарою свой топор и задумаюсь, как бы спокойнее провести старость.

Шеф вновь расхохотался:

— Да с твоей долей от всех наших трофеев ты бы мог скупить для себя и своих родичей половину Норвегии…

Тут и Бранд позволил себе ухмыльнуться.

— Да, мы неплохо подзаработали, допускаю. Быть может, самый удачный мой поход.

— Ладно, дай я тебе расскажу про черные рясы. Мы никогда не задумывались, сколько денег имеется у местных крестьян. А ведь это соль земли!.. Земля же здесь поурожайнее, чем в твоей Норвегии, где пахать приходится по камням. На ней трудятся десятки тысяч людей. Возделывают землю, стригут овец, прядут руно, заготавливают лес, куют железо, держат ульи, разводят лошадей. И страна эта совсем не маленькая. Тут тысячи и тысячи акров. И с каждого акра подати идут мне, ярлу. Я взимаю налоги на войну, на дороги, мосты… И многим удается полностью со мной рассчитаться! А причина в том, что я обратил в свою собственность все церковные земли. Одну их часть, поделив на участки по двадцать акров, я роздал освобожденным рабам, помогавшим нам в битвах. Для них это целое состояние — а для меня капля в море. И многое я отдал внаем, причем людям побогаче и по скромной цене, при условии расчета на месте сделки. Эти люди ни за что не допустят, чтобы Церковь позарилась на их добро. Однако многим владею я сам. Получу доходы, накоплю денег и найму рабочих и воинов… Но что бы я стал делать без помощи черных ряс, как ты их называешь? Кто бы сумел держать в голове все эти сведения о земле, о товарах, о найме?! Торвин, правда, знает нашу грамоту, зато других грамотеев можно пересчитать по пальцам. И вдруг к моим услугам оказываются сразу сотни ученых мужей, церковников, у которых не осталось теперь ни земли, ни дохода. Вот я и нанял несколько полезных людей…

— Но разве можно им доверять, Шеф?!

— Те, которые ненавидят меня и никогда не простят ни тебе, ни мне некоторые наши делишки, подрапали к королю Бургреду и архиепископу Вульфиру. И теперь плетут там против нас свои козни.

— Надо было просто вовремя перерезать им всем глотки, — предположил Бранд.

Шеф покрутил в воздухе своим каменным скипетром.

— Ты знаешь, христиане считают, что кровь мучеников — это семя, из которого родилась Церковь. И я с ними согласен. Поэтому мучеников я плодить не собираюсь. Однако я позаботился о том, чтобы злейшие наши враги узнали имена оставшихся с нами церковников. И те, что согласились служить нам, никогда не смогут вымолить себе пощады. Точно так же, как и те богатые таны. Их судьба целиком зависит от моей.

Они тем временем оказались у невысокого строения, поставленного за частоколом, который окружал весь ярлов burg. Навстречу потокам солнечного света были распахнуты ставни. Шеф молча показал на покрытые листами пергамента высокие конторки, рядом с которыми о чем-то толковали писцы. А на стене вывешена была невиданных размеров маппа: новая, в которой не было привычных узоров, зато пестрели какие-то письмена.

— К зиме у меня будет опись каждого земельного надела в Норфолке и вывешено описание всего шайра. И уж к следующему лету из казны не будет наобум истрачено ни единого пенни: и тогда мы заживем в достатке, который даже Церкви не снился. А с такими деньгами мы будем способны поднять великие дела!

— Если только серебро у тебя будет доброй пробы, — заметил Бранд.

— Оно у нас лучше, чем на Севере. Я уже об этом думал. Кажется, в стране этой серебра больше, чем во всех английских королевствах, вместе взятых. И применение ему всегда найдется. Серебро должно работать. Мы покупаем на него товар, начинаем торговать… И получается, что чем больше его лежит в сундуках церковников, или выменивается ими на золото, или переплавляется в различные драгоценности, которые как мертвый груз… тем больше тот остаток, который остается… тем труднее пустить остаток…

Шеф окончательно запутался, ибо не только его познания в норвежском, но и родной язык никак не могли помочь ему отыскать нужное слово.

— Если короче, церковники выкачивали серебро из северных королевств, и оно оседало в их сундуках. Из торговли оно уплывало. И монеты там поэтому такие никудышные. А король Эдмунд был менее сговорчивым. Вот почему здешняя монета гораздо лучше. А в будущем она станет лучшей в Англии… И не только она, Бранд. — Молодой ярл внимательно поглядел в лицо другу. Единственное его око искрилось восторгом. — Ведь я твердо намерен сделать шайр Норфолк самым прекрасным и счастливым местом во всем северном мире. Я хочу властвовать над страной, в которой человек от рождения до седых волос жил бы в благополучии, не ведая тревог. И не имел бы ничего общего с животным, которое роется в помоях в поисках корма. Это будет страна, где люди будут спаяны взаимовыручкой… Ибо когда-то с помощью Ордлафа, бридлингтонского рива, я понял одну важную вещь. Убедил меня и пример тех рабов, что сообщали мне сведения для моей карты и привели нас к разгадке тайны сокровищницы короля Эдмунда. И об этом обязательно должны знать люди Пути. Скажи мне, о чем в первую голову печется человек, ступивший на Путь в Асгард?

— О новом знании, — тут же ответил Бранд, непроизвольно сжимая свой амулет.

— Новое знание очень ценно. И, конечно, не каждый способен его добыть. Однако есть на свете нечто, по сути не менее ценное, и происходит оно каждый раз из неведомых источников: до сих пор неоцененное старое знание. Окончательно я уверовал в это тогда, когда стал ярлом. Всегда должен найтись человек, который обладает ответом на твой вопрос, средством для достижения поставленной тобой цели. И однако никому в голову не приходило расспросить такого человека. А ведь он — или она — может оказаться рабом и рабыней, рудокопом и слепой старухой, сельским старостой и священником!.. И вот когда вся премудрость, какой только можно поживиться в Норфолке, будет запечатлена на листах пергамента, когда мы перепишем все угодья, учтем все запасы серебра, тогда мы и впрямь создадим нечто великое!

Встав подле незрячего глаза Шефа, Бранд смотрел на взбухшие желваки на шее друга, на подернутую сединой скромную бородку. «А на самом деле нужна тебе молодуха, да половчее и погорячее, — подумал Бранд, — чтобы ты поменьше скучал. Только даже я, лучший ратоборец Севера, не осмелюсь предложить такое приобретение».

Этим же вечером, когда клубы дыма из печных труб начали теряться в сгущавшихся сумерках, жрецы Пути явились на назначенный сбор в огороженный круг своего капища. Встреча происходила в небольшом садике, разбитом близ стен ярловой усадьбы и напоенном сейчас пряным благоуханием трав вперемешку с душистым яблочным ароматом. В густой листве ни на минуту не умолкали дрозды.

— Он и впрямь не догадывается о подлинной цели твоего путешествия? — спросил Торвин.

Бранд покачал головой:

— Даже не задумывается.

— Но ты передал им наши вести?

— Передал; и привез взамен другие. Молва о том, что происходит на этой земле, разошлась уже по всем жрецам. Они донесут ее до всех людей Пути. Слухи о наших делах уже достигли Бирки, Каупанга и Скирингсаля. О них прознали даже тренды…

— Итак, мы вправе рассчитывать на подкрепление, — заявил Гейрульф, жрец Тюра.

— Когда наши люди поймут, какие мы здесь раздобыли деньги, когда по всей стране начнут ходить скальды и рассказывать о наших свершениях, то каждый воин Севера отдаст последнее, чтобы снарядить корабль и явиться сюда в поисках процветания… Даже жрецы, если сумеют оторвать себя от выполнения долга. Только не сомневайтесь: двурушников тоже будет немало. Но мы с ними справимся. Да и главное не в этом…

Бранд перевел дух и обвел пристальным взглядом встревоженные лица.

— По пути домой я был в Каупанге, где встретился со жрецом Вигликом.

— Это тот самый Виглик? Человек, который совершил столько путешествий в невидимые миры?! — вскричал Фарман.

— Пусть так. Но это он. Виглик созвал тайный Совет жрецов со всей Норвегии и Южной Швеции. И объявил мне в их присутствии, что серьезно обеспокоен.

— Почему же?

— Тому немало причин… Он, как и мы, уверен, что Шеф является стержнем всех грядущих перемен. Он даже согласен с нами в том, как мы поняли собственные слова Шефа, сказанные им при встрече с Торвином: «Я пришел с Севера»… — Бранд вновь оглядел присутствующих, безмолвно внимавших ему. — Но конец этой истории может оказаться совсем не таким, каким он нам виделся. Даже самым мудрым из нас. Если только сам Виглик ничего не путает. Так или иначе, он утверждает, что Шеф никогда не сможет стать норвежцем, ибо он англичанин по матери.

Ответом ему было недоуменное передергивание плечей.

— Ну и что ж из этого? — вскричал Вестмунд. — Тут у половины матери англичанки и ирландки. А моя бабка была саамкой.

— Он воспитывался как христианин. И его крестили.

Многие собравшиеся насмешливо хмыкнули.

— Да ведь все мы видели рубцы на его спине, — сказал Торвин. — Христиан он ненавидит не меньше нашего. Даже не так… Не то чтобы он их ненавидит — скорее считает, что у них куриные мозги.

— Пускай так. Но в этом и зарыт корень всех несчастий. Понимаете? Он не хочет выбрать себе амулет. На самом деле нам не верит. У него бывают видения, Торвин, — во всяком случае, он тебе пересказывает какие-то истории. Да только сам он вовсе не считает, будто путешествует по иным мирам. И вообще — разве верит он в Путь?!

Настала мертвая тишина. Все исподтишка смотрели в сторону Торвина. Жрец Тора изо всех сил теребил бороду.

— Как знать… Но равно ты не можешь сказать, будто он в него не верит. Спроси его, и он тебе скажет, что человек, правящий христианами, не имеет права носить пектораль. И даже когда христиане перестанут быть христианами, ничего не изменится. Он скажет, что вера — это одно, амулет — нечто другое… Он скажет, что это подобно ковке металла, который не изведал горна. Кроме всего, он и не знает, какой амулет должен носить.

— Зато я знаю, — буркнул Бранд. — И понял это еще в прошлом году, когда увидел, как зверски он убивал свою первую жертву.

— И я с тобой согласен, — сказал Торвин, — ибо и впрямь он должен носить копье Одина, бога повешенных, предателя воинов. Ибо только такой человек способен послать собственного отца на истязание врагам. Однако он бы сейчас ответил, что другого выхода в ту минуту не было…

— Разве Виглик говорит только от своего лица? — внезапно перебил их Фарман. — Или, быть может, он заручился каким-то особым посланием? Посланием, переданным ему богами?

Ни говоря ни слова, Бранд вытащил из-за пазухи завернутые в тюленью шкуру дощечки и передал их жрецам. Дощечки были испещрены руническими письменами: выдолбленные бороздки с засохшей в них краской. Торвин медленно поднес их к глазам. Не утерпев, вместе с ним теперь читали послание Гейрульф и Скальдфинн. Внезапно все трое стали мрачнее тучи.

— Виглик кое-что видел, — после долгого молчания выговорил Торвин. — Тебе не приходилось слыхать, Бранд, сказание про мельницу Фроди?

Ратоборец покачал головой.

— Лет триста тому назад в Дании жил-был король по имени Фроди. Рассказывают, что была у короля волшебная мельница, которая, вместо того чтобы перемалывать зерно на муку, производила на свет мир, благополучие и плодородие. Мы думаем, что то была мельница нового знания. Работали же на ней две исполинские девы — Фенья и Менья. Но Фроди желал, чтобы мир и благополучие навечно поселились в Дании, и потому заставлял великанш работать, не зная ни минуты отдыха.

И бархатистая речь Торвина растянулась в торжественное песнопение.

Проспишь ты не дольше, — молвил Фроди-король, — чем длится кукушечий зов, или, коль хочешь, чем путь мальчугана, которого спровадили с вестью, до того как загорланит он песню.

— Тогда разъяренные рабыни вспомнили, что в их жилах течет кровь гигантов, ненавистников богов, и из мельницы отныне появлялись на свет лишь пожары, кровь и ратники. А потом однажды ночью на Фроди напали враги, убили его самого, стерли с лица земли его королевство. И волшебная мельница навсегда исчезла… Это и было явлено Виглику. Толкует же он это так: человек, одержимый насаждением новых знаний, может наломать дров, если мир не готов принять их. Молотобоец и впрямь кует, пока горячо. Однако бывает, что он слишком долго и усердно раздувает мехи.

Вновь наступило молчание. С некоторой неохотой Бранд взялся держать ответ:

— Давайте я лучше поведаю вам, что сам ярл, сам Скьеф Сигвардссон рассказал мне утром о своих планах. Сравните, насколько это соответствует предсказанию Виглика.

Спустя несколько дней Бранд стоял возле огромной глыбы, уже немного осевшей в рыхлую луговую почву. В этом месте утопающая в грязи гать, проложенная от самого Эли через сплошные болота, вдавалась в распаханные поля возле Марча.

Глыба та была покрыта вязью рунических знаков еще совсем свежей работы, о чем свидетельствовали их заостренные кончики. Шеф пробежал по ним подушечками пальцев.

— Я сочинил эти руны самостоятельно, на вашем языке, и помог мне в этом Гейрульф. Вот что они гласят:

А сверху выбито его имя: ярл Сигвард.

Бранд досадливо хмыкнул. Он не слишком жаловал Сигварда. Верно, однако, и то, что этот человек мужественно перенес известие о смерти одного своего сына; другого же сына спас от гибели, а заодно — и всю Армию Пути. Причем для этого ему пришлось отдать себя в буквальном смысле на растерзание врагам.

— Что ж, — наконец промолвил Бранд. — Теперь ты воздал ему должное. У него есть свой bautasteinn — могильный камень. Недаром говорится: «Если бы сыновья не ставили камни, и память была бы шаткой». Но, кажется, убили они его не здесь?

— Они убили его еще там, в болотах. Мой другой отец, Вульфгар, по всему видать, не мог дождаться, когда они доберутся до этих полей… — Он вдруг скрутил рот на сторону и харкнул на траву. — Но если бы мы поставили камень на месте его гибели, его бы недель в шесть проглотила трясина. А потом, я хотел, чтобы ты увидал вот это.

Он слегка усмехнулся и, повернувшись к Марчу, показал рукой в сторону почти неразличимого для глаза подъема. Неведомо откуда к ним донесся жутковатый звук — словно бы где-то разом тащили на убой тысячу свиней. Брандов топор описал в воздухе предупредительную дугу, а его хозяин метал окрест себя свирепые взгляды.

Скрытая до того уступами глубокой колеи, к ним вышагивала вовсю работающая щеками колонна волынщиков, по четверо в ряд. Уже опуская руку, Бранд узнал старого знакомца Квикку — бывшего раба при обители Св. Гудлака в Кроуленде.

— Слушай, они же играют все тот же напев! — заорал Бранд, перекрикивая невообразимый визг. — Это ты им приказал?

Шеф покачал головой и показал пальцем на музыкантов:

— Нет, это они сами так решили. Это их напев. Знаешь, как он называется? «Обглоданный Бескостный»!

Бранд от растерянности только покачал головой. Английские рабы смеют издеваться над величайшим ратоборцем Севера… Уму непостижимо…

А вслед за волынщиками выступала длинная колонна алебардщиков в ослепительно начищенных шлемах с острым ободом и в кожаных тулупах с металлическими бляшками. К левому предплечью был туго пристегнут небольшой меч. И эти тоже англичане, подумал Бранд. Как это видно? Пожалуй, косточкой они не вышли. Выше пяти футов с половиной не видать ни одного человека. А вообще-то среди англичан стали нынче попадаться крепкие ребята — вспомнить хотя бы тех медведей, которых ему пришлось ломать, чтобы добраться до Эдмунда. Но эти-то не просто англичане, это полные доходяги… Куда им до танов, до карлов. Это — керлы. Возможно, даже рабы. Рабы, которым дали в руки оружие и позволили носить доспехи.

Бранд взирал на них с возрастающим недоверием. Уж ему-то с младых ногтей известно, сколько весит кольчуга. И сколько требуется сил, чтобы вращать, находясь под таким спудом, мечом или топором. Если на воине полный набор доспехов, он несет на себе — и не просто несет — сорок-пятьдесят фунтов. Сколько времени сможет средний человек удержать на себе такую тяжесть? Ибо стоит лишь начать слабеть его руке, как следующий удар врага может быть последним. По понятиям Бранда, сказать про мужчину «вот это боров» — значит воздать ему высокую хвалу. А хлюпиков он мог назвать семнадцатью бранными словами.

Он продолжал наблюдать за шествием горе-вояк. Всего их было человек двести, и все без исключения держали алебарду у правого плеча. Войско, идущее плотным строем, не вправе позволить себе никакой вольницы. Колонне викингов это обстоятельство тем не менее не мешало двигаться вразброд, оружие держать как кому нравится — и все ради того, чтобы продемонстрировать свою независимость.

За алебардщиками показались верховые. Значит, Шефа не устраивали больше медлительные тележки, запряженные неповоротливыми волами, которые не спеша тащили его орудия в обход армии Ивара. Первые десять пар упряжек везли повозки, на которые были уложены разобранные части катапульт, что выкидывали камни. Подле каждой машины шествовала обслуга, облаченная в куртки серого цвета с вышитыми на них молотами. Те заслуженные ветераны зимней кампании, с которыми столь щедро расплатился Шеф, сначала отбыли к своим наделам — занялись их обустройством, оставили пахарей, — а потом явились к своему господину и благодетелю для продолжения службы. И каждый теперь получил в подчинение по отряду, набранному из освобожденных с церковных земель рабов.

Следующие десять пар упряжек также представляли собой нечто необычное. За лошадьми оказалась продолговатая конструкция на добротных колесах, чей длинный хобот одним концом был вздернут кверху, а другим — едва ли не терся о землю, отчего вся машина походила на курицу, выискивающую в луже червей. Вращательницы, метавшие исполинские стрелы. И не разобранные на части, а готовые при первой необходимости начать разить врага. Этих колес не было, когда встретил смерть король Элла и когда сгинула извивавшаяся гадюка Ивара. Каждую из машин также сопровождал отряд, численностью в дюжину человек, которые, увешанные гроздями своих стрел, браво размахивали при ходьбе рычагами.

Когда же проследовали и они, Бранд неожиданно понял, что визг волынок, который наконец-то зазвучал на иной лад, вовсе не стал тише. Сотня человек, что прошествовала перед его взором, самостоятельно развернулась и, глядя друг другу в затылок, обходила его в обратном направлении.

А потом появилось нечто более напоминавшее ему армию. Пренебрегая каким бы то ни было построением, вразнобой и в небрежных позах, двигались к Бранду десятки верховых. Они хлынули в колею подобно пенистому прибою. Замелькали кольчуги, широкие мечи, шлемы, знакомые физиономии. Он радостно помахал Гудмунду, которого по-прежнему все звали Жадным. Многие ответили ему тем же. Тут же понеслись какие-то возгласы. Вряд ли такое позволило себе новое английское войско. Были тут и Магнус Щербатый со своим другом Кольбейном, оба при своих незаменимых алебардах; Вестлиди, когда-то бывший при ярле Сигварде рулевым, дюжина прочих, знакомых ему как приверженцы Пути.

— Некоторые вроде тебя отправились за море пристраивать свои деньги, — шепнул Шеф на ухо Бранду. — Другие их выслали; кто-то решил оставить их при себе и продолжал служить здесь. Многие купили себе землю. Так что они защищают теперь свою собственную страну.

Волынщики разом оборвали свои рулады. Бранд вдруг понял, что стоит посреди кольца воинов. Обведя их всех пристальным взглядом, он постарался прикинуть их численность.

— Две сотни? — спросил он. — Половина — англичане, половина — норвежцы?

Шеф кивнул:

— Что ты о них скажешь?

Бранд покачал головой.

— Лошади в упряжке… — проговорил он задумчиво. Такая упряжка в два раза быстрее бычьей. Но я не знал, что англичане умеют толково запрягать лошадей. Я один раз видел, как они это делали: они тогда ставили дышло так, как ставят на быков — поперек груди. Лошадям это сбивает дыхание, и они могут работать вполсилы. Как ты всему этому научился?

— Я же говорил тебе: всегда есть человек, знающий больше, чем ты. И на сей раз им оказался один из людей твоей команды, Бранд: хромой Гаути. Он тоже как-то раз поглядел, как я запрягаю лошадей, и назвал меня олухом. А потом показал мне, как это делается в Галогаланде. Вы же там всегда на лошадях поле бороните. И это не назовешь новым знанием, это — старое знание, которое не всем известно. Ну а как перевозить орудия, мы и сами догадались.

— Все это приятно слышать, — сказал Бранд. — Но ответь мне на такой вопрос. Забудь про свои катапульты, про упряжки — с лошадьми они или без… Сколько в твоем распоряжении англичан, способных держать строй в бою с хорошо обученными ратниками? С воинами, которые раза в полтора тяжелее твоих доходяг и в два раза мощнее? По одной твоей указке из поваренка ратоборец не получится! Уж лучше бы ты набрал себе людей из местных танов, которые не изнуряли себя голодом. Или их сыновей.

Шеф слегка загнул палец. От строя отделилась пара алебардщиков, толкая пред собою пленника. Пленником же был норвежец, бородатый, с обветренным, но бледным лицом. Он был на голову выше сопровождавших его стражей. Левое свое запястье он придерживал правой рукой, как делают люди со сломанной ключицей. Лицо его показалось Бранду немного знакомым. Пожалуй, они встречались как-то раз за ужином у армейского костра, еще до раскола.

— У этого человека было три корабля. Ребята решили попытать счастья и наведались в наши земли неподалеку от Яра. Ну-ка, расскажи нам, как ты отличился.

Во взгляде этого воина Бранду почудилась немая мольба.

— Трусы… Честно с нами биться они не желают! — прошипел он. — Взяли нас, когда мы уходили из первого селения. Дюжину моих людей уложили на месте своими толстыми стрелами. Мы даже не успели сообразить, откуда они бьют. А когда пошли к их машинам, они начали отмахиваться своими громадными топорищами. Потом напали на нас со спины…. А когда разобрались с нами, поволокли меня смотреть — у меня была перебита ключица, и щит я держать не мог, — как они будут уничтожать наши корабли. Один они раздолбали своими глыбищами. Два сумели уйти. — Он поморщился. — Меня зовут Снекольф, я родом из Раумарики. Откуда мне было знать, что вы, люди Пути, научили англичан ратному делу. Иначе бы я сюда не сунулся!.. Слушай, может, замолвишь за меня слово?

Шеф опередил ответ Бранда.

— В том селении его люди устроили настоящее зверство. Этого больше не должно повториться. Я его держал только для того, чтобы он поведал тебе, как было дело. А теперь он будет повешен на первом же суку.

Стражники тычками в спину уводили обомлевшего от ужаса викинга, в это время откуда-то сзади послышался стук копыт. Шеф бестрепетно обернулся и спокойно воззрился на наездника, погонявшего коня галопом по прокисшей колее. Наконец посыльный осадил скакуна, спешился и, коротко поклонившись, обратился к Шефу. Все войско Пути — и англичане, и норвежцы — обратилось в слух.

— Вести из твоего дворца, господин ярл. Вчера прискакал нарочный из Уинчестера. Скончался король западных саксов Этельред. Болезнь легких. Ожидают, что наследует ему твой друг этелинг Альфред…

— Добрые вести, Шеф! — сказал Бранд. — Хорошо, когда друзья становятся королями.

— Ты сказал «ожидают»? — спросил Шеф. — Но кто может оспорить его право наследовать престол после брата? Ведь другие их братья давно лежат в могиле…

Молодой этелинг приник к узкой бойнице в каменной стене. За его спиной тихо и нежно звучали голоса монахов Старого Минстера. Одну за другой заказывал им Альфред заупокойные мессы. Мессы за упокой души своего брата, короля Этельреда. А перед его взором вовсю кипела жизнь. Широкая улица, пересекавшая Уинчестер с запада на восток, кишмя кишела торговцами и покупателями. Сквозь торговые ряды протискивались телеги, груженные лесом. По обеим сторонам улицы три различные артели строителей занимались каждая своим делом: одни рыли котлован, другие укрепляли балки в земле, третьи приколачивали к перекладинам доски. А подняв взор чуть выше, можно было увидеть, как десятки человек трудятся над обустройством крепостного вала, начатого еще при его брате. Сейчас в него загонялись бревна, устанавливались площадки для лучников.

Зрелище это ласкало взгляд и подогревало честолюбие молодого этелинга. Ибо это был его город — Уинчестер. Ибо его род владел этим городом с незапамятных времен. Ибо нога первого германца еще не ступала на берег Англии, а этот город уже принадлежал ему. Ведь в нем, в Альфреде, помимо английской, течет и римская кровь. И Минстер этот он также по праву может считать своим. Двести лет назад далекий его предок король Кенвалх отказал в пользу Церкви огромный надел земли, чтобы там совершилось строительство Минстера, и еще больший надел в кормление монахам. Здесь похоронен не только брат его Этельред, но и их отец, Этельвульф, а также другие его братья, дядья и прочие бессчетные родственники. Они жили на этой земле, здесь они нашли вечный покой. На смену им приходили другие. И только земля была все той же. Молодой этелинг, хоть и остался единственным в роду, одиноким себя не чувствовал.

Приободренный такими мыслями, он наконец прислушался к скрипучему и острому, как пила, голосу, который старался возвыситься над доносившимся с улицы шумом. Голос же принадлежал епископу Уинчестерскому Даниилу.

— Как ты сейчас сказал? — откликнулся этелинг. — Если я стану королем? Но я и есть король. Я — последний из рода Сердика, чья линия восходит к Вотану! Уитанагемот единодушно избрал меня королем, даже не пожелав обсуждать этот вопрос. И воины подняли меня на своих щитах! Кто же я теперь, по-твоему?

Епископ состроил брезгливую мину.

— Как можешь ты говорить о Вотане, этом языческом идолище?! И после этого ты желаешь, чтобы тебя признали христианским государем! А то, что свершили уитаны — мудрые, то, как поступили твои воины, пред ликом Господним ничтожно… Ты не можешь считать себя королем, покуда не помазан на царствие священным миром, как помазаны были Саул или Давид. И правом на таинство помазания обладаю только я и другие епископы королевства. Узнай же теперь, что этого мы не сделаем! Не сделаем, пока не убедимся в том, что ты по праву можешь владеть христианской страной! А чтобы доказать нам это, тебе придется разорвать союз с погаными гонителями Церкви. Прекратить покровительствовать этому человеку по имени Сноп. И объявить войну язычникам. Язычникам Пути!

Альфред вздохнул. Медленно прошелся по комнате. Остановившись у стены, потер пальцем темное пятно — след пожарища.

— Отец мой, — кротко заговорил он. — Ты был здесь два года назад. Тогда этот город был разорен и сожжен язычниками. Именно язычниками. Они не пощадили ни единого дома, они очистили наш Минстер от всех реликвий, которые предки мои собирали веками. Они отобрали горожан и священников для своих невольничьих рынков и увезли их от нас… Вот каковы дела язычников! И ведь сделала это даже не Великая Армия, не Рагнарссоново войско, не Сигурд Змеиный Глаз и не Ивар Бескостный. Сделала это просто шайка головорезов… Видишь, как мы пока слабы. Но, быть может, все это в прошлом. Ибо я намерен сделать так, — тут он неожиданно повысил голос и заговорил с вызовом, — чтобы подобное злодейство никогда не пришло больше на мою землю. Я хочу, чтобы предки мои в мире покоились в своих могилах. Для этого мне необходимо стать сильным. И заручиться поддержкой. Люди Пути нам не угрожают. Они будут жить с нами в согласии, язычники они или нет. Главное в том, что они нам не враги. И как христианин, как король, я прежде всего должен печься о благе ближних… Именно это я и стараюсь делать. Отчего ж вы не хотите венчать меня?!

— Христианский король, — медленно взвешивая каждое слово, начал епископ, — подлинный христианский король прежде и превыше всего ставит благо Церкви… Да, язычники могли сжечь кровлю Минстера. Но они не лишали нас наших земель и доходов. Ни один язычник, включая и самого Бескостного, не присваивал себе церковных земель, не раздавал их рабам и другому отребью…

Увы, то была горькая правда. Шайка мародеров, даже сама Великая Армия, могла налететь на монастырь или на кафедральный собор, могла обчистить его до нитки, прихватить с собой его реликвии и сокровища. Епископ Даниил оплакивал бы утрату горькими слезами, страшным казням подверг бы каждого пойманного им отставшего викинга. И все же для него это не был вопрос жизни и смерти. Церковь настелит над монастырями новые кровли, заполнит свои закрома, вырастит новых прихожан и вдобавок еще сможет выкупить у варваров свои книги и святые мощи.

Но вырвать из их лап землю, служившую залогом их благополучия, землю, завещавшуюся Церкви веками по последней воле умирающих, — это и впрямь было верхом дерзости. И совершил ее новый ольдермен — нет, ярл — земли Пути. Что же удивительного в том, что епископ так раздражен? Он, епископ, имеет великую ревность о Церкви. Но сам этелинг ревность имеет о своем Уинчестере. Это Альфред понял твердо. И не столь уж важно, будет ли город перестраиваться, сможет ли выкупить реликвии. Но он не позволит, чтобы его еще раз разорили и предали огню. Для него город важнее Церкви.

— Обойдусь без вашего елея, — высокомерно молвил он. — Править я могу и без вашей помощи. Ольдермены, ривы, таны, советники, воины будут мне верными подданными. И признают меня своим государем, для них не имеет большого значения, пройду ли я через ваше таинство.

Епископ вперил в храбреца немигающий взор. Затем покачал головой, трясущейся от ледяной ярости.

— О нет! Этому не бывать. Подумай о писцах. Кто станет писать твои высочайшие повеления, грамоты, указы? Кто станет вести учет твоим ссудам? Никто из них не пошевелит и пальцем, если я прикажу им. Ведь во всем твоем королевстве — коль скоро ты стал называть себя королем — ты не сыщешь ни одного мирянина, обученного чтению или письму. И потом — ты и сам не знаешь грамоты! Уж как только твоя набожная, благочестивая матушка не старалась тебя подвигнуть к овладению этой премудростью — все понапрасну!

При напоминании об этом позорном обмане лицо молодого этелинга густо зарделось от стыда и отчаяния. Он заставил этого человека читать ему вслух особенно любимое его матерью английское стихотворение до тех пор, пока не вызубрил его наизусть, чтобы, представ перед ней и водя глазами по открытой странице, ввести ее в столь жестокое заблуждение. Где же теперь эта книга? Забрал какой-то священник. Должно быть, стер те старые письмена, а взамен их нацарапал какое-нибудь поучение из святых отцов.

Голос епископа скрежетал все пронзительнее.

— Итак, юноша, я тебе, выходит, все-таки нужен. И не только потому, что у меня имеется сонм преданных церковнослужителей, знаниями которых я могу позволить тебе воспользоваться. Ибо не один ты имеешь союзников. Ведь ты — не единственный христианский государь в Англии. Есть еще благочестивый Бургред Мерсийский, который остался верен своему долгу. И тот юноша, у которого ты отнял Норфолк, ольдермен Альфгар, как и его достойнейший отец Вульфгар, изувеченный язычниками, также не забывает о своем долге. Скажи-ка, ты не думаешь, что таны твои и ольдермены смогут присягнуть одному из них?

— Таны Уэссекса присягнут только уэссекскому государю!

— Даже если им очень посоветуют этого не делать? Скажем, из Рима?

Слова замерли на устах Альфреда. Презрительный ответ, который он приготовил, мигом вылетел из его головы. Однажды на его памяти уже был случай, когда Уэссекс не повиновался Риму. Было это тогда, когда брат его Этельбад решил жениться на вдове своего отца, что противоречило церковным установлениям. Были сделаны тайные распоряжения, посыпались угрозы. Вскоре Этельбад умер, и никто в точности не знал причины его кончины. Невеста же была возвращена своему отцу, королю франков. А семье запретили похоронить Этельбада в Уинчестере.

Губы епископа растянулись в улыбке. Стрела угодила в незащищенное место.

— Как видишь, государь, выбора у тебя нет… Впрочем, поступки твои могут иметь последствия разве что для тебя. Они лишь засвидетельствуют твою преданность Церкви. Ибо человек, которому ты покровительствуешь, Сноп, сын языческого ярла, англичанин, воспитанный в лоне Церкви, а затем покинувший его, вероотступник, мерзость которого хуже любого язычника, хуже даже Бескостного, — человек этот доживает последние недели. Его враги готовят облаву. Поверь мне на слово! Мои уши слышат то, что не слышат твои… Итак, ты должен порвать с ним. Яви свое смирение перед волей Матери Церкви.

И епископ откинулся на спинку кресла, совсем недавно вышедшего из мастерской резчика, преисполненный уверенности в том, что одержал верх. Наконец он утвердит свое превосходство над этим юнцом. И продлится оно отныне столько, сколько отпущено тому прожить лет.

— Король ты или нет, но находишься ты в нашем Минстере. Стало быть, чтобы выйти отсюда, тебе потребуется наше соизволение. Считай, что оно у тебя есть. Ступай же. И сделай распоряжения, о которых мы условились.

Неожиданно в памяти Альфреда всплыло то самое стихотворение, которое он учил для матери. В нем, в сущности, давались мудрые наставления воинам.

«На ложь отвечай ложью, — говорилось в нем, — пусть враг твой или тот, кто насмеялся над тобой, будет сбит с толку. И, когда твой гнев падет на его голову, он меньше всего будет к этому готов».

«Уж не послала ли этот совет мне матушка?» — подумал Альфред.

— Я буду тебе послушен, — сказал он вслух. — И я должен молить тебя простить мне оплошности юности, а также поблагодарить за разумный совет.

«Экий слизняк!» — невольно подумал епископ.

«Что же такого слышали его уши?» — подивился напоследок король.

И для людей, что знали Ивара Рагнарссона раньше, и для не знавших его, изменения, произошедшие с ним после страшного поражения и постыдного бегства по зимним лесам Англии, были слишком очевидны. Глаза его по-прежнему наводили ужас своим ледяным выражением, а вечно заиндевевшие ресницы так и не начали мигать. И однако появилось в них нечто совершенно новое — всегдашняя отрешенность, сосредоточенность на чем-то постороннем. Ивар производил впечатление человека, неотступно преследуемого какой-то одной мыслью. Походка у него теперь сделалась медлительная, осторожная, почти болезненная, в ней больше не было того молодцеватого изящества, которое некогда было ей свойственно.

Впрочем, когда было необходимо, Ивар мог ничем не отличаться от себя прежнего. Скачки от норфолкских полей до лагеря братьев, ждавших его возвращения в Йорке, выдались долгими и изнурительными. Население, бежавшее из этих мест при одной вести о появлении викингов, ныне набрасывалось на двух обессилевших всадников со всех окрестных тропок и просек. Ибо их и впрямь осталось только двое — Ивар да его верный оруженосец Хамаль. По меньшей мере шесть раз им устраивали засады злобные керлы, местные таны и телохранители короля Бургреда.

Ивар разделался с ними играючи. Когда же они покидали Норфолк, он двумя ударами снес головы паре керлов, направлявшихся куда-то на своей колымаге, снял с них кожаные куртки и чепраки с их лошадей. Когда они добрались в конце концов до Йорка, Ивар успел пролить море крови.

«Против него не устоят и трое сильных ратников, — нашептывал Хамаль зачарованно слушавшим викингам, — он собирается всем доказать, что остался лучшим ратоборцем Севера».

«Долго же придется теперь доказывать, — раздавались недоверчивые голоса, которые всегда находились среди викингов, — уйти с двадцатью сотнями, а вернуться с одним человеком!..»

Итак, он изведал поражение.

Этого-то Ивар и не мог никак позабыть. И братья, которые усиленно отпаивали его по возвращении горячим медом в своих покоях в Минстере, — братья поняли это. Поняли, что брат их, никогда не будучи человеком особенно надежным, теперь и вовсе не годится в помощники в деле, требующем трезвого расчета. Это не оборвало уз их родства — нарушить его было и вовсе невозможно; однако отныне, всякий раз, когда затевался общий разговор, участников всегда было трое и еще один, особняком. Раньше их было всегда четверо.

В первую же ночь братья распознали эту перемену. Обменявшись втихомолку взглядами, они, также не сказав ни слова, совершили то, что делали много раз до этого и в чем не признавались не только своим людям, но и друг другу. Они отобрали рабыню, закутали ее в парусину, засунули ей в рот кляп, крепко связали и глухой ночью подсунули в покои Ивара, где хозяин лежал с широко раскрытыми глазами, ожидая своей поживы.

Утром же они явились снова с деревянным сундуком, уже давно используемым для этой цели; сложили и забрали то, что осталось после этой ночи. Нет, Ивар еще не помешался, не сделался берсерком. И однако всякий благоразумный человек старался держаться от него подальше.

— Вот он, — крикнул один из монахов, выглянув из двери огромной мастерской, в которой монастырский люд трудился теперь на благо своих бывших союзников, а ныне хозяев. Рабы обливались потом в кузнице. Их можно было не подгонять. Они мигом удвоили свои усилия, зная, что Ивару ничего не стоит зарубить человека, показавшегося ему недостаточно усердным.

Алый плащ и серебряный шлем показались в дверном проеме. Ивар прошествовал внутрь, остановился и начал медленно озираться. Эркенберт, единственный человек, который после появления Ивара не переменился в лице, пошел к нему навстречу.

Ивар оттопырил палец и помахал в сторону мастеровых.

— Все готовы? Уже?

Он общался с англичанами на смешанном англо-норвежском языке. За эту зиму церковникам пришлось к нему приноровиться.

— Обоих хватит, чтобы испытать.

— Те, что мечут стрелы, — готовы?

— Взгляни.

Эркенберт прихлопнул в ладоши. Монахи тут же начали выкрикивать команды, а рабы лихорадочно принялись раздвигать ряды машин. Ивар не спускал с них глаз. Рассказывали, что после того, как братья унесли свой сундук, он неподвижно лежал в постели день и еще целую ночь, натянув на лицо плащ. Затем он встал, подошел к дверям комнаты и визгливо крикнул:

— Меня победил не Сигвардссон! Меня победили его машины!

И с тех пор, с тех самых пор, когда он призвал к себе Эркенберта в помощники, кузница ни на минуту не знала покоя.

Рабы выволокли за дверь мастерской метательное устройство, точь-в-точь такое же, какое применено было для отражения первого приступа Йорка. Установив его во дворе Минстера, они нацелили его на дальнюю стену, находившуюся в фарлонге от места стрельбы. Дюжина рабов укрепила там огромное соломенное чучело. Остальные же с бешеным усердием крутили ворот со свежевыплавленными зубцами.

— Хватит! — скомандовал Эркенберт. Подойдя к орудию, он сам проверил положение стрелы, бросил взгляд на Ивара и передал ему шнур, привязанный к железному рычагу-тормозу.

Ивар рванул на себя шнур. Рычаг отлетел вбок, ударился о шлем и отскочил. Все заглушил свист, с которым стрела, выскочив из своего желоба, унеслась к противоположной стене, и грохот удара. Никто не успел ничего толком заметить, а стрела раскачивала уже соломенное чучело, глубоко увязнув в его утробе.

Ивар выпустил из рук шнур и повернулся к архидиакону:

— Следующее.

На сей раз рабы выволокли на площадку совсем необычное орудие. Как и вращательница Шефа, оно держалось на раме из прочного дерева. Однако зубчатая передача крепилась не сверху, а сбоку, натягивая единственный трос, который наматывался вокруг деревянного бруса. На конце бруса была подвешена вместительная праща, своею сумкой едва не подметавшая землю. Рабы налегли на рычаги. Брус заегозил в гнезде засова.

— Это орудие стреляет камнями, — объяснил Эркенберт.

— То, что сломало мой таран?

Архидиакон довольно усмехнулся.

— Нет-нет. Там была огромная машина. Она метала большие камни. Но чтобы управлять ею, нужно было набирать очень много людей. И стреляла она только один раз. А эта машина мечет маленькие булыжники. Такую машину после римлян еще никто не делал. И только я, Эркенберт, смиренный раб Господень, вычитал ее описание у Вегеция. И построил это орудие. Зовется оно онагр, иначе — «дикий осел».

Раб водрузил десятифунтовую глыбу в сумку пращи и подал Эркенберту знак.

Архидиакон снова протянул шнур Ивару.

— Дерни и сорви засов, — сказал он.

Ивар повторил прежнее движение. Брус совершил невидимый для глаза рывок и с оглушительным хлопком застыл стоймя у перекладины, ударившись о прикрученный к ней тюфяк. Громоздкая машина запрыгала на земле, словно кузнечик, а праща уже описала куда более стремительную дугу, чем при выстреле из самодельного устройства Шефа. Черной молнией прорезав пространство двора, не поднимаясь и не снижаясь, камень вонзился в цель, подняв в воздух вороха соломы. Чучела больше не было. Беспомощно болтались рваные концы веревок. Рабы радостно загалдели.

Ивар медленно повернул голову к Эркенберту.

— Это совсем не то, — промолвил он. — Те камни сыпались на мою армию как град. Каждая градина — смерть. Они высоко летели! — Он подбросил вверх булыжник. — А не так! — И он швырнул другой булыжник в скачущего рядом воробья. — Ты мне сделал плохую машину.

— Как она может быть плохой?! — вскричал Эркенберт. — Первое — величайшее из всех осадных орудий! А второе предназначено для полевого сражения!

— Тогда эти недоноски из Армии Пути придумали что-то новенькое. Об этом не говорит… не говорит твоя книга.

Эркенберт только вздернул плечами. Неужели ему теперь придется считаться с тем, что плетет этот разбойник? Он своих-то букв не знает, не говоря о латыни.

— А она стреляет быстро? — Ивар мрачно воззрился на рабов, вращающих рычаги. — Ты знаешь, что те штуки, которые я видел своими глазами, кидали следующий камень, пока первый еще был в воздухе. А эта, твоя, такая медленная.

— Зато такое ядро может сокрушить все на пути!

Ивар поднял лицо и долгим задумчивым взглядом изучал рассеянные по двору остатки мишени. Внезапно он закрутился на месте и выпалил несколько слов по-норвежски. В то же мгновение Хамаль с дюжиной своих подручных ринулись вперед, отпихнули от машины рабов и принялись разворачивать громоздкое, готовое к выстрелу устройство в другую сторону…

— Нет! — взвыл Эркенберт, кидаясь к викингам. Но железная рука Ивара преградила ему дорогу, обвилась вокруг его горла. Короткое сжатие — и Эркенберт поник, не в силах выговорить ни слова.

Тем временем люди Ивара еще на фут подтолкнули орудие в сторону, а затем, повинуясь приказу, начали оттаскивать его назад. Без труда захватив в охапку беспомощного архидиакона, Ивар другой своей рукой дернул шнур в третий раз.

Гигантские врата Минстера, защищенные огромными деревянными балками, что были наложены на них в несколько слоев крест-накрест и вставлены в могучие металлические скрепы, исчезли в то же мгновение; медленно реяли и опадали сотни мелких обломков. Изнутри же теперь катился во двор многоголосый стон ужаса. Монахи выскакивали наружу и тут же, не чуя под собой ног, уносились обратно.

Спустя несколько мгновений все разглядывали зловещую, необъяснимых размеров пробоину.

— Вот видишь, — просипел Эркенберт, — это и есть настоящее орудие. Вот какая у него сила удара!

Ивар уставился на него, брезгливо щуря глаза.

— Ничего ты не знаешь, монах. Это — не настоящее орудие. Для настоящего у тебя мозгов маловато. Но бьет оно неплохо. Ты теперь мне сделаешь очень много таких штук…

А в другом соборе, чье величие было неизмеримо выше храмов Уинчестера или Йорка, в стране, отделенной от Англии и небольшой полоской моря, и обширными владениями франкских государей, никто не осмелился бы нарушить царственной тишины… Священный престол пережил немало бед и напастей. Многие понтифики стали мучениками, некоторые бежали, спасая свои жизни. Всего тридцать лет назад сарацинские пираты оказались у ворот самого Рима, ворвались в священную базилику Св. Петра, тогда еще не обнесенную стеной, и подвергли ее безжалостному разорению.

Этому больше не бывать. Он, признанный Церковью равным святым апостолам, наследник св. Петра, хранящий ключи от Царствия Небесного, преисполнен решимости утвердить свою власть. Добродетель — это великая сила. Смирение, целомудрие, нестяжание. Но добродетель нуждается в защите, которую может дать ей только сильная власть. И долг свой по отношению ко всем смиренным и целомудренным он должен видеть в том, чтобы снискать себе эту силу. На этом пути он низложил уже многих сильных мира сего. Он — Николай I, понтифик Римский, слуга Господень.

Сухая рука старика, наделенного острым, соколиным ликом, задумчиво взъерошила шерсть на спине любимой кошки. Секретари и помощники старались ни единым шорохом не нарушать тишину. Какой же олух этот архиепископ… этот архиепископ из английского города с таким странным названием — Эборакум, что ли? — впрочем, у него такое варварское произношение, что точно не разберешь… Он со всей любезностью выпроводил его, препоручив кардинальским заботам. Кардиналы окажут ему достойный прием, помогут не скучать в Риме. Однако какую же чушь он тут нагородил! Какая-то новая религия, угроза авторитету Церкви, северные варвары проявляют интерес к образованию… У страха глаза велики.

Но, быть может, не случайны тогда другие события, происходящие, по его сообщению, в той же Англии? Разграбляют церкви. Отчуждается земля. Растет добровольное отступничество. Есть такое слово — dispossession. Подрыв основ. И если слухи об этом рассеются по миру, найдется немало охотников последовать такому примеру. Даже в землях Империи. И даже здесь, в Италии.

С Другой же стороны, и он, и Церковь сейчас отягощены иными заботами. Есть более неотложные дела, чем водворение мира между английскими и северными варварами, что режут друг другу глотки из-за земли, которую он никогда не увидит… В корне же этих забот — раздел Империи, великой Империи, основанной королем франков Карлом Великим, коронованным Императором в этом самом Соборе в рождественский день 800 года… Как же давно это было… Ибо уже тому двадцать лет, как Империя Карла перестала быть единым целым, а враги ее поднимают головы. Внуки Карла вступили друг с другом в кровавую распрю и не остановились, пока дело не кончилось заключением мира и позорным разделом. Одному досталась Германия, второму — Франция, третьему же — длинный безымянный участок земли от Италии до Рейна. А уж когда умер этот третий, его доля поделена была еще раз натрое, так что сам Император — старший сын старшего сына — владел ныне лишь девятой частью земель, над которыми когда-то властвовал его дед. Но что за дело до этого Императору — Людовику II, который не в состоянии даже держать в узде сарацинов?! Или брату его Лотарю, хлопочущему — впрочем, тщетно — перед ним, Николаем, о разводе со своею бесплодной супругой и о разрешении вступить в брак со здоровой любовницею?

Итак, Лотарь, Людовик, Карл… Сарацины и норвежцы. Земля, власть, подрыв могущества… Рука понтифика ходит взад-вперед по кошачьей холке, мысль его то и дело вращается вокруг тех же имен… Нет, что-то определенно подсказывает ему, что, растащив эту деревенскую свару, о которой этому олуху непременно понадобилось донести лично, бросив дела своей епархии, он отыщет ключик к одновременному решению всех этих головоломок.

Из груди понтифика вырвался старческий клекот, похожий на трель сверчка. Первый писец немедленно обмакнул перо в чернильницу.

— Верным нашим слугам Карлу Лысому, королю Франкскому… Людовику Немецкому… Людовику, императору Священной Римской Империи… Лотарю, королю Лотарингскому… Ты сможешь перечислить их титулы, Теофаний. Пусть все эти христианские короли получат одно и то же наше послание: «Знайте, возлюбленные мои, что мы, Николай, радея о пущем процветании и твердости устоев христианского мира, зная, как дорожите вы нашей милостью, повелеваем вам найти согласие со своими братьями и прочими родичами, христианскими государями Империи, дабы…

Теперь Папа уже знал, как должны развиваться действия. Он добьется союза. Он предотвратит гражданскую войну, не даст разнести по кусочкам великую Империю. И сделает это во имя спасения Церкви, истребления ее врагов и — в том случае, если архиепископ все же сказал правду, — соперников.

— …а также желаем, — проговорил Папа своим скрипучим голосом, — чтобы в ознаменование службы в воинстве Святой Матери Церкви каждый человек, принявший участие в этом достославном и священном походе, носил бы поверх одежды своей и доспехов изображение Креста»… Теперь закончи послания, Теофаний. Я подпишу их, скреплю своей печатью. Завтра. Не забудь подобрать надежных посыльных!

Николай поднялся и, прижав к себе кошку, неторопливо удалился из кабинета.

— Крест на груди — великолепное новшество, — заметил один из секретарей, правя очередную копию собственными красными чернилами Папы.

— О да, — ответил другой. — Его Святейшество, должно быть, почерпнул эту идею из сообщения англичанина, рассказавшего нам, что язычники ходят теперь с молотом на груди — как бы в подражание кресту…

— Превыше всех прочих будет оценено иное новшество, — спокойно заметил старший секретарь, усердно посыпая бумагу песком, — касающееся собственности… В случае повиновения им обещан в награду весь… как его бишь? Альбион, Британия?

— Альфред просит прислать миссионеров?! — вскричал Шеф, не веря своим ушам.

— Именно так было сказано. Missionarii. — Торвин был так возбужден, что невзначай выдал одну свою тайну, о которой, правда, Шеф давно догадывался: что при всей своей неприязни к христианскому учению Торвин немного владел его языком — священной латынью. — Именно этим словом испокон веку христиане называли людей, которые пытались навязать нам почитание их бога. Но никогда, никогда не слыхивал я, чтобы христианский государь просил бы прислать людей, способных обратить его подданных в нашу веру…

— Ты полагаешь, что Альфред ставит перед собой именно такую цель?

Шеф колебался. Было слишком очевидно, что Торвин, несмотря на свойственные ему выдержку и холодный расчет, сейчас был преисполнен радужных ожиданий славы, которую ему и его помощникам сулило столь невиданное предприятие.

И все же, мыслил Шеф, предложение что-то да означало. И вряд ли то, что лежало на поверхности. Ведь самого этелинга Альфреда, с которым однажды он уже имел встречу, нисколько не прельщает языческая религия. Наоборот, по тому, что он от него тогда услышал, Альфред скорее производил впечатление набожного христианина. И если он решился призвать в Уэссекс миссионеров Пути, за этим кроется некий более глубокий замысел. Пощечина Церкви? Несомненно. Ведь можно веровать в Христа и отвергать Церковь, созданную Его последователями. Но куда же метит Альфред? И как поведет себя в этом случае та самая Церковь?

— Теперь нам с другими жрецами предстоит решить, кто из нас или наших друзей отправится с этой миссией…

— Нет, — коротко обронил Шеф.

— Опять его любимое словцо, — заметил Бранд, который, развалясь в кресле, безмолвно наблюдал за происходящим.

— Не вздумай посылать своих товарищей. Вообще норвежцев не посылай. Есть довольно англичан, неплохо осведомленных в твоем вероучении… Выдай им всем по амулету. Разъясни им в подробностях то, что им следует проповедовать. И пошли их в Уэссекс. У них не будет трудностей с языком, так что они вызовут больше доверия, чем твои люди.

Говоря это, Шеф поглаживал резные лики на своем скипетре.

Бранд же замечал и раньше: Шеф всегда делает так, как только начинает лгать. Может быть, сказать об этом Торвину? Или лучше уж самому Шефу: если собрался лгать, надо делать это умеючи.

Торвин же тем временем вскочил со своей лавки.

— Есть такая священная песнь — христианский гимн. Называется он Nunc dimitis. Там есть такие слова: «Господи, забери душу раба своего, ибо Ты дал ему насладиться концом пути его». Кажется, я сейчас готов пропеть ее сам себе! Ведь сотни и сотни лет, больше, чем я могу сосчитать, Церковь расползалась по миру — сначала по южным странам, потом по северным… Они надеялись, что она поглотит всех нас! И никогда не было, чтобы Церковь упускала то, что раз было ею завоевано.

— Но она еще ничего не упустила, — возразил Шеф. — Король просит прислать миссионеров. Не посулив вам даже того, что кто-то захочет их слушать. Не говоря уж об обращении.

— У них есть их Книга, у нас — наши видения! — вскричал Торвин. — Теперь посмотрим, чья возьмет!

Из кресла донеслось глухое рокотание Бранда:

— Наш ярл прав, Торвин! Отправь-ка лучше освобожденных рабов.

— Но ведь они не знают предания! — кричал Торвин. — Они даже не знают, кто такие Тор и Ньёрд, не знают, кто такие Фрейр и Локи! Они понятия не имеют о священных для нас сказаниях, о скрытом их смысле…

— От них этого и не требуется, — отвечал Бранд. — Толковать они будут главным образом о деньгах.

Погожим воскресным утром — каким и положено быть всякому воскресному утру — обитатели деревушки Саттон, что в Беркшире, где испокон веку жили западные саксы, выполняя волю своего господина, подтягивались к его усадьбе.

Господина звали Херезвит, и еще недавно служил он таном королю Этельреду. Теперь, стало быть, был он таном при короле Альфреде. Или его по-прежнему величать надо этелингом? Это им вскорости растолкуют. Вороватые взгляды подсчитывали присутствующих, подмечали недостающих. Всегда любопытно, найдется ли смельчак, который решит испытать на себе волю грозного тана? Ведь он наказал им каждое воскресенье по утрам посещать церковь, слушать проповеди и учить слово Божие, перед которым ничтожны все людские законы.

Мало-помалу взгляды их, однако, устремились в одном и том же направлении. На незанятом толпой участке луга возле крыльца тановой усадьбы расположилась небольшая группа иноземцев. Чужой человек в нехоженых этих местах — явление почти необыкновенное. Хотя, если приглядеться, не такие уж они иноземцы, не так уж мозолят своим видом глаза… И одеты кое-как: в поношенные шерстяные рубахи. Пока они не сказали ни слова. Стоят себе вшестером и молчат. А все-таки никого из них ни в Саттоне, ни в полях керлы не встречали. И опираются они на чудные посохи, обитые какими-то железными скрепами, похожие на боевые топоры, но только вдвое длиннее.

И, едва заметно для глаза, керлы стали потихоньку пятиться назад. Откуда им знать, чего ради явились сюда эти люди. Зато опыт приучил их, что все новое следует встречать с опаской, по крайней мере до тех самых пор, пока его не одобрит — или не отвергнет — их господин.

Дверь деревянной усадьбы распахнулась настежь. В окружении жены и многочисленного потомства на крыльцо выступил Херезвит. Увидев перед собой опущенные лица и пустующее пространство вблизи крыльца, он перевел взгляд на чужестранцев. Рука его непроизвольно опустилась на рукоять меча.

— Ответьте: зачем вы ходите в церковь? — вдруг звонким голосом прокричал один из чужаков. Расхаживающие по грязной луже голуби переполошились и захлопали крыльями. — Смотрите, какая погодка! Разве не охота поваляться на солнышке? Или пойти поработать в поле, коли есть такая нужда? Зачем тащиться за три мили в Драйтон, а потом еще столько же топать обратно? Все ради того, чтобы услышать, что вам следует вовремя уплатить вашу десятину?

— Кто вы такие, негодяи? — взревел Херезвит, делая шаг вперед.

Незнакомец не тронулся с места и крикнул так, чтобы его услыхали все собравшиеся. Выговор у него тоже чудной, решили селяне. Англичанин, дело ясное. Но не из здешних мест. И не из Беркшира. Может быть, он вообще не из Уэссекса?

— Мы стоим за короля Альфреда! — крикнул человек. — Находимся мы здесь по велению короля. Он разрешил нам говорить с вами. Ответьте: за кого стоите вы? За епископа?

— Не поминай короля Альфреда, проходимец! — прохрипел Херезвит, обнажая меч. — Вы — чужеземцы. Мой слух не обманешь.

Незнакомцы предпочли не шевелиться, словно приклеившись к своим посохам.

— Это правда. Мы — чужеземцы. Но мы здесь по королевскому повелению. И явились мы к вам с даром. Ибо дарим мы вам вольную — от Церкви и от рабства.

— Мои рабы вольную получат только по моему велению! — крикнул Херезвит, потеряв остатки терпения. Размахнувшись мечом, он попытался одним ударом слева снести голову с плеч самозваному посланнику.

Тот, в мгновение ока спружинив на ногах, выставил вперед свой диковинный железный посох. Металл заскрежетал по металлу. Меч выскочил из не привыкших к оружию ладоней тана. Херезвит наклонился, шаря руками по земле и поедая глазами чужаков.

— Ну-ну, полегче, господин хороший, — произнес главный из них. — Мы люди мирные. И тебе тоже зла не желаем. А если ты нас выслушаешь, то поймешь, почему король просил нас прийти к вам и почему мы считаем его нашим повелителем, хотя мы и вправду люди не здешние…

Однако все в Херезвите восставало против такого положения дел. Ни слушать, ни даже прислушаться он не имел ни малейшего намерения. Подобрав меч, он выпрямился, сделал замах и попытался подсечь колени противника. Тот вновь сделал быстрое движение, и лезвие уперлось в посох. Когда тан начал в очередной раз отводить руку, чужеземец шагнул вперед, перехватил посох обеими руками и ударил им тана поперек груди.

— Эй, люди, на помощь! — завопил Херезвит. Крестьяне понурили головы. Тан не унимался. Он ринулся вперед, пригнув голову, уверенный, что этим-то ударом выпустит врагу внутренности.

— Ну, хватит, — проговорил другой чужеземец и пихнул свой посох нападавшему под ноги. Тан растянулся на земле, но тут же поднялся на колени. Однако встать ему не дали: из рукава первого чужеземца выскочил зашитый в полотно короткий гибкий предмет — то была дубинка работорговца. Один замах — и дубинка звучно хлопает по виску Херезвита. Чужак присел на корточки, желая знать, насколько исправным вышел удар. Убедившись, что упавший ничком Херезвит не скоро сможет кому-либо помешать, он кивнул, выпрямился, упрятал дубинку и знаком предложил жене тана оказать пострадавшему помощь.

— А теперь слушайте меня! — обратился он к ошеломленной, но по-прежнему неподвижной толпе. — Я скажу вам, кто мы такие и зачем мы здесь… Мы люди Пути! Мы пришли к вам из Норфолка. Точно в это же время, но год назад мы еще были рабами Церкви. С нас драли по семь шкур наши хозяева из Эли. Мы хотим рассказать вам, как нашему брату добиться свободы.

Стоявшие в толпе рабы изумленно и испуганно уставились друг на друга.

— А свободные люди, которые тоже здесь стоят, — не останавливался Сибба, в недавнем прошлом раб, затем бравый катапультер Армии Пути, отличившийся в битве с Иваром Бескостным, — узнают, как мы получили наши наделы! Ибо каждый получил по двадцать акров, и двадцать акров эти свободны от всяких податей и оброков. За них мы обязаны лишь службой нашему ярлу Шефу. А помимо этого, мы добровольно — поняли, добровольно? — участвуем в делах Пути. Двадцать акров. Не обложенных данью! Есть тут свободный, который скажет, что и у него дела не хуже?

На сей раз зашевелились уже свободные. Последние слова Сиббы были встречены возбужденным гулом. Теперь, когда беспомощно мотающего головой Херезвита оттащили с крыльца в дом, поселяне начали потихоньку подбираться к пришельцам, не обращая внимания на брошенный в грязи меч.

— Скажите: во что обходится вам ваша вера?! — восклицал Сибба. — В какие деньги? Если не знаете, то я вам скажу…

— Они облепили все королевство, — вещал бейлиф, доверенное лицо епископа. — Все равно как блохи на старой собаке — всех и не пересчитаешь…

Епископ Даниил сдвинул брови. Ни в коей мере не приветствуя столь бесцеремонные выражения, он, однако, счел за благо придержать язык: ему предстояло еще многое выпытать из собеседника.

— Да-да! — продолжал тот. — Все эти проходимцы заявились к нам из Норфолка. И все утверждают, что раньше были рабами. Но вообще-то это возможно. Посуди сам, преосвященный отец: только у нас в Уинчестере и в поместьях числится тысяча рабов. А у этого ярла, как его кличут язычники, у него и три тысячи в Норфолке запросто наберется… Вот он и послал их всех к нам смуты устраивать.

— Все до единого должны быть схвачены. Эту заразу нужно вытаскивать с корнем, как сорную лебеду из злаков.

— Это легче сказать, чем исполнить, преосвященный. Рабы ведь их нам не выдадут, керлы — тоже. Танам они просто так в руки не даются. Если те их выследят, то негодяи эти и постоять за себя могут. Меньше чем в паре с кем-то они в деревнях носа не кажут. А часто приходят целой дюжиной, иногда — двадцаткой. Для маленькой деревни это большая сила. Ну и потом… потом…

— Что такое? — насторожился епископ.

На сей раз бейлиф тщательно взвешивал слова.

— Пришельцы заявляют — они, конечно, и солгать горазды, преосвященный, — что якобы находятся у нас по велению короля Альфреда…

— Этелинга Альфреда! Этот человек никогда не был венчан на царствие!

— Виноват, преосвященный отец. По велению этелинга Альфреда. Но даже и среди танов найдутся такие, кто костьми ляжет, а Церкви королевского посланника не выдаст… А поселянин простой так думает: они там наверху друг другу глотки грызут, так зачем мне вмешиваться?

«А многие так или иначе примкнут к принцу, последнему из великого рода Сердика, лишь бы досадить Церкви»! — про себя добавил бейлиф. Но ему хватило ума удержаться от этих слов.

«Лжец и изменник, — проносилось в голове епископа. — Ведь всего месяц назад он сидел в этих самых покоях, потупя взор, как овечка, и просил у меня прощения за прошлое и наставления в будущем! А выйдя отсюда, стал созывать на помощь гонителей Церкви! Потом же бесследно исчез; никто не скажет теперь, где он обретается; только поступают сведения от бейлифов, что его видели то в одном селении Уэссекса, то в другом… И всюду он призывает оказывать неповиновение Церкви и брать пример с Норфолка, с учения, которое язычники прозвали Путем. Даром что бьет себя в грудь и кричит, что не оставил Христовой веры. Долго ли протянет такая вера, которая осталась без денег и без земли? Но если дела так и дальше пойдут, то и самому епископу останется только ждать часа, когда к вратам его Минстера подъедет облаченный в неизвестные цвета герольд и потребует, чтобы епископ отрекся от своих прав и привилегий».

— Итак, — промолвил наконец Даниил, обращаясь больше к самому себе, нежели к собеседнику, — мы не можем найти на них управу и должны просить чужой помощи. И воистину, уже движется к нам сила, которая вытравит с нашей земли эту скверну, так что та уже не сможет более поднять голову… Правда, я не могу позволить себе ждать! Епископ, сидящий в такой час сложа руки, едва ли может рассчитывать на расположение Его Святейшества, которому когда-то придется решить, кого назначить верховным иерархом Англии… О нет… Коли корень сей заразы питается соками из Норфолка, то самому Норфолку под силу будет сделать так, чтобы он зачах навечно. И ведь среди норфолкцев немало тех, кто не растерял понятий о христианском долге.

— В самом Норфолке, преосвященный? — с сомнением произнес бейлиф.

— О нет, в ссылке… Калека Вульфгар и его сын. У одного викинги отняли конечности, у другого — шайр… И есть еще на свете Бургред Мерсийский. Когда-то я считал, что мне безразлично, кто будет править Восточной Англией, Мерсия ли, Уэссекс… Как все переменилось! Пусть же королевство Эдмунда Мученика достанется благочестивому Бургреду, но не отойдет Альфреду… Альфреду Неблагодарному — вот достойный его титул!.. Пришли-ка мне секретарей. Я собираюсь отписать каждому из этих славных мужей, а также братьям своим в Личфилд и Уорстер. Потерянное Церковью да возвратится ей.

— Но придут ли они нам на помощь, господин мой? — осторожно вставил бейлиф. — Не побоятся ли направить свои армии в пределы Уэссекса?

— Настал черед мне говорить от имени всего Уэссекса. Но все эти воинства ничто в сравнении с той несметной силой, что уже движется к нам. Я лишь собираюсь предложить Бургреду и остальным присоединиться к победившей стороне раньше, чем сама победа будет одержана. А кроме того, покарать дерзких. Покарать язычников и рабов. Мы явим достойный пример остальным королевствам!

И епископ судорожно стиснул кулаки.

— Нет, я не просто вытащу эту мразь с корнем. Я выжгу ее, как язву на живом теле…

— Сибба… Сибба… Здесь что-то неладно, — горячо шептал чей-то голос в темном пространстве комнаты, в которой, зарывшись в одеяла, коротала ночные часы дюжина миссионеров Пути.

Стараясь не шуметь, Сибба подкрался к крохотному оконцу, у которого уже стоял его помощник. Снаружи спал мертвым сном Стенфорд, поселок, до которого от Саттона проделали миссионеры десять миль и ровно столько же прочли проповедей. Облака, гонимые ветром, отбрасывали тени на скособоченные мазанки и на добротный, сложенный из крепкого леса сруб тана, в котором и нашли ночлег норфолкцы.

— Что ты там увидел?

— Там что-то полыхнуло.

— Может, огонь кто затушить забыл?

— Не похоже.

Молча отвернувшись, Сибба проследовал в небольшую комнату, смежную с большой приемной. Там должен был со своей семьей заночевать их хозяин, тан Эльфстан, поклявшийся преданности и верности королю Альфреду. Спустя минуту он вернулся.

— Они на месте. Я слышал, как они дышат.

— Значит, там кто-то другой бродит… Меня глаза не обманут. Вот, смотри-ка сам!

Действительно, в мглистом мареве ночи появилась густая тень. Один прыжок, другой — она крадется к дому. А вот и вспышка. Так мерцает только вороненая сталь.

Сибба мигом повернулся к спящим товарищам:

— А ну-ка, парни, подъем. Собирайте свои манатки…

— Что, бежать предлагаешь? — осведомился часовой.

Сибба покачал головой:

— Они нас всех до одного посчитали. Если решились напасть, значит, уверены, что управятся с нами. И легче им подкараулить нас снаружи, чем травить нас внутри дома. Так что придется нам сначала пересчитать некоторым зубы.

А за его спиной пыхтел, шуршал штанинами, щелкал пряжками маленький отряд. Один из миссионеров развязал тесьму на каком-то мешке и начал извлекать оттуда необычной формы металлические лопасти; все остальные выстроились к нему в очередь, сжимая в руках длинные посохи, с какими ходят по дорогам странники.

— Натягивайте их поглубже, — пробурчал человек, державший мешок. Сам он не без труда насадил боевую часть алебарды на тщательно обструганный кончик древка.

— Шевелитесь быстрей, — сказал Сибба. — Ты, Берти, возьмешь двоих и встанешь у дверей. Вилфи, прикроешь другой вход. Все остальные пока останутся при мне. Когда начнется, разберемся, кто куда пойдет.

Ночное брожение и клацанье железа подняло на ноги и тана Эльфстана. Он появился в комнате, вопросительно глядя на Сиббу.

— Там, во дворе, люди. По-моему, у них в головах дурные мысли.

— Я их сюда не звал.

— Мы знаем. Тебя они выпустят, господин. Решай быстрее!

Тан чуть помешкал. Потом что-то негромко сказал жене и детям, которые уже почти готовы были к выходу.

— Можно мне открыть двери?

Сибба последний раз бросил взгляд на свой отряд. Все были наготове.

— Открывай.

Тан приподнял массивную перекладину, которой запирались створки, и с силой распахнул ворота. Со двора внутрь дома донеслось рычание, более похожее на могучий вздох.

Готовые ринуться на приступ, гурьбой стояли вооруженные люди. Теперь они знали, что их уже поджидают.

— Это моя жена и дети! Дайте им выйти! — крикнул Эльфстан. Дети прошмыгнули за дверь, следом засеменила жена. Но через несколько шагов она повернулась к мужу и принялась отчаянно призывать его последовать за ними. Он покачал головой.

— Эти люди пришли в мой дом как добрые гости, — сказал он. Внезапно повысив голос, чтобы его услышали налетчики, он прорычал: — Я говорю: мои гости и гости короля Альфреда! Я не знаю, что это за ночное ворье разгуливает у моих ворот! Здесь, в королевстве Уэссекс, действует власть закона и короля! И когда проснется королевский рив, он вздернет этих бродяг на первом же суку.

— В Уэссексе нет короля, тан, — ответили ему со двора. — Здесь люди короля Бургреда. Бургреда и Святой Церкви! А твои гости — отребье, сброд, еретики! А ну, лапотники, вон из дома! Мы принесли вам ошейники. И клеймо не забудем выжечь.

Показавшаяся в этот миг серебристая луна осветила людей, выступивших из-за стен окрестных домов.

Кажется, нападавшие не собирались мешкать. Обрушиться на спящих рабов было бы и вовсе удовольствием, но с этим они не успели. Впрочем, в тановой усадьбе засели низшие из низших, заморыши, не умевшие правильно держать в руках меч, в отличие от них, ратоборцев, которые с младых ногтей знали, в чем состоит их призвание. А потому дюжина мерсийских воинов дружно шагнула к темному порогу передней. Тем временем на площадь перед усадьбой высыпали из засады все новые силы. Рожки трубили атаку.

Двойные двери усадьбы имели в поперечнике около шести футов, что позволяло одновременно протиснуться внутрь только двоим вооруженным воинам. Или одному, если он хотел с порога начать раздавать удары. Мерсийцы ринулись в бой вдвоем, занеся над головами щиты и свирепо вращая зрачками в поисках невидимого врага.

Но они так и не успели понять, кто и как их убил. Позволив сделать им только один шаг, алебардщики, стоявшие, как было им велено, по обеим сторонам от дверей, одновременно ударили нападавших в область паха — под кольчуги и поднятые щиты. Алебарда же, увенчанная и топором, и острием пики, весом своим вдвое превосходила широкий палаш. Первая из них легко рассекла бедро воина и ушла в глубь тела. Вторая прошила тело от бедра и застряла в тазовой кости. Один из нападавших, сразу потерявший очень много крови, был обречен на быструю смерть. Другой метался по полу, корчился и отчаянно скулил, пытаясь выдернуть страшное лезвие, крепко засевшее в кости.

Следом за ними в помещение ввалилась вторая пара нападавших. Их встретил двойной молниеносный выпад, от которого невозможно было уберечься с помощью деревянных щитов. Оба мерсийца отлетели прочь, под ноги товарищам, дико вопя от нестерпимой боли. Оба получили ранения в живот. А лезвия алебард уже успели описать гигантскую шестифутовую петлю и рвали в клочья бесполезные кольчуги, ломали позвонки. Так поступают со скотиной, прежде чем она угодит под нож мясника. Правда, могло показаться, что за счет все сыпавшихся в дверной проем тел нападавшие все же проникнут в усадьбу.

И однако страх перед жутким и неизъяснимым взял свое. Атакующие начали потихоньку оттягиваться назад. Те, кто стоял у самых дверей, не решаясь войти внутрь и прикрывая головы щитами, оттаскивали за ноги убитых и раненых.

— Для начала совсем неплохо, — проговорил один из воинов Пути.

— Подожди, они вернутся, — ответил Сибба.

Мерсийцы возвращались еще четырежды. С каждым разом они действовали все осмотрительнее. Теперь, когда они поняли, как и каким оружием их убивали, ратоборцы вынуждали норфолкцев первыми пустить в ход свое несколько громоздкое оружие, отскакивали в сторону или пригибались и тут же устремлялись внутрь дома. Норфолкцы не отходили от дверных проемов, осыпая врагов боковыми ударами. Но и среди них были уже убитые и раненые.

Когда край небес начал бледнеть, Эльфстан, наблюдавший за боем со стороны, прошептал на ухо Сиббе:

— Они будут сейчас пробивать стену.

— Какая разница? Им все равно надо будет протискиваться в щель поодиночке. Вопрос только в том, хватит ли у меня людей…

А снаружи увитый белокурыми локонами молодой дворянин злобно поедал глазами чье-то забрызганное кровью, перекошенное лицо. Альфгар явился, чтобы лично понаблюдать за расправой над людьми Шефа. То, что он увидел, ему не понравилось.

— Вы даже не можете влезть внутрь?! — орал он. — Да там горстка рабов, и больше — никого!

— Эта горстка рабов перебила уже многих наших лучших людей, — ответил мерсиец. — Восемь человек убито, дюжина раненых, причем все — тяжелые… Но сейчас я сделаю то, что нам нужно было сделать с самого начала.

Он подал знак своим людям, и те, обойдя дом с торца, принялись сваливать к стене вороха колючих сучьев, выдернутых из плетня, пока те не приняли вид огромной сети. Затем чиркнуло о кремень огниво; языки пламени запрыгали по высохшим за лето веточкам. Через мгновение занялась вся куча.

— Я должен получить пленных, — промолвил Альфгар.

— Получишь, коли останутся, — отвечал ему мерсиец. — В любом случае теперь они поговорят с нами на открытом воздухе.

Когда дым начал проникать сквозь дырявые стены старого дома, Сибба обменялся быстрым взглядом с хозяином. В раннем свете утра они уже различали лица друг друга.

— Ты еще сможешь сдаться в плен, если сейчас выйдешь, — промолвил Сибба. — Потребуешь, чтобы они передали тебя твоему королю. Ты все же тан, так что, может, они тебя и послушают…

— Брось сказки рассказывать.

— Что же мы будем делать?

— Что в этих случаях делают… Будем торчать внутри, пока дыхания хватит. А когда оно кончится, попытаемся выбраться. Глядишь, в таком чаду одному-двум удастся улизнуть.

Дым валил в дом теперь густыми клубами. На стенах кое-где уже плясали огненные язычки, быстро пожирая деревянную обшивку дома. Эльфстан подошел было к дверям, чтобы оттащить задыхавшегося в дыму раненого, но Сибба знаком остановил его.

— Такая смерть самая легкая, — объяснил он. — Всяко лучше, чем в огне жариться.

Мало-помалу силы защитников иссякали; тогда они выскакивали из дверей и старались одолеть в дымовой завесе, двигаясь по ветру, хотя бы несколько ярдов; но, откуда ни возьмись, с торжествующим видом им под ноги выныривали враги; они преграждали обреченным дорогу, заставляя тех так или иначе пускать в ход свое оружие; подползали со спины с обнаженным мечом или кинжалом. После такой ночки у нападавших разыгрался аппетит; предстояло выместить горечь позора и потерь. Больше прочих не повезло Сиббе: перед тем как настал его черед выходить из дома, два мерсийца, знавшие теперь, каким образом их жертвы пытаются выйти из горящего дома, натянули над тропинкой веревку из сыромятной кожи… Сибба попытался было встать на ноги, выдернуть нож, но тяжелое колено уже прижимало его к земле, а мускулистые руки скручивали запястья.

Последним в доме оставался его хозяин, Эльфстан. Наконец он показался в дверном проеме, однако не помчался сломя голову сквозь клубы дыма, а сделал три могучих шага и предстал перед врагами с поднятым к бою щитом. Завидев его, мерсийцы заколебались: перед ними наконец явился человек, которому полагалось оказать совсем другую встречу. Прильнувшие к изгороди рабы и поселяне приготовились увидеть, как их господин встретит смерть.

Эльфстан сиплым голосом бросил вызов мерсийским ратоборцам. Один из них приблизился к нему, сделал замах справа, потом слева и вдруг совершил яростный выпад железным наконечником своего щита. Эльфстан, обнаруживая блистательную выучку, рубящим движением собственного щита отвел удар в сторону, обошел соперника сначала с одной стороны, потом неожиданно с другой, раз за разом проверяя цепкость его запястьев, крепость ног, быстроту движений. Поединок больше напоминал величественный танец, изысканному исполнению которого, в сущности, было подчинено все воспитание английских танов. Мерсиец, впрочем, догадывался, что противник его потерял гораздо больше сил, нежели он сам. Улучив момент, когда тот начал опускать щит, он показал, что собирается подсечь тана снизу, а сам молниеносно перевел удар в короткий выпад. Лезвие распороло кожу под ухом. Уже падая, Эльфстан нанес последний удар, но слегка промахнулся. Его противник, однако, пошатнулся, изумленно вытаращив глаза на собственное бедро, из перебитой артерии которого фонтаном хлестала кровь, и сам осел на землю, тщетно пытаясь прикрыть рану руками.

И тогда над Стенфордом прокатилось горькое стенание. Ибо пусть Эльфстан был не самым ласковым хозяином, пусть многие рабы изведали на себе силу его кулаков, а крестьяне проклинали его нахрапистость и бесконечные поборы — это был их сосед, и встал он на защиту своего дома от непрошеных пришельцев.

— Хорошая смерть, — бесстрастно заметил старшина мерсийцев. — Он умер, но, кажется, успел прихватить с собой соперника.

Альфгар застонал от бессильного бешенства. К ним быстро катилась тачка, служившая экипажем его отцу. А сквозь пробоины в изгороди видны были и остальные участники кортежа: фура с облаченными в черные рясы священниками, над которыми сверкала в лучах солнца золоченая епископская тиара.

— Хорошо еще, что хоть пару человек мы прихватили…

— Двоих?! — не веря своим ушам, переспросил епископ Даниил. — Вы убили девять человек и взяли только двоих?!

Никто не знал, как ответить епископу.

— Что же, будем рады тому, что есть, — проговорил Вульфгар. — Как же ты намерен с ними поступить? Ты уверял нас, что собираешься казнить их в назидание всем остальным!

Люди, представшие перед ними, были освобожденными рабами, у которых вместо ошейников на шеях были ремешки с подвешенными на них пекторалями. Даниил остановился напротив одного из пленников, ухватился за ремешок и, резко дернув, сорвал его с шеи. То же самое проделал с другим пленником. Две серебряные подвески, одна в форме молота, свидетельствующая о связи ее хозяина с Тором, другая же, мечевидная, принадлежавшая человеку Тюра, оказались в ладони епископа. Забавные вещицы. Он сунул их в карман. Надо показать их архиепископу. Хотя нет, Кеолнот — ужасная тряпка, бесхребетный, как этот слюнтяй Вульфир…

Нет, пусть на них взглянут другие очи — святейшего их отца Николая. Пусть он тоже ощутит их тяжесть в своей руке. И тогда, быть может, он спросит себя: не пора ли избавить Церковь в Британии от бесхребетных архиепископов?

— Я обещал выжечь эту язву. Свое обещание я сдержу.

Спустя всего час Вилфи из Эли привязали к столбу, несколько раз окрутив крепкими путами его ноги, дабы он не смог затоптать ими огонь. Сухой хворост занялся ярким пламенем, лизнул шерстяные штанины… Чем выше карабкался по телу огонь, тем неистовей оно корчилось, силясь освободиться от страшной муки, тем чаще вырывались из уст несчастного стенания, как бы отчаянно ни старался он их подавить. Мерсийские воины глазели на его муки, желая знать, как встретит смерть столь низкое существо. Керлы же были от этого зрелища в почти нескрываемом ужасе. Повидав на своем веку немало казней, они привыкли к тому, что даже самые отъявленные злодеи, совершившие смертоубийство или грабеж, в худшем случае попадали в петлю; слыханное ли дело, чтобы в Англии так медленно лишали человека жизни! Впрочем, Англия карала по своим законам, а Церковь — по своим.

— Дыши дымом, — вдруг раздался пронзительный вопль Сиббы. — Дыши дымом!

Приступы боли не помешали Вилфи услыхать этот призыв. Он как можно ниже пригнул голову и принялся глубокими вздохами набирать в легкие дым. Мучители его остерегались помешать ему в этом; через минуту тело Вилфи начало перевешиваться над сковавшими его путами. Когда сознание прояснилось в последний раз, он напрягся, поднял голову вверх и прокричал:

— Тюр! Тюр, приди мне на помощь! — И пелена дыма, словно бы повинуясь его призыву, вдруг вздулась и окутала его целиком. Когда же ветер снес ее в сторону, тело Вилфи уже бессильно скрючилось. Наблюдавшие разом затараторили.

— Слабовато твое назидание, — бросил Вульфгар епископу. — Может, позволишь мне показать тебе, как это делается?

Спустя минуту к другому столбу поволокли Сиббу, а по слову Вульфгара воины забежали в соседний дом и вышли оттуда, неся бочонок пива, который сможет нацедить в Англии самый нищий двор. Затем, следуя его указаниям, они проломили крышку бочонка, перевернули его, пробили такое же отверстие в его дне… Владелец бочонка, не смея промолвить ни слова, смотрел, как плещется в грязи его эль с летнего урожая.

— Я долго решал эту задачу, — проговорил Вульфгар. — Мысль — мое единственное утешение. Здесь необходимо создать тягу. Если есть камин, то и труба должна стоять.

Бледного, дико озирающегося Сиббу привязали к столбу неподалеку от бездыханного тела его товарища. Тщательно обложили его ноги хворостом. К приговоренному подошел епископ.

— Отрекись от своих языческих идолищ! — сказал он. — Вернись в Христову веру. Я сам исповедую тебя и отпущу твои грехи. И тебя тут же заколют, не подвергая мучительной смерти.

Сибба покачал головой.

— Вероотступник! — взвизгнул епископ. — То, что испытаешь ты через минуту, будет только началом твоих вечных корчей в пламени ада! Понял ли ты меня?! — Он повернулся и погрозил кулаком кучке керлов. — Эти муки изведает всякий, кто отвернется от подлинной веры, отвернется от Христа и Церкви. От Христа и Церкви, которая владеет ключами от Царствия Небесного.

По команде Вульфгара палачи опустили на приговоренного полый бочонок; один высек огонь и поднес трут к тонким сучкам, а другой принялся трясти щитом, нагнетая потоки воздуха. Первые же зарезвившиеся язычки огня, подхваченные тягой, устремились вверх и начали неистово жалить тело и голову человека. Мгновение, и страшные вопли понеслись над Стенфордом, становясь с каждой минутой все громче и пронзительнее. А на лице похожего на пень существа, поставленного на застеленное дно тачки, проступала довольная ухмылка…

— Он что-то говорит! — вдруг вскричал Даниил. — Он желает отречься! Отведите от него пламя! Разберите костер!..

Палачи нехотя разбросали горящие ветви, обмотали руки тряпками и осторожно сняли со столба тлеющий бочонок.

К столбу лепилась обуглившаяся плоть. На выгоревшем лице, в прорези между сплющенными от жары губами поблескивал белый оскал. На месте глаз образовалась морщинистая корка. Огонь выжег изнутри легкие. Но тело Сиббы судорожно ловило воздух, и даже сознание еще не покидало его: почуяв свежий приток воздуха, медленно поднялась слепая голова. Епископ подошел поближе и прокричал что было мочи:

— Покайся и отрекись от идолищ! Подай только знак, и я перекрещу тебя, а твоя душа, не ведая мук, будет ожидать Судного Дня…

И он пригнулся еще ближе, готовясь внимать каждому звуку, который сорвется с уст умирающего.

Сибба, сотрясаясь пронзительным кашлем, набрал воздух в легкие и смачно харкнул черной слизью в лицо епископа.

Даниил отступил на шаг, гадливо смахивая на изысканное шитье рясы отрыжку раба. Несмотря на видимые усилия сдержаться, его всего трясло.

— Сначала… Все сначала… — выдавил он. — Соберите костер. А теперь пусть взывает к помощи своих богов, пока сам дьявол не заберет его…

Но Сибба больше не издал ни звука. Даниил витийствовал, Вульфгар про себя глумился над его впечатлительностью, воины в очередной раз заваливали оба тела хворостом, не желая, по-видимому, тратить силы на копание ямы, а двое людей, замеченные только своими соседями, отдалялись от толпы поселян в направлении леса. Один из них был сыном сестры Эльфстана, другой же видел, как его лишают дома в битве, где он был лишь сторонним наблюдателем. Молва уже подсказала им, чьи уши должны были первыми услыхать о случившемся.

Когда посыльный, который после бешеной скачки испытывал явную слабость в членах, начал выкладывать новости: мерсийская армия хозяйничает в Уэссексе; король Альфред бежал, и местонахождение его решительно никому не известно; он и соратники его преданы церковниками анафеме, выведены из-под защиты закона, и теперь всякому велено отказывать им в помощи и убежище, — на лице Шефа не дернулся ни один мускул.

Всюду в Уэссексе, лепетал посыльный, жгут людей; но если на казнь не прибыл Вульфгар, наводящий ужас живой труп, то по приказу епископа отступников ожидает распятие на кресте. Далее зачитан был страшный список с именами катапультеров, боевых товарищей тех людей, что молча внимали страшной вести в приемной ярла. Торвин, не в силах говорить, беспрерывно стонал, ибо список казался нескончаемым. Его совсем не утешало то, что убиенные не были ему ни родичами, ни соплеменниками, да и в веру его обращены без году неделя… А Шеф неподвижно восседал на своем складном сиденье, и только пальцы его то и дело прогуливались по свирепым ликам на скипетре.

«Ведь он знал, знал, — твердил себе Бранд, не спуская с ярла глаз и ясно вспоминая сейчас то внезапное противодействие, которое Шеф оказал горячему порыву Торвина самому сеять семена новой веры. — Он знал, что это должно случиться, во всяком случае, допускал нечто подобное. А это значит, что он послал своих соотечественников, да что там — парней, которых своими же руками он вытащил из грязи, — на верную и мучительную смерть! И ведь так же этот человек обошелся с собственным отцом. Не проморгать бы самому, когда ты и на меня посмотришь точно так же — печально и задумчиво… Если раньше я еще хоть немного сомневался в том, что ты — сын Одина, то уж теперь-то я сполна убедился… Правда, не сделай ты этого, я бы сейчас оплакивал своего друга Торвина, а не свору чумазых лапотников…»

От усталости и ужаса у посыльного уже заплетался язык. Но список подошел к концу. Шеф отправил его на кухню, а сам невозмутимо повернулся к членам Совета, рассевшимся в залитой летним солнцем приемной на верхнем этаже ярлова бурга. Здесь были Торвин, Бранд, ведун Фарман и бывший священник Бонифаций, всегда державший наготове перо и бумагу.

— Вы слышали вести, — молвил Шеф. — Что вы мне посоветуете?

— Неужто ты сомневаешься? — вскричал Торвин. — Наш друг попросил у нас помощи, и вот теперь Церковь сделала его человеком вне закона! В таких случаях мы немедленно должны прийти на выручку!

— И это еще не все, — добавил Фарман. — Если мы жаждем необратимых перемен в этом мире, то более подходящего времени не будет! Смотрите — в королевстве этом брожение умов… Нас поддержал его государь — пусть сам он считает себя христианином. Вспомните: в прошлом церковники всегда начинали обращение в свою веру народов с того, что приобщали к ней государя, а тот уже заставлял креститься своих подданных. Стало быть, нас должны поддержать не только рабы, но и керлы, и даже таны. Настал миг, когда начнется откат христианской волны… И не только в Норфолке, но и в великом Уэссексе.

Шеф недовольно оттопырил губу.

— А ты какого мнения, Бранд?

Бранд повел своими необъятными плечищами.

— За убитых товарищей надо мстить. Христиан тут вроде нет… Прошу прощения, отец Бонифаций. Но остальные-то не христиане — отчего ж мы должны прощать причиненное нам зло? Мое мнение — надо выступать.

— И все-таки решать здесь буду я…

Чуть помешкав, наклоном головы присутствующие обозначили покорность.

— Вот о чем я сейчас думаю. Когда мы послали миссионеров, мы разворошили осиное гнездо. Это надо было предвидеть с самого начала.

«Уж ты-то все предвидел с самого начала», — подумал Бранд.

— А на другое гнездо наступил я сам, когда отобрал у Церкви землю. Меня еще, правда, никто за это не ужалил. Но, чувствую я, долго так не продлится. Я даже кое-что предвижу. Короче говоря, давайте сначала убедимся, где нам искать врагов. А потом уже ударим. Пусть сами сначала покажутся.

— А товарищи наши будут гнить в земле неотмщенными?! — прорычал Бранд.

— И упустим возможность создать собственное королевство, королевство Пути! — вскричал Фарман.

— А как же твой друг Альфред? — воскликнул Торвин.

Шеф принялся заново охлаждать их пыл. Приводил собственные доводы, опровергал их посылки. И в конце концов убедил-таки их повременить неделю, подождать свежих известий.

— Надеюсь только, — напоследок промолвил Бранд, — что хорошее житье не слишком тебя расхолодило. Да и всех нас. А тебе, ярл, надо больше времени тратить на армию, а не на уговоры этих тупорылых в твоей судейской палате.

«Чем плох совет?» — насмешливо подумал Шеф. Чтобы унять спорящих, он обернулся к отцу Бонифацию, не принимавшему участия в общем разговоре, а терпеливо дожидавшемуся решения ярла, дабы занести его на пергамент.

— Святой отец, сделайте нам одолжение, пошлите кого-нибудь за вином. Нам бы всем не мешало смочить горло. И помянуть наконец наших убиенных товарищей. А для этого хорошо бы пригубить что-то более приятное, чем эль.

Священник, кажется, не собиравшийся расставаться со своею черной рясой, остановился у дверей передней.

— Вина у нас не осталось, господин ярл. Люди мне говорили, что ждут груза из устья Рейна, но он все не идет… Уже четыре недели ни одного корабля не было. Даже в Темзу никто не заходит. Зато у меня припасен бочонок превосходного тягучего меда. Его-то я и распоряжусь откупорить… И однако странно это, с кораблями… Может, ветер их пугает?

Бранд молча поднялся с кресла и прошествовал к открытому окну. По безмятежному небу неслись легкие перистые облачка. «Ну и ну, — подумал Бранд. — Да в такую погодку я бы из устья Рейна до Яра добрался в кадушке, где мать белье полоскала… А он говорит — ветер им мешает. Что-то им мешает, это точно, да только не ветер это…»

Занималась заря. Гребцы и шкиперы сотен скопившихся в гавани судов — а были здесь и огромные ладьи с грузами, и небольшие, наполовину перекрытые палубой баркасы, и крутобокие ялики, а также корабли английские, франкские, фризские — с обреченным видом стаскивали с себя одеяла и в который раз — а точнее, каждый день в течение всего месяца — возносили пытливые взгляды к дюнкеркскому небу, убеждались, что и сегодня ничто не препятствует выходу в море, и начинали гадать, соблаговолят ли это сделать их хозяева.

А восточный край неба все больше озарялся солнцем, которое в этот час светило уже почти всей Европе, прокатившись над заставами и дремучими лесами, узкими улочками городов и полноводными реками, шлоссами и кастелями. И всюду с его приходом поднимались на ноги солдаты, начинали снаряжаться обозы, конюхи брали под уздцы запасных лошадей…

Когда же оно пролило свой свет и на Ла-Манш — в ту пору еще называемый Франкским морем, — то осветило небольшой вымпел, венчавший каменный донжон — часовую башню деревянного форта, охранявшего подступы к Дюнкерку. Трубач облизнул и оттопырил губы и прорезал безмятежную тишину летнего утра неистовым скрежетом своей меди. В тот же миг часовые, расставленные по всем бастионам крепости, начали вторить ему. Солдаты гарнизона поднимались со своих постелей. И всюду — в порту и в городе, на уходящих в поля подъездных дорогах и в лагере, разбитом близ Дюнкерка, происходила одна и та же сцена: люди вставали, проверяли и приводили в порядок свои пожитки. И в сотый раз спрашивали себя: что думает себе наш господин? Отдаст ли наконец король Карл приказ своим, а также вверенным ему рекрутам богобоязненных и чтущих волю Папы родичей, покажет ли наконец на столь близкий отсюда английский берег?

А в гавани капитаны то и дело поглядывали на флюгеры, обводили протяжными взглядами горизонт на северо-западе. Владелец небольшой ладьи под названием «Dieu Aide», который добился высочайшей чести перевезти на своем борту самого архиепископа Вульфира и папского легата, легонько подтолкнул локтем своего старшего помощника и показал ему на неподвижно вытянувшийся на ветру флажок… Четыре часа можно будет идти на прекрасной отливной волне. Течение без помех донесет их до самого британского берега. Ветер дует с правого румба и стихать не собирается.

Успеют сухопутные жители спуститься и вовремя взойти на борт? Моряки уже боялись задавать себе такие вопросы. Рано или поздно, но чем-то это положение должно разрешиться. Однако… Если король франков Карл, прозванный Лысым, всерьез вознамерился быть послушным высочайшим повелениям Папы, своего духовного наставника и властелина, в том, чтобы заново сплотить разрозненные уделы могучей Империи прадеда, Карла Великого, а также поживиться, да еще во имя святой цели, британским добром, — то лучшего часа для начала всего этого они этим летом не дождутся…

Они так и не успели оторвать взгляда от застывшего флага, когда со стены форта снова донесся пронзительный звук. Но зорю уже трубили; значит, сигнал относился к чему-то другому. И сначала вялый, но с каждой секундой все более ясный и ликующий, катился, подхваченный юго-западным ветром, победный вопль. То солдаты приветствовали долгожданное решение. Не желая более мешкать, капитан «Dieu Aide» выразительно ткнул пальцем на подъемные стрелы и льняные стропы, постучал ногой по люкам одного из отделений трюма. Открыть люки. Подъемные стрелы — в сторону. Они нам понадобятся, когда будем грузить лошадок. Наших боевых французских лошадок — distriers.

Тот же самый ветер, и в те же самые ранние утренние часы, нещадно хлестал морды драконов, нависших на четырех десятках ладей, что, выйдя из устья Гембера, пошли вдоль берега левым галсом; вскоре ветер стал почти встречным, так что про оснастку можно было забыть. Но Ивар Рагнарссон, похоже, и не вспоминал о ней. Лучшие гребцы всех морей вытащили весла из уключин; в случае надобности работать таким гребком они могли в течение восьми часов кряду; теперь со свирепым урчанием они отшвыривали за спину толщи воды, с неподражаемой согласованностью переносили весла плашмя и, успевая сказать в продолжение прерванной беседы два-три слова, погружали их в море, начиная следующий гребок.

Лишь на первых шести галерах гребцы Ивара вынуждены были выполнять дополнительную работу: на каждой из них подле мачты разместилось по полторы тонны мертвого веса, который, впрочем, грузился с величайшими предосторожностями: то были онагры Эркенберта, которые Йоркские кузницы успели поставить за те недели, что дал им Ивар. Узнав о весе орудий, Ивар едва не задохнулся от ярости; архидиакону приказано было изыскать способ их облегчить. «Но это выше моих сил, — отвечал тот, — так они описаны у Вегеция». Впрочем, более доходчивым аргументом оказались обломки облегченных онагров, которые Эркенберту все же пришлось изготовить и которые прекращали свое существование после дюжины выстрелов; дело же было в том, что «дикий осел» с такой силой лягаться мог только благодаря удару направляющего бруса о поперечный. Не будь этого удара, не было бы у онагра этой ошеломляющей разрушительной мощи. Облегченная же перекладина, даже вдвойне против прежнего обернутая тряпьем, выдерживала не слишком долго.

Раздумья Ивара были прерваны громкими натужными стенаниями. Каждому из онагров была придана обслуга из дюжины трэлей Минстера, а командовать ими Ивар поставил, разумеется, Эркенберта, наперекор отчаянным возражениям последнего, он-то мечтал наконец уединиться в тиши библиотеки со своими фолиантами. Размеренное колыхание Северного моря пошло не в жилу кому-то из этих слизняков, и теперь его нещадно выворачивало наружу у одного из бортов судна. Причем борт для этого занятия он выбрал, разумеется, неподходящий, и все скудное содержимое его желудка отлетало в лица ближайших гребцов, которые рычали, сыпали бешеными проклятиями и, самое главное, опаздывали с гребком.

Нащупывая рукоять торчавшего из-за пояса огромного ножа для потрошения туш, Ивар направился к недотепе. Но стоило ему сделать шаг, как его оруженосец Хамаль, тот самый, что подвел Ивару коня, когда началось повальное истребление его войска, бросился вперед, ухватил раба за шиворот, оглушил его двумя страшными ударами в лицо и в висок и, взвалив на себя, швырнул через банки на подветренную сторону, чтобы тот смог спокойно предаться своему хлопотливому делу.

— Я сегодня вечером с него шкуру спущу, — пообещал он. Ивар вперил в него свой немигающий взор. Он прекрасно знал, что у Хамаля на уме. Ну что ж, можно и обождать… Ивар вернулся на нос и вновь погрузился в темный омут своих мыслей.

Гребцы исподтишка поглядывали на Хамаля. Зная это, он выразительным жестом вытер с лица несуществующую испарину. Ивар теперь в среднем убивал в день по человеку, в основном трэлей, которые продолжали казаться ему ненужным хламом. При такой резвости ко дню сражения он оставит орудия без обслуги. Да и неизвестно еще, как он поведет себя, когда все рабы будут перерезаны… Впрочем, бывают случаи, способные насытить даже Ивара.

Надо молить Тора, чтобы сражение состоялось как можно скорее. Ибо единственная жертва, которую примет Иварово безумие, — это человек, уже несколько раз посрамивший его. Скьеф Сигвардссон. Пока Ивар не получит его голову и яички, он будет истреблять все, что движется. Потому-то братья и поспешили на время от него отделаться, приставив к нему в качестве няньки Хамаля и приемного отца Змеиного Глаза, которому полагалось доносить в Йорк о состоянии дел.

«Если мы вскорости не выйдем на Скьефа, — думал Хамаль, — я при первом же случае смазываю пятки. Ивар, конечно, обязан мне жизнью, но помешанный не знает благодарности… А с другой стороны, чует мое сердце, если направить его безумие куда следут, мы вполне можем полакомиться жирным кусочком. На Юге королевства богатые… Как налившиеся зерном колосья — только тронь и сами рассыплются…»

— Вот ведь гнида, — сплюнул Озви, ранее раб на землях монастыря Св. Этельтрит в Эли, а ныне старшина команды катапультеров, входящей в состав армии Норфолка, Армии Пути. Услышав такое мнение, его подчиненные согласно закивали. Все они уже в течение нескольких минут не отрываясь смотрели на свою любимую, но порой такую коварную игрушку. Перед ними была снабженная колесами вращательница, метавшая гигантские стрелы благодаря мощному натяжению тетивы. Все до единого катапультеры несказанно гордились своей ролью в армии. Даже имя своему орудию они подобрали нежное: «чистая просека». Каждую ее перекладину, перемычку, зубец на колесах они вдохновенно перечищали по нескольку раз за день. Увы — в душе они не доверяли своей любимице.

— Вроде и обороты каждый раз считаешь, когда колесо вращаешь, чтобы она, зараза, не лопнула…

— А я наклоняюсь ухом к канатам и слушаю, как она звучит, — сказал один из его помощников, — как только слышу, что она запела, как струна на арфе, — кончаю крутить…

— А все равно в один прекрасный день она возьмет да и снесет тебе полголовы, — задумчиво продолжал Озви.

Все снова мрачно закивали.

— Надо бы нам промыслить дерево покрепче для рычагов, — сказал Озви. — Тогда она у нас будет как шелковая.

— Может, просто канатами их обмотать?

— Да нет, они все равно плотно рычаги облегать не будут.

— Я сам из кузнецов, — смущенно пролепетал новобранец отряда. — Вот, думаю, если надеть на них железные скобы…

— Тоже не выход, — оборвал его Озви. — Рычаги при вращении должны немного выгибаться. Без этого ничего не выйдет. А если ты на них железо прибьешь, то как они будут гнуться?

— Это смотря какое железо. Можно его так хитро расплавить и закалить, что из железа получится сталь… Сталью эту штуку мой хозяин называл. А сталь эта может чуток гнуться — не как плохой, мягкий металл, а иначе. Она упругой становится. Так что если мы прибьем полоску стали изнутри каждого рычага, она будет спокойно гнуться вместе с деревом, а если дерево вдруг треснет, то разлететься уже не сможет…

Некоторое время катапультеры переваривали услышанное.

— Может, ярла спросим? — робко предложил кто-то.

— Кто тут ярла поминал? — вдруг раздался за их спинами голос. Шеф решил откликнуться на совет Бранда и прогуливался по расположению своей армии, когда увидал сосредоточенные лица катапультеров.

Теперь на них выступили тревога и оцепенение. Еще мгновение, и вся группа приходит в брожение, перестраивается таким образом, что в середине ее оказывается новобранец. Никогда не знаешь, что на уме у господ.

— Тут вот Удду мысль дельная пришла… — промычал Озви, чувствуя необходимость разделить ответственность.

— Давайте послушаем, что за мысль…

Новобранец, поначалу запинаясь и заикаясь, а потом с каждым словом все бойчее и свободнее, принялся излагать способ изготовления мягкой стали. Слушая, Шеф приглядывался к ученику кузнеца. Невзрачный человечишко, ростом еще меньше остальных, глаза смотрят кротко, спина сутулая… Такого Бранд со товарищи выгнали бы из лагеря взашей, посчитав, что он не сможет отработать свою пайку даже рытьем канав. А человек этот меж тем хранит важнейшие сведения. Снова новое знание? Или знание старое, которое использовали в работе многие кузнецы, если были у них на то подходящие условия, но не имели другого способа оставить его после себя, кроме как постараться втолковать его своим подмастерьям?

— Сталь, которая гнется, говоришь, — протянул Шеф. — И к тому же упругая? И ты уверяешь меня, что она не такая, как мой меч… — с этими словами он вытащил из ножен отличный скандинавский клинок, привезенный ему Брандом. Оружейник смастерил этот клинок с помощью той же самой премудрости, какую сам Шеф применил при изготовлении своего первого и ныне давно утерянного лезвия, когда он сплавил меж собой пластинки из негнущейся стали и мягкого железа, — …а сделана из цельного куска? Что она упругая по всей своей плоскости?

Сутулый человечек уверенно кивнул.

— Отлично. — Шеф с минуту поразмыслил. — Озви, скажешь начальнику лагеря, что ты и твоя команда на сегодня свободны от всех дежурств. А ты, Удд, завтра с утра наберешь себе столько помощников, сколько понадобится, пойдешь в кузницу к Торвину и начнешь ковать пластинки так, как ты мне рассказал. Первую пару приладишь к «чистой просеке». Если все пройдет успешно, поставишь пластинки на все машины… Да, еще. Когда закончишь, сделай несколько полосок лично для меня. Хочу поглядеть на них.

Когда Шеф двинулся по направлению к бургу, уже трубили отбой. Один за другим гасли костры. Выходили в дозор часовые. «Что-то в этом есть, — крутилась в голове мысль. — Что-то толковое, полезное». Не за горами тот день, когда армии будет не обойтись без очередного новшества. Ибо, вопреки укоренившейся уверенности Торвина и его друзей, он твердо знал, что если они ограничатся использованием уже испытанных в бою орудий, враг вскоре сотрет их в порошок. Каждое поражение учит. А врагов у него хоть отбавляй — на Севере и на Юге, Церковь и язычники… Епископ Даниил, Ивар, Вульфгар, Альфгар, король Бургред. Они не будут стоять с обреченным видом и ждать, когда их размолотят камнетолкалки или продырявят вращательницы!

Шеф не знал еще, что грядет на смену этим машинам. Но это свежее изобретение обязано было ошеломить врага. Непредсказуемость — великий залог побед.

Греза ли, видение — и то и другое было весьма кстати. Шеф чувствовал, как начинает теряться в сыпавшихся на него вопросах. И знал, что не ведает, как на них ответить. Если же некая тайная сила взялась ему помочь, он был ей только благодарен. Другое дело, что он не верил в наставничество Одина, принявшего ипостась Бельверка — Сеятеля Зла, хотя Торвин упорно настаивал на том, что ему, Шефу, необходимо повесить себе на шею пектораль в виде копья. Тогда кто же станет руководить им? «Если бы мне было открыто это, — успел подумать в полугрезе Шеф, — амулет такого божества я бы с радостью носил…»

Заснув же, он немедля вознесся в заоблачную высь. Во всяком случае, так ему показалось, когда спала пелена перед глазами и он устремил взгляд на землю. На месте последней оказалась огромная доска. Точнее — шахматная доска, сплошь заставленная фигурами. Партия была в самом разгаре. За доской же находились два исполинских существа, уже знакомые ему по прежним видениям: то были боги Асгарда — в этом, во всяком случае, уверял его Торвин. Сейчас они нависли над своею священной доской, расчерченной на серебряные и золотые клетки.

И однако, присмотревшись, Шеф понял, что играющих было больше. Просто размеры их были столь грандиозны, что, как бы ни вертел он головой, охватить взором всех он был не в состоянии, как невозможно увидеть целиком горный кряж. Правда, одного бога он мог рассмотреть полностью и подробно. То был не пышущий здоровьем Тор, покровитель Бранда; не чудище с лицом, подобным лезвию топора, и голосом, от звука которого мог надвое расколоться могучий ледник, — то был не Один. Этот бог был на вид более щуплый, вертлявый, с чуть перекошенным ликом. Фигуры он переставлял с затаенно лукавым выражением. Уж не мошенник ли это Локи? Локи, огонь которого всегда горел в капище Пути, хотя никто не знал людей, избравших его своим покровителем.

Но нет. Может, бог этот и мошенник, но на Локи он ничуть не похож. Это был тот самый бог, который смотрел на него как на жеребца на торгах. Да и это лукавое выражение… Да, конечно: только ему мог принадлежать этот вечно насмешливый голос, что уже дважды слал ему предупреждения… «Вот он, мой покровитель. И однако имя этого бога мне неизвестно. Каковы же его свойства и предназначение? Какой знак ему желанен?»

Внезапно Шеф осознал, что доска, на которой они играли, была вовсе не обычной шахматной доской, а маппой. Но то была не mappamundi, а карта Англии. Он весь подался вперед, силясь увидеть расположение фигур на доске. Ведь богам, конечно, известно, где находятся его враги, каковы их устремления. Но вскоре он понял, что, несмотря на все старания, ничего уразуметь не сможет. Ибо был он сейчас не чем иным, как мышкой, притаившейся на каминной полке. Он воспринимал фигуры, ходы, партию, но дальше этого дело не шло. А боги водили по доске фигурами, разражались раскатами то ли хохота, то ли грома. Для него же все происходящее было непостижимо. И коль скоро ему отказано в понимании, зачем он был перенесен сюда?

И тогда он почувствовал обращенный к себе лукавый взгляд. Внезапный ужас приковал его к месту. Он не знал, как быть — попробовать улизнуть или застыть в неподвижности. Этот бог, впрочем, хорошо знал, что Шеф здесь находится. Он протянул руку, раскрыл ладонь. Другие боги не отвлекались от партии.

Он показывал Шефу фигуру. Фигуру, которая в дальнейшем станет решающей.

И фигурой этой была королева. Он напряг зрение пуще прежнего, ибо черты ее лица напоминали ему…

А безымянный бог уже смотрел в другую сторону. Потом, не оборачиваясь, сделал небрежную отмашку. Словно бы подхваченный вихрями бури, Шеф кубарем покатился куда-то вниз, к лагерю, постели, одеялам. В миг, когда он очнулся, он уже точно знал, на кого была похожа шахматная королева.

Задохнувшись, Шеф вскочил с постели. «Годива, Годива, — шептал он. — Не иначе неутоленное желание послало мне это видение. Какое отношение девица может иметь к ратным подвигам?»

А за окном его спальных покоев было неспокойно. Кто-то кричал, звенели подковами лошади. Суматоха катится к его дверям. Стук сапог. Грозные вопли ключников. Но твердая поступь совсем близко. Успев натянуть рубаху, Шеф настежь распахивает дверь, чтобы встретить пришельца…

И видит перед собой знакомое лицо. На голове юного Альфреда по-прежнему золотой венец, да и сам он почти не переменился. Решительные движения, умные, живые глаза, сейчас чуть подернутые тревогой…

— Когда-то я отдал тебе этот шайр, — начал он без предисловий. — Боюсь, я поступил неправильно: мне нужно было поставить ольдерменом твоего врага Альфгара, сына калеки! Ибо эти двое, а также изменники-епископы объединились с королем Бургредом и травят меня, как бешеного пса.

Вдруг порыв уступил место усталости и разочарованию.

— Я пришел сюда искать крова и защиты. В Уэссексе подо мною горит земля. Мне даже некогда было собрать верных мне танов. На хвосте у меня висела мерсийская армия. Когда-то я спас тебе жизнь. Не хочешь ли ответить мне тем же?

Пока Шеф обдумывал ответ, снова раздался стремительный топот ног. В освещенный факелами круг, в котором стояли они с Альфредом, ворвался запыхавшийся посыльный. Кажется, он готов был пренебречь формальностями. Увидев, что его господин вышел из своих покоев, он завопил:

— Маяки… Огни в море, господин ярл! Целый флот на подходе. Часовые с маяка сказывают — кораблей сорок. Не иначе Ивар к нам пожаловал.

Шеф видит, как цепенеет лицо Альфреда. И вдруг с внезапной ледяной ясностью он осознает собственное положение.

«С одной стороны от меня Альфгар. С другой — Ивар. Между ними имеется кое-какая связь. У одного я увел женщину. Другой ту же самую женщину увел от меня. Во всяком случае, теперь я могу не сомневаться в подлинности того видения. И тот бог, как бы его ни звали, не обманул меня. Этот узел может распутать только сама Годива».

Еще с первых дней своего правления ярл Шеф уяснил для себя одно весьма ценное правило: люди всегда либо приукрашивают, либо чернят действительность. Так и в этот раз. Маяки хороши для того, чтобы поднять на ноги народ. С их помощью можно передать сообщение о направлении движения судов, а при известной изобретательности — даже сведения об их количестве. Однако с расстоянием дело обстоит хуже. Цепь маяков тянется от самого Линкольншира. По сути дела достоверно известно вот что: Ивар — даже если это и впрямь он — вышел из устья Гембера и теперь, как немедленно возгласил Бранд, будет изводить своих парней, ибо грести им придется против убийственного ветра.

Далее. Альфред не сомневался в том, что король Бургред, пригревший недавних родственников Шефа и подстрекаемый кознями коварных епископов, гонится за ним по пятам и замышляет — ни больше ни меньше — полное разорение земли Пути и уничтожение его армии, а заодно присоединение к своему королевству всей Англии к востоку от Гембера. Однако Альфред — зеленый юнец, переутомленный бешеной скачкой и оставшийся с единственным телохранителем. А Бургред хорошо известен своей склонностью к роскоши, которой не изменяет и во время походов; войско его никогда не обходится без длинного обоза. Так что сорок миль они пройдут не раньше чем за четверо суток.

Итак, Шефу надо готовиться сразу к двум суровым испытаниям. Другой вопрос, можно ли успеть это сделать.

Начиная отдавать распоряжения, Шеф сосредоточился только на том, что обязан был сделать в первую очередь, но чувствовал, что без верного помощника ему не обойтись. Впрочем, на этот вопрос ответ следовал и вовсе легкий. Как только ему удалось отделаться от членов Совета, завалив их разнообразными поручениями, он выскользнул за ворота бурга, пресек попытки изумленных телохранителей сопровождать его в городе и, стараясь оставаться неузнанным, смешался с уличной толпой.

Ханд, как и предполагалось, находился на месте и занимался врачеванием; на сей раз он колдовал над женщиной, которая, завидев ярла, пришла в сильнейший трепет: то была известная в Норидже потаскуха. Ханд же продолжал обращаться с ней так, словно больная была супругой тана. Лишь после ее ухода он сел подле друга, по обыкновению выжидая, что тот заговорит первым.

— Однажды мы уже спасли Годиву, — сказал Шеф. — Придется мне сделать это еще раз. Опять же с твоей помощью. Никому другому я довериться не могу. Ты сможешь мне помочь?

Ханд кивнул, но потом чуть замешкался.

— Я всегда готов тебе помочь, Шеф. Но дай я задам тебе один вопрос. Почему вдруг ты решил заняться этим именно сейчас? У тебя было несколько месяцев, чтобы попытаться увезти Годиву. А сегодня у тебя голова должна болеть о другом…

Шефу пришлось со всей трезвостью решить, сколь далеко может зайти его откровенность. Сам он уже твердо знал то слово, каким называется уготованная им для Годивы роль — наживка. Ничто так не взбесит Альфгара, как известие о том, что Шеф выкрал у него жену. А если удастся представить дело таким образом, что кражей этой Путь дал пощечину всем силам союзников, то на наживку эту клюнут все его враги. Пусть гонятся за Годивой, как прожорливые рыбины, пока не попадутся на крючок Ивару. Да и Ивара будет несложно приманить: надо напомнить ему о женщине, которую увели у него из-под носа, и о мужчине, который это сделал.

И однако всего этого Ханду, пусть он и друг детства, не скажешь. Таким же другом детства Ханд приходится Годиве.

Шеф, как мог, показал, что озадачен и смущен вопросом Ханда.

— Да-да… Знаю, надо было заняться этим раньше. Но сегодня я понял, что боюсь за нее…

Ханд зорко наблюдал за выражением единственного глаза Шефа.

— Ладно, согласен, — сказал он. — По-моему, у тебя есть на то свои веские причины. И как же мы собираемся ее спасать?

— Я выйду из города, когда стемнеет. Встретимся на том месте, где испытывали катапульты. За оставшееся время собери полдюжины людей. Но только запомни: норвежцев не трогай. Только англичане. И чтобы все — освобожденные рабы. Главное, они должны иметь такой вид. Такой вид… как у тебя, — добавил Шеф, глядя на тощего, малорослого Ханда. — Захватите лошадей и еду на неделю… Но только наденьте на себя какое-нибудь рванье… Теперь слушай и поймешь, в чем будет заключаться твоя помощь. Меня узнать нетрудно — после того, как меня без одного глаза оставили… — Шеф едва не сказал «ты меня, друг, без одного глаза оставил». — Когда мы входили в лагерь Рагнарссонов, это было другое дело. А теперь я хочу забраться в лагерь своего отчима и приемного брата. Так что придется мне переодеться. И вот что я на этот счет думаю…

Шеф быстро объяснил, чего хочет от него. Ханд время от времени перебивал его, предлагая те или иные уточнения. Наконец маленький лекарь засунул под ворот свой амулет Идуны и тщательно разгладил складки на рубахе.

— Если боги примут нашу сторону, мы еще можем на что-то надеяться, — проговорил он. — Ты представляешь, что подумают люди, когда завтра проснутся и хватятся своего ярла?

«Решат, что я их бросил, — подумал Шеф. — Я передам им послание, где будет сказано, что я сделал это ради женщины. Пусть даже это будет совсем не так… Странное дело. Когда я подползал на брюхе к лагерю Ивара, у меня на уме было только одно: спасти Годиву, чтобы найти счастье для двоих. И вот я вновь собираюсь спасать ее. Но на сей раз я делаю это отнюдь не для нее. И даже не для себя. Я просто собираюсь сделать то, что не могу не сделать. Вот и ответ. И в ответе этом две части: я и она. Мы — маленькие зубчики, приводящие в движение колеса, на которые натягивается тетива катапульты, а она в конце концов должна выстрелить. Мы не можем сказать, что устали, что работа эта нам претит».

Потом он вспомнил то странное сказание про мельницу Фроди, которое поведал ему Торвин. Вспомнил исполинских дев и короля, который не давал им даже минуты покоя.

«Разве не хочу я дать им отдохнуть, разве не хочу, чтобы они перестали вращать колесо войны?! Но я не знаю, как оторвать их от этого колеса. И себя — тоже».

Он чувствовал, как ремень его оттягивало точило великого правителя.

«По-настоящему свободен я был тогда, когда был трэлем».

Высунув голову из женской половины на задах огромного лагерного шатра короля Бургреда, Годива засеменила вдоль длинных, пока еще не заставленных снедью столов. В случае, если ее остановят, ей есть что ответить: она направляется к королевскому пивовару, чтобы велеть ему откупорить очередной бочонок с пивом и по настоянию Альфгара проследить за тем, как он будет это делать. В действительности же она просто мечтала вырваться из удушливого общества своих товарок, пока сердце ее не разорвалось от тоски и безысходности.

Ее уже трудно было назвать красавицей. Она знала, что другие женщины с удовольствием сплетничают о ней, злорадно потешаясь над увяданием фаворитки. Но о причинах они могут только догадываться. Они, конечно, знают, что Альфгар избивает, истязает ее обнаженное тело — и с каждым разом все свирепее, все беспощаднее — березовыми прутьями, так что на следующее утро ее сорочка прилипает к окровавленной плоти. Долго такое занятие не утаишь. Его не скрыли даже дубовые стены Тамворта, столицы Бургреда; шум проникал сквозь щели в бревнах и настилах. А уж когда это происходит в лагерных шатрах, которые на лето становятся домом для всех королей Англии, такое скрыть и подавно не удается.

И хотя люди все слышали, обо всем знали, помогать ей никто не собирался. На следующий день после порки мужчины при встрече прятали улыбки, а женщины говорили с ней елейными, задушевными голосами. Ведь все уверены, что свершается это по непреложным законам этого мира. Правда, они терялись в догадках относительно причин побоев, считая, вероятно, что эта женщина не может как следует ублажить своего повелителя.

Никто из них — за исключением Вульфгара, который все равно ничем не мог ей помочь, — не сознавал глубины той бездны отчаяния и стыда, в которую она канула. Это падение напоминало ей о себе всякий раз, когда она делила ложе со своим братом. Грех этот ей уже никогда не замолить… И никто не знает, что она стала убийцей. Дважды за эту зиму она ощущала в себе бремя другой жизни. Правда, хвала Господу, она так в ней и не зашевелилась. А если бы это случилось, у нее не хватило бы духу отправиться в лес искать себе родильный корень и пить изготовленную из него горькую настойку, чтобы убить в утробе дитя своего срама.

Но даже не это наложило морщины, иссушило прежде срока ее лицо, сдавило ей плечи, заставляло шаркать при ходьбе ногами, словно старуха. То была память о счастье, которое довелось ей однажды изведать. Память о жарком утре в лесу, о хороводе листвы над головой, об обжигающих ласках, о бьющемся в судорогах теле — и незабываемом чувстве освобождения.

Все это длилось не больше часа. И память об этом часе отравляет ей жизнь. И какой страшной получилась их последняя встреча. Перед ней был одноглазый человек с жестоким лицом. Непозабытая скорбь во взгляде. И потом наступает этот миг, когда он отпускает ее от себя…

Годива опустила глаза еще ниже и едва ли не бегом направилась через пустырь, оставленный перед королевским шатром. Сейчас здесь толпились воины из личной свиты Бургреда, его гезиты. Сновали посыльные. Расхаживали с бесстрастным видом воеводы. Мерсийская армия готовилась вступить в Норфолк. Прошелестев юбками мимо праздной группы, рассеянно слушающей слепого менестреля и его помощника, она вскользь заметила про себя, что исполняют они песнь о Зигмунде, сразившем дракона: она слышала ее прежде в доме отца.

Рассматривая ее, Шеф вдруг почувствовал, как похолодело у него на сердце. Казалось бы, нужно радоваться тому, что он застал ее с мужем в этом лагере. Хорошо и то, что, пройдя в шести от него футах, она умудрилась его не узнать. Плохо другое. Она подурнела, зачахла. И совсем грустно ему стало от того, что при взгляде на нее, против ожиданий, не защемило сердце. А ведь это происходило всякий раз, начиная с того самого дня, когда он впервые увидел в Годиве женщину. Значит, чего-то лишился он сам. Нет, не глаза, а чувства, которое хранила с детства душа.

Шеф гнал от себя эти мысли. Ему предстояло еще закончить балладу. Как только он допел до конца, Ханд сорвался с места и бросился к слушателям, призывно поводя перед их носами развязанной сумой. Те, добродушно урча, отпихивались от неказистого бродяжки. В конце концов сума его пополнилась ломтем черного хлеба и куском черствого сыра, а один воин бросил огрызок яблока. Разумеется, таким образом нечего было рассчитывать заработать себе на пропитание. Однако дальновидная парочка на это и не рассчитывала: с наступлением темноты они собирались разыскать знатного воеводу и испросить его разрешения немного поразвлечь размякших после обеда ратников. Вот тогда можно будет неплохо набить себе брюхо, получить ночлег и, коли повезет, даже несколько монет или паек на утро.

Впрочем, облик обоих вполне был под стать их полной несостоятельности как менестрелей. Прекрасно понимая, что на поприще исполнения баллад лавров ему не снискать, Шеф решил предстать жертвой кровавого времени, какие рассеяны были тогда по всей Англии: младший сын, был призван в ополчение, в сражении стал калекой, воевода его вышвырнул, семья отказалась… что ему остается, как не просить на пропитание, воспевая чужую доблесть и славу? А искусство Ханда снабдило эту легенду доказательствами на теле Шефа. Первым делом он нарисовал красочный шрам поперек его чела — этакий рваный рубец от удара топором или мечом, от которого несчастный лишился одного глаза. Затем он весьма умело обмотал несуществующую рану грязными лоскутами, какими в английской армии обычно пользовались лекари, выставив напоказ только ее края, что должно было напоминать о душераздирающем ее виде, скрытом под повязкой. Далее, Ханд подложил под широкие шаровары Шефа деревянные планки и крепко привязал их к его коленям: колени перестали сгибаться. И наконец, дабы сделать несчастие страдальца и вовсе нестерпимым, приладил к его позвоночнику металлическую пластину. Теперь и туловище для Шефа сделалось словно чужим.

— Ты выронил свой щит, — втолковывал Ханд другу. — А викинг полоснул тебя мечом по лицу. Ты стал падать вперед, и тогда тебе вдогонку заехали обухом топора и сломали позвоночник. Так что теперь ты можешь только волочить за собой ноги. Передвигаться будешь на костылях. Запомнишь?

Но никому и в голову не пришло выведывать у Шефа подробности этой истории. Опытному воину и так все было ясно. Но была и другая причина, по которой мерсийским ратникам не хотелось подвергать расспросам калеку и его худосочного дружка: им было страшно. Такая судьба могла постигнуть каждого. Короли и воеводы порой держали при себе искалеченных ветеранов, чтобы внушить всем остальным веру в их великодушие либо же повинуясь родственному чувству. Однако когда страна охвачена войной, благодарность и милосердие становятся обременительной роскошью.

Тем временем слушатели начали расходиться. Ханд вытрусил из мешка содержимое, половину отдал Шефу и уселся рядышком на корточки. Оба уписывали свой завтрак за обе щеки, и аппетит отнюдь не был притворным: в течение двух дней они подбирались все ближе к центру растянувшегося лагеря Бургреда. В день они были в состоянии одолеть до десяти миль, причем Шефа тащил на себе краденый ослик. С наступлением темноты они валились в своих ветхих одеждах прямо на холодную росу.

— Видел ты ее? — пробормотал Шеф.

— Когда она пойдет обратно, я подам ей знак, — ответил Ханд. Больше никто не произнес ни слова. И так было ясно, что это самая уязвимая часть их плана.

Затягивать свое отсутствие бесконечно Годива была не в состоянии. Там, в женской половине, в любую минуту могла поднять тревогу старуха, которой Альфгар поручил шпионить за ней. Если эта потаскуха, напутствовал муж старую каргу, заведет себе хахаля, он ее мигом отправит в Бристоль и сплавит по бросовой цене валлийским вождям на тамошнем невольничьем рынке.

Она вновь шла через кишащий военным людом пустырь перед господскими шатрами. Менестрель и его помощник все еще были на месте. Вот бедняжки! Таких даже валлийцы себе не купят! Сколько же они еще протянут? До зимы, пожалуй, смогут. Только ей самой, кажется, отпущено и того меньше.

Менестрель прикрыл голову подобием капюшона из грязного рубища — моросил дождик, превращая слои пыли в залежи слякоти. А может, он желал таким способом укрыться от жестоких взглядов людей, ибо и голову свою он обхватил ладонями. Когда она поравнялась с побирушками, младший из них вдруг стремительно подался вперед и бросил ей под ноги какой-то предмет. Непроизвольно нагнувшись, она подобрала его.

Это было чистое золото. Золотая арфа, крошечная фибула для детского наряда. Но эта маленькая вещица способна была кормить и того и другого в течение года! Странствующий нищий с подобной драгоценностью — это какая-то нелепость. А к арфе на тонкой веревочке привязан…

Сноп?! Всего несколько связанных колосьев. Но ошибиться невозможно. И если арфа подразумевает менестреля, то сноп…

Обмирая сердцем, она подняла взгляд на калеку. Тот отнял руки от лица, отогнул край повязки и обнаружил живой глаз. Пронзительный взгляд приковал ее к месту. Потом глаз медленно мигнул. Прежде чем снова уронить лицо в ладони, Шеф успел тихо, но достаточно внятно произнести заветную фразу:

— У отхожего места, в полночь.

— Но ведь там всегда стражники, — пролепетала Годива. — И потом, Альфгар…

Ханд выбросил ей под ноги суму, как бы доведенный до отчаяния отказами в подаянии. Распахнув края сумы до отказа, он вдруг сунул в руки Годивы маленький пузырек.

— Капни это в эль, — прошептал он. — Кто сделает глоток, будет спать как убитый.

Годива в страхе отняла руку. Ханд, показывая, что его в очередной раз отпихнули, с убитым видом попятился, а менестрель еще ниже уронил голову: вынести это зрелище было ему не по силам. Пройдя несколько ярдов, Годива увидала ковылявшую ей навстречу старую Польгу, уже готовую морочить ей голову своими упреками. Годива испытывала непреодолимое желание броситься этой ведьме на шею. Она вдруг вновь ощутила себя юной девственницей, шаловливой и беззаботной. Но подол шерстяного платья, коснувшись свежих рубцов на бедрах, натянулся и едва не лишил ее равновесия.

Шеф не думал, что будет спать в такой день. И тем не менее за несколько часов перед похищением его неумолимо потянуло в сон. У него закрывались на ходу глаза. На естественную сонливость это было непохоже. И стоило ему кануть в бездну своей обычной грезы, как он немедленно услышал знакомый голос. Но только не голос неизвестного покровителя: то был голос Одина, повелителя рати, предателя воинов, бога, который принимал жертвы, отправленные на Берег Бессмертия.

— Смотри, будь осторожен, клопик, — сказал голос. — Ты и твой отец вольны действовать, как вам заблагорассудится, да только не забывайте и про мою долю… А как я поступаю с забывчивыми, ты сейчас увидишь.

И Шеф очутился на самом краю освещенного круга, внутри которого находился гусляр. Гусляр исполнял какую-то балладу, которой внимал седовласый старик с лицом отталкивающим и жестоким, наподобие тех, что изображены были на оселке ярла. Гусляр пел для старика, но сам Шеф напевал балладу, предназначенную для ушей девушки, что сидела в ногах у отца. То была песнь любви, привезенная из южных земель: говорилось в ней о женщине, слушающей в своем саду пение соловья и чахнущей от тоски по любимому. Свирепый лик старого короля чуть разгладился; от удовольствия он прикрыл глаза. Ему вспомнилась молодость, когда, не зная удержу, добивался он своей ныне покойной жены. Гусляр только и ждал этого мгновения: продолжая перебирать струны, он положил к ногам девушки runakefli, испещренную рунами палочку, — то было послание от ее возлюбленного. И возлюбленным этим, открылось Шефу, был он сам. Звали его Геоден. Гусляр же носил имя Георренд — несравненный. И послан он был своим господином для того, чтобы выкрасть у ревнивого отца — беспощадного Гагены — красавицу дочь.

Теперь Шеф становится участником совсем другой сцены. На морском берегу неспокойно. Над иловой отмелью вскипают волны. Армии изготовились к бою. Из строя вышел вперед воин. Он направляется к врагам. То Геоден несет выкуп за похищенную невесту. Он никогда бы этого не сделал по доброй воле, но люди Гагены догнали беглецов. И вот он показывает им мешки, набитые золотом и драгоценностями. Однако стоящий неподалеку старик так и не проронил ни слова. В знак того, что ему не угодно принять этот выкуп, старик обнажает меч Дайнслаф, который выковали для него карлики. Пока клинок его не обагрится кровью, он никогда не будет вставлен обратно в ножны. Старик хочет сказать этим, что одна только смерть Геодена утолит его жажду мести за нанесенное оскорбление.

Его куда-то торопят, тискают… Но он не может не досмотреть последнюю сцену. Стоит ночь; сквозь прогалину в тучах роняет свет луна. Поле усыпано мертвыми телами, сжимающими обломки щитов: они не уберегли воинов от разящих ударов. Бедыханные, лежат Геоден и Гагена, не размыкая хватки, юноша и старик, ставшие друг для друга вечным проклятием. Но вот одна тень зашевелилась. Это Хильда, потерявшая в битве неправедного мужа и жестокого отца. Теперь она обходит место побоища, напевает песнь — galdorleoth, — которой научила ее финка, присматривавшая за ней в детстве.

И вдруг трупы воинов также начинают шевелиться. Медленно поднимаются. Увидав в свете луны лица своих врагов, взмахивают мечами и начинают все сначала. Хильда испускает вопль ужаса и отчаяния; но ни отец, ни возлюбленный не хотят слышать ее: они сходятся, осыпают друг друга ударами, каждый из которых смертелен, ибо щиты их давно расколоты. Шеф внезапно понимает, что этой битве, которая разыгралась на берегу Хой, на далеких Оркнеях, так и не будет конца до самого Судного Дня.

Боль все усиливалась. Наконец, встрепенувшись, он очнулся. Надавив большим пальцем на известную ему точку под левым ухом, Ханд смог так вывести Шефа из забытья, что тот не издал ни звука. Вокруг все стихло; лишь изредка покашливали да ворочались в своих шатрах и палатках сотни спящих воинов. Улеглись наконец и бражники в шатре Бургреда. Шеф бросил взгляд на луну. Была полночь. Можно начинать.

Вынырнув из темноты, шестеро отобранных в Норифиле бывших невольников во главе с волынщиком Квиккой тихонько прокрались к стоящей поблизости тачке. Все вместе они налегли на рукояти и не без труда сдвинули тачку с места. С первым же оборотом немилосердно заскрежетали несмазанные оси и колеса; из палаток немедленно понеслась ядреная брань. Люди Шефа навалились на рукояти с удвоенной силой. Освобожденный наконец от щитков и лохмотий, но не решаясь отбросить костыли, вслед за ними упорно ковылял сам ярл. А Ханд, проводив всю группу встревоженным взглядом, бросился бежать через освещенную луной часть лагеря по направлению к условленному месту, в котором ожидали их лошади.

Грохочущая тачка приближалась уже к шатру Бургреда. Наконец дорогу Квикке и его друзьям преградил тан, поставленный в ту ночь на часы подле покоев своего господина. Шеф слышал, как процедил тот грязное ругательство, как затем гулко стукнулось о плечо какого-то бедолаги древко пики. Тут же до него донеслись жалобные причитания. Квикка, плаксиво ноя, пытался убедить тана пропустить их. Тот было шагнул вперед, желая знать, что за груз толкают вперед рабы, как вдруг поперхнулся, подавился, бешено замахал руками. Откинув прочь костыли, Шеф незамеченным юркнул в лес веревок, на которые был расчален шатер. Тем временем тан упрямо отказывался пропустить Квикку. Но и тот, хоть и съежился в раболепном испуге, не сдавался, голося пуще прежнего, как бывалый чистильщик отхожих мест:

— Приказали вычистить все корыта прямо сейчас. Господин так и сказал — не хочу, чтобы дерьмо днем перекидывали. И чтобы мы, чистильщики, не воняли при леди. Думаете, господин, мы сами этого хотим? Да мы бы давно уже спать легли, а так нам приказано это сделать, мы же шкурой своей за это отвечаем, управляющий так и сказал: не сделаешь, сдеру с тебя шкуру к растакой матери…

Хныкал Квикка бесподобно. И не просто хныкал, а понемногу подталкивал вперед тачку, чтобы тан постоянно втягивал в себя ароматы человеческих испражнений двадцатилетней выдержки, которыми полнилась его тачка. В конце концов тан вынужден был уступить. Отвернувшись, он побрел восвояси, по-прежнему разгоняя воздух у лица взмахами ладони.

«Заинтересовать такой историей сказителей будет непросто, — подумалось Шефу. — Да разве придет им в голову слагать баллады в честь подвигов таких людей, как Квикка?!»

А ведь не протащи он сейчас эту тачку, все остальное теряло смысл. Рабы, свободные керлы и воины были тремя разными сословиями, которые отличались меж собой и по внешности, и по речи. Квикка был рабом, выполнявшим повеление своего господина, — в этом не усомнился бы ни один английский тан. Принять этого слизняка за воина вражеской армии было бы верхом помешательства.

Тем временем дружный отряд был уже около отхожего места для женщин, на задах огромного, в акр площадью, шатра. И здесь также поставлен был нести дозор стражник, вооруженный до зубов верзила в шесть футов ростом, в шлеме и сапогах с коваными заклепками. Шеф, не выходя из своего убежища, приготовился следить за развитием событий. Наступал решающий момент. Правда, Квикка своей громоздкой повозкой ухитрился почти полностью закрыть часового от остального лагеря, однако не исключено, что за происходящим сейчас наблюдает еще одна пара бессонных очей.

Помощники Шефа обступают часового, они почтительны, но настойчивы; они во что бы то ни стало настроены добиться своего. Они даже трогают его за рукав. Потом рукав вдруг натягивается, и часовой чувствует, как его тащат вниз. В тот же миг костлявая рука зажимает ему гортань. Он еще пытается барахтаться, сдавленно мычит. Но в следующее мгновение вверх ударяет черная в лучах лунного света струя крови: одним страшным движением своего острого, как бритва, ножа Квикка перерезал вену, артерию и дыхательные пути, доведя лезвие до шейных позвонков.

Часовой повалился лицом вперед, но был тут же подхвачен шестью парами рук и брошен в тачку. Шеф был тут как тут, стащил с мертвого шлем, взял копье и щит. Через мгновение он шагнул в пятно лунного света, нетерпеливо понукая рабов следовать дальше. Теперь, если и был в этой ночи неизвестный ему наблюдатель, он мог лицезреть вполне заурядную сцену: ражий молодец приказывает шестерым хилым работягам не отравлять воздух вонью. Люди Квикки распахнули дверь уборной, подперли ее своими лопатами и ведрами. Шеф еще секунду постоял в положенном месте, а потом, как бы желая проверить рабов, ступил в тень и скользнул внутрь уборной.

Годива бросилась в его объятия. Кроме сорочки, на ней ничего не было.

— Я не могу забрать свое платье, — сказала она. — Он каждый день кладет его в сундук. Альфгар… Альфгар выпил эль и заснул. Вульфгар тоже спит в нашем шатре, но эля пить не стал, потому что постится. И он видел, как я выходила. Если я не вернусь, он поднимет крик.

«Отлично, — пронеслось в ледяном мозгу Шефа. — Теперь все остальное покажется для нее вполне естественным. Что ж, тем меньше придется потом изворачиваться и душой кривить. Так она, может быть, никогда не узнает, что пришел я сюда не ради нее…»

А за его спиной вовсю кипела работа: Квикка с друзьями должны были производить впечатление людей, которые справляются со своим делом быстро, но без суеты.

— Я иду в шатер, — шепнул Шеф своим людям. — Леди идет со мной. Если услышите шум, бегите, чтобы духу здесь вашего не было…

Стараясь не дышать, они крались мимо отгороженных спален, устроенных в шатре для самых верных приближенных мерсийского короля. Годива двигалась в темноте с уверенностью человека, преодолевавшего этот путь сотни раз. Шеф услышал, как горячо зашептал ему во след Квикка:

— Уж коли мы здесь, может, мы еще на что сгодимся? Несколько ведер дерьма перековырнуть — невелика забава…

У очередной парусиновой полы Годива задержалась и почти беззвучно промолвила:

— Вульфгар… Он — налево. Уже много ночей спит рядом с нами, чтобы я могла его переворачивать… Сейчас он лежит в своем коробе.

«У меня же нет кляпа, — пронеслось в голове у Шефа. — Ведь я почему-то был уверен, что он будет спать». Не говоря ни слова, он нагнулся, поймал подол сорочки Годивы и задрал его над ее головой. Годива, устыдившись, решила было помешать ему, однако передумала и позволила раздеть себя. «Первый раз в жизни… — подумал Шеф. — Никогда не думал, что это будет так гадко. Но ничего не поделаешь — если она войдет голой, Вульфгар так обомлеет, что и крикнуть не сможет».

Он подтолкнул ее вперед. Спина Годивы непроизвольно выгнулась. Знакомая шероховатая корка, спекшаяся кровь. Вдруг неодолимый приступ ярости вцепился ему в горло: как случилось, что за все эти месяцы он ни единого разу не удосужился спросить себя, что ей приходится здесь сносить?

Слабые лунные блики, падающие на парусиновую перегородку, выдавали движение тени Годивы: вот она подошла к ложу, где, усыпленный зельем, покоился ее муж. Тут же откуда-то слева донесся сиплый вздох изумления. В то же мгновение над набитым ватой коробом навис Шеф. Не мигая, он изучал изменение выражений на лице Вульфгара. Дождавшись, когда отвиснет от ужаса губа отчима, пасынок решительно засунул ему в рот окровавленную сорочку.

По всему телу Вульфгара пробежала сильнейшая дрожь, словно то был не человек, а угодивший в капкан гигантский удав. Пусть у Вульфгара не было конечностей — он мог оказывать сопротивление сжатием мускулов спины и живота; он пытался переместить туловище к краю короба, возможно, рассчитывая таким образом перевернуть его или самому грохнуться на пол. Впрочем, своими неистовыми потугами он уже мог разбудить спящие поблизости знатные пары. Неизвестно, не захочется ли им вмешаться, когда они услышат возню…

Хотя вряд ли. В условиях лагеря даже благородные таны стараются оставаться глухими к любовным стонам соседей. Равно как и к стонам избиваемой мужем жены. Шеф вспомнил иссеченную шрамами спину Годивы, подумал о своих собственных рубцах. Мгновенное отвращение было преодолено. Удар коленом в поддых. Рука мощно вводит кляп поглубже в горло хеймнара. Оставшиеся концы перекидываются за его шею, крепко-накрепко стягиваются узлом. Потом еще одним. Подоспевшая вовремя Годива протянула ему ремни из сыромятной кожи, какими люди Альфгара приторачивали свою поклажу к лошадиным крупам. Несколько раз перехватив веревками короб, они не стали связывать самого Вульфгара, но ограничились тем, что полностью лишили его возможности самостоятельно вылезти наружу. Покончив с этим, Шеф знаком приказал Годиве взяться за другой край короба. Они осторожно приподняли его с нар и опустили на пол; теперь он не смог бы и опрокинуть его вниз.

Справившись с Вульфгаром, Шеф приблизился к огромному ложу, на котором сладко дремал Альфгар. Лунный свет падал на его красивое лицо. Через приоткрытый рот доносился мерный храп. Этот человек в течение двенадцати месяцев заставлял Годиву выполнять любые свои прихоти. Однако он не чувствовал желания перерезать ему глотку. Альфгар ему еще понадобится. Ведь у его плана имеется важное продолжение. А пока достаточно одного штриха, от которого план только выиграет.

Его размышления были прерваны появлением Годивы, которая успела натянуть на себя платье и набросить накидку. В руке она сжимала небольшие швейные ножницы, найденные в том же сундуке, где Альфгар запирал на ночь ее одежду. По выражению ее лица можно было безошибочно угадать, что она собирается сделать в следующее мгновение. Шеф вырос у нее на пути и решительно отвел назад занесенную руку. Потом, вопросительно глядя в глаза, несколько раз провел по спине рукой.

Годива кивнула в направлении угла спальни. Там лежала целая охапка свежесрезанных березовых прутьев, еще не успевших вымокнуть в крови. Он предусмотрителен. Шеф потянул Альфгара за ноги, придал телу ровное положение, сложил на его груди руки и всунул в пальцы березовый прутик.

Потом решил вернуться к Вульфгару: лицо с глазами навыкате также было хорошо освещено луной, но выражение его было разгадать непросто. Ужас? Изумление? Или все же угрызения совести? Вдруг в голове его пронеслось воспоминание: они втроем, Шеф, Альфгар и Годива, еще совсем малые дети, играют в какую-то игру — кажется, она звалась у них «забияки». Сорвав побеги подорожника, каждый по очереди хлестал своим побегом черенок, который был в руке у другого, до тех пор, пока с растения не срывалась головка. И здесь же Вульфгар — смотрит на них, весело смеется, даже сам принимает участие в забаве.

Не вина этого человека, что викинги сделали из него хеймнара. И он оставил при себе его мать, не вышвырнул ее на улицу, хотя имел на это право.

А потом он вынужден был наблюдать, как сын его до полусмерти истязает его дочь. Медленно, так, чтобы Вульфгар мог проследить за всеми его движениями, Шеф вынул из кармана одолженный серебряный амулет, подышал на него, потер ладонью поверхность. И возложил Вульфгару на грудь.

То был молот Тора.

Затем оба молча выскользнули из шатра в кромешную тьму и зашагали туда, где скрежетали и позвякивали лопаты. Вдруг Шеф понял, что не посчитался с одним важным обстоятельством. Надо было задуматься об этом раньше. Ведь с ним дама благородного звания и воспитания, выросшая в уюте и достатке… И тем не менее существует один-единственный способ вытащить ее отсюда. Квикка с друзьями могут за себя не бояться: их постыдное занятие, а также самый их рост и походка, безошибочно выдающие их рабскую принадлежность, станут для них надежным пропуском. Сам он может подобрать копье и щит, пойти впереди тачки, громко жалуясь на то, что по прихоти воевод ему, знатному тану, приходится сопровождать тачку с дерьмом, чтобы только заставить рабов не слоняться без дела. Но вот как быть с Годивой… Ей придется залезть в тачку. И лежать рядом с трупом под слоем испражнений.

Но только он набрался решимости объяснить ей создавшееся положение, извиняться, убеждать в том, что другого выхода нет, как Годива шагнула и остановилась рядом с тачкой.

— Снимай-ка крышку, — приказала она Квикке. Ухватившись за обвешанный нечистотами край телеги, она прыгнула в темное зловонное месиво.

— А теперь двигай, — донесся ее глухой голос. — После двора короля Бургреда мне здесь совсем неплохо дышится.

Раздался невообразимый скрежет, и тачка медленно подалась вперед. Шеф шагал рядом, держа копье наперевес.

Шеф оценил выражение лиц поджидавших его друзей. Кроме презрения и злобы, других чувств на них написано не было.

— Решил расслабиться? — спросил его Альфред.

— Надеюсь, она хотя бы того стоила… — пробормотал Бранд, изумленно поглядывая на сутулую, потасканную девицу в крестьянском платье, которая, сидя в раскорячку на своем пони, показалась из-за спины Шефа.

— Такое поведение недостойно военачальника, — заявил Торвин. — В самый грозный миг — между двух врагов — оставить армию и ускакать неизвестно куда, чтобы устроить свои делишки! Понимаю, ты к нам и заявился тогда, чтобы спасти эту девушку. Но неужели нельзя было выбрать для этого другое время… Она могла бы подождать.

— Она и так ждала очень долго, — отрезал Шеф. Он одним прыжком соскочил с лошади, слегка морщась от боли в бедрах. Опять пришлось провести в седле целые сутки. Утешало одно: даже если Бургред бросится в погоню сломя голову, подгоняемый бешенством Вульфгара и епископов, раньше чем через два дня мерсийскому королю сюда не добраться.

Шеф повернулся к Квикке и его товарищам.

— Ступайте сейчас к себе, — сказал он. — И запомните: нами будут гордиться наши потомки. Когда придет время, вы поймете, что мы совершили подвиг…

Когда же помощники, включая Ханда, удалились, он вновь осмотрел членов своего Совета.

— Итак, теперь нам известно, где стоит Бургред. Для него это два дня пути, хотя подозреваю, что он постарается не затягивать сборы. Наши границы, по моим подсчетам, он пересечет на вторую ночь после этой… А как поживает Ивар?

— Скверные известия, — отозвался Бранд. — Два дня назад он с сорока судами подошел к устью Уза… Я, понятно, имею в виду норфолкский Уз, а не йоркширский. Напал на Линн, стены порушил в два счета, а потом сровнял городишко с землей. Людей, как всегда, не осталось, поэтому рассказать некому, что он там вытворял… Ясно только, что это его рук работа.

— Устье Уза… — пробормотал Шеф. — Но ведь это же в двадцати милях от нас. И Бургреду до нас — столько же.

Не ожидая распоряжений ярла, отец Бонифаций извлек огромную карту Норфолка, составленную по велению Шефа и обычно висящую в его главной приемной. Шеф наклонился над картой, пытаясь оценить положение.

— Первым делом… — начал он.

— Первым делом, — вдруг перебил его Бранд, — нам надо потолковать о том, можем ли мы и дальше считать тебя своим ярлом.

Шеф поднял голову и смерил того пронзительным взором. Два глаза против одного. Бранд вынужден был уступить.

— Ладно, ладно, — буркнул он. — Вижу, ты опять что-то замыслил. Может, и соблаговолишь когда поделиться с нами…

— Ну а пока, — вставил Альфред, — уж если ты ради дамы пошел на такие подвиги, было бы нелишне уделить ей еще минутку внимания, а не бросать ее стоять неприкаянной рядом с палаткой…

Шеф вновь увидал перед собой угрюмые лица друзей и перевел взгляд на Годиву. У той было мокрое от слез лицо.

«Да сколько можно нянчиться с вами, увещевать… — едва не завопил он. — Нет у меня времени убеждать каждого, что я буду любить его по гроб жизни! Мы все с вами — колесики в большой машине. Боюсь только, что когда вы об этом узнаете, то расхотите вращаться…»

— Это моя вина, — сказал он. — Прости меня, Годива. Стоило нам наконец доехать, как я успокоился и стал думать совсем о другом… Дай-ка я познакомлю тебя со своими друзьями.

Увенчанные драконами носы ладей бороздили теперь мелкие, заросшие илом воды Уза. Строем в кильватере по сорок они вошли в западные пределы земли Пути, погубить которую с их помощью и вознамерился Ивар. Мачты и убранные паруса хорошо просматривались из всех точек этой покрытой вечнозеленой травой и ровной, как блюдце, местности. На некоторых кораблях гребцы, чтобы занять себя, горланили песни, чего не происходило на ладье самого Ивара — там люди не нуждались ни в песне, ни в помощи запевалы. Где бы ни находился теперь Ивар Рагнарссон, он всегда внушал окружающим чувство тревоги и неуверенности, в чем не могли не признаться себе даже бывалые участники его походов, которые вслух готовы были бесконечно хвастать, будто нет человека, перед которым они бы робели.

Рулевые, свободная смена гребцов и трепещущие рабы Ивара, приставленные к его машинам, что размещены были на шести первых судах, давно уже показывали друг другу на перекинутый через Уз мост, под которым вскоре предстояло пройти ладьям. Впрочем, и мостом-то этот бревенчатый настил назвать было нельзя: так, место, где дорога должна была пересечь речку. Засады здесь не будет, дело ясное. Но матерые пираты потому и доживают до преклонных лет, что научились не искать себе лишних приключений. Даже Ивар, который был равнодушен к любым опасностям, когда они касались его одного, вынужден был считаться с заведенными среди этих людей правилами. Когда до мостков оставалось около одного фарлонга, роскошный воин, застывший на носу судна в алом плаще и ярко-зеленых шароварах, обернулся и издал резкий возглас.

Гребцы тут же застыли на мгновение, развернув лопасти, приподняли из воды весла и снова опустили их в воду. Пройдя еще несколько ярдов, ладья остановилась. Остальные суда выстроились вслед за первым в плотную цепочку. Повернувшись сначала к левому берегу, затем к правому, Ивар дважды взмахнул рукой. Движение флота легко просматривалось сквозь раскинувшиеся близ города заливные луга, и отряды верховых, повинуясь приказу, рысью направили своих коней к мосткам. А команды тем временем четкими, заученными движениями снимали мачты с кораблей.

Ни пущенной из засады стрелы, ни топота ног. И только когда отряды спешились и зашли на мостки с обоих берегов реки, они поняли, что их появления очень ждали. На самой середине мостков, оставленная так, чтобы нельзя было на нее не наткнуться, лежала деревянная коробка.

Дольгфинн, который командовал верховым дозором, поглядывал на коробку без всякого удовольствия. Тревожные предчувствия навевало одно ее положение на самой середине колеи. Определенно, подброшена она сюда умышленно, и тот, кто это сделал, прекрасно знал о пути следования эскадры Ивара. Внутри подобных вещиц всегда находишь какое-нибудь зловещее послание или издевательский вызов. Скажем, чья-нибудь отрезанная голова. И уж можно не сомневаться, что коробочку эту надлежало передать в руки Ивару. Не успел он это подумать, как тут же, вглядевшись, обнаружил на ее поверхности грубо намалеванный рисунок: высокий человек в алом плаще, зеленых штанах и серебряном шлеме. За себя Дольгфинн мог не бояться — он был доверенным лицом самого Сигурда Рагнарссона, посланным Змеиным Глазом для того, чтобы присматривать за помешанным родственничком, а если существовал на этом свете человек, мнение которого хоть что-то значило для Ивара, то это был его старший брат Сигурд. И все же Дольгфинн без всякого удовольствия представлял себе сцену передачи этого послания. Кому-то Ивар точно пустит кровь. Дольгфинну вспомнилось, как много месяцев тому назад он присутствовал при безумном поступке Виги-Бранда: этот человек принес Рагнарссонам весть о смерти отца и при этом дерзнул еще потешаться над ними! О таких делах скальды слагают поэмы. Да только у самих Рагнарссонов все потом пошло наперекосяк. Уж не предвидел ли такой исход Бранд — хотя ему, Дольгфинну, он всегда казался человеком простодушным — с самого начала, уж не затеял ли все это с недоброй целью?.. И каков же вывод?

Дольгфинн выбросил из головы лишние сейчас тревоги. Пусть они угодили в западню. Но если так, гадать уже поздно. Придется убедиться в этом на собственной шкуре. Он подобрал с земли коробку — она оказалась совсем легкой, стало быть, головы там не было — и спустился к воде: на него уже надвигалась морда дракона. Дольгфинн ухватился за спущенное весло, впрыгнул на палубу и направился к Ивару, который молча поджидал его в носовой части ладьи, опершись на огромную тушу метательной машины. Дольгфинн, также не говоря ни слова, опустил коробку к ногам Ивара, выразительным жестом показал тому на рисунок, выхватил из-за перевязи нож и протянул его Ивару рукоятью вперед. Вождю викингов предлагалось самому вскрыть предназначенную ему посылку.

Будь на месте Ивара какой-нибудь английский король, такое хлопотное дело он наверняка бы поручил своему слуге. Однако вождю разбойников негоже чураться черной работы. В четыре ловких прихвата Ивар выдрал гвозди и отбросил крышку в сторону. Дольгфинн почувствовал, как неприятно сжимается сердце под страшным студенистым взглядом. Однако лицо Ивара, к его изумлению, сияло от удовольствия. Впрочем, он тут же понял почему: Ивар не хуже его понимал, что сейчас извлечет на свет нечто для себя оскорбительное, и предвкушение того, что ему вскоре придется задуматься о возмездии, вселяло в него радостную уверенность.

— Ну-ну, поглядим, как нас приветил Путь…

Он запустил руку в коробку.

— Ага, вот первая весточка: каплун — кастрированный петушище. — Он повертел в руках дохлую птицу, вспушил ей перья. — Так-так. Хотел бы знать, что они хотели этим сказать…

Ивар выдерживал паузу до тех пор, пока не стало ясно, что ни Дольгфинн, ни остальные свидетели сцены не собираются отвечать ему на этот вопрос.

— А вот весточка вторая. Видите — к каплуну привязаны стебельки соломы…

— Это не стебельки, — решился Дольгфинн. — Это — сноп. Разве сам ты не знаешь, на кого может указывать сноп? Имя его не сходило у тебя с языка…

Ивар кивнул:

— Спасибо за напоминание, Дольгфинн. Тебе не приходилось слышать такую старую поговорку: раб мстит тут же, трус не мстит никогда?

«Да я и не считаю тебя трусом», — мелькнуло в голове у Дольгфинна, но он вовремя придержал язык. Это уже звучало бы как оправдание. Если Ивар расценил его замечание как оскорбление, то имело смысл заговорить о другом.

— А ты, Ивар Рагнарссон, слышал ли такую присказку: «От малой искры — большой пожар»? Не пахнет ли здесь паленым? Давай узнаем.

Ивар снова запустил руку внутрь коробки и извлек на сей раз третий, последний предмет, при взгляде на который на лице его выступила искренняя растерянность; в руке у него был угорь, похожая на змею рыба, обитающая в болотистых водоемах.

— Что это такое?

Никто не знал, что ответить.

— Есть человек, который может мне это объяснить?!

Сгрудившиеся вокруг вождя воины угрюмо покачали головами. За одним из орудий смущенно заегозил прильнувший было к земле раб. Хищному взгляду Ивара было довольно и этого шевеления.

— Тот, кто растолкует мне смысл этого знака, получит от меня награду.

Раб, трепеща от страха, выпрямился и подался вперед. Теперь все взгляды были устремлены на него.

— Ты обещаешь мне награду, господин?

Ивар кивнул.

— По-английски эта рыбина зовется угрем, господин. И смекаю я — означает она один город, Эли. Это отсюда вниз по течению. Там есть такой Угриный остров. Всего в нескольких милях отсюда. Стало быть, человек этот, сноп то есть, хочет сказать, что он будет ждать тебя на этом Угрином острове…

— Меня — то есть каплуна? — уточнил Ивар.

Раб поперхнулся.

— Ты обещал награду, господин, человеку, который тебе это растолкует. Моя награда — это я сам. Моя свобода.

— Никто тебя не держит… — сказал Ивар и отвернулся в сторону.

Раб вновь поперхнулся, окинул взглядом бесстрастные бородатые лица; потом сделал шаг и, убедившись, что его и впрямь не собираются хватать, в два прыжка оказался у борта. С необычайной проворностью сбежал он по свисавшему веслу, но когда спрыгнул на берег, отчаянно заметался в поисках какого-либо укрытия. Передвигался он при этом высокими скачкообразными движениями, словно лягушка.

— Восемь, девять, десять, — закончил счет скачкам Ивар, отвел руку с копьем, на миг застыл, а потом мощно подался вперед. Серебряный наконечник копья впился рабу в спину, пройдя точно между лопаток. Раб ничком повалился на траву.

— Еще найдутся желающие назвать меня каплуном? — осведомился Ивар.

«Один уже нашелся», — мрачно подумал Дольгфинн.

Вечером, после того как Ивар, не решившись подойти ближе, велел швартоваться к берегу за две мили до назначенного места, самые бывалые его шкиперы собрались у лагерного костра, чтобы вполголоса, если не шепотом, рассудить одно чрезвычайно занимавшее их дело.

— Думаешь, за что его прозвали Бескостным? — говорил один. — За то, что он не способен иметь женщину!

— А я тебе говорю, что способен, — возражал другой. — У Ивара есть дети.

— Да, только он сначала знаешь что с женщинами делает? Мало кто из них после этого выживает. Тогда слушай…

— Ладно, брось чушь городить, — прервал его третий. — Я тебе скажу, почему у него такое прозвище. Это потому, что он может летать быстрее ветра. Вот сейчас, скажем, он может подслушивать у нас за спинами…

— Все это враки, — заговорил Дольгфинн. — Я сам не человек Пути, но у меня есть друзья оттуда… Точнее, были мы когда-то друзьями. И они мне сказывали такую вещь: да, дескать, он — beinnlauss. Тут все правильно. Но не в смысле «бескостный»… — Дольгфинн потряс в воздухе жирным говяжьим ребром, чтобы все поняли, какое из двух значений этого норвежского слова он имеет в виду, — а «безногий». — И Дольгфинн похлопал себя по бедрам.

— Так ведь ноги-то у него на месте, — подивился один из слушателей.

— Это как сказать. Нам кажется, что да. А те люди, что видели его в Другом Мире, утверждают, что там он ползает на своем брюхе в обличье громадной змеи — дракона то есть. Ивар — оборотень, у него несколько обличий. И поэтому, чтобы убить его, одного клинка будет мало.

Первым делом, взяв в руки принесенную ему маленьким Уддом стальную полоску длиной в два фута и шириной в два дюйма, Шеф попытался согнуть ее пополам. На плечах его заходили мускулы: в этих руках оказалось довольно силы, чтобы разъять железный рабский ошейник. Гибкая сталь поддалась на дюйм, потом на другой, но тут же спружинила и выпрямилась.

— На машинах наших она работает что надо, — ввернул Озви, наблюдавший за опытами ярла вместе с другими катапультерами.

— Хотел бы я знать, нельзя ли ее пустить на какое другое дело, — сказал Шеф. — Может, лук из нее смастерить?

Он положил пластинку на колено и надавил на края всем своим весом. Сталь поддалась на очередную пару дюймов. Нет, для лука она жестковата. Хотя, быть может, жестковата она только для рук человека? Однако сколько на свете вещей, над которыми надрываются люди! Те же катапульты, скажем. Или тяжелые камни. Реи на мачтах. Шеф повертел в руках пластину. Каким-то образом он чувствовал, что она заключает в себе ответ на загадку, над которой бился его пытливый ум. Ибо она была сплавом нового знания, ценимого людьми Пути, и старого, так часто открывавшегося ему самому. Только сейчас не время занимать голову загадками.

— Сколько ты изготовил этих штуковин, Удд?

— Наверно, около двадцати… Это не считая тех, которые мы приладили к машинам.

— Завтра утром пойдешь в кузницу. Возьмешь с собой столько людей, сколько будет нужно. Сделайте мне этих пластинок побольше. Мне нужно будет пять двадцаток… нет, десять… чем больше сделаете — тем лучше.

— Что же получается? Мы так и не поучаствуем в сражении? — вскричал Озви. — Так и не выстрелим ни разу из нашей старой «чистой просеки»?

— Хорошо. Пусть тогда Удд выберет себе только по одному человеку от каждого отряда обслуги. А остальные останутся в строю и увидят сражение…

«Не знаю только, что это будет за сражение, — добавил он про себя. — Если оно состоится, то вовсе не по моей воле. Во всяком случае, я в нем ничего не выиграю… Если вся Англия — шахматная доска богов и все мы в этой игре пешки и фигуры, то я просто должен убрать с доски кое-какие фигуры и пешки противника. И меня не должно беспокоить, что на сей счет подумают другие».

Как только первые лучи солнца прорезали окутавший ложбину туман, войско короля Бургреда, насчитывавшее три тысячи вооруженных ратников и ровно такое же количество шлюх, рабов и погонщиков мулов, стало готовиться к утреннему выступлению, делая это на обычный английский манер неуклюже, недружно и безалаберно, хотя и с ощутимой горячностью. Таны первым делом позаботились о посещении отхожих мест; некоторые, впрочем, не утруждали себя столь дальними прогулками. Рабы, не успевшие смолоть зерно для неизменной лагерной каши, принялись делать это сейчас. Затрещали костры, запузырилось в котлах варево, и все грознее звучали окрики королевских гезитов, требующих выполнения воли короля от его верных, но бестолковых подданных.

— Накормить всех лодырей, чтобы у котлов дно было чистое, и пускай начинают шевелиться… — усталым голосом долдонил своим подчиненным воевода Квикхелм. — Сегодня мы подходим ко вражескому стану. Перейдем Уз и свернем на дорогу к Эли. И в любой момент можем ввязаться в сражение…

Дерзкая выходка врагов, побывавших в его собственном шатре, надолго лишила короля покоя. Витийствовали церковники. Наконец, поток невнятной брани извергался из уст хеймнара Вульфгара, наводившего ужас на всю армию. Все это, вместе взятое, заставило мерсийское войско быстрее, чем обычно, снять палатки и облачиться в доспехи.

А в увенчанных драконами челнах события развивались совсем иначе. Часовой склоняется над шкипером, шкипер цедит сквозь зубы одно-единственное слово. В считаные мгновения все его люди выстраиваются вдоль борта. Там спешились двое верховых. Они были в дозоре в двух милях отсюда, слышали голоса с западной стороны, видели даже английские разъезды… Теперь слово за Иваром. И он его произносит, и тоже одно-единственное. Мигом половина людей из каждой команды сходит на берег и начинает заниматься приготовлением завтрака для себя и товарищей, которые так и не покидают строя. На первых шести судах обслуга сгрудилась возле машин, привязывала к ним снасти, снасти, как лебедки, закидывала на вороты. Теперь по приказу они должны будут поднять орудия, подтягивая снасти к закрепленным реям, и погрузить машины на подготовленные загодя телеги. Но пока еще не время. У викингов было золотое правило: жди до последнего, а потом уж не дай маху…

В стане Пути, затерянном в густом березняке в четырех милях от войска Ивара, костров не жгли и лишних звуков старались не издавать. Шеф, Бранд, Торвин и их помощники не пожалели усилий, чтобы накануне втолковать самым взбалмошным викингам и наиболее непутевым англичанам из числа бывших рабов следующие заповеди: не шуметь, не гулять, а отдыхать спокойно под одеялом, пока не разбудят. Выспаться, позавтракать отрядами. А потом построиться. И главное — не высовываться из березняка.

Повинуясь собственным приказам, Шеф лежал на ложе и чутко вслушивался в негромкую суету, что охватила разбуженный лагерь. Итак, наступил решающий день. И не то чтобы все должно решиться именно сегодня. Но это последний день, когда он может еще навязать событиям свою волю. А значит, нужно сделать все необходимое, чтобы день этот прошел удачно и создал бы запас, который, возможно, пригодится ему в будущем.

Рядом с ним на соломенном тюфяке лежит Годива. Они спят вместе уж четвертую ночь, но он так и не пожелал овладеть ею, даже не сделал попытки стянуть с нее сорочку. Мудреное ли дело, стянуть с нее сорочку? При этой мысли, при воспоминании о том, как однажды он уже справился с этой задачей, он почувствовал, как разбухают его чресла. Она отдалась бы ему с радостной готовностью. Именно этого она и ожидала от него; она наверняка теряется в догадках, почему он до сих пор с этим тянет. Уж не второй ли он Бескостный? Или не такой ненасытный, как Альфгар? Шеф вдруг представил себе, как она разрыдается после того, как он все-таки соединится с ней.

И можно ли будет корить ее за эти рыдания? Она ведь и до сих пор морщится, переворачиваясь с боку на бок. До конца дней своих она, равно как и он, проносит на спине следы истязаний.

Но все же она сохранила в неприкосновенности оба глаза. Она не знает, что такое радоваться милосердию Ивара и его vapnatakr. При мысли же о Иваровом милосердии бешенство в его чреслах разом унялось; мысли об обжигающих ласках и нежных пытках улетучились из его головы, что камень из пращи катапульты.

И вдруг в пустоты его сердца нахлынуло какое-то холодное и жуткое предчувствие. Нет, день сегодняшний ничего не решал. Он мог спокойно отмахнуться от скороспелых оценок друзей. Пусть все будет подчинено конечной цели. Шеф потянулся, блаженно расслабился и, чувствуя каждую жилку и косточку своего тела от пят до самой макушки, сосредоточился мыслями на том, что ему готовит занимавшийся день.

«Ханд, — пронеслось в его голове. — Настал черед нанести визит Ханду».

Туман над вражеским строем уже совсем разошелся. Ивар, наблюдавший за англичанами вместе со своим разъездом, отметил, что строй этого войска ничуть не отличается от образцов боевых порядков их предшественников: та же беспечность и неразбериха. Английская армия.

— Да ведь это же не они… — осенило Дольгфинна. — Это не Армия Пути Скьефа Сигвардссона. Посмотри-ка на всю эту христианскую мишуру. Вон там кресты, а за ними — черные рясы. Служат свою утреннюю… как ее там?… мессу… Значит, либо Сигвардссон морочил нам голову своею посылкой, либо…

— Либо тут на подходе совсем другая армия, которая собирается перерезать глотки счастливым победителям, — холодно закончил мысль Ивар. И снова лицо его перекосила желчная, болезненная ухмылка. Такое выражение иногда можно заметить на лисьей морде, обнюхивающей издохшего в капкане волка.

— Вернуться к ладьям?

— Не думаю, — проговорил Ивар. — Да и речка здесь узковата, чтобы сорок ладей развернулись… А если будем грести дальше, они в любой момент смогут спешиться и тогда живо вытащат нас из ладей. На это даже англичанам ума хватит… Так что мы поступим иначе. В Бретраборге мы с братьями поклялись Браги, что покорим Англию, поразим всех английских королей, чтобы отмстить за кровь нашего отца. Двоих мы уже поразили. Подоспела очередь третьего.

— А как же быть с Сигвардссоном? — решился напомнить Дольгфинн.

Ухмылка еще шире растянула Иварово лицо, от чего сходство с лисьим оскалом только увеличилось.

— Он никуда не уйдет. И уж я обязательно прослежу, чтобы он меня дождался. А теперь слетай-ка к ладьям, Дольгфинн, и скажи, чтобы начинали выгружать машины. Но только не на этот берег, а на дальний, понятно? Отсчитаешь сто шагов. А потом натяните поверх каждой машины парус. Пусть думают, что мы там поставили лагерь. И скажи людям, чтобы готовы были стягивать паруса, когда появятся англичане, будто бы они собираются сниматься с места. Только делать это все медленно, по-английски, — как слепая бабка внучат пересчитывает. Поручи это рабам.

Дольгфинн рассмеялся:

— За последние месяцы ты отучил своих рабов лениться, Ивар!

Всякое веселье в один миг слетело с Иварова лица. В белесых глазах было не больше краски, чем в мертвенной коже лица.

— Тогда ты сейчас заново их этому научишь, — произнес он. — Живо. Машины на тот берег, людей — на этот. — Он вновь устремил взор к приближавшемуся строю. Шеренги по шестеро, высоко реют знамена, топорщатся кресты, установленные на особые телеги. — И пришли-ка сюда Хамаля. Он сегодня у нас будет командовать конницей. Я хочу с ним прежде кое о чем потолковать…

Расположившись под раскидистым кустом цветущего боярышника, Шеф пытался предугадать ход событий. Лучшего места для наблюдений нельзя было желать. Чуть позади от своего военачальника, притаившись за купами живой изгороди, ожидали своего часа воины Пути. Громоздкие камнетолкалки до сих пор не были собраны, а установленные на телеги вращательницы велено было держать подальше от места событий. Волынщикам, равно как и горнистам из числа викингов, велено было под страхом всех мук ада, — включая лишение недельной порции пива, — не производить ни звука. Шеф имел основания быть спокойным за то, что им удалось не обнаружить себя. Действительно, дозоры и мерсийцев, и викингов Ивара не смотрели в их сторону, а кочевали взад-вперед по полю, на котором, по всем признакам, должна была вскоре завязаться сеча. Что ж, для начала неплохо.

Однако были основания и для тревоги. Машины Ивара. Шеф видел, как их выгружали, видел, как гнулись реи, как кренились борта. Трудно сейчас сказать, как устроены эти штуковины, но весом они куда как превосходят его собственные орудия. Уж не с их ли помощью свалил Ивар частокол вокруг Линна? Правда, ставит он их неправильно, не на том берегу. Так, конечно, безопаснее на случай вылазки врага, зато если сражение сместится в сторону, машины останутся без дела. Любопытно все же знать, как они работают, смогут ли повлиять на его участие в этой битве.

Точнее: на его неучастие в этой битве.

Квикхелм был воеводой бывалым, прошедшим через горнила множества сражений. Он бы не задумываясь остановил продвижение своего войска, как только передовые дозоры донесли ему, что к берегу реки причалили ладьи с драконами. Драться с целым флотом викингов в его намерения никак не входило. Вообще, будь его воля, он бы к любым непредвиденным обстоятельствам в этом походе на землю Пути относился вдвойне внимательно, памятуя о жуткой войне в болотах, которая началась для него с кровопускания на узкой гати.

И однако судьбы этого похода не были послушны воле Квикхелма. Викинги и люди Пути были одним миром мазаны для его короля: и те и другие были на свой лад угрозой принятому порядку вещей. Для Вульфгара и для епископов они все поголовно были язычниками. Ладьи с драконами расставлены вдоль береговой линии? Прекрасно! Ударить по ним, пока между ними есть зазоры!

— Если это не люди Пути, — желчно процедил Альфгap, — то тебе и вовсе не о чем беспокоиться. Ведь у других викингов нет машин, которые тебя так напугали.

Больно задетый за живое, сознавая также, что даже самый нехитрый поворот строя покажется чересчур мудреным сельским танам, составлявшим большинство в Бургредовом войске, Квикхелм бросил своих людей в атаку вниз по покатому склону утеса, ведущему к берегу реки, причем сам бежал впереди строя вместе со своими испытанными оруженосцами, исторгая из легких грозные шумы и яростными взмахами меча призывая своих не отставать.

Английские воины, завидев пред собою ненавистные драконьи морды и построенные клином кучки викингов подле каждой из них, воодушевились. «Хорошо бы, викинги не успели их остудить. Или сами они не надорвались прежде времени», — подумал Квикхелм, сбавляя скорость и сразу оказываясь в середине сомкнувшегося вокруг него кольца воинов. Он приладил щит к плечу, не считая нужным поднимать его над головой. Щит весил не меньше стоуна — четырнадцать английских фунтов; остальное снаряжение — вооружение и доспехи — еще три стоуна. Поклажа, может быть, и не великая. Но много с ней не набегаешь. А чтобы драться в латах, нужно с умом распределять силы… Потоки пота застили Квикхелму глаза, но на противоположном берегу он смутно различал суетящихся людей, впопыхах снимающих лагерь… «Не часто удается накрыть викингов спящими. Чаще мы горазды собственную гибель проморгать».

Первый залп из эркенбертовских онагров прорубил шесть чистых просек в английских шеренгах, состоявших, в свою очередь, из шести воинов каждая. Ядро, предназначавшееся для державшихся в середине строя воевод, золотые, темновишневые и алые одеяния которых бросались в глаза с любого расстояния, было пущено по чуть более высокой траектории, чем остальные, — точнее, на уровне их роскошных шлемов. Выстрела, сорвавшего его голову с шейных позвонков, Квикхелм не услышал и даже не почувствовал; меж тем силы удара хватило еще на то, чтобы скосить всю шедшую за ним следом колонну. Проделав кровавый путь, камень замер у колес фуры, на которой епископ Даниил, стоя, воспевал в псалмах воинскую доблесть. В один миг викинги обезглавили и воеводу, и армию.

Большинство же англичан, лишенных бокового обзора краями забрал на шлемах, не заметили ничего дурного: они видели пред собой лишь разрозненные отряды врага, ощерившиеся им навстречу слабосильными клинами по сорок человек, каждый подле своей ладьи и на расстоянии ярдов десяти один от другого. Захваченные этим соблазнительным зрелищем, англичане с дружным воем обрушились на викингов, тыча их копьями, решительно рубя поверх их деревянных щитов, а то и норовя подсечь снизу. Свежие, хорошо отдохнувшие викинги, сцепив зубы, пытались во что бы то ни стало удержать много превосходящие силы врага. Они знали, что совсем скоро им станет легче.

А тем временем, проносясь сквозь тщательно выверенные бреши в строю норвежцев, мерсийцев продолжал сметать кровавый вихрь.

— Что-то сейчас будет, — глухо выговорил Бранд.

Шеф не ответил. Последние минуты он отчаянно напрягал свой единственный глаз, пытаясь разгадать, какая же сила несет столь опустошительные последствия. Он приковал взгляд к одной из машин, несколько раз пересчитал удары сердца в промежутке между выстрелами. Наконец кое-что начало проясняться. Несомненно, то была вращательная катапульта, что явствовало из невысокой скорострельности вкупе со свойствами поражения: каждый снаряд поднимал в воздух клубок из человеческих тел. И при этом устроены они были не по образцу лука. Мало что можно увидеть с расстояния в милю, однако Шефу достаточно было различить квадратную, чуть приподнятую над землей форму машин. И третье. В игрушках этих — немерено тяжести; вспомнить только, как их ставили на телеги — крепили к снастям, снасти накидывали на ворот… Потребовалась дополнительная прочность… Эти орудия работали за счет какого-то мощного столкновения разных частей конструкции. Правильно. Теперь еще хотя бы краем глаза взглянуть на машины эти поближе, и тогда…

Но он уже не успевает за собственными мыслями. Надо переключить внимание на сражение. Что-то будет, так сказал Бранд? Нетрудно догадаться, что именно. После очередного залпа английские ратники, находившиеся в брешах между клиньями, сообразив наконец, что эти самые клинья являются для них единственным укрытием, начали оттирать своих же товарищей — сосредоточенных, как всегда, в центре лучших ратоборцев, которые только что вошли во вкус и готовились вот-вот прорвать строй викингов. В большинстве своем ратоборцы эти понятия не имели, что делается на поле сражения. Они чувствовали только, что творится что-то необычное: тогда некоторые из них стали пятиться назад, чтобы иметь возможность поднять на миг забрало или хотя бы отпихнуть от себя товарищей, которые, вместо того чтобы усиливать давление за их спинами, мешали им своей толкотней. Если бы люди Ивара бились в сомкнутом строю, они бы могли воспользоваться этой неразберихой, чтобы устроить прорыв. Но это было не так. Любая атакующая вылазка со стороны небольших разбросанных отрядов, которые сдерживали бешеный натиск врага не без помощи защищавшей их с тыла реки, обречена была закончиться, даже не успев начаться. Исход сражения по-прежнему был непредсказуем.

Бранд вновь привлек внимание ярла, на сей раз судорожно вцепившись кончиками пальцев в его руку. Командовавший орудийной обслугой викинг приказывал рабам сменить прицел, не забывая подкреплять слова пинками и зуботычинами. Бросившись на врага, англичане оставили неприкрытыми громоздкие фуры и телеги с расставленными на них знаменами короля и ольдерменов, огромными крестами епископов и настоятелей монастырей. И вот уже одной из телег как не бывало. Над тем местом, где она стояла, взмывают в небо вороха щепы. Прямое попадание. Следующий выстрел — и целая упряжка быков грузно валится с ног, куда-то в сторону катится колесо. А за спиной ярла катится уже по рядам его войска могучее эхо, которое способно поднять и повести в бой людей Пути куда быстрее, чем подзатыльники и брань воевод. Тем временем на одной из телег дрогнул крест. Какое-то время казалось, что он сможет устоять; но, медленно покачнувшись, он осел и с глубоким вздохом грохнулся оземь.

И тогда в утробе ярла сцепилось и сдвинулось нечто тяжелое и могучее, словно повернулась огромная зубчатая передача. С невозмутимым видом, зная, что нарастающее возбуждение освобождает его от любопытных взглядов, он влил в себя остатки пива из небольшой фляжки, которую не выпускал из рук целый день. А ведь пиво там было неплохое. Но все удовольствие портила всыпанная во фляжку труха из небольшого мешочка, который вручил ему сегодня утром Ханд. Шеф выпил все до последней капли, неимоверными усилиями загоняя в глубь пищевода тошнотворнейшие кусочки протухшего мяса. «Скажи-ка, что ты даешь людям, когда им нужно хорошенько проблеваться»? — спросил он давеча друга. «Вот это — неплохое средство», — степенно промолвил Ханд, вручая ему мешочек. Ощутив на языке первые же капли пойла, Шеф не сомневался, что друг его не подвел. Шеф решил не давать повода для подозрений и расстался с фляжкой тогда, когда был уверен, что внутри — сухо. Потом выпрямился во весь рост. «Еще минута, самое большее — две… Нужно, чтобы все увидели».

— А кто это там скачет? Они хотят на лошадях строй викингов сломать?

— Конная атака? — неуверенно протянул Бранд. — Это больше на франков похоже. Но не знал, чтобы англичане…

— Да нет же, нет! — крикнул Альфред, который тоже вскочил на ноги и теперь даже приплясывал от нетерпения. — Это таны из конной свиты Бургреда. Ну и болваны! Они, видать, решили, что сражение проиграно, и помчались вперед вызволять своего повелителя! Но ведь как только он сядет в седло… Боже всемогущий, так он и сделал!

Действительно, над яростным смерчем сечи вдруг вспыхнуло золотое сияние: то была венценосная голова мерсийского монарха, оседлавшего подведенного ему скакуна. Впрочем, пару мгновений он еще пытался сопротивляться усилиям доброхотов, но кто-то крепко держал скакуна под уздцы. Наконец кучка всадников сначала шагом, а потом погоняя лошадей галопом, начала отдаляться от гущи сражавшихся; но как только это произошло, тут же строй англичан пополз по швам, как ветошь: сначала прорехи возникли в отдельных местах, но потом расползлось и все войско. Чувствуя пустоты за спинами, передние бойцы поворачивались и также показывали противнику спины. Мерсийская армия, отнюдь не разбитая, даже не теснимая врагами, стала стремительно откатываться восвояси. А когда по бегущим в очередной раз ударили орудия с другого берега, те припустили пуще прежнего.

Теперь на ноги поднялась вся Армия Пути. Все взгляды были прикованы к ярлу и его окружению. Лучшей минуты не подгадать, подумал Шеф. Мощный приступ, который застанет врасплох обе стороны. Потом захватить машины — они наверняка не успеют сменить прицел. Бросить людей на корабли и таким образом взять Ивара в тиски.

— Дай мне несколько всадников, — умолял его Альфред. — Бургред — болван, но он женат на моей сестре… Я должен его спасти. Мы заставим его отречься, отправим к Папе… Пусть позаботится о его старости…

«Да-да, все так, — думал Шеф. — И тогда на доске останется одной тяжелой фигурой больше. И потом Ивар. Ивар, даже если мы сегодня опять оборвем ему когти, улизнет от нас. Улизнет, как однажды он уже сделал. И это будет вторая тяжелая фигура. А наша задача — побыстрей расчистить доску. Чтобы в конце концов оставалась только одна фигура. Ибо я хочу остановить мельницу!»

Наконец-то! Когда он делает шаг вперед, из его нутра поднимается страшная, неодолимая волна. Гортань вяжет мерзкая холодная слизь. Один раз в жизни он такое испытывал — когда в одну трудную зиму отведал мертвечины. Нечеловеческим усилием он задержал волну и повернулся к армии. Все должны видеть.

Его люди уже не прятались за укрытиями. С горящими от нетерпения глазами, готовые в любой момент исторгнуть свирепый боевой клич, ждали они слова своего ярла.

— Люди Пути! — крикнул Шеф, приподняв алебарду и делая взмах в сторону Уза. — Вперед…

Сгусток рвоты с такой мощью вылетел из его гортани, что обляпал покрытый финифтью щит Альфреда. Тот, открыв рот от изумления, медленно перевел на него оторопелый взор. Шеф уже скрючился в три погибели. Шутовство закончилось. Свалилась на землю алебарда. Содрогаясь в страшных корчах, он упал на колени и забыл обо всем.

Воины Пути, кто в ужасе и гневе, кто в сильнейшем замешательстве, взирали на своего вождя, катавшегося по траве и оставлявшего после себя смердящие лужицы. Альфред поднял было руку, чтобы потребовать себе лошадь под седлом, но вдруг бессильно уронил ее, вновь устремив взгляд на извивавшееся в корчах тело. Тем временем по войску прокатился недоуменный ропот. Какая была команда? Идем вперед или нет? Сигвардссон лежит? А кто примет армию? Викинг? Что ж нам теперь — под разбойником воевать? Или англичанин? Уэссекский король?

Получив крошечную передышку, мучительно ожидая нового спазма, Шеф распластался на траве и вдруг увидел над собой брезгливую гримасу Бранда.

— Есть такая поговорка, — сказал он. — Не до поросят, когда матку палят. Какие уж тут сражения! Что я могу сделать, если его так разобрало?!

«Подождать, пока ему не станет легче, — подумал Шеф. — О Тор! О Господи… Кто-нибудь… Еще немного…»

Глаза цвета разведенного молока пытливо блуждают по сторонам. Где-то должна быть засада. Это — яснее ясного. У ног его валяются тела трех мерсийских ратоборцев. Он добровольно занял место на острие клина, составленного из людей его ладьи. Желание поскорее оказаться в лучах немеркнущей славы, которая, как они знали, ждет воина, сразившего в бою этого жесточайшего из врагов христианского мира, толкнула ратоборцев в объятия смерти. Один за другим они убедились в том, что субтильное телосложение Ивара не только скрывает сверхчеловеческую силу его ударов, но и оказывается вполне под стать его змеиным повадкам. Один из них, рассеченный через кольчугу от ключицы до ребер, испускал непроизвольные стоны и с нетерпением ждал конца. Словно змеиное жало, сверкнуло в руках Ивара лезвие, впилось раненому в адамово яблоко, разрезало позвонки. Ивару сейчас было не до забав. Он хотел тишины и спокойствия. Ибо ему было над чем поломать голову.

Ни малейших следов засады. В лесу, на флангах, сзади — ни души. Но если они не захлопнут западню сейчас, скоро станет уже поздно. А может быть, ему уже и теперь нечего бояться. Меж тем по полю рассеялись его воины, без приказов и напоминаний, по сотни раз отработанному порядку исполняя одну из заповедей викингов: полем брани должно овладеть полностью. Одно из преимуществ орд северных разбойников над врагами заключалось в том, что их военачальникам никогда не приходилось лишний раз заставлять рядовых воинов выполнять их обязанности. Военачальники же могли спокойно сосредоточиться на обдумывании плана сражения. И вот, разбившись на пары — один прикрывает щитом, другой колет, — викинги тронулись в неторопливый обход, не ленясь дважды, а то и трижды потрудиться, чтобы едва дышащий англичанин не успел напоследок сквитаться с врагами. А за этими парами двигались собиратели добычи с разверстыми мешками, делая пока предварительную часть работы: полностью они разденут мертвецов чуть попозже, а пока необходимо снять с них все самое ценное и бросающееся в глаза. На ладьях же корпели над ранеными лекари.

При всем этом викинги не спускали глаз со своего вождя. В любой миг с уст его мог слететь свирепый вопль. Ибо, уверовав в победу, любой военачальник пойдет до конца.

«Мышеловка не сработала, — размышлял Ивар. — Что-то им помешало. Может, лень было шевелить с утра задницей. Или где-нибудь в трясине увязли…»

Набросив шлем на острие копья, он несколько раз потряс им в воздухе. И не успел он опустить руку, как из засады, устроенной вниз по течению, покатилась на англичан дикая волна наездников, нещадно колотящих в бока своих скакунов и слепящих врага стальным блеском наконечников пик, шлемов и кольчуг. Мерсийцы, уже готовые признать свое поражение, прищурились, завопили и припустили без оглядки. «Экие дурни, — подумал Ивар. — Ведь даже сейчас их шестеро на одного верхового Хамаля! Встать бы им сейчас поплотнее, построить два-три ряда, они бы от них живого места не оставили, да и мы бы помочь не успели… А если б даже мы пошли вперед всей ватагой, то они бы здесь же, у берега, нас всех до одного порешили». И однако, увидав катящийся на них вал конных викингов, англичане, похоже, не желали утруждать себя исчислениями.

При всем при том атака эта, на которую Ивар отпустил Хамалю всех лошадей, каких только возможно было поставить под седло, вовсе не имела целью беспорядочное истребление первых попавшихся. Теперь, когда враг побежал, пришло время охоты на главных действующих лиц. Падение армии должно было стать падением королевства. Вот почему, завидев, как пятьдесят викингов на самых норовистых скакунах забыли и думать об атаке и устремились наперерез златоголовому всаднику, вместе со своей конной свитой во весь опор уносящемуся к краю небосвода, Ивар вполне их одобрил. Другая группа обрушилась в это время на неповоротливые телеги и фуры, которые не могли состязаться в скорости с преследователями. Наконец, третьи все с той же бешеной скоростью устремились вверх по склону, желая поскорее очутиться в лагере врага и удивить своим появлением тех, кто в этом лагере оставался; ибо ясно было, что лагерь, невидимый с этой стороны кряжа, находится всего в нескольких сотнях ярдов по другую его сторону.

Теперь пришла пора включиться в дело самому Ивару. Пора отхватить себе кусок пожирнее. Пора позабавиться. Ивар чувствует, как клокочет в гортани восторженный зуд. В случае с Эллой ему отравили все удовольствие. С Эдмундом все прошло как нельзя лучше. С Бургредом он тоже не подкачает. Убивать королей — это несравненное удовольствие. Что же потом? А потом его ждет встреча с одной шлюшкой — а может статься, и леди, — так или иначе, с одним бледным и нежным созданьицем. Не заметить ее нельзя. Ну а чуть позже, когда лагерь начнут разносить по частям, когда на каждом углу будут кого-то резать или насиловать, за ней уже нельзя будет уследить… И он получит не ту девицу, которую выкрал у него Сигвардссон. Нет-нет, совсем другую. Но всему свое время.

Ивар отступил на шаг, не торопясь обошел оползень из внутренностей, расстающихся с исполосованным телом, поправил шлем на голове и взмахнул щитом. Поджидавшая этого мига армия, которая уже успела покончить со сбором первого урожая своей победы, ответила гулким коротким эхом и тронулась с места. Они шли вверх по склону, перешагивая и наступая на мертвецов, павших от их рук или сраженных залпами смертоносных онагров. Когда настал черед, клинья войска начали притупляться, пока не перемешались друг с другом; наконец армия построилась в одну гигантскую линию длиной в четыре сотни ярдов. В спину им смотрел небольшой наряд корабельной стражи, заблаговременно назначенный Иваром.

Тому же занятию, за рощей, расположенной в миле вверх по течению, поневоле предавалась многочисленная, но подавленная, изнывающая от своего бессилия Армия Пути, в которой уже вовсю закипали страсти вокруг темной личности ее вожака.

— Мы больше не можем позволить себе проволочек, — твердил Торвин. — Надо раз и навсегда получить точный ответ. И сделать это прямо сейчас.

— Да ведь в войске и так уже царит смута, — возразил Гейрульф, жрец Тюра. — А если люди увидят, что ты, Торвин, оседлал коня и умчался куда-то, не говоря ни слова, — их уже никто не заставит взять оружие в руки.

На такое возражение Торвин замахал руками, как на докучливую муху. Они сидели в своем обнесенном рябиновыми гроздьями капище; как и прежде в подобных случаях, к копью Одина и костру Локи были допущены только жрецы Пути. А это означало, что разговор обязательно затронет темы, не предназначавшиеся для ушей непосвященных.

— Вот этими-то отговорками мы и потчевали себя! — вскричал Торвин. — Каждый раз находилось какое-то оправдание, чтобы не подумать о главной загадке. А ведь ответ на нее получить мы могли уже год или два назад, как только начали смекать, что он не случайно тогда о себе сказал: «Я пришел с Севера»… Что же мы делали? Начали расспрашивать его самого, его друга, ярла Сигварда, который был уверен, что он — его отец! А когда понимали, что правдой здесь и не пахнет, опускали руки… Но настала пора во всем разобраться. Когда мальчишка отказывался надеть на себя амулет, я успокаивал себя тем, что он всегда успеет это сделать, что впереди еще целая вечность. Когда он бросил армию на произвол судьбы и отправился красть себе девку, мы с вами сказали себе — дескать, он ведь еще мальчишка. Потом он делает вид, будто намерен вести армию в бой, а потом делает так, что у армии этой опускаются руки… Чего еще нам от него ждать? Давайте, по крайней мере, к этому подготовимся. Надо знать: действительно ли он — дитя Одина? А если да, какую сущность своего отца он воплотил? Одина — Прародителя Живущих, Отца богов и воинов? Или Одина — Сеятеля Зла, бога висельников, предателя воинов, который призывает к себе героев только с тем, чтобы они порадели для осуществления его замыслов?! Не случайно ни один средь нас не осмелился взять себе в покровители Одина, не случайно число жрецов его во всем Пути можно сосчитать на пальцах. Если ж таково его происхождение, мы обязаны это знать. Но может случиться, что это не так. Ведь, помимо Прародителя Живущих, своими приходами в мир известны и другие боги…

Торвин многозначительно повел головой в сторону неумолчно потрескивавшего костра.

— Вот почему прошу я вас разрешить мне исполнить то, что стоило сделать уже давным-давно: отправиться к его матери и получить ответ от нее самой. Мы знаем с вами, в какой деревне она живет, — отсюда до тех мест будет не больше двадцати миль. Если мать его окажется на месте, я все узнаю. И если ответ будет тот, какого мы с вами страшимся, то послушайте меня — мы должны будем гнать его от нас поганой метлой, пока с нами не приключилась великая беда! Вы помните предостережение, которое послал нам Виглик?!

Воцарилось долгое молчание. Первым заговорил Фарман, жрец Фрейра.

— Предостережение Виглика я помню хорошо, Торвин, — сказал он. — И я сам боюсь вероломства Одина. Однако прошу тебя задуматься вот над чем: не обрекают ли Один и его подручные воинов и людей на тяжкую участь только ради того, чтобы уберечь их от еще более тяжкого зла…

И он, в свою очередь, устремил пронзительный взгляд к костру.

— Вспомни, когда мальчишка был твоим учеником, я встретил его в Ином мире в кузне Вёлунда. Но мне довелось увидеть там нечто гораздо худшее… Ибо то было отродье Фенриса, внук Локи. Поверь мне, Торвин, если бы ты побывал в Ином мире и мог сравнить своего ученика с внуком Локи, ты бы никогда впредь не стал бы их путать, никогда бы козни одного не принял за коварство другого…

— Я не спорю, — сказал Торвин. — Но согласись и ты, Фарман: идет война между богами и гигантами, между Одином и Локи. Редко ль бывает, что даже в тех войнах, что проходят на наших глазах, одна воюющая сторона ничем не отлична в повадках своих от врагов?..

Один за другим жрецы закивали головами. Последними это сделали Гейрульф и Фарман.

— Решено, — сказал Фарман. — Отправляйся в Эмнет, разыщи его мать и спроси у нее, от кого она прижила такого сына…

И тогда впервые заговорил Ингульф, великий знахарь, жрец Идуны:

— Ты можешь сделать одно доброе дело, Торвин, когда отправишься в Эмнет… Захвати с собой англичанку Годиву. Она по-женски поняла то же, что и мы с вами. Он пожелал спасти ее вовсе не из-за какой-то любви. Она понадобилась ему как приманка. Плохо, когда человек узнает про себя такое…

Сквозь застившую сознание пелену, еще в те минуты, когда беспомощно сотрясалась его изнемогающая утроба, и чуть позже, уже придавленный собственной слабостью к постели, Шеф улавливал кое-какие свидетельства начавшихся раздоров среди его сподвижников. Был момент, когда Альфред попытался обнажить меч против Бранда, с чем последний справился со скоростью могучего пса, отметающего в сторону докучливую шавку. Потом Торвин, кажется, умолял остальных разрешить ему какую-то поездку… И все же по большей части он мог отдавать себе отчет только в том, что какие-то заботливые руки поднимают его, перекладывают с места на место, подносят ему питье, ждут, пока иссякнут очередные позывы. То были руки Ингульфа и Годивы. А вот Ханд, похоже, устранился от ухода за другом: боясь, как успел подумать Шеф, что при виде последствий своего поступка ему может изменить беспристрастность лекаря.

Теперь, когда сгущалась темнота, Шеф чувствовал себя уже гораздо лучше. Блаженная истома переполняла тело. Мгновение, и он заснет. А проснется бодрым, готовым действовать…

Но сначала должен прийти сон.

Когда же это произошло, стало ясно, что его будет воротить с души так же, как выворачивала наизнанку его внутренности тухлая и заплесневелая мертвечина Ханда.

Он двигался вдоль узкой горной протоки, со всех сторон теснимой исполинскими скалами. Стояла непроглядная тьма. Дальше чем на пять-шесть футов видимости не было, и он двигался почти на ощупь. Где-то на немыслимой высоте края скалы черными клыками вгрызались в сероватый лоскуток неба. Он двигался вперед, следя за каждым своим движением: стоит один раз споткнуться, неправильно опустить ногу, и его похоронит под собой камнепад… Или он окажется один на один с существом, с которым может тягаться кто угодно, но только не смертный.

В руке его тускло поблескивает клинок. В клинке этом притаилась страшная колдовская сила: он сам, помимо воли хозяина, способен нанести смертельный удар. И вот сейчас он исходит мелкой дрожью в руке Шефа и при этом тихонько позвякивает, будто бы поминутно стукается о поверхность камня. Он, впрочем, догадывается, что все надо делать тихо. Звуки эти предназначены только для ушей хозяина. К тому же они наверняка тонут в громыхании потока, мчащегося по дну ложбины. Меч жаждет крови, но будет хранить свое нетерпение в тайне.

И как часто бывало раньше, сделав несколько движений, ощутив дыхание своей новой плоти, Шеф начинает понимать, какое обличье уготовано ему грезой. На сей раз он был настоящим великаном, широкоплечим и толстоногим; руки же в запястьях были столь огромны, что вздымались над золотыми браслетами, которыми были унизаны, а весили столько, что оставалось дивиться, каким образом они сохраняют подвижность.

И этот самый великан сотрясался сейчас от ужаса. Даже дышал он поспешно, порывисто — не потому, что спешил одолеть подъем, а потому, что был подгоняем страхом… В желудке же словно образовалась пустота, в которой гуляли сквозняки. И ощущения эти сами по себе служили источником страхов, ибо великан испытывал их впервые. Он не знал, что с ним происходит, он даже не знал, как это назвать. Смущая его, они не могли заставить его развернуться и пойти в обратную сторону. Ему неведомо было, как можно отказаться от раз начатого дела, не попытавшись довести его до конца. И однако свершения, подобного тому, которое ему предстояло, не знала вся его предыдущая жизнь и не будет знать вся последующая… И вот теперь он упорно крался вдоль горного потока, он держал наготове обнаженный меч, он знал, что уже недалеко то место, в котором он устроит засаду… Хотя при мысли о том, что будет он лицезреть, выскочив из этой засады, сердце его сжималось в хлипкий комочек.

Вернее же всего, ничего лицезреть он не будет. Даже он, Сигурд Сигмундссон, чье имя будут воспевать поэты до скончания веков, не сможет заглянуть в лицо того, кого возжелал повергнуть.

За поворотом одна сторона теснины вдруг исчезала; на ее месте всюду разбросаны были беспорядочные груды щебня; казалось, какому-то чудовищу в железном панцире невтерпеж было спуститься к водостоку, и оно обрушило, растерло скалу, навалившись на нее своею страшной тушей. Дойдя же до этого места, Сигурд встал в землю как вкопанный: путь ему преграждала невидимая стена неизъяснимой вони. Так смердят останки мертвецов, в течение двух недель со дня битвы пролежавшие на летнем солнцепеке. Однако эта вонь отдавала также копотью, пожарищем; кроме того, в нос било еще какой-то дрянью, так что казалось, стоит кому-то высечь искру, и сам запах обратится в пламя…

То был запах огромной змеи, дракона. Пожирателя зари, что обращает в тлен все живое, прыская в него своим ядом. Злобное чудовище, ползающее по земле на брюхе. Безногое…

Отыскав наконец в нагромождении камней желанную щель, герой понял, что не будет корить себя за поспешность. Ибо выяснялось, что дракон безногим был лишь для тех, кто следил за его перемещениями издали. Из-за каменной своей засады до героя доносилось теперь громоподобное шарканье, которому вторили столь же оглушительные звуки, когда вслед за одной из конечностей волочилось вперед драконье брюхо. Молва гласила, что брюхо у него кожаное. Лишь бы это оказалось так!

Герой попробовал замереть, лежа на спине, потом передумал и быстро принял новое положение. Теперь он приник к земле одним боком так, чтобы следить за продвижением чудовища, оперся на левый локоть, правую же руку с мечом осторожно отвел назад, выпростав ее вдоль туловища. Теперь верхняя часть его головы и, главное, его глаза, оказались вне прикрытия. Пустяки, он примет меня за камень, твердил себе Сигурд. Ничего другого ему не оставалось: даже он, неустрашимый Сигурд, мог лишиться последних остатков мужества, если бы продолжал лежать и ждать, когда дракон перешагнет — или не перешагнет — его тело. Нет, он должен его видеть.

И вот наконец в серой мгле замаячила огромная голова. Поначалу ему казалось, что разверзлась каменная порода. Но голова продолжала колыхаться; когда же чудище подползло ближе, оказалось, что череп его и гребень поверх чешуи беспрерывно колышутся. Все ближе становилось зловещее шуршание набитого живой добычей обрюзгшего брюха. Тусклый блик со звездного неба неожиданно выхватил ступню, застывшую на мгновение на каменной глыбе. Вглядевшись в эту ступню, герой едва сам не превратился в камень. Четыре сустава, каждый размером с человеческое бедро, выпирали один из другого, словно щупальца рыбы-звезды; бородавчатые и шишковатые, как жабья спина, они истекали слизью и внушали уверенность, что одного прикосновения к ним будет достаточно, чтобы умереть от ужаса. Герою же хватило духу, чтобы прильнуть к земле. Сердце его зашлось от неизвестной доселе жути. И однако любое движение теперь обречет его на верную гибель. Он мог уповать только на свое сходство с камнем.

Заметит ли его чудовище? В любом случае, да. Оно двигалось прямо на него, ленивой поступью перенося лапы на гигантские расстояния. Наконец правая лапа оказалась всего в десяти ярдах от его головы; левая же опустилась на выступ, прикрывавший его убежище. Нужно во что бы то ни стало дождаться, когда брюхо окажется над головой, пронеслось в наполовину застывшем сознании. Дождаться. Ибо здесь чудище свернет к протоке. А когда он услышит над головой урчание жидкости, настанет миг удара.

Проговаривая все это, он вдруг увидел, что голова чудища замерла всего в несколько футах от его собственной. Мгновение — и он увидел то, о чем не смог поведать еще ни один смертный. То были его глаза. Они были совершенно белыми, как заплывшие от бельм глаза старухи. И при этом они излучали слепящий свет, шедший откуда-то изнутри.

И тогда герой понял, чего он на самом деле страшился. Нет, не того, что безногая — бескостная — гадина сожрет его. После того, что он испытал, такую смерть он принял бы с радостью. Он страшился того, что чудовище заглянет ему в глаза. А потом остановится. И, не желая торопить события, заведет с ним беседу. Оно всегда успеет наверстать свое…

Дракон замер, так и не опустив занесенную ступню. И посмотрел на человека.

Истошно вопя, Шеф скатился с ложа на землю. Первым делом он увидел глаза — три пары внимательных, удивленных, преданных глаз. И нашлись среди них те, в которых мелькнула искра понимания.

— Ты что-то… видел? — спросил Ингульф многозначительно.

Шеф запустил руку в слипшиеся от пота волосы.

— Я видел Ивара. Бескостного. Я видел его оборотную сторону.

Слишком самолюбивые для того, чтобы явно выказать свою тревогу и беспокойство, воины наблюдали за Иваром исподтишка, уголком глаза, однако ежеминутно спрашивали себя, на кого он обратит уже клокотавшую в его груди ярость.

Даже головорезы, прошедшие с ним огонь и воду, даже доверенные лица его братьев в одну минуту могли быть брошены на съедение псам. Сам Ивар замер в резном кресле, доставшемся ему из обоза короля Бургреда, судорожно сжимая в правой руке кубок с элем, который он время от времени макал в огромную королевскую бадью, и наверчивал на левую руку золотую диадему, что еще совсем недавно украшала голову мерсийского монарха. Сама же голова, нанизанная на пику, стала лишь одним из украшений весьма своеобразного частокола, которым викинги решили обнести лагерь своих врагов. Оттого-то и не находило себе покоя Иварово сердце. Судьба опять провела Рагнарссона.

— Конечно, плохо, что так получилось, — говорил ему верный Хамаль. — Мы хотели взять его живьем, как ты потребовал… Но он дрался как поднятый из берлоги медведь. Сначала отбивался сидя на лошади, потом уже стоя на ногах. Да мы и такого живым бы взяли, но он вдруг за что-то зацепился, полетел вперед головой и нарвался прямо на меч…

— И чей же это был меч? — мирно осведомился Ивар.

— Мой, — сказал Хамаль, и сказал неправду. Если бы он назвал имя мальчишки, который проткнул Бургреду брюхо, Ивар бы немедля выместил на том бушевавшую в нем злобу. У самого Хамаля была надежда выжить, на которую он не слишком уповал — даже принимая во внимание все его прежние заслуги. Однако Ивар некоторое время молча изучал его лицо, затем бесстрастно процедил: «Лжец, и гадкий в придачу» — и заговорил о другом.

Никто не усомнился в том, что Ивар не позабыл о случившемся. Живописуя подробности одержанной победы — пленные, добро с поля боя, небывалый улов в лагере, золото, серебро, женщины, запасы съестного, — Дольгфинн измаялся в ожидании разосланных по всему лагерю добытчиков наживы. Обнюхайте каждую палатку, напутствовал он их, раскидайте каждую постель. Выбросьте пока из головы женщин, вы еще до наступления ночи успеете вдоволь порезвиться. Но во имя самого Рагнара Волосатой Штанины, найдите его сыночку какую-нибудь игрушку. Или назавтра вместо жаворонков он прикажет поварам приготовить на жаркое нас с вами.

Неподвижные глаза Ивара вдруг чуть скосили в сторону. Дольгфинн отважился проследить за его взглядом. Ого! Кажется Греппи с мальчиками старались не напрасно… Но только, во имя Хель, повелительницы Преисподней, что же это такое они катят?!

То был ящик. С торцевой стороны к нему были прилажены колеса. Поэтому его можно было толкать вперед. Ни дать ни взять — гроб на колесиках. И пусть для гроба ящик маловат, тело в нем все же есть. Дюжина гогочущих викингов подтолкнула ящик к ногам Ивара и поставила его торчком. Изнутри на Рагнарссона смотрело живое лицо с беспокойными глазами. То и дело облизывал губы язык.

Ивар не спеша поднялся, в первый раз за этот вечер выпустил из рук диадему и подошел вплотную к Вульфгару.

— Так-так, — промолвил он наконец. — А что, совсем неплохо сработано. Правда, кажется, не моя рука… Во всяком случае, лица я этого не помню. Скажи мне, хеймнар, кто это над тобой постарался?

Бледное лицо со странно живыми, алыми устами задержало взгляд на Иваре. Но уста так и не разомкнулись. Один из викингов шагнул вперед, вытер нож о штанину и занес его над Вульфгаром, готовый по приказу вождя выскоблить тому глаз или отсечь ухо, но Ивар остановил его взмахом руки.

— Думай, что ты делаешь, Клегги, — внушительно произнес он. — Неужели ты надеешься этим запугать того, кто уже столько всего потерял? Глазом или ухом меньше — велика ли важность?.. А ты все-таки ответь мне, хеймнар. Ты ведь и так мертвец. Мертвец с того часа, когда кто-то тебя пометил. Скажи, кто это был? Может, и мне этот человек неприятен так же, как тебе?

Ивар продолжал говорить по-норвежски, но выговаривал слова четко и внятно, так что англичанин смог уловить знакомые сочетания.

— Это сделал ярл Сигвард, — ответил Вульфгар. — Ярл с Малых островов, так они его называли… Но мне хочется, чтобы ты кое-что зарубил себе на носу. То, что со мной сделал Сигвард, я в точности исполнил с ним. Нет, не в точности — с большей выдумкой. Он достался мне в болотах близ Эли — если ты и впрямь Рагнарссон, ты хорошо должен помнить это место. Я обтесал его, как полено, — он смог умереть только тогда, когда ножу не над чем было больше работать. И знай: что бы ты сейчас со мной ни сделал, только осрамишься…

Он вдруг изрыгнул из себя плевок, плюхнувшийся прямо на сапог Ивару.

— И такая кончина уготована всем вам, безбожным варварам! Мне же это будет великим утешением. Ибо умирать вы будете в страшных муках. Для вас уготована одна прямая тропа — навечно жариться в Преисподней… А я буду взирать на вас из Neorxna-wang, из Долины Праведников, и радоваться тому, как исходят волдырями ваши тела. Вы же будете умолять меня дать вам сделать крошечный глоточек эля из моего кубка, чтобы на мгновение увлажнить иссохшую гортань. Но и я, и Бог скажем вам «нет».

Вульфгар не сводил с Ивара своих голубых глаз, упрямо выдвинул вперед нижнюю челюсть. А Ивар вдруг задрал голову и громко расхохотался, затем словно вспомнил о кубке, что держал в правой руке, и осушил его до последней капли.

— Ладно уж, — сказал он, — если ты решил так сурово со мной обойтись, я отвечу тебе так, как учат ваши христианские книги: отплачу тебе добром за зло!.. А ну-ка, бросьте его в эту бадью!

Поскольку викинги, похоже, оторопели от неожиданности, Ивар сам нагнулся и перерубил лямки, крепившие туловище и культи Вульфгара. Следующим движением он ухватил его за перевязь, вытащил из ящика и, в три могучих шага преодолев со своим грузом расстояние, отделявшее его от королевской бадьи с элем, свалил хеймнара внутрь. Оказавшись в бочонке в четыре фута высотой, до краев заполненном сотней галлонов пива, Вульфгар заметался, запрыгал как поплавок, заколотил по поверхности останками своих конечностей, поскольку нижние культи, по-видимому, не доходили до дна бочки.

Ивар возложил руку на голову Вульфгара и оглядел присутствующих взглядом учителя, собирающегося показать несколько наглядных опытов.

— Ответь мне, Клегги, — произнес он, — чего более всего боится человек, которого так изувечили?

— Беспомощности…

Ивар надавил на голову.

— Пусть вдоволь налакается! А то он все надеется на свою загробную жизнь… Но ведь лучше все делать заранее, коли есть возможность.

Несколько викингов покатились со смеху. Кое-кто кликнул приятелей. Дольгфинн изобразил на лице ухмылку. Ни особой доблести, ни славы в том, что происходило, он не видел. Тем более — drengskapr. Одна надежда, что это утешит сердце Ивара…

— Дай ему выплыть! — крикнул он. — Может, он теперь смилостивится над нами и угостит глоточком эля, когда прибудет на Небеса…

Ивар сгреб мокрые волосы Вульфгара и приподнял его голову над краем пены. Тараща подернутые ужасом глаза, хеймнар бешеными хрипами втягивал в себя воздух. Похоже, Ивар заставил его пожалеть о кичливых посулах. Наконец хеймнар перекинул одну из культей поверх края бадьи и попытался лечь на него грудью.

Неторопливыми движениями Ивар сбил культю, спихнул хеймнара и пристально посмотрел в его глаза, на сей раз — как лекарь в глаза больному. Потом удовлетворенно кивнул и еще раз надавил на голову.

— Вот теперь ему стало страшно… — пояснил он стоящему рядом Клегги. — Он еще попробует с нами поторговаться, вот увидишь. Не нравится мне, когда они перед тем, как издохнуть, норовят меня унизить. Нет уж, пусть сами расквасятся…

— Да все они в конце концов сопли распускают! — довольно скаля зубы, произнес Клегги. — Точно как бабы…

Ивар рывком погрузил голову еще глубже.

Шеф повертел в руке предмет, переданный ему Уддом. Он находился в обществе соотечественников: то были освобожденные рабы — и катапультеры, и воины с алебардами. Отдельной группкой стояли люди, набранные Уддом для воплощения его замысла. Они-то и выковали полоски гнущейся стали.

— Видишь, господин, — сказал Удд. — Мы сделали, что ты нам велел. Вот пластинки — каждая длиной в два фута. Ты сказал нам — попытайтесь устроить из них луки. Мы сделали на обоих краях надрезы, приладили тетиву. На тетиву пустили нити из скрученных кишок — надежней не бывает!

Шеф кивнул.

— Только натянуть ее вы не сможете…

— Твоя правда, господин. Не сможем, да и ты не сможешь. Но мы тут маленько пораскинули мозгами, и Сакса, — Удд кивнул в сторону одного из своих помощников, — тогда сказал: человек, который горбом своим на хлеб зарабатывал, знает, что ноги у него сильней, чем руки… Тогда обтесали мы несколько штук деревянных колодок, пропилили на них спереди скрещивающиеся пазы, пропустили в них пластины и закрепили их клином. На другой стороне колодок приладили собачки, вроде тех, которые уже делали на вращательницах наших… А потом мы установили с краю колоды такую железную петлю… Вот попробуй сам, господин. Сунь сюда ногу.

Шеф всунул ногу в петлю.

— Теперь захвати обеими руками тетиву, упрись покрепче ступней и тащи тетиву на себя… Тащи, пока не зацепишь за собачку.

Шеф поднатужился и потянул тетиву. Она поддалась, повинуясь его усилию — мощному, но не на пределе его возможностей. Хилая команда не смогла сделать верную поправку на мускулы воина, тем более такого, который качал их долгой работой в кузне. Зацепившись за собачку, гнусаво загудела тетива. Шеф убедился, что в руках у него действительно лук, — но только его надо держать поперек тела стрелка, а не как обычный деревянный лук.

Один из мастеров Удда, ухмыляясь, протянул ярлу короткую стрелу: короткую, поскольку сталь поддалась всего на несколько дюймов, не на полдлины руки, как полагалось бы тетиве деревянного лука. Шеф уложил стрелу в шероховатый желоб, выдолбленный в верхней части деревянного бруса. Круг стоявших перед ним людей разомкнулся, и ярдах в двадцати от себя Шеф увидел ствол дерева.

Он выровнял лук, прицелился, непроизвольно стремясь уловить цель в зазор между оперением стрелы, и надавил на собачку. Отдачи, знакомой ему по выстрелам из крупных образцов, на сей раз не последовало. Не было и уносящейся ввысь черной молнии. Стрела с шипением рассекла воздух и вошла в дерево точно посередине ствола.

Шеф подошел к мишени, ухватился за стержень стрелы и принялся ковырять и колупать им дерево; наконец с десятой попытки стрела выскочила из отверстия целиком, не надломившись.

— Совсем неплохо, — проговорил Шеф, — но и хвалить вас особенно не за что… По-моему, луки эти бить будут не дальше, чем обыкновенные охотничьи. Для войны они не сгодятся.

Обмерев от стыда и ужаса, Удд принялся было тихо оправдываться; Шеф знаком прервал этот лепет раба.

— Перестань, Удд. Мы же все тут ученики. Я тебе это докажу. Вот сейчас перед нами новая вещь. Никто в мире до нее не додумался. Скажи-ка мне, а чья в том заслуга? Саксы, который просто напомнил тебе, что ноги сильнее, чем руки? Или твоя — это ведь ты первый рассказал нам, как твой хозяин ковал стальные пластины? А может быть, моя, потому что это я велел тебе изготовить лук из гибкой стали? Или все-таки племени Ромула, которое изобрело катапульты со вращением и положило начало всему остальному? Получается, что ничьей заслуги в отдельности тут нет. Получается, что мы ничего не изобретали, мы просто воспользовались старым знанием, почерпнув его от самых разных людей, которые сами когда-то почерпнули его. Что же до лука… Нам нужно добавить ему мощи. Пусть он перестанет называться луком, но натяжение тетивы необходимо удвоить. Может, кто-то скажет мне, как этого добиться?

Понурое молчание прервал Озви, старшина команды катапультеров.

— Ну, коли ты так рассудил, господин, то дело здесь ясное. Как обычно делают, когда что-то тяжелое поднять нужно? Ставят ворот, натягивают лебедку. Как норвежцы, скажем, когда корабли свои грузят. Да нам и покороче лебедка сгодится. Крепим ее к поясу, один конец наматываем, другой конец крючком цепляем за тетиву — натягивай сколько душе угодно!..

Шеф отдал устройство Удду:

— А вот тебе и ответ, Удд. Собачку передвигай вверх по колоде, пока сталь будет гнуться. Приладь к каждому такому луку небольшой ворот с лебедкой. А как закончишь и увидишь, что вещь работает исправно, начинай ковать сами луки — и чтобы пустить в дело все пластинки! Возьми себе столько людей, сколько понадобится…

Викинг, что в эту минуту прокладывал себе дорогу в толпе, не смог побороть чувства брезгливости при взгляде на ярла, который, казалось ему, якшается с недоносками. Сам он прибыл в Норфолк совсем недавно, этим летом, взбудораженный, как и вся его родная Дания, молвой о необыкновенных достижениях этого правителя, о достатке и процветании его земли, о падении Рагнарссона. Все, что до сих пор видел викинг, — это как ярл выводил на бой свое войско. Бой, который для него закончился, не успев начаться. А теперь он стоит и молотит языком с этими трэлями, как с равными. Сам викинг был верзилой под шесть футов, весу в нем было не меньше двух сотен фунтов, такой бушель с пивом поднимет и левой, и правой — на выбор. «Нечего сказать — хорош ярл! — дивился теперь викинг. — С воинами он перетолковать не хочет, зато с мелюзгой всякой лясы в охотку точит. С такими, как он, skraelingjar, не видать побед, как собственного носа».

Вслух же он громко, без обиняков рявкнул:

— Господин, тебя хочет видеть Совет.

Выполнив поручение, он развернулся и, не добавив ни слова, загромыхал своими сапожищами в обратном направлении.

Собравшись с духом, Озви решился произнести вслух то, что занимало его и всю армию.

— Дадим мы недругу бой, господин? Ведь нужно же когда-то нам найти управу на Ивара! И если б ты ему помял косточки прямо завтра, мы бы не возражали…

Шеф не мог не заметить упрека, но пропустил его мимо ушей.

— Если очень хочется, дать бой — дело нехитрое, Озви. Вопрос в том, готов ли ты к нему.

Стоило Шефу переступить порог шатра, где в этот раз разместился Совет Армии Пути, его словно окатили ледяной водой из ушата. Собравшиеся — включая Альфреда, всех членов Совета в лице Бранда, Ингульфа, Фармана, других жрецов и Гудмунда, а также представителей всех подразделений армии — разглядывали его с нескрываемой неприязнью.

Он занял свое место, привычным жестом нащупывая под правой рукой скипетр-точило.

— А куда подевался Торвин? — спросил он.

Фарман открыл было рот, но осекся, услыхав яростный глас юного короля Уэссекса. Тот уже освоил корявый англо-норвежский жаргон, нашедший пристанище при дворе ярла.

— Один человек, два человека — не в счет. Мы тут решаем то, что не откладывают. Мы и так потеряли кучу времени.

— Вот-вот, — загромыхал со своего места Бранд. — Знаешь, когда на хуторе живешь, можно просидеть всю ночь в курятнике, ждать, когда наседка яйца снесет… А утром выходишь на воздух, глядь — всех гусей лисица за ночь загрызла!

— И кто же эта лисица? — спросил Шеф.

— Рим! — воскликнул Альфгар, вскакивая на ноги и обводя пылающим взглядом собравшихся. — Рим, Церковь, о которых мы как-то забыли! Ты отобрал у них земли, я грозил лишить их всех доходов, и они натерпелись страху. Сам Папа перепугался.

— И что из этого?

— А то, что на английский берег высадились десять тысяч латников! И есть среди них франкская конница в броне — слыхал о такой? Ведет их король Карл. У всех поверх доспехов и плащей нашиты кресты. Они всем говорят, что пришли защитить Церковь от посягательств язычников… Но как смеют они заикаться о язычниках?! Это мы, англичане, уже сотни лет сражаемся с язычниками! Мы, англичане, ежегодно посылаем в Рим лепту св. Петра, ибо хотим явить доказательство нашей верности. Я сам, — Альфред едва не задохнулся от переполнявшей его обиды, — я сам был отослан отцом своим в Рим, к покойному Папе Льву! Я был тогда еще мальчишкой, но Папа даровал мне титул его консула. И однако за несколько сот лет мы не дождались от Священного престола ни единого пенни, ни единого солдата, дабы поддержать наш отпор нашествию язычников! Но как только оказалась под угрозой церковная собственность, Папа Николай шлет сюда целую армию!!!

— Но ведь армия эта будет воевать с язычниками… Не исключено, что и с нами. Но только не против тебя.

Краска бросилась в лицо Альфреду.

— Ты забыл о том, что епископ Даниил отлучил меня от Церкви. Мои же лазутчики сказывают мне, что эти воины с крестом на пузе твердят направо и налево, что в Уэссексе, дескать, нет короля и требуют признать сюзереном Карла… А пока мои подданные будут раздумывать, они успеют очистить каждый шайр до последней нитки! Считается, что они пришли сюда воевать с язычниками. Но грабят и насилуют они только христиан!

— Чем же мы можем помочь тебе?

— Мы должны немедленно выступить и ударить по армии франков прежде, чем она обескровит мое королевство… Епископ Даниил либо мертв, либо скрывается в укромном месте, да и его мерсийские сторонники разбрелись по своим норкам. Мой королевский титул отныне не осмелится оспорить ни один англичанин. Верные мне ольдермены и таны уже сейчас сплачиваются. Я могу поднять всех рекрутов Уэссекса, со всех шайров без исключения. И если, как утверждают некоторые языки, лазутчики мои преувеличили силы врага, то я смогу сразиться с ним равным числом. Но верьте мне: я готов сражаться с франками любым числом! И все же, ярл, я буду безмерно признателен тебе, если решишь оказать мне помощь.

Он вернулся к своему креслу и принялся напряженно озираться по сторонам, желая знать, встретила ли его речь поддержку.

Никто, однако, не произнес ни слова. Наконец Бранд изрек лишь единственное:

— Ивар…

Все взгляды обратились к Шефу. Возложив свой оселок на колени, он так и не нарушил молчания. Тяжелый приступ оставил после себя бледное и исхудалое лицо с жутковатыми выступами скул и сморщенной плотью вокруг похожей на воронку глазницы. «Знать не знаю, что у него на уме, — подумал Бранд, — но если правда, как говорит тот же Торвин, что в сновидениях душа его целиком выходит из тела, то хотел бы я знать, почему этого тела с каждым видением становится меньше…»

— Итак, Ивар, — наконец промолвил Шеф. — Ивар и его машины… Мы не вправе отмахнуться от них и бросить все силы на юг. Ибо Ивар теперь укрепится. Мерсийцы остались нынче без своего Бургреда, но они поспешат выбрать себе нового короля, чтобы тот поскорее заключил мировую с Иваром и спас бы королевство от разорения. Ивар согласится, зато разживется у них и деньгами, и людьми — как в свое время позаимствовал у Йорка его серебро и науку. Не своим же умом он дошел до этих машин… А значит, мы должны дать ему бой. Это будет мой бой с Иваром. Я знаю, что мы с ним две нити одного спутанного узла, и, чтобы развязать его, одну из них придется разрезать… Что же до тебя, король… — Скипетр тем временем перекочевал в левую руку Шефа. Свирепые лица вперили в ярла свой властный и непреклонный взор. — На твоих плечах лежит забота о твоем народе. Не лучше ли тебе покинуть нас, собрать войско и повести его против твоих врагов? Каждому из нас суждено пройти через свою битву. И каждый будет сражаться в ней так, как научился. Пусть же христиане бьются с христианами, а язычники — с язычниками! А потом, если на то будет общая воля твоего бога и наших богов, мы вместе поведем эту страну к процветанию.

— Быть по сему, — промолвил Альфред, и кровь снова хлынула ему в лицо. — Я сейчас же соберу людей и выступлю часом позже.

— Отправляйся с королем, Лалла, — приказал Шеф старшине отряда алебардщиков. — Ты тоже, Озмод, — обратился он к командующему катапультерами. — Проследите, чтобы король не имел недостатка в лошадях. Путь у него не короткий.

Оставшись с их уходом единственным англичанином в Совете армии, Шеф тут же перешел на плавный поток норвежской речи, приправленной галогаландским выговором, что заимствовал он у Бранда…

— Только хватит ли у него умения, чтобы одолеть франков? Расскажи, Бранд, что ты о них слышал.

— Нашего-то умения ему хватит, если он не зря здесь время тянул… По франкам надо бить тогда, когда они не ждут, лучше всего — когда костры погасят. Что там говорить — не выпотрошил ли этот волчара Рагнар, недоброй памяти, в те годы, когда отцы наши молоды были, все барахлишко из их главной крепости? А потом еще обложил короля франкского данью!.. Но если только молодой король вздумает с ними воевать английским умением, когда солнце в зените и герольды раструбили на сто миль вперед о походе… — Бранд недоверчиво фыркнул. — Когда еще жив был мой дед, франками правил великий король Карл — Карл Великий, Шарлеманом они его звали. Он заставил покориться самого Годфрида, короля датского! Франки, если им дать развернуться, всех могут порубать… И знаешь почему? Потому, что они сражаются, не слезая с коней. И вот однажды, как гром среди ясного неба, налетят ястребы в седлах — подпруги подтянуты, волосы на конских бабках заплетены, или как там они их называют… Я, благодарение Тору, не наездник, а моряк — корабли, по крайней мере, на ноги тебе кучу не навалят… Но вот когда такой денек настанет, я бы никому не пожелал встретиться с ними в чистом поле. Если же Альфред захочет воевать с ними по-английски, то он наверняка именно этого дня и дождется…

— С одной стороны — конница, с другой — адские машины, — медленно промолвил Гудмунд. — Есть от чего аппетит потерять…

Члены Совета затаили дыхание, ожидая, чем ярл ответит на эту дерзкую выходку.

— Первым делом займемся Иваром и машинами, — сказал Шеф.

Уже не первый день по изумрудным лугам центральной Англии устало брели два диковинно выряженных человека: Альфгар, танов сын, любимчик одного покойного короля, и Даниил, облаченный в сутану, но лишенный причета епископ. Оба чудом унесли ноги от Иваровых конников после разгрома под Эли, более того, исхитрились сохранить при себе дюжину стражников и запасы денег и съестного, позволявшие им без особых тревог добраться до Уинчестера. Но вот тут-то и обрушились на них невзгоды.

Началось все с того, что однажды на рассвете епископ и Альфгар обнаружили, что лишились даже своего невеликого числом войска: то ли солдаты отплатили хозяевам за поражение в битве со злейшим своим врагом, то ли не желали более выносить грязные присловья Альфгара или взрывы необузданного епископского гнева, но только все до единого исчезли в ночи, захватив все запасы продовольствия, деньги и лошадей. Даниил повел своего спутника к ближайшему церковному шпилю, посулив Альфгару, что как только они предстанут перед местным священником, его епископские регалии смогут накормить их и добыть смену лошадей. До шпиля же им так и не суждено было добраться. В жужжащих как потревоженный улей местах, крестьяне предпочитают не оставаться в своих жилищах, тем более если на дворе лето — они уходят с семьями в леса и строят из веток шалаши. Правда, епископские регалии Даниила не вызвали сомнений у приходского священника; он смог даже убедить свою паству не убивать на месте пару бродяг, более того, добился, чтобы епископу были оставлены самые эти регалии: кольцо, крест, золотая маковка на посохе… Со всем остальным пришлось расстаться, включая, разумеется, оружие и латы Альфгара. После чего, трясясь от холода и страха, три ночи кряду беглецы осушали голыми животами росу на окрестных лугах.

И все же Альфгар, равно как и его единоутробный брат, а ныне — смертельный недруг Шеф, был сыном фенов. Ему ничего не стоило захватить ужей в силки, сплетенные из ивовых прутьев, или поймать в местных топях рыбу на булавку, выдернутую из рубахи, и подтаскивая ее к себе с помощью выпущенной из той же рубахи нитки. Мало-помалу оба перестали лелеять несбыточную мечту об избавлении, все больше полагаясь на свои способности. Наконец на пятый день их мытарств Альфгару удалось выкрасть двух коней из конюшни, охранявшейся одним нерасторопным конюхом, а заодно завладеть его ножом и обильно заселенным блохами одеялом. Дела их, казалось, пошли на лад. Правда, настроения это обоим не прибавило.

Встретив у брода через Ли купца, готового явить большую отзывчивость при виде епископского кольца, они узнали от него о высадке франков. Это уже в корне меняло положение.

— Церковь не оставит в беде своих преданных слуг, — витийствовал Даниил, сверкая раскрасневшимися от усталости и воодушевления очами. — Я знал, что меч ее обагрится кровью язычников. Мне было неведомо, когда это произойдет и где. И вот теперь Господь явил свою силу: богобоязненный король Карл пришел сюда, чтобы очистить эту землю от скверны. Мы же отправимся к нему и поведаем ему свою повесть, расскажем о тех, кто заслужил великую кару, — о язычниках и о еретиках, пошатнувшихся в вере… И тогда нечестивое племя Пути, а также неблагодарные прихвостни Альфреда узнают, что мельницы Господни воистину мелят не скоро, но мелко.

— Куда же ты предлагаешь направиться? — угрюмо спросил Альфгар. Он отнюдь не жаждал отдаться под покровительство Даниила, однако отчаянно сознавал необходимость для себя сблизиться с партией, которой достанется победа в грядущей войне, чтобы наконец обратить раскаленное жало своей мести на заклятого недруга, похитителя невест, — вернее же, человека, который дважды лишил его женщины, и один раз — власти над шайром. По дюжине раз за день вспоминал он, трепеща от стыда, как проснулся, держа в руках березовые розги. Несколько физиономий, скалясь, нависли над ним. «Крепко спал! Ты ничего не слышал? Да у тебя этой ночью женщину увели! Отца твоего, который без ног и без рук, схомутали как следует, а тебя трогать не стали… И ты ни разу так и не проснулся?»

— Франкский флот пересек Узкий канал и причалил к берегам Кента! — воскликнул епископ. — Неподалеку от епископского престола при соборе Св. Августина в Кентербери! Купец сказал, что они поставили лагерь в Гастингсе.

Карл, прозванный Лысым, король франков, переводил взгляд со стен Кентербери, куда он прибыл после утомительного шестидневного объезда будущих данников, на нескончаемую процессию, вышедшую из открытых ворот города с тем, чтобы оказать ему надлежащие почести. В том, что это будет за процессия, сомневаться не приходилось: впереди ее реяли знамена с ликами святых, торжественно звенели благодарственные псалмы, веял дымок от кадил дьяконов. За ними несли кресло с восседавшим на нем седобородым старцем, облаченным в пурпурную мантию и белую сутану, который мог оказаться только одним лицом — архиепископом Кентерберийским, наместником Святой Церкви в Англии. «Любопытно все же, — подумал Карл, — в моем лагере в Гастингсе обретается некто Вульфир, архиепископ Йоркский, который, чего доброго, захочет оспорить у этого старикашки право зваться архиепископом… Надо будет устроить им встречу и посмотреть, как они поладят…»

— А этого как зовут? — обратился он к своему коннетаблю Годфруа, гарцующему рядом на скакуне не хуже того, что был под королевским седлом. Седла же у обоих всадников были глубокие, с высокой передней и седельной луками, а ступни вставлены в стальные стремена.

Годфруа воздел очи горе:

— Его имя Кеолнот. Архиепископ Кантварабюригский… Боже праведный, что за язык!

Наконец процессия достигла места и цели своего назначения. Утихли хвалебные гимны. Носильщики опустили кресло. Старик архиепископ, нетвердой ногой нащупав под собой опору, зашагал к безмолвному, угрожающего вида всаднику, с головы до пят закованному в латы. Он не поскупился на доспехи и для лошади. А за спиной всадника стелется дым. Горят окрестные села.

Архиепископ открыл рот и заговорил. Через минуту король не выдержал, поднял ладонь в железной рукавице и повернулся налево, чтобы обратиться к легату — папскому уполномоченному — Астольфо из Ломбардии, клирику, пока еще не возведенному в епископский сан. Пока.

— Что он такое говорит?

Легат передернул плечами:

— Понятия не имею. Похоже, он решил побеседовать с нами по-английски.

— Попробуй заговорить с ним на латыни.

Из уст легата посыпалась бойкая латинская речь, точнее — наречие, ибо легат произносил слова священного языка, разумеется, так, как могли выговаривать их современные обитатели великого города. Кеолнот, обучавшийся латыни по совсем другим источникам, слушал его, не подавая ни малейших признаков понимания.

— Но не может же быть, чтобы архиепископ не знал латыни! — промолвил наконец король.

Легат вновь пожал плечами.

— Что ты хочешь, государь, это и есть Английская Церковь, — сказал он, не отвлекаясь на попытки архиепископа что-то промямлить в ответ. — Правда, мы не знали, что дела обстоят так худо. Начать с клириков и епископов. Одеваются они не по церковному уставу. Литургию служат по устаревшему чину. Священники во время проповедей переходят на английский, потому что сами не знают латыни. Им хватило даже дерзости перевести слово Господне на свой варварский язык! А их святые! Можно ли испытывать благоговение, произнося такие имена, как Виллиброрд? Или Кинехельм? Фрайдсвайд, наконец? Смею надеяться, что после моего доклада Его Святейшеству он лишит всех этих шарлатанов правомочий епископов.

— И что тогда?

— Здесь образуют провинцию, которая будет управляться напрямую из Рима. Подати будут поступать непосредственно в папскую казну… Разумеется, речь идет только о податях, уплаченных на духовные цели, включая десятину, плату за крестины и похороны. Что же до самой страны и владений светских вельмож, то они, конечно, поступят в распоряжение мирян… И их вассалов.

Король, легат и коннетабль обменялись понимающими взглядами, исполненными благодушия.

— Чудесно, — проговорил Карл. — Глядите-ка, наш хозяин, похоже, нашел попика помоложе, который в больших ладах с латынью. Объясните ему, что нам от них надо.

Когда наконец подошел к завершению перечень контрибуций, обязательных поставок, обязательных податей, призванных удержать франков от разграбления города, а также подлежащих немедленному выделению заложников и землекопов, чтобы начать обустраивать форт — в нем намерены разместиться пришельцы, — Кеолнот готов был отказать в доверии переводчику.

— Да ведь они собираются поступить с нами так, словно мы проиграли им войну, — запинаясь, пробубнил он ему на ухо, — но это ошибка, мы не враги им! Враги короля — язычники. Именно я, а также архиепископ Йоркский и достопочтенный епископ Уинчестерский просили его помощи. Объясни же, наконец, королю, кто я такой. Скажи, что произошла ошибка.

Карл, который уже готов был обернуться к сотням закованных в доспехи ратников, ждущих одного взмаха своего повелителя, приостановился. Слов епископа он понять не мог, но недоуменный лад речи подсказал ему, в чем дело. По невзыскательному мерилу франкской военной аристократии образованность монарха была вполне удовлетворительной. В молодости ему довелось зубрить латынь и даже читать повествования Тита Ливия о римской истории.

Ухмыльнувшись, он вытащил свой длинный заостренный с обоих концов меч. Лезвие дрогнуло и покачнулось на манер весов негоцианта.

— А тут и переводчика не понадобится, — сказал он Годфруа. Затем, наклонившись в седле к старому епископу, ясно и внятно вымолвил два слова:

— Vae victis.

«Горе побежденным».

Одну за другой перебирая возможности захвата лагеря Ивара, Шеф взвешивал их, как осторожный шахматист, одержимый желанием представить себе все последствия своего хода. Но партия, которую он затевал, в любом случае должна была разыгрываться иначе, чем предыдущие. В новых условиях старые приемы войны ни к чему, кроме потери жизней, а в конце концов и поля боя, не привели бы.

Куда легче было бы предложить воинам сходиться с врагом сомкнутым строем, колоть и рубить, пока сильнейший не одолеет. Он не сомневался, что в сердцах его викингов, истомившихся по славному звону сечи, зреет недовольство нововведениями. Но Ивара с его орудиями можно было сокрушить только с помощью чего-то непривычного. Точнее, непривычное нужно соединить с привычным.

Ну конечно! Необходимо найти удачное сочетание старых и новых приемов. Все равно как в тот день, когда он смог соединить мягкое железо и твердую сталь и выковал из них меч, потерянный в битве при Стауре. Вдруг в мозгу его воссияло слово.

— Flugstrith! — крикнул он, вскакивая на ноги.

— Flugstrith? — вопросительно посмотрел на него Бранд, щурясь в окутавшую лагерь мглу. — Что-то я тебя не понял.

— Именно так мы и выиграем битву. Мы устроим Ивару eldingflugstrith…

Бранд смотрел на него с искренним недоумением.

— Битву молний?! Я уверен в том, что Тор воюет на нашей стороне, однако сомневаюсь, чтобы тебе удалось убедить его начать разить наших врагов прямо с неба…

— Да ведь я не разящих молний от Тора ожидаю. Я только хочу сказать, что наша битва будет подобна вспышке молнии. Я чувствую, что нашел решение, Бранд. Мне надо только обдумать все хорошенько, довести все до ума… Скоро мы будем знать весь ход битвы от начала и до конца — так, словно бы она уже закончилась.

И вот сейчас, спокойно поджидая, когда начнут редеть предрассветные сумерки, Шеф твердо знал, что замыслу его суждено воплотиться. Ибо его одобрили и доблестные викинги, и жаждавшие пострелять из катапульт соотечественники. И честное слово, лучше бы ему воплотиться. Шеф не мог не видеть, что после его вызывающей отлучки в лагерь мерсийцев за Годивой, а потом срама, постигшего его на виду всей армии, ему будет несдобровать, если он и в этот раз умудрится обмануть зыбкое доверие своих воинов. Он и без того чувствовал, что многие вещи ему стараются не объяснять. Ничего вразумительного он не смог вытянуть из членов Совета касательно внезапного исчезновения Торвина и Годивы.

И, как когда-то перед стенами Йорка, он думал сейчас о том, что рубка да сеча в новых условиях недорого стоят. Во всяком случае, не в этой битве… Правда, как бы он тому ни противился, время от времени всплеск ужаса люто ошпаривал его внутренности, ужаса, не имевшего ничего общего с боязнью поражения, смерти или бесчестия. То был ужас перед драконом, обитавшим под личиной Ивара. Шеф в очередной раз подавил тошнотворный приступ, поднял голову к первым светлым разводам на все еще черном небосводе и устремил вперед долгий немигающий взор. Ему не терпелось увидеть очертания логова Рагнарссона.

Это логово Ивар обустроил в точности по образцу того самого стана к югу от Бредриксворда, в который вторгся отважный король Эдмунд. Глубокий ров, затем вал с вкопанным в него частоколом представляли собой три стороны квадратного укрепления, с последней стороны защищаемого Узом, на заваленные илом берега которого выволок Ивар свои ладьи. Часовой, что прохаживался сейчас по валу вдоль частокола, сам был участником той битвы и, чудом оставшись в живых, не нуждался в наставлениях о повышенной бдительности. Темное время суток было, конечно, самым тревожным, однако длилось оно совсем недолго. Увидав, как светлые всполохи подернули край небосвода и почуяв свежий ветерок, который обыкновенно предшествует восходу, часовой расслабился и принялся мечтать о том, каким может обернуться для него новый день. Меньше всего он желал стать свидетелем очередного кровопускания этого мясника Ивара. И почему только они прилипли к этому месту? В конце концов, если Сигвардссон пообещал Ивару сразиться с ним на Эли, Ивар этот вызов принял. А стало быть, пусть Сигвардцсон думает, как отмыться от бесчестия.

Часовой задержал шаг и на мгновение прислонился грудью к частоколу. Не стоит думать о постороннем. И все-таки в ушах так и стоят звуки, которые сопровождали нынче лагерную жизнь с утра до самого вечера, — стенания пленников, зверски казнимых Иваром. Здесь, у частокола, в свежевырытой яме сложены тела двухсот мерсийских воинов — итог недельной бойни, учиненной Рагнарссоном. Где-то неподалеку ухнул филин. Часовой вздрогнул. Уж не дух ли одного из этих несчастных явился к викингам, алчущий свершить над ними святое дело мести?

Это была последняя мысль в жизни часового. Гудение отпущенной тетивы достигло его слуха уже после того, как поперхнулась железом гортань. В тот же миг на вал вскарабкались темные фигуры, подхватили мертвого и, бесшумно опустив тело на землю, замерли в ожидании. Они уже знали, что крик филина предвестил молниеносную гибель всех остальных часовых, поставленных у частокола.

Даже самая мягкая подошва, ступая по траве, будет испускать шорох. Две сотни бегущих ног устремились к лагерю подобно пене, шебуршащей в прибрежной гальке. Понеслись к западной стене неудержимые тени. Момент для их появления был выбран с особой тщательностью. Их очертания едва выступали из нетронутого светом сумрака, тогда как противная сторона, когда проснется, будет неизбежно уязвима на фоне занимающейся зари.

До рези в единственном оке ярл Пути вглядывался в зардевшие острия частокола. Исход битвы будет ясен ему через несколько мгновений. Ибо все свершалось по образцам, однажды уже испробованным при приступе Йорка, — только все делалось проще и быстрее. Не было ни громоздких башен, предрешивших тогда его успех, ни размеренности при смене различных его этапов. Ивар вполне мог бы оценить замысел Шефа — внезапная искрометная вылазка, победа или поражение — вопрос пары минут.

Его всегда готовые поплотничать умельцы сколотили мостки из прочных досок — двенадцать ярдов в длину, три в ширину, обили их планками и прихватили железными скобами длинные рукояти, которые выпирали из-под мостков в разные стороны. Сейчас их лихо волокли на себе викинги, привычно сжимая деревянные поверхности и гордые от сознания собственной мощи, требуемой для подъема и перемещения на полном бегу такой тяжести к стенам укрепления.

Впереди мчались, конечно, самые ражие молодцы. Оказавшись у рва, они дружно ухнули, не только переведя дыхание после своего могучего рывка, но и запасаясь воздухом для заключительного усилия: передний край мостков должен был взлететь над уровнем земли футов на семь, а этого хватило бы, чтобы опрокинуть его на шестифутовый частокол укрепления.

В следующий миг Шеф увидел, что его расчеты оправдались. В последнем яростном броске перемахнув через ров, викинги с грохотом обрушили мостки на острия частокола, проворно отскочили в сторону и скатились на дно канавы.

Их же товарищи, бежавшие сзади, мгновенно поставили мосты и уже сотрясали деревянные настилы своей нешуточной массой, а еще через мгновение оказались в логове своего заклятого врага. Первый, второй десяток воинов Пути уже в лагере Ивара, а теперь уж и не меньше сотни… Наконец их примеру успели последовать тяжеловесы, опрокинувшие мостки на вал укрепления.

Шеф позволил себе улыбнуться. Что ж, он повелел сколотить шесть мостков, и пять из них приставлены к частоколу. Край одного виднеется из канавы, откуда сейчас выползают, кляня все на свете, викинги, озираясь в поисках ближайшего мостка, дабы немедля поддержать порыв более удачливых товарищей.

И вот над лагерем поплыли, сливаясь в страшный вой, вопли ужаса и предсмертные стенания. Поначалу их сопровождал только глухой перестук боевых топоров, рубящих человеческую плоть. Но по мере того как успевшие проснуться хватались за оружие, пространство над лагерем огласилось свирепым клацаньем. Шеф ждал именно этого мгновения. В последний раз он бросил взор на светлый край небосвода. Итак, воины неукоснительно выполняют задачу. Не просто уничтожают все на пути, но держат строй. И не замедляют шага, несмотря на свою обильную работу. Можно было начинать.

Шеф бросился к восточной стороне укрепления. Там своего участия в приступе ожидали английские солдаты Пути. Заслышав первые звуки завязавшейся сечи, они немедленно двинулись на лагерь. Оставалось надеяться, что Шеф не погрешил с расчетами. Он расставил их в двухстах ярдах от ограждения, вычислив, что если они начнут движение при первых звуках сражения, у стен лагеря они будут именно тогда, когда сражение это будет в самом разгаре. И тогда все Иварово войско будет иметь перед собой только одну цель: отбить вылазку викингов с запада. Во всяком случае, он истово на это надеялся. У угла частокола он оказался одновременно с первыми рядами алебардщиков.

Помимо своего оружия, те тащили охапки валежника, которые уже через секунду покрыли дно рва, а через пару дали возможность англичанам обрушить лезвия алебард на деревянные столбцы частокола и кромсать кожаные лямки, служившие им креплением.

Тут же появилась вторая волна наступавших — то были арбалетчики, они пустили в дело кинжалы, отсекали уцелевшие обрывки лямок, валили ограду, проникали внутрь лагеря сквозь проделанные бреши, а некоторые — просто перепрыгивая поверх устоявших столбов.

Шеф поспешил за ними, не без труда прокладывая дорогу в толчее устремившихся в лагерь потоков. Впрочем, ни в никаких наставлениях никто из них не нуждался. Арбалетчики, следуя многократно отработанному накануне приему, отсчитали ровно по десять шагов от частокола, остановились и срослись в единую линию. Другие замерли чуть позади, образуя теперь вместе с первыми сдвоенный ряд, протянувшийся от стены до реки. А самые быстроногие кинулись вперед, срубили растяжки на палатках и поспешно откатились в сторону, ибо арбалетчики уже натягивали тетиву на ворот своего оружия.

Их успели заметить лишь несколько полковых шлюх да сопливых пацанов, которые, постояв с миг с разинутыми ртами, тут же и бросились врассыпную, так что ветер свистел в ушах. И однако ни одного Иварова головореза не объявилось; похоже, все они были увлечены знакомым лязганьем, раздававшимся у западной стены.

Шеф выбрался на один шаг вперед из сомкнутых рядов, вскинул руку, оглядев непреклонные лица, застывшие в ожидании команды своего ярла. Рука рассекла воздух, и все лица на миг развернулись к мишени. Мгновенный прицел — и сотни смертоносных пчел одновременно сорвались в воздух.

Короткие крепкие стрелы неслись по лагерю, сражая на своем пути людей, пронзая кожу и кольчуги, распарывая полы палаток.

Первая шеренга уже успела натянуть тетиву для перезарядки, а вторая прошла вперед, дождалась взмаха руки ярла и обрушила на лагерь вторую волну смерти.

Испуганные вопли, крики тревоги смешались с перекрывшим гул сражения многоголосым стенанием. Обернувшись, викинги Ивара с ужасом видели, как тылы их строя выпалываются подчистую. Тем временем викинги Пути и не думали повременить со своим неистовым натиском, желая, напротив, вложить в него все силы без остатка, поскольку им было обещано, что он продлится считаные мгновения.

Первый отряд лучников снова изготовился к стрельбе. Покончив с перезарядкой самострела, каждый арбалетчик ступал в бреши между стрелками из второго отряда и спешил сомкнуться со своими товарищами. Кому-то это удавалось сделать быстрее, кто-то замешкался. Шеф, скрипя зубами от нетерпения, дождался, пока ряд не сомкнулся — это было важно для того, чтобы придать залпу по-настоящему убойную силу, — и затем снова сделал отмашку.

Англичане успели дать четыре залпа. После четвертого к ним уже бежали озверевшие воеводы викингов, на ходу выкрикивая команды, пытаясь построить защитников лагеря. Ноги последних то и дело увязали в тлеющих угольках костров и в ворохах обрушенных палаток. Когда же они подобрались, англичане вновь исполнили распоряжение ярла. Тот, кто успел зацепить тетиву на собачку, произвел последний выстрел и стремглав уносился прочь вслед остальным арбалетчикам — а точнее, мимо и за спины воинов с алебардами, которые изготовились к бою за их спинами и сейчас чуть расступались, давая проход лучникам. Спустя миг они вновь сомкнули ряды и ощетинились остриями алебард.

— Ни шагу вперед, стоять на месте! — крикнул Шеф. Последний арбалетчик исчез из виду. Трудно сказать, услышан ли был его призыв, — рев сражения становился оглушительным. Оно готовилось вступить в стадию, в обсуждении которой Бранд прибегал к самым мрачным предсказаниям: он не верил, что эта худосочная мелкота устоит против напора громил Ивара.

Англичане четко выполняли приказ. Недвижимо застыв на месте, они выровняли ряд наконечников своих оружий, причем воины во втором ряду положили алебарды на плечи товарищей. Даже тот из воинов, чьи внутренности сейчас разъедал червячок страха, понимал, что от него не ждут подвигов. Он должен выполнить лишь то, что ему по силам. Да и ударной мощи натиску викингов уже явно недоставало. Многие были сметены железным шквалом, выпущенным из арбалетов, причем немало среди них оказалось воевод Ивара; другие же колебались или, во всяком случае, были не готовы к решительным действиям. Волна атакующих, как неизбежность, накатывалась на англичан по частям и разрозненно. Первым делом нападавшего ждал тычок наконечником алебарды, затем сыпались удары лезвием топора, а попытки викингов прорубить бреши в рядах, не пожелавших защитить себя щитами, пресекались внезапными выпадами алебард из второго ряда. Очень скоро викинги вынуждены были бесславно откатиться назад, свирепо озираясь то на недрогнувший строй немощных с виду врагов, то друг на друга, желая, видимо, решить, кто их них возглавит следующую попытку прорыва.

Но за их спинами уже гремело ликующее эхо. Бранд-Убийца, почувствовав, как редеет и комкается строй врага, державший его молодцов, наскоро отобрал самых могучих из них и бросил в сердцевину сечи. Те в считаные секунды начали одолевать. Строй распался. Ратоборцы Бранда стремительно оттирали смешавшиеся ряды в разные стороны, расчищая простор для остальных нападавших.

Сплошь и рядом воины Рагнарссона кидали на землю мечи. Сражаться далее не имело смысла.

Наблюдая за ходом битвы со стороны реки, Ивар Рагнарссон не испытывал на этот счет сомнений. Сон на «Линдормре» — так назвал он свою ладью — оказался слишком глубоким. Из-под одеял он выскочил тогда, когда оставалось лишь созерцать, но никак не пытаться менять ход сражения. А теперь — вновь испытывать леденящий привкус поражения.

Он знал, почему это произошло. Бойня, которая не прерывалась в течение этих нескольких дней, врачевала его душевные раны. Он наконец дал себе роздых, утолив снедавшее его бешенство, ранее утишаемое разве что нечастыми и непостоянными подношениями в виде любезностей его братьев, а также прилюдными истязаниями, которые Великая Армия готова была до поры до времени стерпеть. Итак, он ублажил себя, но пресытил кровожадность своих головорезов. Боевой дух пошатнулся. Не чересчур, но достаточно для того, чтобы вложить чуть меньше рвения в то бешеное усилие по защите лагеря, которое требовалось во время этой вероломной вылазки.

Собственное поведение не заставляло Ивара сокрушаться. Его терзало лишь то, что у руля этой вылазки стоял, разумеется, Сигвардссон. Это его повадки: ночная атака, как можно более быстрое проникновение внутрь укрепления, а потом, когда его люди изготовились отразить напор, подлейшая вылазка с тыла. Не лучше ли вновь избежать такого желанного еще вчера свидания? Победители тем временем вовсю наседали и приготовились угостить Ивара еще одной неожиданностью, загодя спустив вниз по течению Уза на утлых шаландах и плотиках и переправив на другой его берег с десяток вращательниц и камнетолкалок. Первые уже выстроились на берегу усилиями усердных керлов. Когда же свет забрезжил сильнее, Рагнарссон увидал нацеленные на его корабли камнетолкалки, что стояли чуть в отдалении.

На самом же «Линдормре» к орудиям приникли еле живые от страха рабы Йоркского Минстера. При первых признаках нападения они сорвали с машин чехлы, закрутили рычаги и вложили стрелы. Теперь они недоуменно поглядывали на Ивара, теряясь в догадках, какой он предложит им взять прицел. Тот тем временем поднялся на борт и запрыгнул на планширь.

— А ну, отчаливай, — крикнул он. — Бросьте машины. Берите шесты. Мы уходим.

— Ты так быстро решил бросить свою армию? — спросил Дольгфинн, наблюдавший за этой сценой в окружении нескольких бывалых шкиперов. — Ни разу даже не подняв на врага меч? Если начать рассказывать об этой истории, кое-кому это может не понравиться…

— Я не бросаю армию. Я хочу приготовиться к удару. Прыгай на борт, пока не стало поздно. Но у тебя есть выбор: можешь ловить здесь миг удачи, чтоб продать себя подороже, как старая потаскуха…

От такого оскорбления краска мигом хлынула в лицо Дольгфинна; он шагнул вперед, стискивая рукоять меча. Вдруг на виске его словно выросло красное оперение, и он грохнулся оземь. По павшему к их ногам лагерю веером развернулись арбалетчики, добивая то, что они готовы были принять за очаги сопротивления. Ивар юркнул за толстые брусья своей машины, стоявшей на самом носу судна. Не имевшие сноровки в таких делах рабы долго отталкивали «Линдормр» от берега, и взгляд его вдруг упал на знакомую сухопарую фигуру, оставшуюся стоять на берегу.

— Ты… быстро. Прыгай сюда.

Архидиакон Эркенберт явно против своей воли приподнял полы рясы, перелетел через узкую полоску воды и угодил прямо в объятия Ивара.

Ивар внушительно ткнул пальцем в сторону арбалетчиков, которых нетрудно было разглядеть в брызнувших лучах солнца.

— А вот еще одни устройства, о которых ты забыл мне рассказать. Ты, видать, и сейчас мне скажешь, что их просто не существует. Знай: если я сумею дожить до завтрашнего дня, то сумею и вырезать из твоей груди сердце, а от Минетера твоего не оставлю камня на камне.

Рабам же он скомандовал:

— Кончайте с этим. Бросьте якорь. Скиньте на берег сходни.

Окончательно сбитые с толку рабы, поднатужившись, скинули на берег громоздкие, в два фута высотой, сходни с планширя. Ивар подкатил к себе машину так, чтобы ее опорный брус оказался за его спиной, словно спинка кресла, устроился поудобнее, все так же при этом сжимая запястье архидиакона, и приготовился созерцать истребление своего войска. Страха у него не было, а дума на сердце была одна-единственная: омрачить врагу радость победы, сдобрить горчинкой его ликование…

Сопровождаемый бдительной свитой, Шеф широкими шагами продвигался в глубь поверженного лагеря. Шлем был нахлобучен по самые глаза, алебарда мерно покачивалась на плече. В этом бою он не нанес и не отразил еще ни единого удара. Армия Пути уже сгоняла пленников, как мусор веником, в одно место. Кое-кто из уцелевших пытался искать спасения, разбегаясь в обе стороны у реки группками по двое или по трое. Эти, разумеется, уже не могли представлять из себя боевой силы.

«Я победил, — твердил себе Шеф, — и победил играючи. Мой замысел удался на славу. Что же тогда свербит в утробе? Играючи, именно играючи… Боги этого не любят: они желают получить жертвы за некоторые из своих милостей». Завидев далеко впереди шлем Бранда, он вовсю припустил бегом. Великан вел своих воинов к кораблям, ровняя с землей стан врага. Вдруг мачта одной из ладей озарилась золотой вспышкой; поймав солнечный луч, метнулось с мачты и кануло вниз полотнище. То была гадюка Ивара. Рагнарссон своими руками сломал свое знамя.

Бранд теперь не спешил. Поставив ногу на планширь «Линдормра», разодевшись в свои щегольские ярко-зеленые штаны, рубаху, кольчугу и серебряный шлем, Ивар явно поджидал именно его. Алый плащ лежал у его ног, зато в косых лучах рассвета испускала багряное сияние вороненая поверхность щита. Рядом с Иваром с выражением застывшего ужаса на исхудалом лице находился тщедушный христианский клирик.

Когда и той и другой стороне стало ясно, какие грядут события, сеча прекратилась сама собой. Викинги из обеих армий мерили друг друга пристальными взглядами, кивали, выражая тем самым согласие относительно ее исхода. Когда же подоспели английские воины, менее склонные к деловитости в таких вопросах, враги поспешили бросить к их ногам свое оружие и просить их милости. Теперь уже все — англичане и норвежцы, люди Пути и разбойники — подобрались поближе к ладье, желая знать, что предпримут их вожди. Оказавшись за плотным кольцом наблюдателей, Шеф проклятиями и тычками прокладывал себе дорогу вперед.

Бранд на миг сбавил ход. Нужно было хоть немного отдышаться после недолгой — около десяти минут, — но неистовой встряски. Потом он шагнул к сходням и поднял правую руку, рассеченную промеж двух пальцев в памятной им обоим битве с королем Эдмундом. Он поиграл пальцами, показывая всем, что рука его вполне выздоровела.

— Ты помнишь, Ивар, мы с тобой кое о чем столковались, — начал он. — Было так: я посоветовал тебе, Ивар, присматривай за своими девками! Ты этот совет не принял. Может быть, ты просто не знаешь, как это делается? А ответил ты так: когда, Бранд, мое плечо срастется, тогда я вспомню твои слова. А я сказал тебе, что когда заживет моя рука, я сам тебе о них напомню. Видишь, я свое слово сдержал. Ну а ты? Боюсь, ты надумал отправиться куда-то в плавание.

Ивар усмехнулся, обнаруживая ряд ровных клыков. Очень медленно он вытащил из ножен меч, а украшенные резьбой ножны швырнул в воды Уза.

— Подойди, и сам все узнаешь.

— А почему бы тебе не подойти ко мне? Оба будем твердо стоять на ногах. Не бойся, я буду драться один. А если твоя возьмет, тебе дадут спокойно подняться на борт и уйти.

Ивар покачал головой.

— Если ты такой храбрый, заходи на сходни. А на ногах надо твердо стоять везде! — И с этими словами он спрыгнул на мостки и сделал два шага к берегу. — Думаешь, я пытаюсь извлечь для себя пользу? Зря! Мы будем стоять с тобой и драться на сходнях! А уж после кто-то из нас уступит другому дорожку…

Толпа воинов отозвалась на эти слова гулом одобрения, нараставшим по мере того, как замысел Ивара становился им понятен. Ведь на первый взгляд Рагнарссон не мог надеяться выйти живым из этого поединка. Ивар был фунтов на семьдесят легче Бранда, а макушка его едва доходила Бранду до плеча. В умении и опыте владения оружием Бранд также никак не уступал Рагнарссону. И однако все знают, что дерево сходен прогибается под ногами одного человека. Что будет, когда на них начнут выплясывать два воина? И один из них — такой боров, как Бранд? Каково будет плясать на таком настиле? И не значит ли это, что оба — а быть может, только один из них — растеряют в таких условиях всю свою сноровку и ловкость? Ивар тем временем принял стойку — ноги расставил настолько широко, насколько это позволяли предложенные им условия, руку с мечом выбросил вперед, не пытаясь пригибаться за щитом, как делают воины, стоящие в строю.

Бранд не спеша приблизился к сходням. Одна его рука сжимала огромный топор, к другой был прикручен ремнями круглый щит. Основательно и неторопливо принялся он отстегивать ремни. Наконец, когда щит скатился ему под ноги, взял топор обеими руками. Когда Шеф, задыхаясь, протолкался к мосткам, он увидел, как Бранд прыгнул на доску, выбранную Иваром для поединка, дважды подскочил на ней и, оказавшись подле врага, нанес страшный удар слева и сверху, целясь в Иварово лицо.

Ивар легко отпрянул назад, уступив противнику только те шесть дюймов, на которые необходимо было отвести голову. Тут же, пригнувшись под повторным ударом, он сам постарался рассечь бедро Бранда. Тот отбил лезвие вниз своим окованным древком и похожим рубящим движением обрушился на руку, это лезвие сжимавшую… Далее в течение секунд десяти едва ли кто-либо из наблюдателей боя мог сказать, что происходит: два ратоборца успевали осыпать друг друга шквалом ударов, отражать их, нырять под замахами противника, отводить плечо, пропуская в последний миг лютый выпад или рубящий удар. При этом ни один из них не сдвинулся с места.

По прошествии этих десяти секунд Бранд, отведя вверх очередной выпад Ивара, сделал полшага вперед, взлетел над сходнями и приземлился всем своим чудовищным весом на их середину. Глубоко прогнувшись, деревянный мостик тут же подбросил обоих бойцов вверх, и вот тут-то Бранд со страшной силой ткнул Ивара в висок окованным в железо обухом своего топора. Раздался оглушительный скрежет — удар приняла на себя боковая пластина шлема. И в то же мгновение Ивар, уже успевший выпростать руку для нового удара, с нечеловеческой силой вогнал свой клинок в утробу Бранда, раскромсав по пути кольца его кольчуги.

Второе приземление Бранда нельзя было назвать устойчивым. Ивар же даже не пошатнулся. На миг оба застыли, спаянные меж собой страшной железной скобой. В следующий миг, как только Ивар начал сжимать рукоять меча, готовясь одним вращательным усилием изодрать в клочья внутренности и артерии своего врага, Бранд опомнился, что было силы отпрянул назад и соскочил с Иварова клинка. Теперь, оказавшись на самом краю доски, он нащупывал левой рукой рану, судорожно пытаясь остановить потоки крови, что хлынули сквозь пробоину в кольчуге.

Схватив его одной рукой за ворот, другой — за талию, Шеф оттащил его со сходней, отпихнул, уже едва стоявшего на ногах, себе за спину. Со стороны зрителей послышались возгласы неодобрения и протеста. Кто-то, правда, пытался подбодрить его. Сжимая алебарду обеими руками, Шеф шагнул на сходни. В первый раз с того дня, когда его лишили глаза, увидал он пред собой лицо Ивара. И тут же поспешил отвести взгляд. Если Ивар и впрямь — дракон, как в том видении, где ему явился Фафнир, тогда в его силах наложить на него свои черные чары, вселив в него чувство ужаса и беспомощности… Чары, которые не сможет разрушить стальной клинок.

На лице Ивара тем временем выступила презрительная и горделивая гримаса.

— Опоздал ты на наше свидание, петушок, — прохрипел он. — Или ты думаешь, что способен заменить собой продырявленных ратоборцев?

Шеф заставил себя поднять глаза. Теперь он смотрел на своего врага в упор. И сознанием его тут же властно овладела Годива. Какую участь готовило ей это чудовище, которое сейчас смотрит на него из человеческой личины? Ту же, которой подвергло оно своих бесчисленных наложниц и рабынь… Если существовало заклятие против Иваровых чар, то это была мольба о воздаянии.

— Я способен заменить неспособных, — проговорил Шеф. — Да и не только я. Здесь все, кроме тебя, с этим делом управятся. Понимаешь теперь, почему я послал тебе каплуна?

Ухмылка Ивара вдруг обратилась в леденящий душу оскал, застывший и огромный, как на оставшемся без плоти черепе. Он легонько постучал острием меча по настилу.

— Давай, — прошептал он, — давай подходи…

Шеф уже знал, что ему делать. Упражняться с Иваром в искусстве владения оружием значило обречь себя на почти мгновенную смерть. Его сила в другом. Прежде всего нужно вывести Ивара из равновесия. Да, вывести из равновесия. Использовать его нескрываемое презрение к себе…

Осторожно продвигаясь по сходням, Шеф неуклюже попытался ткнуть врага наконечником своей алебарды в лицо. Ивар отвел удар в сторону, не только не дернув туловищем, но и не скосив взгляда. Но атаковать не стал, решив подождать, когда его бестолковый противник подтянется поближе и откроется уже целиком.

Теперь Шеф делает высокий-превысокий замах. Кажется, он приготовился рассечь своего закованного в латы противника пополам, от макушки до чресел. Ивар снова расплылся в ухмылке. С берега разочарованно загудела толпа воинов. Да ведь это не хольмганг, где можно крушить противнику кости, потому что он не вправе сделать и полшага в сторону. Даже дряхлый старик способен увернуться от эдакого удара, а потом еще успеет сделать шаг вперед и проткнуть горло такому вояке, пока он будет оправляться после своего промаха. Такой прием с ним, с Иваром, может испробовать разве что трэль, случайно взявший в руки оружие. Каковым, если разобраться, и является Сигвардссон.

Шеф вложил в удар всю свою силу. Против ожиданий огромное лезвие алебарды было направлено не на Ивара, но в доску сходен, на которой стояли оба противника. Раздался хруст расщепленного дерева. Алебарда расколола мостки надвое. Ивар, потеряв и спесь, и равновесие, отпрянул назад, к ладье. Не теряя времени, Шеф выпустил из рук древко алебарды, бросился на врага, обхватил его за туловище и в тот же миг повалился вместе с ним в мутные и прохладные потоки Уза.

Когда же оба оказались в реке, Шеф неожиданно для себя вздохнул, но вместо воздуха вобрал в дыхательные пути жидкость. Задыхаясь и барахтаясь, он рванулся к поверхности. Но сильные пальцы Ивара уже вцепились в него. Мало того, вода просочилась под шлем, и теперь его голова стала словно вдвое тяжелее обычного. Вокруг горла свила кольцо могучая змея. Другая рука Ивара свободна, он нащупывает ею перевязь, пытается выдернуть кинжал. Отчаянным усилием Шеф сковывает запястье Ивара, оба всплывают и начинают неистово кувыркаться на поверхности. Но едва Шеф успевает наполнить легкие воздухом, как Ивар подминает его под себя, и Шеф идет ко дну, придавленный его весом.

Внезапно тот тошнотворный спазм, который стоял у него в горле с первых мгновений схватки, тот ледянящий внутренности ужас перед Фафниром, канул в небытие. Ибо канул в небытие тот дракон. Не было ни чешуи, ни панциря, ни жуткого взора, встреча с которым заказана смертному… С ним боролся человек, мужчина… Даже, пожалуй, и не вполне мужчина, с ликованием пронеслось где-то в темноте его сознания.

Вертясь и изворачиваясь с проворством ужа, Шеф притянул туловище врага поближе, и вдруг, нагнув голову, боднул его железным ободом своего шлема. Тем самым ободом, который он время от времени оттачивал напильником, пока тот не обретал качества бритвы. Хруст твердого предмета, вслед за ним — что-то податливое. Впервые Ивар сам пытается уйти из захвата. А над рекой уже стелется громкое эхо: бдительные зрители приметили, как краснеет поверхность Уза над невидимыми врагами. Шеф раз за разом пускает в ход тот же прием, но вдруг понимает, что Ивар уже сменил захват, вновь зажал его гортань мертвой хваткой и вдобавок навалился на него. Через мгновение Ивар уже ловил ртом воздух, набираясь сил с каждым сделанным вздохом, тогда как возможности Шефа стремительно шли на убыль.

И тогда правая рука Шефа, словно бы по собственной воле, нащупала колено Ивара. «Это, конечно, не drengskapr, — успел подумать Шеф. — Бранду было бы за меня стыдно. Но это лучше, чем разделать на мелкие кусочки Годиву, словно зайчиху на жаркое…»

Рука его неумолимо подползла под рубаху и проникла в промежность врага; судорожной хваткой утопающего обхватил он весло Ивара у самой его уключины, сдавил, скрутил и рванул на себя, призвав на помощь все проведенные у наковальни годы. Где-то над поверхностью реки уже помутившееся сознание уловило нечеловеческий, душераздирающий визг. Но Уз утопил его, заглушил своими илистыми водами. Когда легкие Шефа также дали течь, впустив в себя удушающие потоки, он твердил про себя одно: «Давить, давить… Только не выпускать…»

Рядом с постелью сидел Ханд. Шеф с минуту не сводил с него взгляда, затем, словно ужаленный притаившимся насекомым, резко подскочил на ложе.

— Что с Иваром?

— Ну-ну, не так шибко, — проговорил Ханд, мягко отталкивая его от себя. — Ивара больше нет. Остались одни рожки до ножки.

Язык ворочался во рту, что весло в илистой заводи. С громадным усилием Шеф выдавил:

— Как это?!

— Сразу и не скажешь, — рассудительно отвечал Ханд, — может статься, что просто утонул. Или потерял слишком много крови. Ты ведь ободком шлема искромсал ему все лицо и шею… Хотя, по моему разумению, он умер от боли. Ты же держал его мертвой хваткой… Понимаешь, о чем я? Мы потом вынуждены были поработать ножом, чтобы высвободить туловище. Так что если бы он к тому времени еще не издох, мы бы прикончили его в этот момент. Забавное дело, — неторопливо продолжал Ханд, — он оказался вполне нормальным мужчиной. В смысле устройства тела. И если у него выходили передряги с женщинами — то это только по вине его головы. Все остальное у него было на месте.

Не сразу сквозь сумбур, царивший в сознании Шефа, всплывали вопросы, которые задают в таких положениях.

— А кто меня самого вытащил?

— Ах да. Квикка со своими приятелями. Викинги-то просто стояли на бережку и тупо глазели. У них на родине, видно, существует такая забава: два человека пытаются отправить друг друга на дно. Пока кто-то из них не победит, зрители не трогаются с места. Не имеют права, если хорошо воспитаны. К счастью, у Квикки в воспитании были изъяны.

Шеф старательно воссоздавал картину поединка на шатких мостках. Вдруг с пронзительным чувством он припомнил, как Бранд пытается сорваться с Иварова клинка…

— Что с Брандом?

На лице Ханда мгновенно выступило выражение профессиональной озабоченности.

— Трудно сказать. Может, и выживет… Силища в этом человеке необыкновенная. Но лезвие проникло в кишки. А куда ему было деваться? Слишком глубоко Ивар его проковырял. Я дал Бранду чесночную муку, чтобы отвлечь от себя внимание, сам нагнулся и втянул запах из его внутренностей. Воняло уже изрядно. Чаще всего вслед за такой штукой однозначно наступает смерть.

— А в этот раз?

— Ингульф ничего нового не сделал. Разрезал ему брюхо, вывалил наружу кишки, кое-где поставил швы и вложил обратно. Да все прошло как-то через пень-колоду… Мы ему дали настой белены с маком, которым намертво усыпили Альфгара, а Бранд все равно сознания не терял… Мышцы живота у него сейчас твердые как булыжники. Если яды начнут бродить по телу…

Шеф не дослушал. Спустив ноги на пол, он попытался встать. Приступ тошноты едва не заставил его отказаться от этого намерения. Собрав последние остатки сил, он отпихнул с пути Ханда, честно пытавшегося заставить его улечься.

— Я обязан повидаться с Брандом. Тем более если он и вправду скоро сыграет в ящик. Он еще многое… многое должен мне рассказать. О франках, к примеру…

А в десятках миль от берегов Уза изможденный телом и удрученный духом странник сидел на корточках, греясь подле угольков очага, в покосившейся кентской лачуге. Немногие узнали бы в этом бродяге некогда блистательного этелинга, едва не коронованного на трон своего королевства. Не украшает голову его нынче золотая диадема — сбита со шлема ударом пики. Нет при нем ни кольчуги, ни щита с изысканным узорочьем — он избавился от них, сорвал с себя в считаные секунды передышки между вражьими натисками. Даже оружия он не вынес из этой сечи, отрубив от перевязи ножны, когда после целого дня нескончаемой резни, в которую она превратилась, он понял, что должен искать смерти или спасения в побеге — либо сдаться на милость франков. Долгие мили он не выпускал из рук обнаженный клинок. Не раз и не два с помощью верных бойцов из павшей дружины отбивался от настигавших их отрядов легкой конницы. Потом конь его рухнул; едва успев выпрыгнуть из седла, Альфред покатился кубарем в сторону. Тут же над его телом завязалась яростная схватка. Когда же она чуть отдалилась и он, шатаясь, поднялся на ноги, вокруг не было ни души. Он бросился в объятия спасительной тьмы, в дебри кентского Вельда. За пазухой пусто, в карманах гуляет ветер — теперь он стал настоящим попрошайкой. Хорошо, что до наступления ночи его внимание привлекло слабое марево света. И, как самый настоящий доходяга, он просил приюта в этом захудалом дворе, расположенном посреди охваченной голодом местности, а теперь должен не спускать глаз со сковороды, на которой жарились овсяные лепешки, прислушиваясь к тому, о чем судачили его не слишком доброхотные хозяева, которые сейчас запирали своих коз в загоне. Не сговариваются ли они о его выдаче?

Но он не верил, что они смогут решиться на подобное. Даже беднейшие поселяне Кента и Суссекса зарубили себе на носу, что от франкских меченосцев с вышитыми на туниках крестами лучше держаться подальше: зла они творят никак не меньше, чем викинги, но с язычниками легче было объясниться — а эти по-английски не знали ни слова.

Та скорбная мысль, что тяжелым грузом надавила на плечи короля, что щипала то и дело предосудительной слезинкой его очи, порождена была не тревогой за собственную участь. Скорее то был страх за жутковатый поворот, произошедший в делах людских.

Он дважды имел дело с этим человеком, с одноглазым Шефом. Первый раз тот был целиком в его власти, от мановения руки принца зависело, сколько он проживет на этом свете. Он, Альфред, был этелингом и имел под своим началом боеспособную армию; Шеф, исчерпав последние возможности отпора, должен был попасть в тот день в руки мерсийцев. Этелинг спас карла и вознес его до немыслимых высот: сделал ольдерменом или, как выражаются люди Пути, ярлом. На второй же раз Шеф располагал рвущимся в бой войском, а он, Альфред, превратился в изгоя и просителя. Впрочем, в изгойстве своем он не лишен был некоторой поддержки и ожиданий лучшей доли.

И что же? Одноглазый властелин Пути отослал его от себя, отправил на юг, рассудив, что каждому из них предстоит свой собственный бой. Альфред не отвернулся от своего боя, собрав под свои знамена всех верных из преданных ему восточных шайров королевства, призвав к себе всех ратников, жаждущих положить конец бесчинству захватчиков. И они были рассеяны как жухлая листва осенней бурей. Тяжелая конница франков сделала свое дело. Что же до его бывшего союзника, в глубине сердца Альфред почему-то был уверен в том, что у того дела сложились совсем иначе. Из своего боя Шеф должен был выйти победителем.

Христианство не вытравило из сердец Альфреда и его соотечественников нечто более древнее и загадочное, чем вера в богов, — и христианского, и языческих. Король Уэссекса верил в судьбу. Судьбу одного человека. Судьбу целого семейства. Верил в знак, который не стирает череда столетий, в жребий, выпавший до начала начал. Величайшее благоговение, которое внушал подданным дом, к которому принадлежали Альфред и потомки Седрика, зиждилось на непоколебимой уверенности в том, что именно счастливая судьба, выпавшая на долю этого славного семейства, держит его у кормила власти в течение четырех сотен лет.

Изгой, пригревшийся у чужого очага, имел все основания полагать, что судьба презрела его род, точнее сказать, более благоволит другому, сильнейшему вождю — одноглазому ярлу, начавшему жизнь рабом или трэлем, совершившему головокружительный взлет от пыточной плахи викингов до почтенного чина карла Великой Армии и далее ставшего правителем Норфолка. Может ли быть более весомое свидетельство того, что судьба изменила своим пристрастиям? И если она так облагодетельствовала одного-единственного человека, что от ее щедрот достанется его союзникам? Или, скажем, соперникам? Вдруг волна холодного отчаяния обволокла его душу. Эту удачу он сам вручил одноглазому: легкомысленно, по доброте сердца, не задавшись вопросом о последствиях. Тот же ухватился за нее и смог извлечь всю мыслимую выгоду из преимуществ своего нового положения. Скорбь свила черные крыла вокруг чела Альфреда. Все было кончено — для него, для его семьи, для королевства. Для всей Англии. Ему оставалось загонять внутрь сотрясавшие грудь рыдания.

А вместе с ними в гортань его проникла вонь от обуглившейся муки. Вспомнив о своей новой роли, он принялся лихорадочно переворачивать лепешки. Все было тщетно. Они сгорели напрочь. Стали несъедобны. В тот же миг желудок Альфреда откликнулся тоскливым спазмом: после шестнадцати часов нечеловеческого перенапряжения сил он мог распрощаться с мечтой о скором его заполнении. Дверь лачуги приоткрылась, и вошли керл с женой. Увидев, что произошло, они извергли на него поток проклятий и издевательств. Ведь он и этих несчастных лишил надежды утолить голод. Явился к ним в дом, спалил за здорово живешь их последний овес. Проходимец, у которого кишка тонка была умереть на поле боя вместе с товарищами. Белоручка, которому лень было справиться с простейшим поручением. И ему еще, видите ли, гордость не позволяет предложить им монетку за кров и ужин, которым они с ним поделились…

Из всех разоблачений одно терзало Альфреда самой неистовой мукой: он знал, что крестьяне говорят правду. Он не чаял ни малейшей надежды подняться из бездны, в которую пал. С такого дна не выбираются. Если у Англии есть будущее, то оно более никогда не будет в руках таких, как он, верующих христиан. Ее участь решат меж собой франки и норвежцы. Те, что напялили на себя кресты, и те, что толкуют о своем Пути… Пошатываясь от нестерпимой душевной муки, Альфред толкнул дверь и ступил в беспросветную ночь.

На сей раз Шефу самому довелось оказаться у ложа больного. Или умирающего. Бранд с таким трудом повернул к нему голову, что стало немедленно ясно, какую муку причиняет ему даже столь незатейливое движение: могучее тело еще сопротивлялось тлетворному действию ядов, хлынувших в брюшную полость.

— Я должен расспросить тебя насчет франков, — сказал Шеф. — Всех остальных мы уже научились бить. Но ты был почему-то уверен, что с Альфредом они справятся.

Голова Бранда медленно повернулась.

— Что в них такого грозного и опасного? И могу ли я вообще положить их войско? Больше спросить мне некого. В открытом бою никто из нас с ними не встречался. Зато есть викинги, которые бахвалятся, будто бы собирали в их землях неплохой улов. Может, надоумишь меня, как франки это терпели? Позволяли викингам раздевать себя, а сами из себя такие страшные, что даже ты не хочешь с ними удалью помериться?

Бранд что-то мучительно обдумывал. Не мысль, которая была ему вполне ясна, но ответ, который не мог быть слишком долгим. Наконец, словно застрявшую кость, он выдавил из гортани слова:

— Они часто задираются друг к другу. Нам это всегда было на руку. И в море не умеют ходить. И потом — они не могут много воинов поставить. У нас как? Способен взять в руки щит, меч, копье — значит, можешь и строй держать. А у них целая деревня одного воина готовит. Вяжет кольчугу, меч и пику кует. Но самое-то главное — это конь. А кони у них огромные. Отборные жеребцы. Неумелый человек на таком долго не усидит. Потом их учат держаться в седле, когда в одной руке — щит, в другой — пика. И начинают сажать в седло еще сопляков. Взрослого уже не научишь… Один конный франк — это не страшно. Но когда их всего полсотни — уже неприятно. Ну а если тысяча…

— А если десять тысяч? — перебил Шеф.

— Я о таком и не слыхивал. Никогда их столько не собиралось… Потом, у них еще легкая конница есть. Эти тоже опасны, потому что летают как черти, достают тебя тогда, когда ты думаешь, что их духу здесь быть не должно…

Бранд последним усилием остановил начавшийся отток сил.

— Они тебя живо в землю затопчут, если им позволить… Могут устроить засаду во время перехода… Мы-то все больше жались к кораблям своим. Да ставили укрепления.

— А можно попытать их в открытом поле?

Бранд едва повел головой из стороны в сторону. Трудно было определить, имел ли он в виду «не знаю» или «нельзя». В тот же миг на плечо Шефа легла рука Ингульфа. Пора было уходить.

Когда щурясь на дневной свет, он вышел из шатра лекаря, Шеф подумал, что заботы вновь осаждают его со всех сторон. Необходимо было выделить людей для сопровождения перехваченной добычи Иварова войска в Норидж, где оно поступит в распоряжение его казны. Надо было что-то решать с пленниками. Среди них было немало чистопробных мясников, но были и вполне обыкновенные вояки. Надо было принимать и рассылать нарочных. И за всем этим маячил самый неразрешимый вопрос: Годива и ее исчезновение. Почему она ушла именно с Торвином? И в чем была причина такой загадочной спешки его бывшего наставника?

А теперь перед ярлом предстал отец Бонифаций, священник, ставший его писцом, а рядом с ним — маленький человечек в черных одеждах клирика, с лицом, источающим горечь, досаду, недоброжелательство. Приглядевшись, Шеф понял, что видел этого человека раньше — правда, издали и очень давно. В Йорке.

— Это — архидиакон Эркенберт, — произнес Бонифаций. — Мы его сняли с Иваровой ладьи. Он — знаток разных осадных и боевых орудий. Рабы, которые крутили рычаги на его катапультах, рассказали нам, что именно он построил все орудия для Ивара. А еще они сказали, что нынче вся церковь в Йорке день и ночь трудится на Рагнарссонов.

И он оглядел Эркенберта с нескрываемой брезгливостью.

«Так вот он, тот самый знаток, о встрече с которым я когда-то так истово мечтал, — подумал Шеф. — А теперь? Есть ли смысл вообще заводить с ним разговор? Как машины его работают, я и так, пожалуй, прикинуть смогу, а нет — пойду да посмотрю… Но я уже понял, что стреляют они очень медленно, зато очень убойно. Не знаю я только того, что еще скрывается в этой голове. Но до этого я вряд ли когда-то допытаюсь. А все ж я думаю, что он мне еще сослужит службу».

В потоках сознания застряли слова Бранда. Надо будет выстроить их в порядок. И продумать, что делать дальше.

— Не спускай с него глаз, Бонифаций, — сказал он. — И проследи за тем, чтобы с рабами из Йорка обращались по-человечески. Скажешь им от моего имени, что они все отпускаются на свободу. Потом пошлешь за Гудмундом. Приведи также Луллу и Озмода. И еще Квикку, Удца и Озви.

— …а мы этого делать не хотим, — упрямо повторил Гудмунд.

— Хотя сложного для вас тут ничего нет?

Гудмунд помешкал. Изворачиваться ему не хотелось, но и уступать он не любил.

— Да нету здесь ничего сложного. А я все равно думаю, что замысел твой хромает. Оставить всю армию без викингов, усадить их на Иваровы корабли, заставить людей Рагнарссона грести к Гастингсу. И все потому, что именно там ты решил задать трепку франкам… Послушай меня, господин, — голос Гудмунда звучал теперь почти вкрадчиво. Кажется, ради достижения цели он на свой лад готов был подольститься к ярлу. — Согласен, мы с ребятами немного дали маху насчет тех англичан, что ты с собой приволок… Называли их по-всякому. Выродками, недоносками, skraelingjar… Говорили, что пользы от них — шиш, что они вечно чужой хлеб жрать будут. Они доказали, что мы были не правы… Но ведь у нас тоже свои причины так говорить были. А коли ты надумал тягаться с франками, то тут надо семь раз отмерить. Допустим, англичане твои могут из машин бить. Алебардой махать научились, как мы мечом. Но сколько их ни учи, сколько ни гоняй, силенок, чтобы строй держать, ты им не прибавишь… Подумай, почему все франков так боятся? Потому, что они бьются на лошадях. Сколько каждая лошадь весит? Не меньше тысячи фунтов. Вот тебе и весь сказ, господин. Чтобы парочку раз стрельнуть по франкам, надо их на месте удержать. Мои ребята, может, это и сделали бы — хоть алебарду им в руки дай, хоть меч. И то еще посмотреть надо. Никто ж не знает, каково это на самом деле. Но уж если ты всех до одного вышлешь подальше, тебе никто не поможет. А теперь подумай, что будет, если нагрянут франки? Выставишь против них своих воробушков? Недолго они простоят, господин. Надорвутся в два счета…

«Да и гоняли их мало, — подумал про себя Гудмунд. — И потом, никто из них толком не знает, что это такое — видеть, как на тебя катится лавина в латах и начинает косить и сметать все живое с пути. А уж если она конная… Нет, они без нашей подмоги никогда не сдюжат».

— Ты забываешь о короле Альфреде, — ответил Шеф, — ведь он собирает армию для войны с франками. И помни: английские таны в силе и доблести викингам не уступят — их только не научили правильно вести себя во время битвы. Но уж об этом моя голова болеть будет.

Гудмунд нехотя кивнул.

— А значит, пусть каждый займется своим делом. Норвежцы морем доставят машины. Мои англичане будут из этих машин обстреливать франков. А англичане Альфреда — биться в строю и выполнять мои указания. Доверься мне наконец, Гудмунд. Ты ведь и в прошлый раз не хотел мне верить. И в позапрошлый. И тогда, когда мы с тобой устроили набег на собор в Беверли…

Гудмунд вновь кивнул, на сей раз с большей готовностью. Но, уже собираясь уходить, он позволил себе заключительное замечание:

— Господин, ты не моряк… Не забудь во всей этой суматохе один мой совет. Начали хлеба убирать. Когда ночь догоняет день — тебе каждый моряк скажет, — погода меняется. Запомни: погода будет меняться.

Вести о том, что франки разбили в пух и перья армию Альфреда, настигли Шефа и его лишенную ударной силы армию на второй день похода. Войско двигалось в южном направлении. Догнавший их тан, весь расхристанный и белолицый, пересказывал ярлу подробности битвы в кругу любопытных слушателей. Как только викинги во главе с так и не угомонившимся Гудмундом погрузились на ладьи, Шеф упразднил советы с приближенными. Недавние рабы заметили, что за время рассказа выражение лица ярла поменялось дважды: первый раз, когда тан направил проклятия в адрес франкских лучников, которые ураганом своих стрел заставили войско Альфреда в двух случаях приостановить свое продвижение и искать спасения за поднятыми щитами, в этом невыгодном положении их и застиг стремительный бросок франкской конницы, а во второй раз — от сделанного таном признания, что никто с тех пор ничего не знал и не слышал о судьбе Альфреда.

Молчание, наступившее вслед за окончанием этого рассказа, нарушил Квикка, положившись на свое право задавать ярлу вопросы, как его спаситель и поверенный.

— Куда же мы теперь двинем, господин? Назад повернем или будем шагать вперед?

— Вперед, — не задумываясь, бросил Шеф.

Когда вечером того же дня вокруг бивуаков сложили костры, слово это вызвало самые горячие толки. После отплытия викингов Пути оставшаяся часть армии словно преобразилась. Дело в том, что английские ратники всегда немного побаивались своих собратьев по оружию — как побаивались когда-то за силу и крутой нрав своих хозяев, при том что викинги считались не в пример воинственнее английских танов. После расставания с норвежцами армия выступила в поход как на праздничное шествие: гудели волынки и трубы, то и дело раздавались раскаты смеха, воины не забывали окликнуть жниц, собиравших в полях урожай, которые, в свою очередь, уже не спешили скрыться с глаз долой, едва завидев появление дозоров или передовых отрядов.

Впрочем, страх также был залогом успеха. Как бы ни гордились освобожденные рабы своими приобретенными умениями и навыками, своими алебардами, машинами, арбалетами, не было у них самонадеянности, которая поселяется в привыкшем к победам сердце.

— Легко сказать «вперед», — заявил из темноты неизвестный голос. — А кто подумал, что будет с нами? Альфред нам теперь не помощник! Норвежцы уплыли. Уэссексцев не позовешь. Только на себя и осталось надеяться… Ну, кто мне скажет, что будет?

— Мы им все косточки перемелем, — неумолимо отвечал Озви. — Как Рагнарссону… У нас есть машины, а они даже не знают, что это такое. А потом еще арбалеты…

Все присутствующие готовы были согласиться с этими словами. И однако по утрам воеводы приносили Шефу все более тревожные сводки. Число беглецов, покидавших армию каждую ночь, увеличивалось. Они уносили с собой уже завоеванную свободу и серебряные пенни, выплаченные Шефом из сундуков Ивара, отказавшись от надежд на обещанные в будущем землю и вспомоществование для обзаведения хозяйством. По подсчетам Шефа, он уже сейчас не располагал достаточным количеством людей для прикрепления обслуги ко всем его пятидесяти машинам — вращательницам и камнетолкалкам, а также для того, чтобы пустить в дело двести арбалетов с воротом, которые успел смастерить к этому времени Удд со своими помощниками.

— Как ты собираешься поступить? — спросил его на четвертое утро похода Фарман, жрец Фрейра. Он, Ингульф и Гейрульф, жрец Тюра, были единственными норвежцами, которые настояли на том, что их участие в нем совершенно необходимо.

Шеф пожал плечами.

— Ты знаешь, это не ответ.

— Ты его не услышишь, пока не расскажешь мне, куда исчезли и по какой причине меня оставили Торвин и Годива. И когда они собираются возвратиться.

Настала очередь Фармана отвечать.

Множество мытарств и злоключений выпало на долю Альфгара и Даниила, прежде чем они сначала сумели отыскать место расположения франкского войска, а затем долго и бесплодно пытались проникнуть через заставы и отряды стражи внутрь укрепления, чтобы повидаться с королем. Конечно, внешний вид у них был не совсем подходящий: замызганные, пропитавшиеся грязью одежды и балахоны остались от ночей, проведенных в открытом поле, долгой дороги верхом на неоседланных убогих клячах, которые посчастливилось украсть Альфгару. Первый увидавший их часовой был несколько озадачен этой встречей: он не предполагал, что кто-то из англичан способен сунуть сюда нос по доброй воле. Все благоразумные керлы давно покинули эту местность. Те, кто был поудачливее, успели прихватить с собой жен и дочерей. Однако ему и в голову не пришло звать на помощь переводчика. После нескольких безуспешных попыток переговоров поверх запертых ворот лагеря стражник деловито приладил стрелу к тетиве и пустил ее под ноги Даниилу. Альфгар, недолго думая, потащил Даниила подальше от стены.

После этого они пару раз попытались приблизиться к кавалькаде воинов, ежедневно покидающей лагерь ради дальнейшего опустошения уже порядком разоренных мест. Король Карл тем временем спокойно поджидал того, кто следующим отважится бросить ему вызов. Первая попытка стоила им лошадей, другая — епископского кольца Даниила, который больно уж рьяно выставлял его на всеобщее обозрение. Доведенный до отчаяния Альфгар решил, что должен вмешаться. Когда Даниил, увидав франкского священника, что кропотливо исследовал остатки утвари одной разграбленной церкви, накинулся на него со злобными выкриками, он оттолкнул его и заговорил сам.

— Machina, — громко и внятно произнес он, намереваясь использовать все свои познания в латыни. — Ballista. Catapulta. Nos videre… — Он дотронулся до глаз. — Nos dicere. Rex. — И он знаком показал, что хочет говорить, и махнул рукой в сторону лагеря.

Священник внимательно посмотрел на него, потом кивнул и обратился к епископу, ожидая от него более связной латинской тирады. Сам же говорил он, диковинно коверкая знакомые епископу слова, и при этом каждый раз перебивал его, как только Даниил собирался завести скорбный разговор о перенесенных им невзгодах и лишениях. Его интересовали только точные сведения. Спустя некоторое время он подозвал к себе сопровождавший его небольшой отряд верховых стрелков и велел отвести в лагерь обоих. Там их передавали из рук в руки другие церковники, допрашивая со все большим пристрастием и надеясь еще обратить себе на пользу бессвязные речи Даниила.

И вот наступила минута, когда клирики их оставили. Альфгара, предварительно хорошенько почистив ему плащ и сдобрив сытной пищей желудок, легонько подтолкнули к треногому столу, а епископу велели держаться сзади. За столом сидела группа людей, весь вид которых свидетельствовал об их принадлежности к воинскому сословию, а лысую голову одного венчала золотая диадема. Подле короля, не садясь, застыл англичанин, старавшийся не упускать ни единого произнесенного Карлом слова. Дослушав до конца, он повернулся к Альфгару. За последние дни английскую речь Альфгар слышал только из уст Даниила.

— Священники сообщили королю, — говорил переводчик, — что ты человек более толковый, чем твой друг епископ. Но епископ этот утверждает, что только вы вдвоем знаете правду о том, что произошло на Севере. И что вам почему-то не терпится, — англичанин ухмыльнулся, — оказать помощь королю и христианству, поделившись с ним тем, что знаете. Итак, во-первых, король не желает выслушивать жалобы и советы епископа. Он хотел бы получить сведения об армии Мерсии, об армии язычников Рагнарссонов и, наконец, об армии еретиков. На сражении с ними особенно настаивают епископы, которые прибыли вместе с королем. Расскажите подробно все, что вам известно, ведите себя разумно и не пожалеете. Королю понадобятся верные англичане в том королевстве, которое будет здесь создано взамен старых…

Придав своему лицу выражение самой искренней преданности и твердо глядя в лицо франкскому королю, Альфгар внятно и ясно изложил события разгрома при Узе, рассказал о том, как умер король Бургред. Переводчик старательно переводил каждое предложение. Затем Альфгар перешел к описанию машин, с помощью которых Ивар посеял панику в рядах мерсийцев еще до начала сражения. Не забыл он упомянуть и о машинах Армии Пути, которые не раз терзали его войско прошлой зимой. Набравшись отваги, он даже опустил в чашу с вином, стоявшую перед королем, амулет с молотом. Под конец он рассказал об освобождении рабов из церковных владений.

Король помедлил, затем, едва повернувшись на стуле, бросил через плечо короткую фразу. Из темноты зала выскользнул человек в черной рясе, державший в руке стиль и вощеную дощечку, и принялся чертить контуры онагра. Затем метательной катапульты. Наконец орудия, действующего с помощью противовеса.

— Король спрашивает: ты видел именно такие машины?

Альфгар кивнул.

— Король сказал, что это весьма забавно. Его ученые мужи также прекрасно знают, как делать эти штуки. Они вычитали это в книге другого мужа по имени Вегеций. Но король раньше думал, что англичане для этого слишком невежественны. Франки используют эти орудия только на время осад. А бороться с их помощью против конной атаки не имеет смысла. Для этого конница франков слишком быстрая. Но король все равно благодарен тебе за готовность оказать помощь и желает, чтобы ты был рядом с ним в его дальнейших походах и начинаниях. Он полагает, что твои познания еще найдут себе полезное применение. Твой спутник должен будет отправиться в Кентербери и там ответит на вопросы папского легата. — Англичанин вновь позволил себе ухмыльнуться. — Думаю, что твое положение более выгодное…

Альфгар низко поклонился и, пятясь задом, удалился от стола. Бургред бы от него такого не дождался. Альфгар твердо пообещал себе еще до наступления ночи найти человека, который смог бы обучать его французскому.

Карл Лысый проводил его взглядом и вспомнил о своем вине.

— Крысы бегут… — бросил он коннетаблю.

— Но некоторые из них бегают по полю с осадными орудиями. Разве тебя никак не взволновала эта история?

Король расхохотался:

— Знаешь, пересечь Узкое море — все равно что отправиться в царство предков. Мои деды принимали бой в колеснице, запряженной волами… Во всей этой стране нет ни одного мало-мальски достойного противника. Есть, правда, норвежцы-лиходеи, но и эти побоятся зад от ладей своих оторвать. Да доблестные меченосцы, с которыми мы давеча позабавились… Усища длинные, а ножки короткие. Лошадей они не знают, копья настоящего в руках не держали. Полководцев толковых над ними тоже никогда не было. Мы, конечно, учтем их новые способности. — Он задумчиво потеребил бороду. — Однако, поверь, для того, чтобы перебить самую сильную армию христианского мира, одних машин будет мало.

На сей раз Шеф сам сгорал от желания поскорей окунуться в видение, которое, он чувствовал, будет ниспослано ему в ближайшее время. Голова его шла кругом от сомнений, вопросов, бесчисленных возможностей. Однако ясность не приходила. Он был уверен в одном: помощь придет извне. Обычно это случалось тогда, когда тело его переживало упадок сил или, наоборот, было укреплено обильной и жирной пищей. В этот раз он с умыслом не садился весь день в седло, пропуская мимо ушей подтрунивание воинов. Вечером он щедро сдобрил внутренности кашей, приготовленной из остатков зимних запасов — новое зерно от жнецов еще не поступало. Он растянулся на ложе, умоляя своего неведомого покровителя не обмануть его ожиданий.

«Да!» — прогремело в его сознании. Волна облегчения сразу унесла прочь тревоги. Шеф не мог не узнать этот голос. Он принадлежал тому насмешнику, который велел ему припасть к земле, который позже послал ему грезу о деревянном коне. Тому безымянному богу с лукавым лицом, что сунул ему под нос королеву с шахматной доски. Богу, дававшему ему советы. Его же задача всегда была в том, чтобы верно разгадать их смысл.

— Да, — произнес голос. — Ты увидишь именно то, что должен знать. Ты, правда, думаешь, что тебе необходимо знать совсем другое. Ты всегда горазд вопрошать «как и что?». А я покажу тебе ответ на вопрос «почему?». И еще — на вопрос «кто?».

В тот же миг он оказался на вершине высоченного утеса, столь гигантского, что весь мир распростался перед ним в мельчайших подробностях: он видел даже клубы пыли, поднимающиеся над колоннами марширующих армий. Что-то подобное предстало его взору накануне убийства короля Эдмунда.

И снова пришло чувство, что стоит ему сощурить глаз определенным способом, как он сможет распознать все, что вызывало его любопытство, как, скажем, команды, слетавшие с уст франкского военачальника, или местность, где прячется сейчас, живой или мертвый, неприкаянный король Альфред. Шеф обвел открывшуюся под ним землю жадным взором, выискивая самое интересное.

Но вдруг внимание его захватило совсем иное видение: оно таяло в огромной дали, оно было отделено от осязаемого мира толщами времени и пространства.

Первым делом он увидел человека, спускавшегося вниз по горной тропе. У него было смуглое веселое, плутоватое лицо — в такое лицо никогда до конца не поверишь. Ибо то было лицо бога из его грез, хотя Шеф, приблизившись к нему сквозь пространство, понял, что у него было несколько обличий.

Человек — если он все-таки мог так называться — подошел к убогой лачуге, неуклюжему строению из подпорок, жердей, коры, обляпанных сгустками торфа и уродливыми вкраплениями глины на месте многочисленных щелей и зазоров. Вот так люди жили в старину, подумал Шеф. Теперь они умеют строить себе более удобные жилища. Но кто надоумил их на это?

Мужчина и женщина, что ковырялись в грязи возле лачуги, бросили свои занятия и уставились на незнакомца. Выглядели они как-то чудно. Долгие годы труда в три погибели согнули их спины. Были они низкорослыми и приземистыми, кривоногими и короткошеими. На лица землистого цвета нависали темно-русые шапки волос. На руках топорщились узловатые пальцы.

— Их зовут Ай и Эдда, — прозвучал голос бога.

Хозяева радушно встретили гостя, предложили ему войти, сунули ему в руки горшок с кашей. Это было гнусное варево, в котором то и дело попадались обуглившиеся корки, шелуха и даже каменная пыльца, поскольку зерно для каши толклось вручную пестиком в ступе, а смочено было жалкими каплями козьего молока. Гость, которого, казалось, нисколько не смутил такой прием, оживленно болтал с хозяевами, а когда подоспело время, улегся прямо между ними на ложе из замызганных, дурно пахнущих шкур.

Посреди ночи он повернулся к Эдде, которая так и не сняла с себя своих черных лохмотьев. Ай забылся в глубоком сне. Человек с лицом пройдохи начал быстренько стаскивать с его жены тряпки, возлег на нее и приступил к делу без лишних проволочек.

На следующее утро незнакомец поднялся и ушел своей дорогой. А Эдда начала прибавлять в весе да раздуваться. В страшных муках произвела она на свет четырех младенцев, столь же приземистых и уродливых, как она сама. И однако нрав у детей оказался более шустрый и предприимчивый. Навоз и хворост они возили на телегах, выращивали свиней, научились вскапывать землю деревянными лопатами. «Они и положили начало трэлям, — выговорил внутренний голос. — Когда-то и я был трэлем. Но этому уже не бывать».

Сознанию его вновь явился плутоватый странник. Легкой поступью кружа по горным тропам, он вывернул наконец к большой хижине, добротному строению; венцы сруба соединялись с соседними через вытесанные топором пазы; в строении было окошко с удобными, прочными ставнями. Отхожее место было вынесено за дом, к глубокому оврагу. Здесь странника встречала пара, отличная от первой: коренастые люди, кровь с молоком, с круглыми кирпичными лицами. Женщины такого сложения созданы для обильного потомства. На этой было длинное черное платье, но рядом наготове лежала теплая шерстяная шаль, которую она накинет прохладным вечером и скрепит ее на груди бронзовой застежкой. Ноги мужчины привольно чувствовали себя в широких шароварах, которые и сейчас носили викинги. Туловище его прикрывала кожаная рубаха, изрезанная на рукавах и талии, чтобы обнаружить достоинства его телосложения. Примерно так и живут сейчас в большинстве своем люди… «А этих зовут Афи и Амма», — подсказал голос.

Странника вновь пригласили в дом, поставили на стол угощение — миски с посоленной жареной отбивной из свинины, ломти хлеба, густо пропитанные топленым салом, — пища тружеников, людей, отработавших день от зари до заката. Отобедав, все трое улеглись на соломенные тюфяки и покрылись шерстяными одеялами. Афи так устал, что не снял на ночь рубашки. Когда он захрапел, странник повернулся к Амме и проник под ее свободное платье, горячо шепча на ухо какие-то слова. И с молниеносностью и сноровкой, которые он уже выказал в первом случае, он насладился Аммой.

Наутро пришелец вышел за ворота дома, а женщина вскоре необыкновенно раздулась и разродилась четырьмя детишками, перенеся эти роды с поразительной выдержкой. Дети вымахали такими же крепышами, но были они, пожалуй, посмышленее, непоседливее мамаши, горазды испробовать то, за что раньше никто не решался браться. Они приручили скотину, сложили из бревен ясли и хлев, сколотили плуг, приладили к нему лемех, сплели рыбацкие сети, наконец, пустились в плавание по морям. Шеф не сомневался, что ему показано было, откуда взялись на земле карлы. «И через это я прошел. Но никогда больше не быть мне карлом…»

Странник шел теперь по равнинной дороге. В стороне от нее он завидел крупное строение, огороженное забором из вколоченных в землю столбиков. Сам дом состоял из нескольких комнат — в одной спали, в другой обедали, в третьей держали скотину. Во всех помещениях имелись окна или широкие двери. Хозяева, сидевшие на резной лавке подле дома, окликнули странника, предложили напиться чистой воды из глубокого колодца. Оба, и мужчина, и женщина, были весьма красивы и пригожи: продолговатые лики, широкие лбы, гладкая, не заматеревшая от трудов кожа. Когда же мужчина встал и подошел к страннику, он оказался почти на полголовы выше его. Широкие плечи, стройная выправка, сильные, привыкшие к тетиве пальцы. «Их имена Фатир и Мотир», — прозвучал голос покровителя.

Они пригласили незнакомца в дом, провели по полам, устланным тростником, усадили за стол, поднесли воды в лохани, чтобы он мог умыть руки, и принялись потчевать его разной снедью: были там и жареная птица, и лепешки, и масло, и колбаса с кровью. А когда с трапезой было покончено, женщина села за свою прялку, а мужчины проводили время в беседе.

Когда же спустилась ночь, хозяева, чувствуя себя чуть скованно, проводили гостя к своей просторной, с валиками в головах, перине. Гостю предложили лечь между супругами. Фатир тут же уснул. А неутомимый странник повернулся к хозяйке и принялся страстно ее ласкать. Скоро он овладел ею с неистовостью годовалого жеребенка.

Наутро гость ушел своей дорогой, а у женщины стал разрастаться живот. Через положенный срок она дала потомство ярлов, графов, воинов. Людей, способных вплавь пересечь фьорд, объезжать жеребцов, закалять сталь, обагрять лезвия мечей и в конце концов кормивших своею плотью воронов на местах побоищ. Именно такой жизни желают для себя сегодня люди. Или, может статься, кто-то желает за них…

Однако разве положен предел тому, что он видел? Ай стал Афи, Афи — Фатиром. Из Эдды получилась Амма, из нее — Мотир… Фатир и Мотир, отец и мать, должны иметь сына и дочь, какое там — прапраправнуков! От трэля к карлу, от карла — к ярлу. Так я зовусь сегодня. Но кем я стану после? Кем станут дети ярла? Долго ли еще бродить этому страннику? Сын ярла должен стать королем, а сын короля…

Шеф не сразу сообразил, в какой момент проснулся; он до мельчайших подробностей мог вспомнить увиденное и ни на гран не усомнился в том, что оно содержало намек на него самого. Видение, пожалуй, представляло собой исполинское предначертание изменения потомства, направленное на выведение некоей лучшей людской породы под стать тому, как сами люди занимаются разведением более совершенных пород лошадей или охотничьих псов. Однако в каком смысле — «лучшей»? В умственном? Более способной к овладению новым знанием? Так наверняка бы и сказали жрецы Пути. Или более способной к внутренней перестройке? Умеющей, стало быть, откликнуться на знания, накопленные предыдущими поколениями?

В одном Шеф мог быть вполне уверен: если выведение этой породы осуществлялось тем прохвостом с глумливым лицом, которое, впрочем, было и у его заботливого покровителя, то самые что ни на есть совершенные люди вынуждены будут уплатить ему мзду. С другой же стороны, странник тот указывал ему путь к достижению самых заветных целей.

В непроглядной предрассветной тьме Шеф натянул на ноги вымокшие в росе кожаные башмаки, поднялся со своего соломенного ложа, закутался потуже в одеяло и шагнул в пронизывающую до дрожи рань. Таким и должно быть английское утро на исходе лета. Словно привидение, пересек он спящий лагерь. Оружия при нем не было, только скипетр-оселок притаился в изгибе локтя. Англичане его не утруждали себя окапыванием своего стойбища и не ставили вокруг него изгороди, как обязательно поступили бы на их месте старательные в таких делах викинги, однако недалеко от последней палатки стояли часовые. Шеф подошел вплотную к одному из них, алебардщику Лулле, едва не задел его плечом… Тот, глядя на него широко открытыми глазами, никак не дал понять, заметил ли он появление ярла. Шеф, не оборачиваясь, прошмыгнул мимо и углубился в глухую чащу.

Восток уже обагрился; пока еще невидимые, начали щебетать птицы. Осторожно пробираясь сквозь густые поросли боярышника и крапивы, Шеф вышел на тропку, чем-то напомнившую ему ту дорожку с лесосеки, которая вывела их с Годивой к пустоши и хибарке, где нашли они недолгое убежище от Ивара. И как следовало ожидать, и пустошь, и хибарка вскоре предстали его взору.

День уже вовсю занялся, когда он подошел к хибарке, оказавшейся на поверку совсем жалкой развалюхой. Пока он разглядывал ее, дверь отворилась и на порог тяжело ступила женщина. Трудно было определить ее возраст. На ее бледном лице запечатлелись свидетельства перенесенных утрат; она сутулилась, смотрела перед собой тусклым взором. Так выглядят люди, которым редко удается наесться вдосталь. И все же эта женщина — далеко не старуха, думал Шеф, прячась за деревом. Женщина сиротливо огляделась; не заметив незваного гостя, вышла на захваченную первыми лучиками солнца часть пустоши и вдруг, закрыв лицо руками, тяжело осела и отдалась безутешным рыданиям.

— Какая беда с тобой приключилась, матушка?

При звуке человеческого голоса женщина вздрогнула и подняла искаженное от страха лицо. Увидев, что к лачуге ее пожаловал только один пришелец, да и тот не имеет при себе оружия, она успокоилась и заговорила.

— Беда, говоришь? Давно это уже было, давно началось. Мужа моего увели в войско одного короля…

— Как звали того короля? — спросил Шеф.

Она пожала плечами.

— Не знаю я. Давно это было, несколько месяцев назад. Так я его и не дождалась. Все лето просидели голодные. Мыто сами не рабы, да земли у нас своей нету. Раньше Эди на богатеев батрачил, а потом нас кормить стало некому. С началом этого урожая мне разрешили ходить по полям, подбирать колосья, которые жнецы не скосили. Крохи малые… А хоть бы и так, если бы чуть раньше я их в дом снесла, можно было бы дочурку мою спасти. Но она не дожила до этого, умерла две недели назад… Но это еще не все. Отнесла я ее в церковь, чтобы схоронить по-христиански, а священника-то в деревне больше нет. Выгнали его, говорят, увели язычники, как их там?., люди Пути. Деревенские-то радовались, говорят, не нужно теперь будет ни десятину попам давать, ни лепты св. Петра вносить. А мне-то какая с того радость? Я — бедная, с меня священник десятины не брал, а иной раз и выручал съестным или деньгами, свое же добро отдавал. А хоронить теперь мою дочурку некому. Как теперь успокоится ее душа, если не сказаны над ней слова пастыря? Заступится ли Христос за нее перед Отцом Небесным?

И, раскачиваясь всем телом, женщина снова дала волю рыданиям. Что бы сказал на это Торвин? Наверное, то, что христиане не всегда были такими злодеями. Что во всем виновата прогнившая Церковь. Однако эта самая Церковь утешает людские души. И Путь обязан принять на себя то же бремя, а не думать только о тех, кто идет тропой воина, чтобы в конце концов ступить под своды Вальгаллы Одина или Друдвангара Тора. Он ощупал пояс, думая, что захватил с собой кошель. Но он оставил его в лагере.

— Видишь, что ты натворил? — произнес голос за его спиной.

Шеф медленно повернулся. В двух шагах от него стоял Альфред. Под глазницами юного короля образовались черные круги, одеяния его были вымазаны в грязи и крови. Он лишился плаща и оружия. Остались лишь кольчуга да кинжал, что торчал из-за пояса.

— Я натворил? — переспросил Шеф. — По-моему, она — твоя подданная, ибо не кто иной, как ты, владеет землями по эту сторону Темзы. Быть может, мои люди и увели священника из деревни, но ты забрал у нее мужа.

— Значит, натворили мы оба.

Король и ярл не сводили пристальных взглядов с рыдающей женщины. «Вот к чему я был призван, — думал Шеф. — Однако, следуя Пути — одному только этому Пути, — или Пути, как его понимают Торвин или Фарман, — мне это свершить не под силу».

— У меня есть к тебе предложение, король, — произнес он. — На поясе у тебя висит кошель с деньгами. У меня его нет. Отдай деньги этой несчастной женщине. Пусть у нее хотя бы будет надежда дождаться возвращения мужа. А я взамен отдам тебе все свои владения. Точнее, пока мы не победили твоих врагов с крестами на пузе — своих я уже победил, — мы оба будем властелинами — ты да я.

— Два властелина?

— Мы все поделим поровну. Казну. Людей. Власть. Опасности. Мы заживем отныне одной общей судьбой.

— Значит, и удача будет одна на двоих? — вспомнил Альфред.

— Да.

— Тому я предпошлю два условия. Первое. Я не смогу идти в бой под стягом с Молотом, потому что я — христианин. Но и под знаменем с Крестом воевать я не желаю, поскольку его уже осквернили разбойники-франки и Папа Николай. Вспомним же об этой женщине, о постигшем ее горе и объединим оба знака. А если нам суждено победить, мы позволим нашему народу искать мира и утешения там, где велит ему душа и совесть.

— Каково же второе условие?

— Вот оно, — и Альфред указал ему на оселок. — Ты должен раз и навсегда от него избавиться. Когда он при тебе, ты начинаешь лгать. Ты посылаешь друзей на гибель.

Шеф взглянул на скипетр, осмотрел еще раз свирепые лики бородачей, что украшали его с обоих концов: они напоминали ему одного бога с ледянящим душу голосом, которого он встречал в своих видениях. Он подумал о кургане, где скипетр попал ему в руки, о рабынях с проломанным позвоночником, о Сигварде, обреченном им на мученическую смерть, о Сиббе и Вильфи, посланных на костры… Наконец, об Альфреде, которого он хладнокровно обрек на неминуемое поражение. О Годиве, спасенной только для того, чтобы сыграть роль приманки.

Размахнувшись, он запустил свой скипетр в воздух. Тот сделал несколько оборотов и приземлился где-то в сырой лощине. Так и лежать ему в плесени до скончания веков.

— Сказано — сделано, — сказал он. — Сражаться мы теперь будем под двумя знаками. Под ними обретем победу или смерть.

Он протянул королю руку. Альфред вытащил кинжал, срезал с пояса кошель и швырнул его несчастной. Когда тот гулко плюхнулся ей под ноги, он ответил на рукопожатие.

Они уже уходили прочь, а непослушные пальцы женщины еще лихорадочно возились с узелками.

Не успев пройти по тропке и ста ярдов, они поняли, что в расположении Армии Пути творится что-то неладное: раздались крики, потом стальной перезвон, лошадиное ржание. Они сорвались с места и во весь дух припустили к лагерю. Мешали густые заросли, цеплялись за одежды колючки. Когда они выбежали на пустошь перед шатрами, все было кончено.

— Что случилось?! — крикнул Шеф таращившим на него глаза воинам.

Из-за складок поваленной палатки показалась голова Фармана.

— Легкая конница. Франков было совсем немного, может быть, сотня… Где ты был на этот раз?

Но Шеф уже не смотрел на него. Через строй галдящих воинов к ним пробивался Торвин, решительно ведя за собой Годиву.

— Мы появились точно на рассвете, — промолвил Торвин. — Не успели прийти, как начался налет…

Шеф не произнес ни слова. Взор его был прикован к Годиве. Наконец та подняла лицо и ответила ему таким же долгим взглядом. Он нежно дотронулся до ее плеча:

— Прости, если я о тебе забыл… Неотложные дела… Если не сейчас, то… Когда-нибудь я постараюсь исправиться… Но всему свое время. Я все еще — ярл. Поэтому: расставить усиленные наряды около лагеря. Чтобы больше — никаких неожиданностей. Через некоторое время будем выступать. А пока — Лулла, Фарман, все жрецы и воеводы — ко мне. Но сначала — расставить наряды… Теперь задание тебе, Озмод. Пришлешь ко мне двадцать женщин.

— Ты сказал — женщин, господин?!

— Да. У нас их немерено. Жены, подружки, потаскушки… Мне все равно. Главное — чтобы умели нитку в иголку вдевать.

Спустя пару часов Торвин, Фарман и Гейрульф, единственные жрецы Пути, в обществе полудюжины английских воевод с убитым видом наблюдали, как женские руки поспешно нашивают на знамя их войска новую эмблему взамен старой. Вместо гордо и прямо стоявшего белого Молота из-под их рук появлялись пересекающие друг друга под углом Молот и Крест.

— Знаешь, как это называется? — произнес Фарман. — Сделка с врагами. Только они бы ради нас на такое никогда не пошли.

— Это условие, которое поставил король, обещав нам свою поддержку, — ответил Шеф.

Все присутствующие перевели недоуменные взгляды на потрепанного горемыку, сидящего в сторонке.

— Дело не в моей поддержке, — сказал Альфред. — У меня еще есть целое королевство. Можно потерять одну армию, но набрать другую, потому что людей, готовых сразиться с этими супостатами, в Уэссексе всегда довольно. Но им легче будет это сделать, если их не заставят менять свою веру.

— Все правильно, люди нам нужны, — вмешался назначенный воеводой Озмод, старшина катапультеров. — Сколько народу уже сбежало! А после сегодняшнего набега у нас при каждой катапульте осталось семь, ну, может быть, восемь человек. А нужна дюжина. Да и с Уддом осталось людей меньше, чем он арбалетов припас. Но нужны-то они нам прямо сегодня, сейчас. А где мы их найдем при такой спешке?

Переваривая вопрос, Альфред и Шеф обменялись растерянными взглядами. Надо будет еще поломать над этим голову.

Все вздрогнули, когда из угла шатра зазвучал женский голос. Голос Годивы.

— У меня есть решение. И я могла бы с вами им поделиться. Но прежде вы дадите согласие на два моих условия… Во-первых, я требую себе место члена этого Совета. Не хочу, чтобы по чьей-то прихоти меня однажды вышвырнули за ненужностью, как захромавшую лошадь или занемогшую собаку. Во-вторых, я не желаю больше слышать, как ярл повторяет: «Нет, не сейчас, нет, не теперь, потому что я все еще ярл».

Советники, не зная, что сказать, оторопело взирали на нее. Потом с тревогой стали вглядываться в лицо ярла. Тот уже нащупывал свой незаменимый скипетр. Но теперь приходилось черпать уверенность в самом себе. Он устремил взгляд в ее прекрасные глаза, словно бы лицезрел их впервые в жизни. Скипетра больше не было. Теперь все будет иначе. Шеф опустил взор.

— Я принимаю оба условия, — сипло выговорил он. — Поделись же теперь с нами своим решением, советник.

— Нужных вам ратников вы отыщете прямо здесь, в лагере, — сказала Годива. — Точнее — ратниц… Я говорю о женщинах, ярл. Их здесь сотни. А сколько еще деревень на пути будет! Ярл называет их потаскухами. «Только чтобы нитку в иголку вдели». Но многие вещи они делают не хуже мужчин. Приставьте по шесть женщин к командам катапультеров. А освободившиеся воины могут перейти в распоряжение Удда и войти в отряд арбалетчиков; которые посильнее — возьмут алебарду, помогут Лулле. Но вообще-то я и Удду посоветую: набери себе стрелков среди молоденьких девушек. Они не такие пугливые и со всем справятся.

— Ну, так не бывает, — окончательно растерявшись, протянул Квикка.

— Это почему же?

— Ну… тут ведь силу в руках нужно иметь.

Шеф громко расхохотался.

— Про тебя в свое время то же самое говорили викинги, Квикка! Помнишь, как это было? Сколько, дескать, силенок требуется, чтобы снасти тянуть, рычаг повернуть да лебедку на вороте крутить? Машина живо их сильными сделает.

— Да они струхнут в самый важный момент и пятки смажут…

Ледяной голос Годивы заставил его замолчать.

— Ну-ка, посмотри мне в глаза, Квикка. По-твоему, и я была трусихой, когда в телегу с дерьмом прыгнула? А если и так, важно то, что меня это не остановило… Позволь мне переговорить с женщинами, Шеф. Я отберу самых надежных. Если нужно будет, сумею ими командовать. И еще я хочу, чтобы все помнили, — она обвела надменным взором собрание, — женщинам больше терять, чем мужчинам… А значит, и сражаться они будут с удвоенной силой.

В наступившем молчании зазвучал голос Торвина:

— Все это, конечно, приятно слышать… Но подумайте: сколько у короля Альфреда было людей, когда он выступил против франков? Пять тысяч? И все — обученные воины. Ну пусть мы задействуем всех женщин, какие только сопровождают армию. Наберем треть от этого числа. Что мы с ними будем делать? Они ведь даже из рогаток по птицам никогда не стреляли! За один день воинами не становятся!

— Если захотеть, арбалетчиком можно стать еще быстрее! — неожиданно вмешался Удд. — Тут дело нехитрое: натягивай да целься.

— А что это меняет? — возразил Гейрульф, жрец Тюра. — Мы же сегодня видели, как действуют франки. Они не будут стоять на месте и ждать, когда ты их подстрелишь!.. В том-то и дело, что никто знать не знает, как с ними воевать…

— Послушайте, что я вам сейчас скажу, — глубоко вздохнув, промолвил Шеф. — И тогда узнаете…

Словно гигантская металлическая змея, изогнувшись и поблескивая чешуйками в свете наступившего утра, армия франкского короля оставила свой лагерь близ Гастингса. Первой двигалась легкая конница, все снаряжение которой составляли шлемы без забрала, кожаные жилеты и сабли; перед ней ставилась задача обнаружения противника, прикрытия флангов и расширения участка прорыва. Затем следовал строй лучников; будучи посажены в седло, как и вся армия, они готовы были на расстоянии пятидесяти ярдов от вражеского строя спешиться и включиться в дело; им поручалось держать неприятеля на месте, заставить его прятать лица под щитами, а потом и присесть на корточки, чтобы уберечь ноги.

А затем уже наступала очередь тяжелой кавалерии. Именно она принесла славу франкскому оружию, сделавшись грозой почти всех европейских народов. Мало того что каждый всадник был закован в тяжелую кольчугу, ноги прикрывали длинные набедренники, живот и низ спины особо защищали высокие седельные луки, а на голове был шлем с забралом. Но были еще и щит, и длинный меч, и пика, и широкие стремена. Щит, имевший сходство с воздушным змеем, прикрывал тело, а правая рука держала пику, которая благодаря тому, что всадник при ударе и сверху, и снизу привставал в стременах, становилась самым страшным оружием того времени. Разумеется, очень немногие воины, и уж тем более не англичане, способны искусно владеть пикой, когда ко второй руке крепкими лямками приторочен огромный щит, а пышущего норовом жеребца необходимо держать в повиновении одним сжатием бедер и касанием кончиков пальцев руки. Считалось, что против такой конницы не сможет устоять ни одна пехота в мире, коль скоро она посмеет оставить свои корабли или укрепленное расположение.

Карл Лысый, который сейчас держался во главе своей знаменитой конницы — всего в отряде было около девятисот всадников, — повернулся в седле и устремил взгляд сквозь лес знамен к собственному укреплению, которое он наконец покинул, к кораблям, кучно расставленным на берегу. Лазутчики принесли добрые вести. Кажется, сражения с ним ищет еще одна армия. Последняя из всех, которые могли быть набраны к югу от Гембера. Разумеется, такая же беспечная и не готовая к тому, что ее вскоре ожидает. Именно этого Карл и хотел: один мощный удар, все воеводы перебиты, остальные взывают к его милосердию, а он наконец прибирает к рукам бразды правления… Жаль, что это произошло только сейчас, а не немедленно после разгрома этого удалого дурня Альфреда. Лето бы не показалось таким скучным.

Во всяком случае, и он, и армия уже давно созрели для такого развлечения. Даже, пожалуй, чуточку перезрели. Впрочем, не сегодня, так завтра все должно решиться. Продолжая глядеть в сторону берега, Карл наконец сообразил, что видимость рассеивается из-за струй дождя, которые ветер наносит с моря. Он повернулся в другую сторону и, не придерживая коня, поманил к себе англичанина-перебежчика и переводчика. Те поспешно повиновались.

— Ты родился в этой забытой Богом стране, — проговорил он. — Долго ли продлится непогода?

Альфгар бросил взгляд на поникшие стяги, опознал хилый юго-западный ветерок. Похоже, что дождик зарядил на всю неделю. Только стоит ли расстраивать короля?

— Думаю, это ненадолго, — ответил он. Король недоверчиво хмыкнул и пришпорил коня. Армия медленно тащилась через неубранное жнивье Англии, перемалывая раскисшую землю в непроходимую жижу. На окрестных торфяных полях оставили широкие черные борозды передовые дозоры.

Находясь в пяти милях к северо-западу на небольшой возвышенности близ Кольдбекхилл, Шеф уже видел первых вражеских конников. Подле него на тележке, запряженной волами, было установлено высокое древко с новым полотнищем, где Молот и Крест наискось пересекали друг друга. Можно было не сомневаться, что и разведчики франки уже оповестили короля Карла о расположении стана Пути. Войско ярла выступило уже в сумерках, залечив раны после набега хоббеларов франков. Ночью его ратники — и мужчины, и женщины — уже занимали позиции, на которых им предстояло принять бой. Причем рядом с ярлом никого из них не оказалось. Да, в его командах более никто и не нуждался. Вопрос был в том, сможет ли армия выполнить указания военачальника; точнее, сможет ли она держаться их в условиях, когда связь с полководцем будет отсутствовать.

Одно Шеф знал наверное: в армии его сейчас гораздо больше людей, чем докладывали ему последний раз воеводы. Весь вчерашний день в лагерь стекались группки керлов с копьями, дровосеков с топорами, даже чумазые добытчики угля из Вельда, поскольку все они могли считаться фердсменами Альфреда — ратниками наследственного ополчения Уэссекса и подчиненных ему земель. И старожилы, и новобранцы получили одно главное наставление. Не ввязываться в бой. Не пытаться сдерживать франков строем. Постараться подкараулить случай, когда можно будет ударить по ним с флангов. Приказ был прост и воспринят всеми с большой готовностью, особенно когда его огласил сам король.

«Как, однако, обложило, — думал Шеф, поглядывая на небеса. — На руку ли нам этот дождь?.. Ну, скоро узнаем…»

Сражение завязалось не сразу. Началось все с того, что Озви поставил свою «чистую просеку» под навесом в полусгоревшем хуторе, а полсотни франкских всадников, уйдя влево и заметно оторвавшись от остального разъезда, оказались перед ним, как на блюдечке. Не утерпев, он надавил на собачку давно заряженной машины. Знакомая отдача, и черная молния, пролетев над пшеничным полем полмили, врезалась в крупное скопление всадников. В тот же миг вся команда — семеро мужчин и четыре девушки — принялась бешено вращать рычаг, перезаряжать катапульту, искать новый прицел. Тридцать сердцебиений, непроизвольно подумал Шеф.

Командующий отрядом не вполне понимал, что происходит. Один из его людей ничком лежит в грязной земле, из ребер торчит огромное древко. Но ведь это осадная катапульта. Поразительно! В открытом поле. Он закусил губу. Как бы то ни было, действуют в таких положениях всегда одинаково. Разомкнуть строй, рассыпаться и ударить по неприятелю с тыла. Только вот где у них тыл? Кажется, стреляли с того фланга… Он пришпорил лошадь, что-то гаркнул, и франки, стараясь не сближаться, галопом пошли в атаку.

Густые насаждения, какие всегда идут вдоль английских дорог, чтобы не дать уйти с выгона скотине и не пустить туда диких свиней, вскоре выстроили всадников в растянувшуюся кавалькаду. Вдруг за их спинами из колючих кустов выросло несколько фигур с самострелами. Стрелы, пущенные с десяти ярдов, легко проникали в тела сквозь кожаные жилеты. Но сами арбалетчики не изъявили желания досмотреть, чем все закончилось. В тот миг, когда стрела покидала паз арбалета, они разворачивались и что было духу уносились прочь, а еще спустя мгновения уже влезали в седла своих пони и погоняли их к ближайшей рощице.

— У Ансио, кажется, не все ладно, — проговорил командующий вторым отрядом конницы. — Засада, что ли? Но мы ему поможем. Затянем им удавку, ударим по лапотникам с другого фланга. Один раз проучим — в следующий раз бояться начнут…

Показав направление взмахом руки, он бросил своих людей в атаку. Но не успели они перейти на галоп, как воздух вновь огласился зловещим свистом, вслед за которым раздался пронзительный вопль: вылетев словно из-под земли, гигантская стрела продырявила бедро всадника, прошла насквозь во внутренности лошади и пришпилила несчастного к крупу издыхающего животного. Всадник продолжал выть от ужаса и боли, мешая своему начальнику решить, откуда летела стрела. Из засады? Но где она? Он привстал в стременах, пытливым взглядом обводя невыразительную картину: разрозненные деревца, живые изгороди, неубранное жнивье. Куда теперь направить людей? И всюду эти изгороди… Колебания его были прерваны страшным ударом в лицо: он не успел заметить, как на расстоянии ста пятидесяти ярдов от него, высунувшись из кустов изгороди, поставил арбалет на одно колено и спустил тетиву англичанин. Меткий же стрелок, закоренелый браконьер из Диттона, не стал искать спасения в бегстве: плюхнувшись на живот, он с проворством ужа юркнул в канаву, которая уже наполовину была заполнена дождевой водой. Что же до вощеной, скрученной из кишок тетивы его арбалета, то она, по его наблюдениям, не слишком боялась сырости. Франки довольно долго справлялись с очередной волной замешательства, и в момент, когда наконец решились бросить свои силы к месту последнего выстрела, снова оказались под прицелом вращательницы.

И медленно, но грозно, как канат, стягивающийся на колесе катапульты, без единого призыва горна и рожка два десятка разрозненных стычек начали разворачиваться в сражение.

Устроившись поудобнее в своем укрытии, Шеф наблюдал за опасливым приближением главной ударной силы франков. Кажется, они не слишком рвались в бой, желая прежде убедиться в прочности своих флангов. Но происходящее на флангах не поддавалось сейчас оценке. Оттого-то франки поминутно останавливались и озирались. Скорее всего, они должны ударить сейчас по рощице, потом построиться в линию и пойти на сгоревший поселок. Как будут развиваться события дальше, он уже увидеть не сможет. Зато сейчас его единственное око сумело распознать сквозь пелену мороси нечто любопытное: пара лошадей бешеным галопом тащила за собой катапульту на колесах, вслед за которой, нещадно стуча пятками в бока своих пони, неслись Озви и вся остальная команда. При этом бравые катапультеры улизнули с хутора именно тогда, когда с другой стороны двора в него хлынули франкские конники. Попытка же франков разделиться на две группы с тем, чтобы преградить Озви пути к спасению, была пресечена перекрестным обстрелом из других вращательниц. Проделав недолгий путь, катапульта внезапно скрылась из видимости в небольшой лощине. В считаные секунды с нее можно будет снять оглобли, развернуть и нацелить на любую мишень, которая в пределах полумили от «чистой просеки» обречена, если застынет на месте.

Замысел Шефа зиждился на трех преимуществах, которыми должна обладать Армия Пути. Во-первых, знание местных условий. Только те, кто жил, хозяйничал и охотился на этой земле, представляли, где в случае необходимости искать удобную тропку и безопасные пути для отхода. Поэтому каждому отряду был придан крестьянин или мальчишка из местных, которые прибились к армии в последние часы. Остальные же разбросаны по всей округе, где они дожидались в укрытиях своего часа. В сражении принимать участия они не будут, зато сослужат добрую службу как проводники, лазутчики, посыльные. Вторая сторона замысла заключалась в использовании вращательных катапульт с их гигантскими снарядами и нововведения Шефа — самострелов со стальной пластиной. Правда, и те и другие довольно долго перезаряжались, однако тот же самострел рвал в клочья кольчугу на расстоянии двух сотен шагов. К тому же из них можно вести стрельбу на поражение, не показываясь из укрытия.

Но самым важным основанием его замысла было совершенно новое понимание того, каким образом может быть выиграно сражение. В сущности, мыслил Шеф, для этого есть только два способа. Первый — когда успех достигается за счет сокрушительного удара, позволяющего одному строю пробить брешь в другом. Так выигрывались все виденные им до сей поры сражения. Именно так были одержаны все победы европейских армий за последние несколько веков. Пробивать строй можно было по-разному — топором или мечом, как предпочитали викинги, грудью жеребца или пикой, как это повелось у франков, наконец, ядром или снарядом, как стал делать он, Шеф. Прорыв же строя означал неминуемый успех в битве.

На самом же деле сражения можно выигрывать совсем иначе. Не прорывать строй, не наносить сокрушительные удары, но терзать и подтачивать силы врага обстрелом из метательных орудий. Выполнить подобную задачу способны были только такие неучи и невежды в ратном деле, как вчерашние рабы Шефа, слишком уж вразрез она шла с привычными понятиями о ведении войны. Поле брани, как таковое, теряло значение. Поле брани существовало затем, чтобы отдавать его противнику. Доблесть поединка уходила в прошлое. Она уже несла на себе печать грядущего поражения. Предстояло отказаться от обычных способов подавления страха: от горнов, рожков, воинских песен, зычных призывов военачальников, но главным образом — забыть о чувстве локтя, о том, что кто-то обязательно должен находиться с тобой рядом. В сражении такого рода куда легче будет отступить, рассеяться, а то и просто спрятаться и вынырнуть тогда, когда неприятель забыл о твоем существовании. Шеф надеялся, что его разрозненные отряды будут постоянно прикрывать друг друга; в каждый из них он выделил по полсотни человек; каждый получил в распоряжение катапульту, двадцать арбалетов и несколько алебардщиков. Впрочем, характер битвы был таков, что им неминуемо придется расслоиться.

Вопрос в том, смогут ли они в нужную минуту вновь сойтись в один отряд.

Когда он начинал вспоминать те беспорядочные, но болезненные укусы, которым подверглась в снегах близ Йорка колонна викингов, ему казалось, что смогут. Мужчинам и женщинам, составившим его войско, не нужно было задумываться, во имя какого дела взялись они за оружие. Вокруг расстилалась родная земля, колосились неубранные нивы. Дымились развалины деревень. Как бурелом, лежали погубленные сады. Бедняки не могут спокойно взирать на брошенную землю. Слишком много у них на памяти голодных зим.

Продолжая следить за развитием сражения, Шеф вдруг ощутил прилив радостного чувства — если не самой свободы, то свободы от тревог. Он был теперь лишь малым зубцом на колесе. Зубец крутится, ибо вращается одно колесо, и в свою очередь вращает колесо другое. Но не он решает, будет ли работать машина. Будет она работать или надорвется и сломается — зубец за то не в ответе. У него есть своя небольшая задача, и он должен с ней справиться.

Шеф опустил руку на плечо Годивы. Та быстро покосилась на его обезображенное лицо, но не отодвинулась.

Взмахнув рукой, король Карл в двадцатый раз прервал монотонное продвижение своей колонны к Кольдбек-хиллу, на вершине которого, крепленное к высокому шесту, реяло знамя его врага. До стана Пути было уже совсем близко. Но сначала стоит выслушать начальника хоббеларов, прискакавшего на взмыленном коне. Всадник и сам вымок до нитки: шерстяная рубаха и кожаный жилет не спасали от дождя.

— Как дела, Рожер?

Всадник с отвращением тряхнул головой.

— Не пойми что — бьемся сразу в полсотне мест… Но бой они принимать не хотят. Мы их только зазря гоняем. С одной позиции выбьем, начинаем разворачиваться, — а они появляются сзади, и начинается все сначала.

— Как ты думаешь, что случится, если мы не станем на них больше отвлекаться, а просто все вместе ударим по их стану? — И он показал всаднику на стяг, до которого оставалось не больше мили.

— Пока мы дотуда доберемся, они устроят нам веселую жизнь.

— Ну-ну, это не так долго терпеть. Решено, Рожер. Можешь еще некоторое время пощекотать этих заморышей, но потом присоединяйтесь к нам. Ударите по холму вместе с основной группой. А уж когда мы сотрем в порошок их центр, можно будет спокойно разобраться с теми, кто на флангах.

Король повернулся к войску, поднял копье и потряс им в воздухе. Воины откликнулись хриплыми возгласами, пришпорили коней и пошли дружной рысью.

— Ну вот, началось, — бросил Шеф стоящему за Годивой Альфреду. — Только земля размякла, так что они еще поберегут силы для последнего рывка.

В стане ярла скопилось не более пятидесяти человек, главным образом посыльные, но была здесь и команда, работавшая с камнетолкалкой. Неуклюжее, непригодное в такой битве сооружение находилось здесь же.

— Лебединые камни, — приказал Шеф.

Счастливые от того, что им наконец-то выпала возможность размять косточки после столь долгих часов унылого ожидания, мужчины и женщины, входящие в обслугу, разбежались по своим местам. Их участие в этом сражении также ограничивалось весьма узкими рамками, Еще в начале испытания камнетолкалок англичане Шефа обратили внимание, что при изменении рисунка бороздок на ядрах, запускаемых с помощью их любимой машины, изменялась и трель, которыми те оглашали окрестности при полете. Вообще же гудение это напоминало лебединое курлыканье. Потехи ради они принялись состязаться в том, кто сумеет вырезать такой рисунок, при котором звук станет наиболее пронзительным. Этими навыками Шеф собирался сейчас воспользоваться для того, чтобы оповестить все свои рассеянные отряды о начале сбора.

Команда камнетолкалки работала слаженно. В считаные секунды машина была заряжена, рычаг раскачан, и ядро взметнулось в воздух. Летело оно и впрямь с леденящим душу воем. Камнетолкалка тут же развернулась и послала ядро на противоположный фланг. Отряды катапультеров и лучников, по-прежнему ожидавшие в засаде франкской конницы, немедленно взнуздали коней, оттянулись назад и устремились к вершине холма. В первый раз за день они оказались под командой своего ярла. Пока они подходили, по приказу Шефа раздвигались фуры и телеги, которые он заранее расставил в линию по гребню холма; машины выдвигались в освободившееся пространство, а воины с самострелами занимали позиции в самих повозках. Всего в пяти ярдах от места событий конюшие держали лошадей в количестве, необходимом, чтобы усадить в седло каждого воина и снарядить упряжку для машин.

Шеф расхаживал взад и вперед вдоль линии, повторяя как заклинание:

— Три выстрела с катапульты. Не больше! Начнете с самого дальнего расстояния. Арбалеты стреляют один раз, по моей команде.

Когда король Карл наконец достиг подножия холма, сердце его, несмотря на непрекращающийся дождь, радостно забилось. Замысел врага вдруг стал ему предельно ясен. Они попытались извести, издергать его людей с помощью своих орудий, а теперь полагаются на крутой склон и слякоть, которые, как они надеются, подорвут мощь франкского натиска. Однако всадники из передовых отрядов уже сделали свое дело, в рядах еретиков наверняка много потерь. И главное, они до сих пор ухитрились не понять, с кем имеют дело и что такое elan в исполнении тяжелой конницы. Всадив шпоры в круп своего коня, он направил его вверх по склону сначала легким, а потом и быстрым галопом. Графы из его личной свиты в один миг догнали короля, взяли его в кольцо. Приступ начался.

Первый раз прогнусавили катапульты. Черный ураган обрушился на подножие холма. Металлическое тело, что карабкалось на его вершину, содрогнулось, скомкалось, но через считаные секунды оправилось и продолжило наступление. За эти секунды проворные руки, работая с неистовой скоростью, заново закрутили рычаги машин. И вновь из зазоров между тележками с гнусавым стоном вылетела черная смерть. Истошные крики продырявленных людей и животных. Передние катились под ноги тем, кто скакал сзади. «Странное дело, — невозмутимо размышлял Карл, уже в подробностях разглядывая укрепление, — какие-то телеги, но ни щитов, ни ратников. Они надеются, что нас остановят эти деревяшки?!»

— Отпускай, — скомандовал Шеф, дождавшись, когда первые всадники поравняются с белыми столбиками, загодя вбитыми им в склон холма этим утром. И в тот же миг взревел на пример Бранда, дабы перекричать одновременный грохот выпустивших стрелы арбалетов: — Не бежать! Не бежать! Все по коням!

Вскоре по противоположному склону холма устремились вниз сотни коней, причем первыми скакали стрелки, а за ними катапультеры, которым понадобилось секундой больше, чтобы пристегнуть упряжь. Последней села в седло Годива. Вдруг, помедлив, она сорвала с шеста знамя, набросила его поверх своего мерина и припустила вниз. Знамя волочилось за ней, как шлейф платья.

С горящими очами, с пиками наперевес франкские воины вылетели на гребень холма, готовые искромсать недруга, попортившего им в этот день столько крови. Некоторые из них направили своих жеребцов прямо в бреши между телегами, там резко осадили их и взяли в сторону, намереваясь с помощью окованных сталью конских копыт растолочь в мелкую муку пеших воинов, которые, очевидно, прильнули к телегам…

Но у телег не было ни души. Вся вершина холма испещрена следами копыт… Стоит только одно осадное оружие, брошенное англичанами в суете отступления. В бреши укрепления стекалось все больше и больше всадников. Некоторые, спешившись, в великой досаде переворачивали телеги вверх дном. Король Карл задрал голову и посмотрел на пустующий кончик древка, с которого Годива минутой раньше сорвала флаг. Не успел он это сделать, как, словно бы в насмешку над его растерянностью, в полумиле от места, где он стоял, знамя с Крестом и Молотом взмыло над другой возвышенностью, отделенной от этой густой чащей и извилистой протокой. Некоторые сорвиголовы, более не в силах удерживать в себе так и не выплеснутую ярость, издали боевые рыки и пришпорили жеребцов. Властный окрик заставил их воротиться на место.

— Я запасся ножом, чтобы разрезать телятину, — шепнул король на ухо Годфруа. — А мне подали плошку с супом.

Причем очень жидким. Мы возвращаемся в Гастингс. Никогда не поздно пораскинуть мозгами.

Вдруг взгляд его упал на Альфгара.

— Кажется, я слышал, что дождь вот-вот кончится.

Вместо ответа Альфгар потупил очи. А король вновь устремил взгляд на жердь, на которой недавно развевалось знамя. Флага не было, но флагшток на месте. Стоит, крепко-накрепко прибитый к телеге.

— Повесить изменника, — коротко бросил король.

— Но ведь я предупредил тебя, что у них машины!!! — заверещал Альфгар, когда на нем сомкнули железные объятия.

— О чем это он? — спросил один из рыцарей.

— Откуда мне знать? Местная тарабарщина…

А на небольшом бугре в стороне от дороги, по которой в обратном направлении поплелась кавалькада франков, уединились Торвин, Гейрульф и Фарман. Решено было провести срочное совещание.

— Ну, что скажете? — спросил Торвин.

Гейрульф, жрец Тюра, сокрушенно покачал головой.

— Это что-то новенькое… Такого еще не было! И я еще ни разу не слыхивал, чтобы так вели себя воины на поле брани. Спросим себя: кто может подсовывать ему такие идеи? Кто, как не сам Прародитель Живущих?! Он — сын Одина! Мы еще хлебнем с ним лиха.

— Нет, я не согласен, — сказал Торвин. — И я беседовал с его матерью.

— Мы знаем, что сказала тебе его мать, — ответил Фарман. — Да только ты нам никак не втолкуешь смысла этой истории. А раз так, я присоединяюсь к мнению Гейрульфа.

— У меня просто нет на это времени, — сказал Торвин, — видите, как все меняется? Франки-то собрались домой!

Шеф с недобрым чувством смотрел в спины удалявшимся конникам. Он был почти уверен, что они попытают счастья еще разок, и этим окончательно надорвут свои силы, потеряют людей и совершенно замучают лошадей. А если они потянулись домой, то сохранялась большая вероятность того, что они доберутся до своего лагеря, передохнут и в один прекрасный день попытаются стереть в порошок Армию Пути. Бессознательно он отдавал себе отчет в том, что непрофессиональная армия не в силах сделать одну вещь: преградить врагу доступ на определенную территорию. Сегодня он и не пытался этого сделать, а король франков не захотел его к этому принудить. Очевидно, король слишком был уверен, что заветное желание обеих сторон состоит в том, чтобы выяснять отношения в открытом сражении. И все же он должен заставить франков пойти еще в одну атаку. Под пятой захватчика истекает кровью вся Южная Англия.

Он должен добыть победу сегодня. А это значит — поставить на карту больше, чем он рассчитывал. И в случае выигрыша получить больше, чем он надеялся. К счастью, отступающие армии в одном отношении более уязвимы, чем армии наступающие. К этому моменту едва только половина из всех воинов Шефа поучаствовала в деле. Пришла пора привлечь остальных. Призвав к себе нарочных, Шеф принялся раздавать приказы.

Тем временем, спускаясь по прокисшим склонам, ведущим от моря к холмистой равнине Южной Англии, франкские кавалеристы наконец-то начали принимать меры предосторожности. Не желая становиться удобной мишенью для противника, они уже не скапливались большими группами, а вместо этого сами старались отсидеться в укрытии. Двигались же они только в случае необходимости и легким галопом. Стоя в перелеске под мокрыми кронами деревьев, один из таких отрядов изготовился к бою: совсем рядом послышался стук бегущих ног. На тропинку выбежал мальчуган-посыльный; он даже не заметил всадников, думая только о том, как побыстрее доставить послание. Один из верховых пришпорил коня. Блеснул в яростном замахе обнаженный клинок.

— Он же был безоружен, — заметил другой франк, подъезжая ближе и глядя, как стремительно краснеет дождевая лужица под неподвижным телом.

— Он нес оружие у себя в голове, — буркнул в ответ старший воин. — Стройтесь, сейчас двинемся дальше.

А брат мальчугана, что отстал от погибшего шагов на пятьдесят, лежал, притаившись, как мышка, за кустом огненно-красной рябины. Дождался, когда всадники отъедут на безопасное расстояние. И бросился собирать Мстителей.

Лучники же франков до сей поры довольствовались случайными, часто наудачу, выстрелами. Теперь же намокшая от непрестанного дождя тетива их пришла в полнейшую негодность. Командиры понуждали их занять ключевые позиции вдоль пути отхода армии. В свою очередь, лучники сочни за благо использовать попадавшиеся по пути постройки. Один из таких отрядов скрылся под покосившейся крышей хлева.

— Глядите, — показал один лучник на сцену, разыгравшуюся в этот момент в соседнем поле, по которому отступал отряд хоббеларов. Один из наездников схватился за бок, накренился и опрокинулся на землю. А из живой изгороди вдоль дороги вдруг выскочил человек, забрался в седло пони и поскакал. Верховые так и не поняли, откуда на сей раз была выпущена стрела. Зато англичанин направил пони прямо в засаду. Едва лошадь поравнялась с покосившимся хлевом, как оттуда выступили двое с короткими мечами, вонзили клинки в грудь животного и подхватили мелкого стрелка в свои объятия, когда он вылетел вон из седла.

— Какого дьявола они здесь наковыряли! — воскликнул франк, подбирая с земли арбалет. — Ты только посмотри: лук, стрелы… А к поясу-то что у него привязано?

— Да ты не на пояс смотри, Гийом, — завопил вдруг его приятель, — смотри дальше… Это же девка!

Лучники ошарашенно воззрились на хрупкую фигурку в короткой юбочке.

— Так-так, — проговорил Гийом. — Значит, девка из засады шлет стрелы в спины воинам. Ну, у нас будет время наказать ее. А ей будет о чем вспоминать в Преисподней.

Когда к содрогавшемуся телу с заломанными конечностями выстроилась очередь галдящих воинов, из-за травы за их спинами показалась дюжина коренастых керлов. Кентские фердсмены, конечно, не в состоянии были тягаться силами с закованными в латы всадниками. Но кучка праздных разбойников была им вполне по зубам.

На каждом шагу теряя людей и лошадей, огромная змея медленно ползла к своему логову.

Король Карл, погрузившись в нелегкие думы, не заметил остановки колонны и едва не сбил с ног поджидавших его лучников. Старший воевода отряда шагнул к королю и придержал его стремя.

— Государь, — сказал он. — Смотрите, вот они. Наконец-то решили нас встретить.

Местный рив, пристрастно накануне допрошенный Шефом, твердо посулил ему, что если дождь зарядит на целый день, то после прохода тяжелого войска ручей между Бреде и Бульверхайтом превратится в непроходимую трясину. Шеф призадумался и решил ему поверить. Почти все посланные им нарочные передали его приказы. С дальних флангов начали подтягиваться команды камнетолкалок в сопровождении усиленных нарядов алебардщиков, которых Шеф поначалу решил оставить без дела. Орудия были исправно собраны и расставлены в пяти ярдах друг от друга. Образовалась линия длиной в сто пятьдесят ярдов, что в качестве меры против тяжелой конницы в другой, ясный день было бы чистым самоубийством.

Воевода Озмод, зоркому взгляду которого дождь был не помеха, оценил расстояние до надвигавшегося на него врага. Можно начинать, решил он.

По его слову двадцать перекладин взмыли в воздух, пращи описали положенные петли, и ядра со стоном ушли в хмурое небо.

Жеребец Карла испуганно отпрянул назад. Вся его морда оказалась забрызгана красным веществом, вылетевшим из головы поникшего в седле лучника. Другой жеребец, с вывернутой ногой, ревел и бессильно сучил копытом. Пока франки сообразили, что произошло, над их головами зависла уже вторая очередь ядер. Через считаные мгновения франкская армия, не переставая изумляться, готова была впасть в панику.

Карл, извергая потоки проклятий, бросил коня вперед, не обращая внимания на камни, которые катапультеры предназначали лично ему. Одного властного окрика хватило, чтобы лучники продолжили свое движение, слепя противника беспорядочным градом коротких стрел. Их примеру последовала тяжеловооруженная конница, перейдя на легкую рысь и вскоре оказавшись в той самой трясине, которая еще утром была ручьем.

Жеребец короля увяз одним из первых. Конюшие помогли королю вылезти из седла и перебраться на островок твердой земли. Оттуда, не искушая судьбу, король продолжил наблюдение за боем. Его люди, ценой неимоверных усилий, выходили из коварных хлябей и готовы были обрушиться — кто сидя в седле, кто поневоле спешившись — на катапультеров, посылавших как ни в чем не бывало залп за залпом в расположение остальной колонны. Через мгновение доступ к машинам был закрыт. Словно из-под земли выросла линия воинов в диковинных шлемах и принялась сечь и долбить франков огромными топорами с проворством бывалых плотников. Без elan, привычной кавалерийской атаки, рыцари франков вынуждены были принять бой на равных условиях, стоя на одном месте. Впрочем, вскоре великаны в кольчугах начали теснить своих худосочных противников. Те, не бросая своих нелепых топоров, пятились и пятились к орудиям и наконец оказались с ними на одной линии. Им уже не под силу их защищать.

С обоих флангов раздался пронзительный вой рожков. Карл, широкими прыжками перескакивая с места на место, бросился вперед. Это контратака. Последняя и отчаянная выходка его врагов. Но вместо этого он видит, как они одновременно поворачиваются к нему спиной и что есть духу пускаются наутек. Бегут, как зайцы, без зазрения совести. Машины, естественно, достаются победителям.

Переводя дыхание после проделанного рывка, Карл уже понимает, что эти трофеи домой ему не утащить. Даже и сжечь их, похоже, не удастся.

— Давайте начинайте рубить! Рубите канаты! — рявкнул он, заметив одного из лучников, неуверенно осматривающего толстые балки. — Сделайте же что-нибудь!

— Мы неплохо их пощипали, — сказал один из графов. — И они бежали без оглядки, как трусы. Все машины оставили нам.

— Нас они пощипали куда сильней, чем мы их, — молвил король. — Скольких мы сегодня лишились мечей и кольчуг? Подведите мне коня. Если мы доберемся до лагеря с половиной из тех, с кем выступили, я буду считать это для себя удачей.

«Все так, — подумал он про себя. — Но все-таки мы прорвались. Вышли невредимыми из всех ловушек, что они нам наставили. А той половины вполне может хватить, чтобы в более погожий денек…»

Словно бы поощряя ход его мыслей, дождик вдруг перестал накрапывать.

Гудмунда Жадного, который вошел в Узкий канал из Северного моря только благодаря отменным навыкам и мощи своих гребцов, дождь нисколько не обескуражил. Плохая видимость ему, Гудмунду, только на руку. Если он и впрямь решится пристать сегодня к берегу, то куда приятнее делать это в такую непогоду. А потом — когда дождь стеной да туман клочьями, всегда легче перехватить ценные сведения. Сейчас, покачиваясь на носу своей передовой ладьи, Гудмунд приметил какое-то движение с правого борта. Тут же он обернулся к гребцам и заставил их удвоить усилия. Очень скоро нос ладьи поравнялся с кормой шестивесельной рыбацкой лодки. Сидящие в ней люди с ужасом наблюдали за неумолимым приближением викингов. Гудмунд помахал в воздухе своею пекторалью. Выражение страха на лицах рыбаков мало-помалу уступило место настороженности.

— Мы собираемся бить франков, — первым делом заявил Гудмунд, изъясняясь на принятом при дворе ярла англо-норвежском диалекте. Лики рыбаков разгладились пуще прежнего. Всегда приятно сознавать, что можешь понять иноземца. Потом рыбаки призадумались над услышанным.

— Поздно вы приплыли, — крикнул один из них. — Сражение уже началось.

Не сразу Гудмунд разобрал, о чем толкует местный житель. А когда это произошло, сердце его бешено заколотилось. Если существует вообще золотое правило успешного налета, то оно должно быть очень простым: высаживайся там и тогда, где и когда вероятность отпора — наименьшая. Он еще и еще раз переспрашивал рыбака. Сомнений не оставалось. Франкская армия сегодня утром покинула свой стан. Защищать его предстояло кучке часовых и отряду корабельной стражи. Награбленное за несколько месяцев опустошительных рейдов добро, включая драгоценности из кладовых Кентербери, само просилось в руки Гудмунда. Правда, рыбак говорит о победе франков как о деле решенном. В конце концов, успокоил себя Гудмунд, если мой друг ярл сегодня будет разбит, нет ничего зазорного в том, чтобы чуток пощипать победителей. Кроме того, от доброго удара в тыл врага хуже ярлу не будет. У Гудмунда был еще целый воз вопросов: весь флот они стянули в гавань? Укрепление стоит на холме?

А где ближайшая бухточка, чтобы причалить? Что, такие крутые склоны? Есть хоть одна тропинка?

Под нескончаемыми потоками дождя корабли Пути, направляемые могучими гребками прикованных к банкам Рагнарссоновых ветеранов, один за другим входили в узкое устье речушки, впадавшей в море под Гастингсом.

— Никак, ты собрался по лестницам на стенки карабкаться? — покачал головой рыбак. — Там все десять футов будет.

— А эти на что?! — подбоченясь, заявил Гудмунд и показал ему на свои онагры, которые в эту минуту подъемные стрелы переносили на берег.

— Тяжело тебе их будет на себе тащить, — пробормотал рыбак, обратив внимание на угол наклона ладей при разгрузке. — Видишь, какой холм!

— Для того, чтоб тащить, у меня полно умельцев, — вновь ухмыльнулся Гудмунд, не спуская при этом колючего взгляда со своих людей, которые, изготовившись пустить оружие в ход при первых признаках неповиновения, разымали кандалы у ног головорезов. Освободив несколько пленников, они тут же пристегивали их к брусьям и поперечным балкам онагров.

Когда в лощину высыпали наконец все участники набега, Гудмунд позволил себе обратиться к ним с кратким напутствием.

— В лагере полным-полно барахла, — сказал он. — Причем франки прихватили его в церквах. Значит, возвращать его не придется. Может, ярла нашего в долю возьмем. А может, и не возьмем. Все, теперь вперед.

— А с нами что будет? — крикнул один из пленников.

Гудмунд смерил его пристальным взглядом. Огвинд, тоже из Швеции. С этим парнем шутки плохи. Тяжелый характер. Не человек, а боров. Но ему как раз нужны такие ребята, чтобы доставить онагры на вершину холма.

— А будет вот так, — отвечал он. — Наша возьмет, получишь свободу. А если франки нам скулы поправят — я тебя так и оставлю стоять к этой машине привязанным… Может, и разжалобишь христиан… Идет?

Огвинд кивнул. Вдруг Гудмунда осенила еще одна мысль. Он метнул взгляд на черного дьякона, знатока смертоносных машин.

— А вот как с тобой быть, не знаю… Поможешь нам перебить франков?

Лицо Эркенберта приняло неустрашимое выражение.

— Ты предлагаешь мне воевать против христиан? Сражаться против посланников самого Папы, Святейшего Отца нашего? Против людей, которых я и архиепископ самолично призвали явиться в эту обитель варварства? Уж лучше я смиренно соглашусь принять венец святого мученичества и предам свое тело…

Гудмунду не дали дослушать архидиакона: чьи-то пальцы вцепились ему в рукав. То был один из немногих рабов Йоркского Минстера, ухитрившихся пережить и жертвоприношения Ивара, и назидательные расправы Эркенберта.

— Мы поможем тебе, хозяин, — пролепетал он. — Всю жизнь руки чесались…

Гудмунд без лишних проволочек повел свое пестрое войско вверх по крутому склону холма. Первым поднимался сам воевода, прихватив с собой как разведчиков рыбаков и людей из Минстера. За ними, сцепив зубы, карабкались Рагнарссоновы викинги, таща дьявольские машины и напрягаясь из последних сил под их полуторатонным весом. Наконец, все также находясь под спасительным покровом дождя, шесть онагров и тысяча воинов одолели подъем и расположились в четырехстах ярдах от стены лагеря. Открывшийся ему вид насторожил Гудмунда: рядом с частоколом не чувствовалось присутствия часовых. Во всяком случае, со стороны моря. Если они и были в крепости, то все, как один, переметнулись к противоположной стене. Ибо даже до ушей викингов долетало теперь отдаленное грохотание рати.

Первый же выстрел из онагра, произведенный для определения дальности, произвел разрушения в стене франков: ядро не долетело несколько ярдов, но отскочило от земли и легко вырвало из земли десятифутовый столб. Набившие руку рабы Минстера прикинули угол, чуть приподняли брусья. Пять камней весом по двадцать фунтов каждый, выпущенные залпом, расчистили в частоколе проход шириной в двадцать футов. Гудмунд решил, что необходимость во втором залпе отпала. Армия была брошена в образовавшийся разлом. Франки, в большинстве своем лучники, не верили своим глазам. На них катилась тысячная орда викингов. Нечего было и помышлять о попытках сопротивления: драться с ветеранами пешего строя в замкнутом пространстве не имело ни малейшего смысла. Поэтому франки как можно скорей очистили укрепление от своего присутствия.

Спустя всего два часа после того, как нога его ступила на сушу, Гудмунд осматривал близлежащие окрестности из ворот франкского укрепления. Весь его многолетний опыт взывал к единственному решению: связать барахлишко в тюки, бросить ненужные теперь онагры, да и не задерживаться здесь больше, уходить к морю, пока им тут хвост не прищемили… И все же картина, которую он сейчас лицезрел, замечательным образом походила на известные ему сцены отступления терпящей поражение армии. Ну а раз так… Раз так…

Гудмунд обернулся и принялся раздавать команды. Переводчик Скальдфинн, жрец Хеймдалля, взглянул на него недоверчиво:

— Опять хочешь удаль свою показать?

— Какая уж тут удаль! Помню, дед мне раньше говаривал: Гудмунд, добивай лежачего!

Когда франки обнаружили, что над местом, в котором они рассчитывали найти отдохновение от событий этого дня, реет стяг с Молотом, дух Карлова войска стал стремительно идти на убыль. Люди и животные промокли, озябли и смертельно устали; хоббелары же, продираясь к основной колонне сквозь многочисленные рощицы и насаждения живой изгороди, в конце концов не досчитались по меньшей мере половины своих товарищей, которые были либо уже мертвы, либо, лежа на сырой земле, дожидались неминуемой смерти от тесака местного керла. Что до лучников, то они вообще представляли собой большую часть дня безукоризненную мишень для английских орудий. Даже слава франкского оружия, тяжелая конница, потеряла не меньше трети от своей прежней численности на склоне перед станом врага и в трясине перед его орудиями. Причем в обоих случаях конница так и не сумела поразить воображение англичан. Тем временем неприятель захватил оставленный ими лагерь, почти не произведя разрушений в его стенах, за которыми готова сейчас принять бой мощная дружина. Для того чтобы отвоевать лагерь, придется положить сотни ратников.

Не видя смысла в такой расточительности, Карл вознес копье и направил его в сторону кораблей, несколько недель назад вытащенных на английский берег. Воины угрюмо развернули коней и последовали указанию своего повелителя.

Франки едва начали грузиться, как викинги, которые управились с этим быстрее, уже выводили из маленькой бухточки ладьи на ровную гладь моря и с безукоризненной сноровкой разворачивали драконьи морды строем в сторону неприятеля. Онагр, поставленный на изумительную позицию для обстрела в потерянном франками форте, сделал пробный выстрел. Ядро бухнулось в серые воды в кабельтове от «Dieu Aide». Рабы Минстера чуть-чуть подогнали прицел…

Шеф уже наблюдал за событиями, которые разворачивались на и около береговой линии, из бывшего франкского укрепления. Если можно сказать, что армия франков таяла на глазах, его собственная росла со скоростью снежного кома. Вращательницы и арбалеты были уже на месте, почти в том же количестве, что и в начале сражения. Сотни добровольцев стремительно подносили неразобранные камнетолкалки — очень немного из них франки успели подпортить, да и те уже обросли новыми канатами. Сколько-нибудь существенные потери понесли только отряды алебардщиков. Но их место с огромной готовностью заняли тысячи, в буквальном смысле тысячи разъяренных керлов, вышедших на подмогу из лесов с топорами, серпами и тесаками. Если франки думают прорываться обратно, им придется карабкаться вверх по холму. На полуживых лошадях и под убийственным обстрелом.

Вдруг в его сознании явилось непрошеное воспоминание: поединок с Фланном-отступником. Если воин собирается отправить своих врагов — или целую армию — в Ностранд, на Берег Мертвых, он должен подбросить над их головами копье в знак того, что отныне они принадлежат Одину. И тогда уж никаких пленников. Из глубин собственной души Шеф услыхал обращенный к нему ледяной голос, голос, которым в его грезах говорил с ним Прародитель Живущих.

— Не останавливайся. Мне причитается с тебя должок. Ты до сих пор не носишь моего копья, но разве ты не слышал, что говорят люди? Ты принадлежишь и служишь Одину…

Словно бы в забытьи Шеф подошел к «мертвой просеке», которую только что зарядила команда Озви, и нацелил ее в сердцевину мятущейся в панике на берегу армии. Они размахивают щитами с намалеванными на них крестами, а он вспоминает orm-garth. Сломленного навеки Мерлу. Истязания, которые сам он терпел от Вульфгара. Изувеченную спину Годивы. Превратившихся в пепел Сиббу и Вилфи. Распятия на крестах. Недрогнувшей рукой он подправил прицел, наведя орудие на головы франков.

И вновь зазвучал из недр души его голос, словно раскололся надвое громадный ледник.

— Ну-ну, живее! Я жду не дождусь христиан!

Внезапно подле него оказалась Годива и мягко прильнула к его руке. Она молчала, а в его голове проносились другие воспоминания. Отец Андреас, которому он обязан тем, что появился на этот свет. Его друг Альфред. Отец Бонифаций. Та нищенка на лесной пустоши. Вдруг, придя в себя, он изумленно огляделся и обнаружил, что жрецы Пути, все до единого, выросли перед ним словно из-под земли и взирают на него суровыми и выжидательными глазами.

Издав глубокий вздох, он отошел прочь от орудия.

— Скальдфинн… Ты — переводчик. Спустись и передай королю франков: он должен либо сдаться, либо умереть. В первом случае я сохраню им жизни и отпущу домой с миром…

И вновь зазвучал голос, но на сей раз то был лукавый говорок горного странника, впервые услышанный им во время шахматной партии богов.

— Молодчина, — сказал он. — Ты не поддался на искушение Одина. Может, ты и впрямь — мой сын? Но сыновья не всегда знают своих отцов…

— В какой-то момент у него чесались руки начать бойню, — настаивал Скальдфинн. — Не отрицай, Торвин, в нем есть что-то от Одина.

— А бойня бы развернулась такая, что померкли бы все прошлые побоища, какие только бывали на этих островах, — поддержал его Гейрульф. — Франки толпились на берегу и были совершенно беспомощны. Керлы же нашли бы удовольствие в том, чтобы перерезать им всем до единого глотки.

Жрецы Пути вновь собрались в своем святилище. Горел костер Локи, из земли торчало Одиново копье. Обильные, свежие грозди рябины, принесенные Торвином из осеннего леса, отливали алым пламенем в лучах заходящего солнца.

— И если бы это произошло, мы бы накликали себе на голову великую беду! — закончил Фарман. — Ведь когда свершается подобное жертвоприношение, необходимо полностью отказаться от стяжания добычи. Разумеется, английских керлов мы бы в этом не убедили… Они бы раздели до последней тряпки каждого мертвого франка! Тогда бы мы уже заслужили и гнев христианского бога, и ярость Прародителя Живущих.

— И однако он так и не выпустил стрелу, — заметил Торвин. — Он сдержался. Вот почему я заявляю вам, что служит он вовсе не Одину.

— Расскажи нам лучше, что ты выведал у его матери, — попросил Скальдфинн.

— Дело было так, — начал Торвин. — Найти ее было несложно, она до сих пор живет в селении, которое принадлежит ее мужу хеймнару. Со мной она, может, и не стала бы разговаривать, но она очень любит эту девчонку, хотя та и не ее дочь, а дочь его наложницы… В конце концов, она мне все рассказала… Многое сходится с тем, что мы слышали от ярла Сигварда. Хотя нам он тогда наплел, что она осталась от него в восторге, тогда как мне она сказала… Ладно уж, после того, что она от него перенесла, ничего доброго она о нем, конечно, не скажет. Но она подтвердила и то, что он овладел ею на берегу, и то, что потом усадил ее в лодку, бросил якорь, оставил, а сам поплыл на берег развлекаться с другими женщинами. И вот здесь произошла странная вещь. Она вдруг услышала, как что-то заскрежетало о планширь лодки. Пригляделась — была кромешная тьма — и поняла, что рядом стоит утлый баркас, а в нем человек. Я и так, и эдак расспрашивал ее, что это был за человек, но она ничего не в состоянии вспомнить. Средних лет, среднего роста, говорит. Одетый не так чтобы богато, но и не оборванец. Он подозвал ее к себе. Она решила, что это рыбак, который вышел в море, чтобы спасти ее от викингов. И повиновалась. Он отплыл как можно дальше, потом пошел вдоль берега на юг. И за все это время они не обмолвились ни словечком. Он просто ее высадил, и она отправилась домой к мужу.

— А что, может, он и в самом деле рыбак? — предположил Фарман. — Так же, как и морж был самым настоящим моржом, a skoffm — это сам парнишка-часовой, который, пока стоял в такую ночь один на вершине утеса, наделал в штаны со страху…

— Еще я у нее спросил: дескать, что же он, даже вознаграждения себе не потребовал? Он, скажем, мог бы ее сам до родного селения довести. Если уж не муж, то родичи ее, во всяком случае, его бы озолотили. А она твердит, что он просто оставил ее на берегу и ушел. Я заставил ее припомнить все до последней мелочи. Тогда она рассказала еще вот что. Когда этот человек пристал к берегу, он вытащил лодку и внимательно посмотрел на нее. А она вдруг почувствовала, что смертельно устала, и улеглась спать прямо в водорослях. А когда проснулась, он уже исчез.

Торвин обвел присутствующих своим многозначительным взглядом.

— Понимаете? Произошло ли что во время этого сна — мы с вами никогда знать не будем. Можно, конечно, утверждать, что если женщиной во время сна кто-то овладел, останутся признаки, которые ей на это укажут. Однако на самом деле ничего не ясно. Незадолго до этого с ней баловался ярл Сигвард. И потом, даже если у нее есть на этот счет свои догадки, какой ей смысл был в этом передо мной исповедоваться? Но, воля ваша, меня этот случай со сном наводит на кое-какие подозрения… Скажи-ка, Фарман, — ведь ты средь нас самый мудрый, — сколько, по-твоему, богов обитают в Асгарде?

Фарман недоуменно передернул плечами.

— Знаешь ли, Торвин, вопросы у тебя не самые мудрые… Есть Один, есть Тор, Фрейр и Бальдр, Хеймдалль и Ньёрд, Идуна и Тюр, Локи и Браги… Этих мы вспоминаем чаще других. Ну, есть еще те, о которых ходят сказания: Видур, Сигюн, Улль…

— А Риг?

— Но ведь это же имя Хеймдалля! — возразил Скальдфинн.

— Правильно, — сказал Торвин. — Два имени, а сущность — та же. Послушайте, иногда я начинаю думать, что христиане правы: существует только один Бог. — Он скользнул взглядом по вытянувшимся лицам жрецов. — Но он… или оно… словом, этот Бог имеет несколько обличий, состояний духа… Возможно, разных составных частей. И части эти порой сражаются друг против друга. Так иногда человек забавы ради играет сам с собой в шахматы — левая рука против правой. Один против Локи, Ньёрд против Скади, Эзир против Венира. Хотя подлинное сражение идет между всеми частями, то есть всеми богами, с одной стороны, и гигантами и чудовищами — с другой. Закончится же оно в Рагнарёк, Судный День… У Одина свои взгляды на то, как подготовить людей к сражению, как сделать так, чтобы они стали помощники богам в этот великий день. Он хочет сделать их сильными. Но и Риг, только на свой лад, выполняет ту же задачу. Слышали вы древнее сказание? О том, как Риг бродил по горам, увидел Ая и Эдду и дал Эдде потомство — Трэля. Потом встретил он Афи и Амму, и Амма принесла от него Карла. Наконец, попал в дом Фатира и Мотир, после чего Мотир стала родительницей Ярла. Задумайтесь: наш ярл когда-то был трэлем и карлом. Теперь скажите: как звался сын Ярла?

— Кон Юный, — сказал Фарман, — Коп ungr.

— То есть konungr, — подсказал Торвин.

— То есть конунг, король… — сказал Фарман.

— Кто же теперь откажет нашему ярлу в праве носить этот титул? Ведь он всей своей жизнью повторил старинное предание.

— Но почему у Рига такие повадки? — спросил Вестмунд, жрец Ньёрда. — И в чем сила этого бога? Ибо, признаюсь, если не считать рассказанного тобой предания, я о нем совсем ничего не знаю…

— Он — бог первопроходцев и горных бродяг. В его власти — заставить человека совершенствоваться. И не через воинскую доблесть, как это делает Один… Рассказывают другое предание — о Скьефе, отце Скволда — Снопе, отце Щита. Правда, датские короли называют себя Скволдунгами, сыновьями Скволда, то есть королями-воинами. Однако и они помнят, что пока Скволд не стал королем-воином, он был очень мирным королем, он научил людей, как сеять пшеницу и собирать урожаи, хотя прежде они добывали пропитание охотой, подобно дикому зверью. А наш Шеф — как бы ни выговаривалось его имя, — как я полагаю, явился к нам для того, чтобы избавить нас от сева и жатвы и ежегодного беспомощного ожидания новых всходов…

— И ты полагаешь, что это тот, кто должен прийти к нам с Севера? — с сомнением произнес Фарман. — В его жилах течет чужая кровь, родное его наречие отлично от нашего… И он пошел на союз с христианами… Это просто невероятно.

— Воля богов всегда поначалу кажется нам невероятной.

Ярл и король смотрели на скорбную процессию, что поднималась на палубу кораблей. Первым поднялся посрамленный король, за ним — все его разоруженное воинство. Причем Альфред настоял, чтобы вместе с франками отплыли и папский легат, и церковники, завезенные франками, но кроме того — и архиепископ Йоркский заодно с епископом Уинчестерским Даниилом вкупе, само собой, с архидиаконом Эркенбертом. Высланы были и те английские клирики, которые не пожелали в свое время заявить о своем неповиновении захватчикам. Поднимаясь на борт, Даниил призывал на голову короля все муки ада, грозил ему вечным проклятием и анафемой, но Альфред был спокоен, как изваяние.

— Если ты изгонишь меня из своей паствы, — наконец произнес он, — я соберу вокруг себя новую и наберу пастырей получше, чем ты. И к стаду тому приставлю овчарок с зубками поострей, чем у тебя.

— Ты нажил себе смертельных врагов, — заметил Шеф.

— Это нам также придется поделить на двоих, — ответил король.

И тогда они совершили свою сделку.

Оба одинокие, наследников ни у того, ни у другого нет. Оба станут королями и будут править в содружестве друг с другом: Альфред — землями к югу от Темзы, Шеф — к северу от реки, и в любом случае — до Гембера, за которым по-прежнему рыщет Змеиный Глаз. Далее, каждый признал другого своим наследником. Каждый согласился с тем, что в пределах его владений люди смогут свободно исповедовать любую религию, — быть христианами, поклоняться богам Асгарда или стать последователями любого другого верования. И однако и жречеству, и священникам запрещалось заниматься стяжательством — принимать подати или владеть землей, не считая платы, взимаемой за отправление определенной службы и оговоренной заранее. Все же церковные земли принадлежали отныне короне. Это делало обоих друзей богатейшими из государей Европы своего времени.

— Полученное мы будем тратить на благие цели, — провозгласил Шеф.

— На благотворительность?

— Не только. Говорят, что всякое семя знает свое время. Я с этим согласен. Но только часто случается, что время-то уже настало, а всходов не видно. Возможно, о них позабыл нерадивый жнец. Или прибрал к рукам попик… Взгляни на эти катапульты, на эти самострелы. Кому придет в голову утверждать, что их нельзя было построить сотню лет назад?! Или пятьсот лет назад, во времена римлян? И однако никто этого не сделал. Я хочу, чтобы мы взялись за изучение старого знания, овладели бы премудростью счисления, которую ведают arithmetici… И использовали бы старое знание для накопления нового… — Сказав это, он с силой сжал кулак, словно там помещалась рукоять молота.

Альфред, не отрывая взора от нескончаемой очереди пленников у сходней, произнес:

— Одного не могу понять. Почему ты не желаешь носить молот, который запечатлен на нашем знамени. Ведь я же ношу свой нательный крест…

— Молот — это знак всего Пути в целом. К тому же Торвин сообщил мне, что он уже выковал для меня какой-то знак. Правда, я еще не знаю, насколько он придется по душе мне самому: это очень серьезный выбор. А вот и Торвин…

Торвин, во главе процессии в составе всех жрецов Пути и идущих за ними Гудмундом со старшими шкиперами, подошел к новоявленному королю.

— Это и есть твой знак.

Он протянул ему пектораль на серебряной цепи. Шеф с интересом повертел ее в руках: черенок, к которому с разных сторон крепилось пять перекладин.

— Что это?

— Эта вещь называется kraki. Лестница на одном шесте. Знак Рига.

— Я слышал, кажется, это имя… Но бога с таким именем я не знаю.

— Ты еще не раз с ним встретишься. Он будет часто наставлять тебя. Ни Тор, ни Локи, ни любой другой бог тебе не покровительствует. Только Риг.

Шеф поднял глаза. Сколько вокруг родных лиц: Альфред, Торвин, Ингульф, Ханд. Кое-кого, правда, недостает. Бранда, например, — он так и не успел справиться о его здоровье. Нет здесь и леди Трит, его матери. Он не знает даже, захочет ли она вновь свидеться с ним.

И главное, с ним Годива.

После битвы группа катапультеров принесла ему тело его единоутробного брата, мужа Годивы. Оба, он и она, долго не отрывали взгляда от побагровевшего лица, скрюченной набок шеи. Старались всколыхнуть в себе воспоминания детства, понять истоки ненависти, поселившейся в этом сердце. Шефу пришли на ум строки, которые он однажды слышал от Торвина. Герой сказания произносит их над телом убитого им брата:

Но сам он не захотел произносить эти слова. В нем не угасла надежда, что он сможет забыть. И что сможет забыть Годива. Забыть, что он спас ее, а затем оставил на поругание. Снова спас — лишь потому, что она могла ему быть полезна. Но теперь, когда душа его избавлена от груза всевозможных треволнений, забот, необходимости что-то решать, он понял, что любит ее с той же силой, как в тот день, когда он вырвал ее из лап Ивара. Но что же это за любовь, которая так долго не торопится напомнить о себе?

А пленники все поднимались и поднимались по сходням. Он видел их угрюмые, исполненные лютой ненависти лица, подумал о смертельно униженном короле Карле, о приступе ярости, который вскоре испытает Папа Николай, о Змеином Глазе, которому теперь предстоит вынашивать планы мести за убитого брата. И опустил взгляд на амулет, лежавший у него на ладони.

— Лестница на одном шесте… На такой нелегко будет устоять.

— Каждый раз будешь ставить ногу на новую ступеньку… — сказал Торвин.

— Сложно подниматься, трудно устоять, тяжело подняться на самый верх. Но наверху есть перекладина — две ступеньки, одна напротив другой. Похоже на крест…

Торвин нахмурился:

— О Риге уже слагались предания, когда о кресте никто слыхом не слыхивал! И амулет в таком виде существует испокон веку.

В первый раз за последние несколько дней Шеф рассмеялся:

— Мне нравится твой амулет, Торвин. И я буду его носить.

Он накинул на шею цепь и устремил взгляд в туманные дали моря.

Мучительный узел, в который до сего мига были скручены струны его души, был распутан.

В первый раз за всю жизнь на него снизошел покой.