В принципе, Мишутка был вполне себе пригожей игрушкой. Но вот кожа — да: кожа серая была. Откуда он взялся такой? Из какого Мосторга?

Впрочем, Мосторг был известен. Ведь нам всем, если как следует покопаться у нас внутри, известно нечто безмерно важное, но неизменно представляющееся полной безделицей остальным. Нет, Ваня, конечно, его и таким любил. (Ваня — это так, на минуточку, мальчик-хозяин.)

Возможно, что даже напротив — плюшевая серая шёрстка, в первую очередь, и обуславливала любовь Вани к Мишутке, то есть, цвет плюша, в плане разжигания детской страсти к объектам собственного воображения, был наиболее выгодным Мишуткиным наследственным признаком. Чувствую, назревает вопрос, и отвечаю немедленно «да»! Да, несмотря на то, что Мишутку, да и не его одного, конечно, всегда с лёгкостью можно было потрогать, а то и переложить из коробки с игрушками на антресоль или и вовсе уложить с собою в постель, — нет… Всё-таки он был лишь одним из многих атрибутов Ваниного внутреннего мира. Хотя и (примерно раз в две-три недели) атрибутом любимым. То есть, прямо скажем, творя Мишуткину душу (с точки зрения любого уважающего себя дяди Коли — воображаемую), Ваня, естественно не размышляя об этом в подобных терминах, занимался созданием объектов (до некоторой степени независимых) в рамках своего дошкольного сознания. То есть был наш Ваня натурально немного-немало локальный Господь. И ведь правда! Душу Мишутки творил он буквально из ничего. В качестве «ничего» в его случае выступал серый плюш, свёрнутый в причудливой форме, напоминающей медвежонка. Для пущего сходства к тому месту, которое более всего напоминало медвежью голову были пришиты круглые маленькие пластмасски, напоминающие, в свою очередь, глазки и носик. На пластмасске, символизирующей носик, имелось два углубления, по всей вероятности, призванных напоминать ноздри.

Мишутка был славный. Ваня его любил. Особенно ему нравилось раздвигать игрушечные плюшевые ягодицы и всякий раз поражаться, какая же там гладкая и нетронутая временем шёрстка. Ведь за пару лет эксплуатации, что и говорить, рабочие поверхности уже несколько выцвели. Попка же по-прежнему оставалась столь же прекрасной, как и в первый день его жизни.

Животик у Мишутки был жёлтый. Потому что пыльный. То есть, когда остальная шкурка Мишутки была ещё такой же нежно-серой, какой навеки осталась в попке, животик его был белым.

И тем не менее, кроме Вани, Мишутку не любил больше никто. Ни кукла Сима, ни обезьянка Тяпа, ни её сын Андрюша — одним словом, никто. В особенности, именно Сима.

У неё было две серьёзных и принципиально неразрешимых проблемы. Во-первых, у неё не было вагины. А во-вторых, не было грудей. Даже сосков. И что самое ужасное, при всём при том, то есть при полном отсутствии самого главного — она всё-таки была женщиной. То есть, созданием до нельзЯ истеричным, ранимым, тонко чувствующим, склонным к нервным припадкам и обморокам, время от времени грязно ругающимся, ищущим поводов для ссоры, плаксивым и дьявольски привлекательным.

У неё имелся хахаль. Пластмассовый Майор Парасолька. Он был танкистом, и у него тоже были проблемы. Во-первых, он был лишён не то что возможности — но и всякой надежды на то, чтобы хоть когда-нибудь оказаться внутри своего танка, потому что у танка… не было люка. Майор Парасолька вечно воевал, стоя на башне. Танк же вечно шатало-мотало из стороны в сторону и нет-нет, да подбрасывало на каких-то разноцветных брёвнах, а то и вовсе на оловянных коллегах майора. Всякий раз он удерживался лишь потому, что стоял по щиколотки в какой-то вонючей клейкой массе неопределённого цвета, которая, как он слышал, по науке называется пластилином.

Поскольку у него не было полового члена, влечение, которое он испытывал к Симе, было хотя и сильным, но весьма неопределённого свойства, что и было его второй проблемой. Однако то, что его правая рука всегда крепко сжимала красное знамя, он интуитивно считал своим плюсом и, скорее всего, был в этом прав.

Сима тоже считала себя неравнодушной к Пластмассовому Майору. Ваня иногда разрешал ей бегать встречать его на КПП. Когда ему хотелось сделать Парасольке приятное, он снимал с Симы одежду, чтобы она ждала своего героя обнажённой. Симу это повергало в такое смущение, что у Вани иногда случалась эрекция, что по молодости лет ставило в тупик его самого. В такие моменты он начинал напряжённо думать (конечно, не находя ответа), что заставляет его раздевать эту безмозглую куклу — желание доставить удовольствие Парасольке или же то смущение, которое она испытывает, оставаясь голой.

Об этом он иногда говорил с Мишуткой. Однако, пусть сокровенный смысл их разговоров останется тайной. Тайной Мишутки и Вани.

За эту тайну Мишутку и не любили другие игрушки. Нет, не то, чтобы ненавидели, а просто не испытывали к нему симпатии. Как-то не приходило им в голову, что его тоже можно любить. В принципе, у него действительно не было ни танка, ни знамени.

Зато… у него был Ваня. Ване было не то пять, не то шесть, и он был вполне себе умненький мальчик.

Ровно через год после того, как у Вани поселилась обезьянка Тяпа, у неё родился сын: обезьяныш Андрюша. Животик Андрюши был рыж и вельветов. И ещё, в отличие от Тяпы, у него был хвост, да к тому же коричневый.

От кого Тяпа нажила Андрюшу, было неведомо никому. Однако факт оставался фактом: Андрюша родился, явился в этот мир, занял-таки свою нишу в хрущёвской трёшке и, соответственно, в ваниной голове.

Учитывая тот факт, что Тяпа была преподнесена Ване бабушкой на день рождения в качестве именно что «обнимательной» обезьяны, в этом не было ничего удивительного — мало ли, кого она там «обняла». В конце концов, в её игрушечной жизни было немало минут, когда она была предоставлена сама себе.

«Обнимательной» же прозвали её потому, что когда любой желающий Ваня, или там какой-нибудь Вася, резко прижимал её к себе, её плюшевые передние лапки как-то сами собой обхватывали шею прижавшегося к ней мальчугана. И в этом, право слово, она нисколько не отличалась от любой другой женщины.

Как только Андрюша родился, то есть был преподнесён Ване на очередной его день рождения той же бабушкой, то есть той же Тяпой, которая якобы его родила, Ваня схватил его за коричневый хвосток и прибежал в комнату к своей тёте Наташе с криками: «Ура! Наташа! У Тяпы сын родился! Я теперь уже дедушка!»

Наташа была весьма симпатичной девицей двадцати двух лет отроду, и уже почти год как рассталась с девственностью. Она сразу заметила, что у Андрюши хвост есть, а у Тяпы — нет, и сразу сказала, что это, наверное, в папу. Ваня любил Наташу. Она была стройная и высокая. И иногда даже рассказывала ему сказки. Мастурбировать он тогда ещё не умел и вообще чётко, в деталях, ещё не знал, чем женщины отличаются от мужчин (ведь у куклы Симы не было ни грудей, ни вагины), но иногда перед сном долго представлял себе голую тётю Наташу. Особенно ярко Ваня представлял себе её груди (однажды он их случайно мельком увидел) и ноги (ноги его интересовали особенно). Наташина вульва в его воображении выглядела нерезко, хоть он и знал, что у взрослых там растут волосы. Однако ему и в голову не могло прийти, что у женщин нет члена. В своих неопытных детских грёзах он всё время интуитивно тянул туда, в низ Наташиного живота, свои шаловливые ручки, но зачем — этого он объяснить бы не смог.

Ванин чуть не игрушечный член напрягался и чуть не лопался от невнятного напряжения, но что с этим делать, мальчик тогда и ведать не ведал. Так и не испытав удовлетворения, утомлённый воображаемой голой Наташей, Ваня постепенно, незаметно для себя, засыпал, обняв своего Мишутку.

В тот же день, когда Тяпа разрешилась от бремени, Ване подарили заводные качели. Но покачаться на них ему было не суждено…

Во-первых, они были очень маленькими, а во-вторых, на них было кому качаться и без него. Единственным существом, каковому сие дозволялось, была средних размеров пластмассовая Алёнка. Одета она была в очень короткое платьице в синюю клеточку, и оное платьице, к неописуемой Ваниной радости, с лёгкостью снималось с неё.

Вагина у Алёнки, конечно, тоже отсутствовала, но вот некоторые выпуклости в области грудной клетки — это да, тут всё было при ней. Да и вообще, фигурка у неё была получше, чем у Симы, хотя и Сима была девочкой что надо.

Поначалу, когда Алёнка только к ним въехала, Сима забеспокоилась, — а не разлюбит ли её майор Парасолька! Но волнения эти были до некоторых пор напрасными: главным интересом в жизни Парасольки оставался танк.

Симу это вполне устраивало. У танка тоже не было ни грудей, ни вагины. И что самое главное — он не был женщиной даже в душе. Он был оружием. Игрушечной смертоносной машиной. И душа его оставалась загадкой даже для Парасольки — ведь у танка не было люка…

Спору нет — конечно, человек может привыкнуть ко всему. Но чем страшнее и противоестественнее то, к чему он вынужден привыкать, тем невыносимее становится его повседневная жизнь, и тем менее остаётся он человеком.

Так, например, в то время, как у танка не было ни одного люка, у Пластмассового Майора было их целых шесть, и пять из них работали на приём, а четыре из этих пяти — на приём исключительно. И лишь один, шестой, работал только на выход и то, вследствие одной лишь Парасолькиной гетеросексуальности. И в эти его четыре-пять люков постоянно что-то проникало безо всякого его разрешения и, прямо скажем, желаниям его вопреки.

Так, Парасолька предпочёл бы не замечать, с каким неподдельным интересом, если не сказать, с вожделением, Алёнка поглядывала на древко его красного знамени, ан нет — эта визуальная информация так же нахально проникала в него. В конце концов, майор, наверное, смог бы со временем привыкнуть к Алёнкиным нарочитым поглядываниям, если бы опять-таки уши его могли бы не слышать возмущённых повизгиваний Симы. Но уши слышали, глаза видели, а правая рука продолжала сжимать древко красного знамени.

Почему Сима позволяла себе столь несдержанное поведение? Она и сама не знала. Ведь номинально она была безмозглая девочка. Нет, конечно, и глупой её никак нельзя было назвать, однако безмозглой она всё же была.

У игрушек, у них ведь как-то всё по-другому. Нет у них мозга — ни спинного, ни головного. Ум там, душа, память, интеллект есть, а мозга нет. Увы.

Поначалу, в те, прямо скажем, уже нередкие вечера (ибо Ванино либидо росло вместе с ним), когда Сима вынуждена была встречать своего майора в голом виде, девочка, испытывая известное смущение, не решалась скандалить. Но поскольку одежду ей разрешали носить всё реже и реже, а Алёнка раздражала её всё больше и больше, она постепенно привыкла и стала истерить, что называется, по первому побуждению. Не слышать её Парасолька не мог. Выбор его состоял лишь в том, отвечать ему ей или нет. Как правило, он молчал, да, нервно катая за щеками язык, знай себе, чистил своему танку ствол. Танк любил, когда ему чистили ствол. Лишь когда майор, по его мнению, слишком увлекался, он позволял себе еле слышно выпускать газ. Таким образом, танк давал Парасольке понять, что ему щекотно.

Или вот женские пятки! Будучи внимательным, но вместе с тем весьма ещё социально несостоятельным мальчиком, регулярно совместно со странною мамой своей посещающим женские отделы обувных магазинов, а если повезёт, так и пляж, Ваня довольно быстро уяснил для себя, что они (то бишь, пятки) бывают всего двух видов: либо ближе к розовому, либо — к жёлтому цвету. (Здесь и далее под пятками понимается ступня в целом.)

Как-то раз, будучи принуждённым своей бессмертною бабушкой, некогда подарившей ему ту самую «обнимательную» Тяпу, к абсолютно бессмысленному с его точки зрения времяпрепровождению в окрестностях магазина «Галантерея» в ожидании того счастливого мгновения, когда стоящая в километровой очереди эта самая бессмертная бабушка купит таки десяток рулонов туалетной бумаги, Ваня забрался на уже почерневший от весны, но всё ещё прочный сугроб и прочёл всем желающим и не желающим этого слышать прохожим лекцию о природе женской сексуальности. Построена эта лекция была, само собой, по канонам только что читанных впервые своими собственными глазами «русских народных сказок», и потому наиболее часто повторяющейся словоконструкцией была следующая: «Да, товарищи, босые женские ножки…»

Следовавшее за «ножками» «бу-бу-бу» было различным, но слово «ножки», равно как и «женские», повторялось не реже двух раз в минуту.

Как выяснилось, оратором Ваня оказался от рождения превосходным, поскольку вокруг него довольно быстро собралась довольно-таки толпа. Ближе всех к новоиспечённому Троцкому стояла, восхищённо всплёскивая руками, дама лет тридцати в среднестатическом «совковом» пальто. Всплёскивая руками, дама лет тридцати, по всей видимости, думала так: «Ах, какой забавный малыш! Совсем как мой младшенький!»

«Забавный малыш», заметив восторженный взгляд взрослой девочки, думал со всей скучной невнятно-мужской однозначностью следующее: «Интересно, какие у неё окажутся ножки, если она… скинет сапожки?» То есть это такой себе был вопрос. Разрешиться же ему тогда было не суждено, как, впрочем, и никогда, ибо слишком быстро в тот день всем повезло с туалетной бумагой.

«Да-а, что-то тут не так, — подумал как-то ночью Мишутка, — и я, словно в стеклянной колбе живу, и другие тоже что-то не больно-то веселятся».

Подобные умонастроения в его плюшевой голове в последнее время стали весьма нередки. А ведь, как известно, даже люди, склонные к подобным размышлениям, невольно сами закрывают себе путь к простому людскому счастью, и, опять-таки, сами того не желая, лишают себя всякой надежды на благополучный исход. Да, даже люди. И что уж тут говорить о плюшевом медвежонке!

«Может тебе писателем стать, раз ты так безысходно несчастен!» — как-то раз посоветовала ему обнимательная обезьянка Тяпа. Она, в принципе, была не самой глупой обнимательной обезьянкой. Прямо скажем, единственное, на что у неё недоставало ума, так это на то, чтобы искренне его, Мишутку, полюбить. Однако, острой к нему неприязни Тяпа тоже не ощущала и потому иногда одаривала его своим разговорным вниманием. «Стань, стань писателем! — говорила она, — хоть какая-то от твоей депрессии будет польза».

И об этом же Тяпа как-то раз, разумеется, от нечего делать, беседовала с Симой. Мол, может нам из Мишутки писателя сделать? «Не думаю, что это будет хорошо! — отвечала ей Сима, — у всех и так проблем полно, а тут ещё всякий Мишутка начнёт грузить своими заумностями!» На самом деле Сима так вовсе не думала. И не думала она так не потому, что считала иначе, а потому что просто в Симином детстве её мама, кстати, ещё более глупая кукла, чем она сама, как-то раз ответила подобным образом на подобную же сентенцию. Вот Сима и запомнила, что примерно так и следует отвечать в таких случаях. Почему в тот уже далёкий день её мама ответила именно так, а не иначе, я вам сказать не могу, но думаю, что тут дело в какой-то её былой неудачной любви, и фраза эта изначально скорей всего родилась во рту у оной любви объекта.

Так вот игрушки и говорили, говорили себе о том, да о другом. А когда говорить было особенно не о чем, но всё же необходимо (ведь так бывает не только с людьми), тогда, собственно, они и обсуждали Мишутку.

Мишутка же не умел никого обсуждать. Во-первых, ему было как-то особо и не с кем, а во-вторых, он не находил это для себя таким уж и интересным.

«Уж не во втором ли пункте кроется причина того, что никто, кроме Вани, не испытывает к нему чувства любви, да и то не сексуального характера?» — задал бы себе вопрос Мишутка, если был бы знаком с американской практической психологией. Но поскольку это знакомство, по всей вероятности, не предстояло ему даже в будущем, он так и жил себе в своей стеклянной колбе.

Когда же вставало новое солнце и, таким образом, наступало очередное утро, его колба снова наполнялась многочисленными объектами во главе с Ваней и всевозможными Тяпами, Симами и Андрюшами. И вырваться из этой колбы Мишутка не мог. Единственное, что он мог — это никого не грузить, тем самым соглашаясь с мнением Симы насчёт его жизненных перспектив, каковое мнение, как мы знаем, не имело к ней ни малейшего отношения.

Да, мы это знаем. Мишутка же нет. Но если б он даже и знал, едва ли стал бы грузить. Ведь если бы стал, перестал бы тогда быть пригожим!

Как-то раз у них с Пластмассовым Майором состоялась философическая беседа. Началось всё с того, что Симе случилось наконец вывести Парасольку из себя своею, тогда ещё необоснованной, ревностью к качельной Алёнке. Майор раз попросил её успокоиться, два попросил, попросил и в третий, и в седьмой раз, а потом взял, да и снял свой офицерский ремень. Сима истошно завопила и хотела уж было расцарапать Парасольке лицо, но танк вовремя выделил газ, и она в слезах убежала искать сочувствия у Тяпы.

Парасолька снова надел ремень, сел на корточки и несколько минут глубоко дышал. Затем медленно распрямился, похлопал по пулемёту свой танк и сказал: «Прости, старина! Ствол утром дочищу, ладно? Сам видишь… Чтоб её! Совсем дурная стала…» После этого он купил водки и заявился к Мишутке.

Мишутка водку в тот день не стал, но Парасольку встретил вполне радушно. Майор всё выговаривался и выговаривался, а Мишутка всё слушал и слушал. Время от времени, в качестве своего рода припева, Парасолька говорил так: «Я вот всё думаю… Может бросить всё к ядерной фене, да скипнуть в этот чёртов Израиль? Там майоры тоже нужны. Там армия не для красного словца! Не для амуниции и не проформы заради!» А потом опять уходил в дебри сурового гендера. Когда гендер как-то сам собою иссяк, майор временно замолчал. Тут-то и выяснилось, что за «разговором» пол-литра он таки сделал. Наступило время прощания.

Уже в дверях Парасолька обернулся к Мишутке и сообщил:

— Вот смотрю я на тебя, Мишаня, и всё понять не могу, чё ты за мужик! Вроде и спокойный такой, с достоинством, а сердце-то ёрзает всё, как хер в манде! Чё тя гложет такое, что не устраивает?

— Меня не устраивает, что все мы — игрушки… — ответил Мишутка.

Майор поморщился и, загадочно хмыкая, удалился.

«Что-то всё ничего не происходит и не происходит» — подумала как-то Алёнка и поправила причёску.

В атмосфере царил относительный штиль, но раскачалась она изрядно. Её короткая юбочка то и дело приподнималась, но тот, кому могло бы быть всерьёз интересно её межножье, как обычно был на манёврах.

Она пыталась ему понравиться уже третий месяц, но пока в ходе событий не было ничего обнадёживающего. Вместо того, чтобы заинтересовать собой Парасольку, она лишь настроила против себя Симу, которая первоначально тоже была нужна Алёнке совсем в другом качестве. Даже Тяпа то и дело бросала на неё косые взгляды, а однажды даже не позволила Андрюше взять синее яблоко, которым Алёнка пыталась его угостить. То есть картина жизни была вполне безрадостной, а размышления Алёнки о своём будущем — совершенно неутешительными.

Покачавшись ещё с часок, она наконец отправилась домой, чтобы успеть навести красоту к возвращению Парасольки в город. Стояла пятница, которую Алёнка привыкла считать относительно удачным для себя днём.

Однако дома её ждал неприятный сюрприз. На крыльце, у порога, лежал красный почтовый конверт. Сердце её упало. Она так и знала. Как чувствовала!

Пока девушка вскрывала конверт, надежда ещё агонизировала в её душе, но… вероятно в эту пятницу у чудес был выходной день.

На чёрном в фиолетовую клетку листке бумаги жёлтым фломастером было написано:

И подпись размашистым почерком:

Заплакать она не успела лишь потому, что в следующую секунду Ваня выволок её из квартиры и принялся раздевать.

Мне очень хочется полагать, что подлинная причина Ваниной страсти к раздеванию кукол не требует публичного озвучания. То есть, хочется мне надеяться, что ты, читатель, уже и так обо всём догадался. Ну да! Ну конечно! И Симу и Алёнку он раздевал только от… безысходности!

Истинным же предметом его ещё неумелого и рассеянного вожделения была его тётя, Наташа; девица двадцати трёх лет отроду, стройная длинноволосая брюнетка с хорошим вторым размером груди.

Однако даже в свои шесть у Вани хватало ума, чтобы понимать, что раздеть эту сладкую умницу в реальности — дохлый номер. И как это всегда бывает с людьми, когда реальность категорически препятствует осуществлению их смелых мечтаний, он, опять-таки от безысходности, тоже, как и абсолютное большинство мужчин, был вынужден построить другую, более перспективную для себя, юного эротомана, реальность. Этим самым, прямо скажем, небеспрецедентным строительством Ваня и занимался каждый вечер перед тем, как отдаться Морфею, а иногда и в процессе дневного сна.

Вся проблема, как он правильно определил, состояла в том, что Наташа… не была куклой. В принципе, этим она и привлекала его, но это же обстоятельство и разбивало его мечты в прах. То есть, если бы эта книга писалась несколько в ином жанре, можно было бы ляпнуть что-нибудь вроде того, что в первую очередь мелкий Ваня любил в Наташе абсолютную невозможность обладания ею. И даже было бы можно продолжить так: именно потому, что Ваня, в принципе болезненно любил невозможность всякого рода, он подсознательно и избрал объектом своей страсти Наташу. Но только сие, если и не совсем чепуха, то уж из другой (и, кстати, более скучной) оперы точно.

На самом деле, тогда всё ещё было проще. Ему просто очень хотелось её раздеть. Раздеть своими детскими руками и, конечно, против её воли, поскольку никакая взрослая женщина, даже если она и не совсем в здравом уме, не позволит раздеть себя донага какому-то даже не мальчишке, а ребёнку дошкольного возраста. «Поэтому, — размышлял Ваня, — скорей всего Наташу придётся связать, чтобы она не могла мне сопротивляться»

Сказать по правде, Наташа действительно была очень красивой девкой и, более того, обожала секс. За год, прошедший с момента её легальной, ввиду замужества, дефлорации, она настолько прикипела сердцем ко всякого рода совокуплениям, что, в принципе, больше не могла ни о чём всерьёз думать. Однако её эротический быт, как, собственно, и фантазии, совершено исключали присутствие в них Вани. Само собой, ей это и в голову не могло прийти.

Да, куклой она не была. Ни в коем разе. Но самым главным отличием Наташи от Алёнки и Симы, о чём Ваня, в силу своего возраста, мог только догадываться, была… вагина, то есть половая щель. И именно в эту щель так и хотелось ему проникнуть, хоть сам он ещё и не знал об этом.

Но щель охранялась. Да-да, половая щель красавицы тёти Наташи, двадцати трёх лет отроду, охранялась не хуже, чем мёртвый дедушка Ленин в своём мавзолее. И не то, чтоб её щель охранял её муж. Нет. Во всяком случае, далеко не в первую очередь. Наташину вагину охранял от Вани никто иной, как собственной персоной его величество Миропорядок, ибо где это видано, чтобы дети дошкольного возраста сексуально доминировали над половозрелыми особями!

«Пожалуй, было бы здорово, — подумал как-то раз Ваня, — уменьшить Наташу до размеров Алёнки! Тогда она бы и оставалась живой, но никто не знал бы, где её искать, а я бы делал с ней всё, что захочу. Может, есть такое волшебное слово? Или, может быть, существуют такие таблетки?»

Затем Ваня стал фантазировать, что бы он сделал с Наташей, если бы ему и впрямь удалось её уменьшить. Он так увлёкся, что и сам не заметил, как к нему подкрался вышеупомянутый Морфей.

В ту пятницу, перед тем как выйти на марш танк сунул майору ствол чуть не в ухо и прошептал: «Видишь ли, какое дело! Короче, есть основания полагать, что скоро начнётся война! Откуда знаю — не спрашивай. Всё равно не отвечу».

— Да иди ты! — присвистнул майор и почесался, — а Ванятка в курсах?

— Надеюсь, что нет, — ответствовал танк, — если не вовремя узнает — не выживет. Предлагаю его беречь, вот что!

— Ясен буй!

— И ещё. Раньше лета они не начнут. За этот безглуздый май ты должен врубиться, как проникнуть ко мне вовнутрь. Это важно. Там, у меня внутри, имеется бордовая кнопка…

— В описании ничего об этом не сказано — перебил Парасолька.

— Не перебивай, — перебил его танк, — в описании, ясное дело, этого нет. Описания — они для того и пишутся, чтоб истину застить! Короче, бордовая кнопка — это гашетка. Если делаешь «double-click» — это обычный тротил. А если просто «нажал-отпустил», то есть вероятность — это он…

— Кто он-то?

— Уран-235-й, кто-кто… То есть, говорю, есть вероятность такая. Может, оно и ничего там нету такого. Может тоже обычный бронебойный, но… вероятность есть. Если это «ядер», то сам понимаешь… тут право надо иметь.

— Или хотя бы полагать, что имеешь… — мог бы подумать Мишутка, если б был в курсе этого разговора. И в этих своих мыслях он мог бы продолжить и дальше, то бишь начать размышлять о правах как таковых и о всяческих связанных с ними мыслимых и немыслимых парадоксах. Однако, на тот момент Мишутка, как и Ваня, всё-таки ещё не был в курсе.

— Ладно, буду разведывать. Рекогносцировку хочу обещать на уровне! — как бы заверил майор и натянул шлем.

— Це добре! — пролязгал танк и кивнул пластмассовой башней.

На марше в тот день было скучно. Они, конечно, в учебном режиме задавили пяток оловянных солдатов-срочников, но в целом манёвры прошли как-то вяло. Ничего интересного. Всё как всегда. Да и что с ними ещё делать-то, со срочниками, если они так скверно маскируются? Да, к тому же, они всё одно бессмертны. То есть если и умирает в них какой-нибудь Петя, то уже на следующий день в том же самом оловянном их теле обретает свою вечную скучную жизнь какой-нибудь Вася, а то и вовсе Серёжа. Условность — она и в Ерусалиме условность.

О войне больше практически не говорили. Только совсем под завязку, когда уж засобирались обратно в город, Парасолька спросил:

— А с кем воевать-то будем не слышно?

— Да, в общем, слышно. Поговаривают, что с «резиной»… Если и впрямь, то, конечно, бог его знает.

После этих слов танка майор вздохнул и шмыгнул носом, а про себя подумал: «Ну что ж, на крайняк можно обойтись и без „double-click(а)“». Действительно «что ж»! Такова безысходная мудрость военных.

В тот вечер Парасолька не обнаружил на КПП куклы Симы. Накануне её накрутила Тяпа в том ключе, что ей, де, надо майора заставить себя уважать. И вообще немножко «сбавить стереотипы». Так и сказала. Спору опять-таки нет, неисповедимы пути господни! Так и обезьянка Тяпа непонятно с какого рожна, прослыла у них городе дамой многоопытной, умной и рассудительной.

Парасолька уж было и начал удивляться отсутствию Симы, но вдруг заметил, что кто-то несётся ему навстречу в облаке сиреневой пыли. Это была Алёнка. На ней была белая рубашка с эмблемой детской пионерской организации на левом рукаве, кожаная мини-юбка с разрезом на заднице и чёрные колготочки в сеточку со швами позади, призванными окончательно убедить всех, кто ещё не понял, насколько у Алёнки стройные ножки.

Девушка бежала так быстро и так давно, что не успела сходу притормозить. Так Парасолька впервые был вынужден её приобнять. Он стоял, обнимая её пластмассовое тёплое тело, и думал об ужасах ядерной войны.

Когда Алёнка наконец отдышалась, он поймал себя на том, что мнёт в руках её левую ягодицу. Это удивило его.

«Гм…, — начала девушка, — знаешь… м-м… нет, ну ты прости меня, ладно?.. ну… то есть… нет, ну я, в принципе, извиняюсь, что вообще существую… м-м… э-э… слушай… м-м… ну то есть просто у меня есть идеи…»

Сима шла по тёмному переулку от Тяпы к себе домой. Шла не просто так, а безмерно радуясь тому обстоятельству, что, как ей казалось, у неё наконец появились веские основания для самоуважения. С чего она это взяла — яснее ясного. Это Тяпа ей насвистела про то и про это и как следует поступать, чтобы любимый мужчина то-то и то-то. То есть про «кнут и пряник»; про то, что надо быть независимой и смотреть на всё с позиции, как лучше тебе самой; что надо быть лакомством, дорогим подарком, вознаграждением за упорную мужественность; ну и прочую бабскую чепуху.

И Сима действительно шла по тёмному переулку, вполне довольная собой и тем, как круто и правильно то, что она не вышла сегодня встречать майора. И она радовалась бы вероятно до самого своего дома, а то и до завтрашнего утра, но вдруг кто-то подскочил к ней сзади и в мгновение ока нахлобучил ей на голову пыльный мешок. А в следующую секунду у неё за спиной уже щёлкнул замок наручников, в которые кто-то ловко и быстро просунул её пластмассовые ручки.

Конечно, если бы Сима была человеком, она бы немедленно превратилась в животное, как это свойственно людям в момент опасности. Но Сима была всего лишь смазливой куклой. Поэтому вместо того, чтобы закричать, оказать сопротивление или хотя бы по-человечески испугаться, она просто сменила общее направление своих, с позволения сказать, мыслей. Тем временем её запихали в оранжевую «Волгу-Волгу», и машина тронулась с места.

Некоторое время в салоне царила полная тишина. По всей видимости, похитившие Симу граждане были несколько удивлены, если не обескуражены, тем, что девушка не визжала, не кричала, не плакала и не кусалась даже в момент «задержания». Но для агентов спецслужб, а это были именно они, удивление, как известно не является основанием для нарушения молчания. Их было трое, и они даже не переглядывались. Один из них сидел за рулём, а остальные, тайком друг от друга, медленно обжимали зажатую между ними Симу через мешок. Запустить руки внутрь оба пока не решались.

Сима подумала ещё минут пять, прежде чем в её пластмассовой голове с кристальной ясностью прозвучало следующее: «Если это похищение, то едва ли с целью изнасилования. А то, что кто-то щупает меня в районе груди и низа живота — так это естественно почти в любой ситуации. И тем не менее, всё-таки не мешает спросить, куда мы едем и, если будет уместно, справиться и о целях».

«Мужчины, а куда мы едем?» — спросила Сима. Оба агента на заднем сидении переглянулись, после чего вперились в затылок сидящего за рулём. Тот покачал головой из стороны в сторону, как это принято у индусов, а потом-таки обыкновенно кивнул. Задние агенты снова переглянулись, чтобы безмолвно договориться, кто из них будет отвечать и хором сказали: «В ГДР!..»

Сидящий справа от Симы продолжил:

— Ты, крошка, арестована ввиду целесообразности психологического воздействия на генералитет вашей квартиры!

— Учтите, у меня нет вагины! — на всякий случай предупредила девушка.

— Цыплят по осени считают… — глубокомысленно заметил агент, сидящий от неё слева.

— Нам твоя вагина и на член не упёрлась! — сказал правый и тут же проверил, правду ли она говорит.

— Да, — подхватил левый, — а вот тот, кому она дороже жизни, вот он-то нам и сослужит службу.

Сима задумалась внутри своего мешка, покусала немного свои полные губки, понадувала вечно румяные щёчки и спросила:

— А что такое ГДР?

— Приедем — узнаешь! — ответили ей.

— А когда мы приедем? — не унималась девушка.

— К утру будем… — ответил левый и поморщился, встретив на Симином лобке руку правого.

— Через десять минут въедем в Польшу, — наконец заговорил рулевой, — там хо-ороший лесок будет…

Задние агенты синхронно расплылись в улыбках. Через какое-то время «Волга-Волга» действительно въехала в лес, а потом и вовсе съехала с трассы, и медленно покатила по лесной дороге. Сердце Симы заколотилось. «Снимите с меня мешок! Я не убегу!» — попросила девушка.

— Пожалуй… — сказал правый и снял.

— Да, это уж вряд ли, — согласился левый, — бежать тебе не удастся. И кричать, в общем-то, поздно…

В этот момент машина остановилась. Под рулём послышался звук растёгиваемой молнии. В ту же секунду пластмассовую Симину голову втиснули между спинками передних сидений, и рулевой скомандовал: «Открывай рот!..»

Следует особо отметить, что несмотря на отсутствие гениталий большинство игрушек всё-таки жили половой жизнью. Более того, в рамках нормального сексуального поведения были у них и сношения между представителями различных биологических видов. Это было возможно по той простой причине, что независимо от того, по чьему образу и подобию был создан каждый из них в отдельности, все они были, так или иначе, игрушками, как, собственно, и люди в руках Судьбы. В их же мире, прямо скажем, одном из лучших, в качестве Судьбы, как вы уже знаете, выступал мальчик Ваня. То есть Судьба, в том виде, в каком у древних эллинов выступала маловменяемая богиня Ананке, у игрушек была вполне себе с человеческим лицом. И, более того, с лицом детским.

Дабы пояснить этот тезис о некоторой сдвинутости границ сексуальной нормы в сравнении с сообществом человеков, скажу, что причина, по которой Парасолька ни разу в жизни не спал с многоумной обнимательной Тяпой заключалась совсем не в том, что она была обезьяной, но лишь в том, что такие обезьяны, как она, были не в его вкусе.

В большинстве семейных пар интимная близость сводилась к тому, что супруги просто раздевались догола, ложились в кроватку, крепко-крепко обнимали друг дружку и в умиротворении засыпали. Когда им хотелось чего-нибудь эдакого, они прибегали к поцелуйчикам всяких сортов, а также к облизыванию партнёра с головы до пят. Особую остроту и пикантность их отношениям предавали, конечно, совместные слёзы, сладко рвущие оба сердца безудержные рыдания. Но такая степень близости была доступна не всем, а тем, кому всё же была — далеко не каждый раз и то, как правило, вне семьи.

В человеческом сообществе аналог подобной остроты отношений можно обнаружить в следующем парадоксе: бывают в жизни любого мужчины такие моменты, когда его член при известных обстоятельствах, то есть в эрегированном состоянии, почему-то, казалось бы ни с того ни с сего, достигает размеров в среднем на полтора-два сантиметра длиннее, чем обычно при том же раскладе.

Однако, несмотря на всю экстравагантность сексуальной механики, весь комплекс уже социальных проблем, имеющий в своей основе всё те же гендерные мотивации, был в мире игрушек до безобразия схож с людским. Та же ревность, то же либидо, система запретов, страсть к их нарушению, воля к обладанию, доминирование, подчинение — ну, словом, вся эта наша с вами хрестоматийная чепуха. И, в общем-то, это вполне объяснимо и даже естественно, если дать себе труд понять, что во всяком совокуплении есть своя мера условности.

Поэтому, с одной стороны, в том, что в то утро пластмассовый майор Парасолька проснулся от того, что Алёнка нежно-нежно, сдвинув глаза на лоб, чтоб следить за реакцией партнёра, провела свои тёплым язычком по тому месту в низу его живота, где мог бы покоиться его спящий член, если бы таковой у него имелся, не было ничего удивительного. Такое бывало в их мире, и он даже сам не раз видел подобные эпизоды в X-фильмах. Но, с другой стороны, это было удивительно для него лично, поскольку раньше такого с ним не случалось. Сима никогда не целовала его в этом месте. Конечно, подруги рассказывали ей, что наибольшее удовольствие игрушечные мужчины получают от ласк того места, где у них располагался бы член, если бы они были людьми, но искала она его, почему-то где угодно, но только не там, где он действительно мог бы быть. Чаще всего в поисках виртуального члена майора Сима исследовала его подмышки или же пятки. Парасолька же, не желая её расстраивать, иногда делал вид, что ей вполне удаётся его находить, и от её вялых поцелуев в подмышку начинал исступлённо сопеть, словно заправский герой X-фильмов. Алёнка же как будто знала наверняка.

Майор открыл глаза, улыбнулся детской улыбкой и прижал её голову к этому месту плотнее. Алёнка покорно заработала пластмассовым язычком быстрее. Когда Парасолька был почти уже на пике, она прикрыла ему глаза своими горячими нежными ладошками и проворно перенесла свою гладкую промежность в низ его живота…

Через десять минут они лежали обнявшись на тёмно-зелёной простыне, покрывавшей Алёнкин диван и лениво беседовали. Сказать по правде, говорила в основном Алёнка. Майор же глупо улыбался, поглаживая её животик, и молчал, пытаясь не думать о войне.

— Ты хороший. Ты похож на моего папу. Мне с тобой не страшно. Ты такой большой, а я рядом с тобой такая маленькая, но я не боюсь, что ты меня сломаешь. Ты ведь легко можешь меня сломать, но никогда-никогда не станешь. Правда?

— Конечно нет. Ты маленькая. Хрупкая. Красивая такая. Я буду иногда приходить к тебе и приносить цветы и солёные орешки.

— Солёные-солёные?

— Самые солёные в мире, самые ореховые орехи…

— Знаешь, я, наверное, теперь буду о тебе думать всё время… Можно? — и она снова погладила его в главном месте.

— Конечно. Будешь качаться на своих качелях, а я буду на манёврах. Буду давить новобранцев и думать, что где-то есть в этом мире качели, на которых качаешься ты и думаешь обо мне… Знаешь, что я тоже думаю о тебе.

— Я тебя дождалась…

— И я…

— Ты такой серьёзный… О чём ты сейчас думаешь?

И майор рассказал ей, о чём он думает. Когда он замолчал, Алёнка поцеловала его в левое плечо, поднялась, подползла на коленях к его голове и, широко расставив ноги, встала над его лицом.

— Посмотри, — прошептала она. Майор смотрел, не отрываясь.

— Посмотри внимательно, — повторила девушка, — Что ты видишь?

— Тебя… — сострил Парасолька. Алёнка горько усмехнулась.

— Так вот, — сказала она, — найти люк в твоём танке очень сложно… Но… это намного проще, чем увидеть там, куда ты сейчас смотришь, то, что на самом деле там есть…

Будильник показывал ровно шесть. И в это самое время в неприветливом польском лесу Сима уже третий час впервые в жизни сосала настоящий, живой, резиновый член. Это был её третий член, как за всю жизнь, так и за это утро. Сомнений не было. Теперь она тоже точно знала, откуда они растут.

Мишутка гулял по лесопарку и думал о феномене оккультного знания. Думал он приблизительно так: «Эзотерика — космонавтика, полимеры — изотопы, 235–236, 11 — не хлебом единым, Марс — луноходы, эдипов комплекс — плексиглас, полимеры — полумеры, химеры — симплегады, индивидуальная воля, мир как воля и представление, светопреставление, апокалипсис, цирк, автодром — танкодром, магическое сознание, конституция, психологическая конституция, миссионеры — миллионеры, экспансия — Испания, красного коня купание, аллах акбар, со знаниями амбар, амбал, Юрий Дикуль, Пикуль Валентин, Тарантино Квентин, аз есмь воздам, богородица-дева радуйся, получи, фашист, гранату!..» И так далее в том же духе. Характер потока его сознания был столь же плюшев, сколь и он сам. И он шёл себе по лесопарку, постоянно спотыкаясь о сосновые шишки. «Интересно, — подумалось ему вдруг, как обычно ни с того, ни с сего, — ведь если я сейчас встречу Тяпу с Андрюшей, то ведь, с одной стороны, это не будет для меня означать ровным счётом ничего. Во всяком случае, с позиций сегодняшнего дня и применительно к моей судьбе в целом. Но с другой стороны, если я действительно их встречу, то это будет в высшей степени странно и знаменательно, потому что, мало того, что я подумал о них именно что ни с того, ни с сего, так ещё всё и окажется действительно так (если я, конечно, их действительно встречу). То есть это будет значить, что всё прямо по мыслям моим, хоть я и не понимаю, почему это вдруг я о них подумал. И ведь конечно Тяпа, как ничего особо не значила в моей судьбе, так и не будет значить, но если бы я действительно их встретил, это запомнилось бы мне надолго и наверняка впоследствии привело блы к каким-нибудь далеко идущим выводам, которые бы уже вполне могли повлиять на мою жизнь, а то и не только на мою. И вот тут непонятно, какое ко всему этому отношение имеет, собтсвенно, Тяпа, и почему я подумал о возможности встречи именно с ней, как и вообще почему-то именно о встрече с кем бы то ни было, а не о каком другом эпизоде. И почему вообще обязательно должно что-то происходить, чтобы почувствовать себя в праве делать далеко идущие выводы! И вообще, что такое сам по себе вывод? Это искусство или наука? Это случайность или закономерность, и насколько закономерны сами случайности? И если всё это действительно…» Он не успел додумать, поскольку в этот самый момент прямо в его серый плюшевый лоб угодил детский надувной мячик, и Мишутка потерял сознание.

Очнулся он оттого, что кто-то отчаянно лупил его по щекам, а когда он открыл глаза, увидел, что это Тяпа. Параллельно она громко отчитывала своего незадачливого детёныша: «Сколько раз я тебе говорила, не играй в мяч в лесу! Бессмысленное моё дитя!»

Мишутка поднялся и сказал «привет».

«Ты уж нас прости, пожалуйста! Ребёнок — что с него взять? Весь в отца! — извинялась Тяпа, помогая ему отряхиваться, — Что уж теперь сделаешь, придётся тебя пригласить к нам чаю попить». И они отправились пить чай.

— Ну, как твоё литературное творчество? — спросила Тяпа, одновременно насыпая в блюдо из кокосовой скорлупы желудёвые чипсы.

— Я думаю, что идеально продаваемая ворона должна быть хоть и белой, но привлекательной! Знаешь же сама, уродов в мире навалом, но не все вызывают у нас чувство жалости, — отвечал Мишутка.

— Скажи ещё, что не все длинноногие красавицы вызывают вожделение у мужчин! — сказала Тяпа и не то хихикнула, не то подавилась.

— Я плохо разбираюсь в женщинах.

— А вот это напрасно. Я, конечно, не скажу, что это избавило бы тебя от депрессии, но страдания, обретённые через женщин, по-моему, конструктивней, чем суходроч. Вот это я и скажу, да и вообще повторять не устану.

Мишутка хотел ответить, но потом решил, что будет гораздо разумней молча съесть жёлудь. Тяпа хитро прищурилась и посмотрела ему прямо в глаза.

— Курить будешь? — спросила она и, не дожидаясь ответа, принялась высыпать табак из папиросы «Казбек» в то же блюдо, где лежали желудёвые чипсы. В это время Мишутка, потянувшийся было за новым жёлудем, впал в какое-то странное медитативное оцепенение. Он смотрел, как Тяпа сыплет табак ему на лапу, и не мог оторваться.

Через какое-то время обезьянка заметила это и сказала: «Видишь ли, какое дело. Я тоже, как и ты, понимаю, что весь вопрос в том, хорошо ли это или плохо, когда люди считают необходимым брать на себя ответственность за что бы то ни было». Мишутка резко выдернул лапу из под струи табака.

— Знаешь, Тяпа, я, конечно, понимаю, что ты пригласила меня только из-за конфуза в лесопарке. Поэтому когда я сейчас буду говорить, ты действительно можешь остановить меня в любой момент. Я не обижусь — сказал медвежонок. Тяпа же тем временем сделала первую затяжку.

— Валяй! Продолжай! — выдавила она из себя, стараясь удержать в пасти дурманящий дым.

Когда он закончил, Тяпа приблизила свою плюшевую мордочку к его, подпёрла лапкой подбородок и, глядя Мишутке прямо в глаза, неспешно проговорила: «Оставайся на ночь…, — и, устало улыбнувшись, добавила, — Ответственность я беру на себя».

Как на грех зелёных конвертов на почте не оказалось. И, прямо скажем, сие было скверно. Алёнку так и подмывало счесть это дурным предзнаменованием.

— Ну как же так? — чуть не плача спросила она розовую корову, сотрудницу почты, — неужели ни одного не осталось?

— А что Вас так удивляет? И от меня-то Вы что хотите? Тут Вам не ГДР, деточка! У нас социализм не резиновый. Да, были зелёные конверты, но их раскупили.

— Когда? Кто?

— Да утром сегодня Андрюша, сынишка Тяпин, последний и купил. Небось ради этого в мороженом себе отказал! — предположила корова. Алёнка вздохнула.

— Ладно, давайте оранжевый. А блокноты с чёрной бумагой у вас хоть остались?

— Это пожалуйста. Вот это сколько угодно! Хоть с зелёной, хоть с фиолетовой. Вам с какой?

— С чёрной. Я же уже сказала.

— Пожалуйста, дамочка. Я же не могу помнить всё, что Вы говорите! С Вас семь копеечек.

Алёнка взяла блокнот, конверт и пошла к столу с чернильницами. Жёлтых, конечно, не было — пришлось писать красными:

«Короче, киска, — сказали Симе в ГДР, — у нас есть для тебя сюрприз». Генерал Гитлер прищурился.

— Бетховен, бегом за зеркалом! — скомандовал он.

— Я вам ничего не скажу! — воскликнула Сима и гордо вскинула голову. Благодаря этому пафосному жесту ей удалось заметить, насколько красива люстра в кабинете у Гитлера. Девушка даже невольно задержала на ней свой взгляд. «Такую, наверно, можно только в ГУМе купить! И за очень большие деньги!» — пронеслось у неё в голове. Но уже в следующее мгновение в Симиной памяти снова всплыл всё тот же абзац из восьмого тома «Детской энциклопедии», преследовавший её уже третий день: «Как писал Карл Бу-бу-бу, попавший позже в плен, ни угрозы, ни пытки, ни надругательства не сломили волю маленькой героини вашего народа».

— Я вам ничего не скажу! — снова отчаянно повторила Сима. Когда она уже договаривала эту фразу, ей ни с того, ни с сего вдруг вспомнился эпизод из семейной жизни её родителей, и девушка сочла необходимым немедленно добавить: «И вообще, от меня, как от козла — молока!» В последний момент супервизор надоумил её заменить «тебя», как в оригинале звучала эта фраза, адресованная Симиной мамой Симиному папе, на «меня». Вероятно, Сима решила, что так будет понятней Гитлеру. Сама же она, как правило, плохо понимала, о чём говорит, что, впрочем, её нисколько не беспокоило.

Генерал Гитлер раскатисто захохотал:

— Господи, неужели у вас все в России такие дуры! О, майн гот! Ну просто печёночки надорвёшь!

— Животики — поправила Сима.

В этот момент вернулся Бетховен:

— Ваше превосходительство, фельдфебеле-егерь Гайдн отошёл отобедать. Не извольте гневаться — комната с зеркалами на амбарном замке.

— Скотина! — выругался Гитлер, — время всего без пяти, а он уже дверь запер! Распорядитесь, чтобы завтра Гендель отравил все причитающиеся ему пончики! Он у меня отобедает!

— Слушаюсь, товарищ генерал!

— Ну что ты будешь делать! Ёк-магарёк! — проворчал Гитлер и принялся шарить по карманам своего жёлтого мундира в поисках зеркала. Ни в наружных, ни во внутренних зеркала обнаружить не удалось. Гитлеру пришлось всё-таки встать из-за стола, чтобы продолжить поиски в карманах штанов. Наконец, откуда-то из области правой ягодицы, генерал извлёк круглое зеркало в чёрной оправе. Выглядело оно достаточно неопрятно. Сима даже подумала, что скоре всего он выдрал зеркальце из косметички своей дочери. Да, именно дочери. Ребёнок ведь существо беззащитное, а жена может и крик поднять.

— Разденьте её! — приказал Гитлер. Цепкие руки Бетховена вцепились в Симино платье, и в следующий же миг оранжевые пуговицы уже покатились по паркетному полу.

Симе не было страшно или неловко. В конце концов, Ваня приучил её к тому, что женщина, в особенности, если она красивая кукла, должна быть готова явить миру своё обнажённое тело в любой момент.

Генерал Гитлер подошёл к ней вплотную и сказал:

— У нас на тебя есть свои виды. Если ты будешь послушной девочкой, всё кончится хорошо, и, я надеюсь, мы останемся друг другом довольны. Ты будешь послушной девочкой?

Сима кивнула

— Расставь-ка ноги пошире, детка! — попросил Гитлер и поднёс зеркало поближе к её лобку, — Посмотри вниз, киска! Что ты видишь?

Тут Сима немного покраснела и столь же глупо, сколь обаятельно, улыбнулась.

— Я… вижу… себя… — выдавила она глухим голосом.

— Конкретней! — неожиданно громко взвизгнул Гитлер.

— Я… Я… Я вижу…

— Отвечай! — закричал он и дал ей пощёчину.

— Я ничего не вижу! — решительно ответила Сима, — можете меня расстрелять!

— Молодец… Хорошая девочка. — снова смягчился генерал, — Конечно, ты ничего не видишь. И ты действительно хорошая честная девочка. Там у тебя действительно ничего нет. В этом-то всё и дело. Не так ли?

Сима смутилась и ещё сильней покраснела.

— Сними с неё наручники! — снова обратился Гитлер к Бетховену, а сам же выхватил чуть не из воздуха огромный золотой ключ, отпер им стенной шкаф и с усилием, сопровождающимся покряхтыванием, вытянул оттуда симпатичный чёрный шёлковый дамский халат, расшитый едко-жёлтыми лилиями и шестиконечными звёздами.

— Накинь! — сказал он и передал халат Симе, — Что ты будешь, коньяк или мартини?

— Да я бы лучше водки выпила! — честно призналась кукла.

— Ха-ха-ха! Какая находчивая русская девушка! — засмеялся Гитлер — Звиняйте, пани, водки не держим.

— Тогда коньяк… — согласилась Сима.

— Бетховен, распорядитесь, чтоб Гендель подал коньяк в кинозал!

— Пойдём, — обратился он снова к Симе, — я тебе кино покажу…

В кинозале уже давно горел свет, но Сима по-прежнему сидела, сдвинув ноги, тупо уставившись в неопределённую точку пространства.

— Неужели всё это правда? — наконец спросила она. — Не могу поверить. В голове не укладывается.

Генерал Гитлер расплылся в самодовольной улыбке и почесал сквозь мундир живот.

— Да, малышка. Именно так занимаются любовью люди. И, как видишь, не без удовольствия.

— Это отвратительно… — медленно проговорила Сима, всё так же не поворачивая к Гитлеру головы. — Этого не может быть. Это наверняка какой-то сложный монтаж.

Гитлер снова хихикнул. «Бетховен! — крикнул он, — Пригласите к нам фрау Марту!»

— Как ты думаешь, девочка, — обратился он к Симе, — почему тебя так раздражает Алёнка?

Сима надула щёки и закусила губу.

— Или, — продолжал Гитлер, — почему Парасолька, да и даже этот ваш, дурачок-то, как его, Мишутка, не сводят с неё глаз даже когда она в одежде? И заметь, даже когда ты совсем голая, они смотрят на тебя с гораздо меньшим интересом!

Симины кукольные глазки наполнились силиконовыми слезами. Несколько секунд она пыталась сдерживаться, но всё-таки не выдержала и разрыдалась, уткнувшись в жёлтый гитлеровский живот. Тем временем в кинозал вошла фрау Марта.

— Вызывали шеф? — улыбаясь спросила она и медленно облизала себе губу.

— Да, Марта. Мне надо кое-что показать нашей новой, гм-гм, сотруднице. Потрудитесь раздеться, пожалуйста! — вежливо попросил Гитлер. Фрау Марта послушалась. Были ли у неё варианты? Конечно, нет. Да и если бы даже были… Что тут скажешь? Раздеваться она любила. Да и что ей было скрывать? Ведь Марта действительно была сексапильной брюнеткой лет четырёх. Когда на ней остались лишь кружевные бордовые трусики, она снова облизала губу. На сей раз вопросительным образом.

— Да-да, — подтвердил Гитлер, — трусы тоже снимай, голубушка!

Когда фрау Марта осталась абсолютно нагая, он попросил её подойти поближе.

— Смотри внимательно! — сказал он Симе и с этими словами ввёл пожелтевший от табака средний палец своей левой руки во влагалище Марты, а правой стиснул тёмно-коричневый сосок её левой груди. Симу вырвало. Гитлер же опять засмеялся:

— Ну что, детка, у нас в ГДР понимают толк в куклах?

— Да… — хрипло проговорила Сима, вытирая рот полой чёрного халата, расшитого едко-жёлтыми шестиконечными звёздами.

— Теперь ты веришь, что всё это правда? — спросил генерал и пошевелил пальцем во влагалище фрау Марты. Та с готовностью томно разинула рот.

— Ты тоже можешь стать такой, — сказал Гитлер и, выдержав паузу, продолжил, — а может быть даже и лучше. У тебя есть сутки на принятие окончательного решения. Наш экстрасенс принимает по вторникам. Помни об Алёнке…

— Почему? — спросила Сима.

— Что почему? — спросил генерал Гитлер.

— Почему по вторникам?

— Потому что вторник, киска, управляется Марсом.

Мишутка долго гнал свой странный велосипед.

Дело существенно осложнялось тем, что его задние лапки доставали до педалей с большим трудом. Довольно часто бедный зверёк не успевал вовремя перенести корпус в нужную сторону, и тогда приходилось ждать следующего оборота, чтобы в другой раз уже не упустить свой, по сути дела, как всегда единственный шанс. Однако слишком погружаться в ожидания также было, по меньшей мере, неосмотрительно, так как уже через пол-оборота педального диска нужно было переносить свой злополучный плюшево-ватный корпус уже в противоположную сторону. И всё это лишь потому, что педалей у велосипедов, как правило, всего две, и расположены они на 180 градусов по отношенью друг к другу. «Почему всё-таки именно на 180, а, скажем, не на 185?» — подумал Мишутка и снова не успел. В тот же миг возле самого его левого уха со свистом пролетела галушка.

Уже несколько часов Тяпа преследовала его на мотоцикле с коляской. Управлял мотоциклом какой-то небритый макака с фантастически наглыми глазами. Он непрерывно надувал пузыри из заграничной жвачки и ковырялся собственным хвостом у себя в носу. Тяпа же сидела в коляске. Прямо перед ней стояла огромная алюминиевая кастрюля с надписью «нет выхода», а в руке она сжимала огромную вилку всего лишь с двумя зубцами. Обезьянка постоянно вылавливала ею в кастрюле всё новые и новые галушки и беззастенчиво кидалась ими в Мишутку. «Если она хоть раз попадёт — мне конец!» — справедливо предположил медвежонок.

Велосипед слушался его всё хуже и хуже. Из правого уха сочилась тоненькая струйка настоящей медвежьей крови, и где-то в самом нутри его естества зарождался какой-то пока ещё маловнятный, но безоотчётно пугающий гул.

«Господи, — пронеслось в голове у Мишутки, — неужели вот так всё и кончится?! Неужели это она?» Он снова промахнулся лапой мимо левой педали.

«Левая педаль — слева, и сердце слева; промах левой ноги — ошибка сердца; ошибка сердца — остановка сердца; остановка сердца — смерть мозга, — снова закружились внутри Мишутки слова, — преступление — наказание; моё сердце ошиблось, моё сердце будет наказано; моё сердце — преступник; моё сердце накажет мой мозг; мозг справедливый; мозг праведный; он накажет моё преступное строптивое сердце; мозг справедливый; но справедливо ли наказание с точки зрения сердца?; с точки зрения мозга моего сердца; мозг моего сердца не согласен с сердцем моего мозга; но моё сердце — это моё ли сердце?; то есть сердце ли это меня; может быть, моё сердце — это мой мозг?»

Из этих размышлений Мишутку выбил истошный радостный вопль Макаки: «Ага-а! Попали! Попа-али!!!» И медвежонок понял, что в него попали галушкой. Тяпина галушка попала Мишутке в самое сердце, и… в тот же миг всё взорвалось…

А когда всё взорвалось, то есть уже через две секунды после того, как в его сердце попала галушка, раздался звонок в его дверь…

Мишутка открыл глаза и несколько секунд неподвижно смотрел в потолок, пытаясь сориентироваться. В дверь позвонили снова. Медвежонок горько зевнул и спустил задние лапы на пол. Как назло тапочки занесло под диван. Пришлось встать на ковёр всеми четырьмя и, стоя на карачках, долго шарить свободной лапой в поддиванной пыли. Однако, в конце концов, его старания хоть здесь увенчались успехом, а уже через тридцать секунд Мишутке и вовсе удалось отпереть дверь.

На пороге стоял сын Тяпы Андрюша, а рядом с ним — перевёрнутое вверх дном пластмассовое помойное ведро. По всей видимости, иначе малыш не мог дотянуться до кнопки звонка.

— Дядя Миша, — сказал Андрюша, — я всё знаю. Я против. Я не хочу, чтобы это когда-нибудь повторилось.

— Что повторилось? Что с тобой, глупыш? Ты почему так дрожишь? Заходи же скорей! Я тебя медком угощу! — засуетился Мишутка.

— Спасибо, я не хочу. Дядя Миша, ты знаешь, о чём я говорю. Ты сегодня от нас с мамой ушёл в семь утра. Я всё знаю. Не надо так. Не приходи ты к нам больше! Она больная, глупая, слабая; она меня растит, тяжело ей. Она сама ничего не понимает. Ты сложный. Ты странный. Не надо ей этого. Она не справится.

— Послушай, малыш, — перебил Андрюшу Мишутка, — ты что-то путаешь. Это ошибка. Бедный глупенький мальчик.

— Я не бедный! Ничего я не путаю! Не ходи больше к нам! А то я убью её! И тебя убью! Ты же знаешь, с каким трудом она выкарабкалась! Пожалей ты её, не ходи к нам больше. Я тебя очень прошу!

— Мишутка стоял на пороге собственного дома, чувствуя, что снова впадает в оцепенение. Он даже как бы протянул лапку к незримому блюду с желудёвыми чипсами и совершенно отчётливо ощутил, как ему на ладонь тоненькой струйкой снова сыплется Тяпин табак.

— До свидания, дядя Миша. — сказал Андрюша и стал спускаться по лестнице. На следующем пролёте ребёнок остановился и крикнул: «Я отцу письмо написал! Он через месяц приедет! Я точно знаю! Не ходи больше к нам!..»

Видимо, в это утро все как сговорились. Не успел Андрюша как следует хлопнуть дверью в парадном, как в квартире Мишутки зазвонил телефон.

— Мишань, ну ты чё, забыл что ль, увалень ты косматый! — послышался из трубки голос майора.

— Что забыл? — не понял Мишутка.

— Ну точно забыл! Сам же просил взять тебя на манёвры! Я уж и автомат для тебя собрал, и плащ-палатку погладил! На сборы даю три минуты! Я за тобою заеду.

Трубка наполнилась короткими гудками. Мишутка почистил валенки, оделся и вышел на улицу, где уже разворачивался танк, чтобы подъехать ближе к его подъезду.

Ваня проснулся от поцелуя собственной матери. «Вставай, Иван Петрович!» — сказала она и снова поцеловала его. Ваня сел в своей кроватке и похлопал глазами.

Одевайся скорее. Сейчас завтракать будем.

— Мам, а можно я сегодня с собой в сад красного цыплёнка возьму? — загундосил мальчик.

— Нет. Мы сегодня с тобой в сад не пойдём.

— Почему-у? — воскликнул Ваня, и глаза его печально округлились, как будто ожидая приказа детского мозга начать слёзовыделение.

— Потому что, соня моя рыжая, мы с тобой сейчас пойдём в поликлинику. А потом, на обратном пути, в детский парк.

— На карусели? — не веря своему счастью, поспешил уточнить мальчик.

— На карусели. — подтвердила мама. — И на карусели, и даже на качели-кораблики.

— Чур я на лошадке сегодня поеду! Не хочу больше на «жигулях»!

— Хорошо-хорошо! Но сначала в поликлинику. Надо сделать тебе рентген и анализ крови.

— А это не больно? — недоверчиво спросил Ваня.

— Нет, — сказала мама, — совсем не больно. Ни чуточки. Это очень быстро: чик-трак и готово. Да и потом, ты ведь — мужчина!..

По дороге в поликлинику Ваня озвучивал разговор красного цыплёнка, которого всё-таки взял с собой и теперь держал в левой руке, и маленькой сиреневой собачки, неожиданно обнаруженной им в правом кармане своей курточки. В данный момент сиреневая собачка и красный цыплёнок говорили о предстоящей войне; о том, удастся ли её избежать; возможно ли разрешение конфликта дипломатическим путём и о том, выстоит ли Красная Армия или опять придётся договариваться о позорном мире на манер Брестского.

Ваня внезапно прервал их разговор и обратился уже к маме:

— Мама, а вдруг немцы снова на нас нападут?

— Ну что ты? — поспешила его успокоить Ольга Васильевна. — Вообще-то, Германия считается социалистическим государством. Так и называется: Германская Демократическая Республика.

Эта информация и впрямь успокоила Ваню. Ведь в свои пять-шесть лет он твёрдо знал, что причиной любой войны является только конфликт систем, а раз система одна и та же, значит и воевать незачем! Не о чем спорить! И ещё он знал, что демократия — это «власть народа», то есть такой общественный строй, где хорошо каждому, потому что в целом все каждые и представляют собой этот самый народ. В данном случае, народ немецкий, которому и принадлежит власть, что означает, что власть в ГДР, как и в Советском Союзе, самой лучшей и самой честной в мире стране, принадлежит каждому-каждому её счастливому гражданину. То есть любому человеку, которому посчастливилось родиться в социалистической стране.

— У нас скоро дядя Валера в ГДР поедет, в командировку, — сказал мама, — Наверняка каких-нибудь солдатиков тебе привезёт. Только ты к нему с расспросами не приставай, и он тогда обязательно привезёт!

Этот самый дядя Валера был старшим братом Ольги Васильевны и работал врачом-невропатологом, то есть устранял, по мере возможности, неполадки в мозгах у самых разных людей. В основном, у детей, потому что он был не простым невропатологом, а педиатром. Педиатры же — это такие врачи, которые предпочитают лечить детей. А если и не лечить, то уж, во всяком случае, их диагностировать.

Ваня, в принципе, знал, что диагностировать — это не больно, но после недавней истории, когда его маме предложили немедленно удалить своему сыну какие-то аденоиды, он понял, что диагностика — тоже штука опасная и, может быть, даже пострашнее лечения.

Тем не менее, дядю Валеру Ваня очень любил. Ведь в костюме невропатолога-педиатра тот являлся совсем к другим детям, которые наверняка чем-то всерьёз провинились. Перед визитом же к Ване он всегда успевал надеть добродушную маску маминого старшего брата, относящегося к своему племяннику с редкостной теплотой. Мальчик платил ему той же монетой.

Сейчас у дяди Валеры была своя семья, состоящая из его жены тёти Кати и двоих детей: Антона и Анжелики. Антон был старше Вани на шесть лет, а Анжелика была на шесть лет старше Антона. Таким образом, ей было уже почти восемнадцать, и у неё уже сформировались взрослые груди, что, конечно, не прошло незамеченным перед Ваней.

Два года назад, когда они всем кланом отдыхали в одном доме отдыха, Анжелика, которая тогда была девятиклассницей, порезала стеклом ногу на какой-то прогулке, и Ваня, узнав об этом, тихонько плакал в тот вечер перед сном, жалея её, «свою бедную девочку», и представляя, как он обнимает свою старшую сестру и гладит по голове, утешая.

На следующий день всё семейство отправилось в кино на «Максима Перепелицу», и там, в темноте зала, Ваня осмелел настолько, что взял Анжелику за руку и гладил её кисть, ладонь и пальчики весь сеанс. Она даже не попыталась освободиться…

А Антон иногда в шутку связывал Ване руки. Когда он, ради восстановления справедливости, предлагал Ване связать его в ответ, у того ничего не получалось. Антон всегда выпутывался. Когда же Антон связывал Ваню, Ваня выпутаться не мог.

Когда-то давным-давно их всех не было на свете. Ни Вани, ни Антона, ни Анжелики. А их родители, дядя Валера и Ванина мама Ольга Васильевна, жили вместе. Тётя Наташа была тогда совсем маленькая, и у неё не то, что ещё не выросли груди, — она даже в ночной горшок самостоятельно ходить не умела! А Ванина мама была глупой первоклассницей Оленькой. В той же школе, куда отдали глупую Оленьку, ровно в последнем, десятом, классе учился в то время её старший брат Валера, ныне известный как дядя-невропатолог. Однако, тогда он ещё не был ни невропатологом, ни тем более педиатром, поскольку сам ещё не успел вполне рассчитаться с детством.

Время от времени в школе устраивались субботники, воскресники (субботники и воскресники — это такие дни, когда все свободные граждане СССР были обязаны безвозмездно трудиться на благо Родины. Субботники предусматривали бесплатный труд по субботам, а воскресники — по воскресеньям), а то и просто трудовая практика, которая могла начаться в любой момент. В такие дни малышня убирала пришкольный участок, а ученики старших классов помогали окончательно повзрослевшим труженикам равнять с землёй старое кладбище, расположенное в пяти минутах ходьбы от школы.

Дядя Валера, который тогда ещё не был дядей, не раз сам находил там черепа, а то и цельные скелеты. Он уже тогда готовился поступать в медицинский институт, и поэтому всегда мог рассказать школьным товарищам, как называется та или иная кость.

В конце концов, у них всё получилось, и на месте кладбища был построен Детский Парк с незатейливыми аттракционами. Время шло; аттракционы потихоньку совершенствовались, а дядя Валера же постепенно стал невропатологом, создал семью и обзавёлся двумя детьми. Маленькая глупая Оленька тоже выросла, стала дирижёром, вышла замуж за трубача и вскоре родила Ваню. Этого самого Ваню она сейчас и вела в тот самый Детский Парк, построенный на месте старого кладбища, успешно демонтированного дядей Валерой.

В поликлинике всё прошло хорошо. Ребёнок был успешно диагностирован и никаких из ряду вон выходящих изъянов педиатрам в нём обнаружить не удалось. Кровь также взяли «на ура».

— Я иногда д-думаю… ой! Язык прикусил! — вскрикнул Мишутка. Танк немилосердно трясло. Только Парасольке всё было хоть бы хны.

— Опять эти новобранцы! — возмутился майор. — Чёрт бы их подрал! На «старичках» так не трясёт. Они почти по-человечески подыхают. А новобранцы эти, мать их, ни ума, ни таланта!

— Да уж я думаю! — ответил Мишутка казённой фразой и на мгновение сник. Ему почему-то казалось, что с такими людьми, как Парасолька, и в таких ситуациях надо общаться именно такими нарочито резкими и твёрдыми короткими фразами ala muzhik, как выразился бы писатель Иван Тургенев. В сознании Мишутки, как и у абсолютного большинства мыслящих существ, представляющем собой нечто среднее между словарём идиоматических выражений и словарём толковым, эта реплика, «да уж я думаю», прочно соседствовала со словосочетаниями «тёртый калач», «нам самим жрать нечего», «ясен буй», «а ты как хотел?», «спасибо на хлеб не намажешь», «будем живы — не помрём!» и прочими. Но стоило ему достаточно глубоко задуматься о сходствах и различиях живых существ и компьютеров, как Танк снова тряхнуло. Да так, что Мишутка чуть не свалился ему под правую гусеницу.

— Эко подбрасывает! — присвистнул майор Парасолька. — Зря ты, Мишаня, валенки надел, вот что я тебе скажу! Они к пластилину хреново липнут. Надо было резиновые сапоги брать. Или хоть кеды на крайняк.

— Чего ж ты сразу-то не сказал? — деланно возмутился Мишутка.

— Да ты б всё равно меня не послушал! — парировал майор, — ты ж у нас известный умник.

Некоторое время они ехали молча. Медвежонок попросил у Парасольки бинокль и во все глаза смотрел, как разлетаются в щепки бастионы условного противника.

— Всё-таки, — начал он снова уже минут через десять, — я иногда думаю, что всё дело, быть может, в том, что одним людям судьба даёт возможность делать верные, то есть полезные для них выводы из всяких спорных ситуаций, а то и вовсе событий драматического характера, а других всё время подталкивает к ошибкам. То есть, я хочу сказать, к ошибочным выводам.

— Ага. — согласился Парасолька. — Ядрить-кубыть! — крикнул он уже проскакавшему мимо командиру кавалеристов Котовскому, — куда они метят-то у тебя, любить тебя в душу! В голову! Только в голову надо метить! Так чего ты говоришь-то? — обратился он снова к Мишутке.

— Я говорю, что, вероятно, есть люди, которые просто обречены на делание ошибочных выводов.

— А-а… Так это само собой. Ясен буй! На всё воля божья! Знаешь, кстати, как таких людей у нас, в народе-то, называют?

— Как? — встрепенулся Мишутка.

— Дураками их кличут, господин философ! — засмеялся Пластмассовый Майор. — Дурак, он, понимаешь, Мишаня, и есть дурак. Что ты с ним ни делай — он всё равно будет свои глупости совершать. Вот как новобранцы мои. Я уж их учу и учу, а они всё прут со шпагами против танков. Ну и приходится их давить. На войне как на войне! Тяжело в учении — легко в бою, как говаривал, что называется, генералисимус Александр Василич Суворов, не проигравший за всю жизнь ни одного из шестидесяти своих сражений. Наука побеждать — это вам всем наукам — наука!

Мишутка не ответил. Потом вернул Парасольке бинокль и попросил автомат. Майор дал. Медвежонок перевёл АКМ в режим одиночной стрельбы и принялся шарить стволом в безоблачном небе. Сначала подходящей мишени не было, но вдруг где-то в западном секторе видимой части небес показалась лебединая стая.

Они летели и пели тихую грустную песню:

Мишутка спустил курок. Заместитель лебединого вожака на мгновенье как будто остановился в воздухе, а потом начал падать, неуклонно сбавляя скорость в горизонтальном, но неуклонно наращивая её в вертикальном плане существования своего последнего полёта.

Пластмассовый Майор похлопал плюшевого медвежонка по плечу и коротко похвалил его:

— Молодца, братушка! Все про тебя говорят «философ, философ», — а по мне, так ты — отличный мужик!

— Спасибо — сказал Мишутка и перешёл на автоматическую стрельбу. Не бросая слов на солоноватый ветер он дал долгую очередь в небо.

Он хотел уж было начать думать о сходствах и различиях лексико-семантических вариантов значения слова «очередь» и уже было представил себе, как один патрон спрашивает другой, ну чего, мол, скоро ли магазин откроют, но вовремя пресёк эти неконструктивные мысли, подумав, в свою очередь, о том, что скорее всего количество сбитых в лёт лебедей прямо пропорционально количеству лишних мыслей. И как будто в подтвержденье его размышлений под гусеницы танка упало ещё не то четыре, не то пять ласковых птиц.

Падали они одна за другой и достаточно быстро. Поэтому Мишутка не успел посчитать их точное число. Майор посмотрел на него с нескрываемым уважением и немедленно спросил:

— Мишань, как думаешь, вот ты мне честно скажи, сдюжим мы эту войну?

— Ясен буй. — спокойно ответил медвежонок, а сам призадумался, означает ли его успех в сегодняшних стрельбах, что Судьба решила перевести его в ранг людей, застрахованных отныне от ошибочных выводов или всё-таки пока ещё нет.

Экстрасенс Эйлер, насколько позволяла его аномально длинная шея, высунул голову из дверей своего кабинета и что было силы крикнул: «Следующий!»

Из дальнего, плохо освещённого конца коридора в его сторону медленно двинулась тёмная, едва различимая в синтетическом полумраке бункера, одинокая фигура. Через несколько секунд Эйлеру удалось разглядеть, что из темноты на него наплывает не что иное, как чёрный халат, расшитый жёлтыми шестиконечными звёздами и лилиями, и заключающий в себе человеческое тело неопределённого пола. Халат подплыл ещё ближе, и экстрасенс увидел, что заключённый в него человек не отказал себе в удовольствии натянуть на голову капюшон. «Понятно, — пробурчал себе под нос Эйлер, — стало быть, это женщина».

Он открыл дверь пошире, заботливо взял халат за хрупкие плечики и легонько подтолкнул в кабинет.

Некоторое время халат молчал. Только маленькие яркие глазки неуверенно поблёскивали на дне капюшона.

— Нуте-с, что тут у нас? — участливо спросил экстрасенс и принялся ласково раздевать Симу. — Гитлер мне всё сказал. У нас всё получится, девочка… — нежно приговаривал Эйлер, завязывая Симе глаза, — вот сюда, пожалуйста. Не бойся. Здесь мягко и тепло…

Уже полчаса девушка лежала с широко раздвинутыми ногами в гинекологическом кресле. Её абсолютно гладкий лобок уставился на занавешенное плотной чёрной портьерой окно, будто слепой котёнок, тревожно нюхающий своим новорожденным носиком едва пробивающуюся сквозь крохотную дырочку в ткани полоску света.

«Думай о своих чувствах к Парасольке и о том, как ты ненавидишь Алёнку… То есть, — о Любви!» — сказал ей Эйлер в самом начале сеанса. С этого момента вот уже более тридцати минут в кабинете царила мёртвая тишина. Иногда Симе казалось, что она слышит, как падают на дно стеклянной колбы микроскопические песчинки. Она почему-то не сомневалась, что молчат они неслучайно, а следовательно время их молчания определяется работой какого-то механизма. Песочные часы казались ей наиболее вероятным вариантом. На двадцать второй минуте Сима почувствовала легкое щекотание у себя между ног, словно у неё там выросли крошечные волоски, чуть колышущиеся от естественного движения воздуха. Она буквально чувствовала, как там что-то растёт, как раскрываются мельчайшие поры её кожи, а внутри этих пор происходит какое-то едва ощутимое, но неуклонно набирающее силу движение. От того, как электроны вращались вокруг своих атомных ядер, Симе было немного щекотно. Она даже предположила, что орбиты этих самых атомов совпадают со внутренней окружностью пор кожи у неё на лобке и умилённо улыбнулась. Потом ей вспомнилась фрау Марта, и Сима впервые в жизни, так же как это делала она, медленно облизала себе губу. Ей понравилось, и сразу же нестерпимо захотелось потрогать себя в низу живота. Это желание разгорелось в ней столь сильно, что на какое-то время даже вытеснило из её сознания все остальные мысли.

Но в это время экстрасенс Эйлер завёл руки девушки за спинку кресла и мягко, но прочно связал их длинным шёлковым шарфом. «Этот шарф задушил Айседору Дункан… Всё будет хорошо. Думай о Любви. Думай о своей ненависти к Алёнке» — ласково прошептал он ей на ухо. Сима простонала в ответ что-то невнятное.

— Доктор… Долго ещё? Я… я… не могу больше… — вяло проговорила она ещё минут через семь.

— Уже скоро, девочка, — ответил ей экстрасенс Эйлер, — уже скоро. Мы ждём, пока ваш Мишутка убьёт Министра Птицу…

Симе показалось, что она проваливается во что-то тёплое и живое, а всё, что окружало её до этого, в свою очередь, нежно проваливается в неё. Из этого блаженного состояния её выбил громкий торжествующий крик Эйлера:

— Свершилось!..

И в тот же миг он одним резким движением сорвал портьеру с окна. В Симин лобок ударил мощный столб солнечного света, и она потеряла сознание…

Когда девушка пришла в себя, в кабинете у Эйлера сидел, закинув ногу на ногу генерал Гитлер. Сима попыталась заговорить, но тот жестом остановил её.

«Всё прошло хорошо. Ты молодец, — похвалил он куклу, — Теперь ты знаешь всё, что тебе нужно знать. Эти знания не бесконечны, но тебя это беспокоить не будет, потому что открывать их в себе ты будешь всю жизнь. Нам остаётся ещё пара формальностей. Сейчас мы сделаем слепок твоего клитора, снимем отпечатки пальцев и отправимся в шестьдесят первый кабинет. Та у нас машина времени. Ты вернёшься в свою страну ровно за тридцать три секунды до того момента, как наши люди надели тебе на голову мешок. Дальнейшие инструкции получишь у ненавистной тебе Алёнки. Способ овладения информацией — на твоё усмотрение».

Уже выходя из кабинета, Сима заметила, что в песочные часы насыпан вовсе не песок, а табак.

«Давным-давно, много миллионов лет назад, наша планета была совсем другой и населялась совсем другими существами. А людей тогда и вовсе не было» — начала свой рассказ тётя Наташа.

Она согласилась остаться с Ваней потому, что как раз сегодня в институте давали скучные лекции, а читающие их не менее скучные лекторы были малопривлекательными мужчинами-профессорами, которые любили делать красивой Наташе поблажки. Ведь других способов завоевать её девичье расположение, принимая во внимание их бесповоротную асексуальность, у них решительно не имелось.

И не то, чтоб они рассчитывали на что-то всерьёз. Например, на то, что на ближайшем экзамене Наташа обнаружит полное незнание их предмета, и они, похотливо улыбаясь, как это делают герои X-фильмов, мягко, но недвусмысленно намекнут ей, что единственное, что она может сделать во избежание несмываемого позора — это здесь же, на экзамене, раздеться, лечь на парту и услужливо раздвинуть свои стройные двадцатидвухлетние ножки. Нет. Отнюдь. Профессора, все как один, были мужчинами взрослыми, то есть вполне окончательно примирившимися со своей ролью верных пёсомужей, ввиду очевидной необоснованности своих сексуальных претензий к молоденьким девушкам из числа своих же студенток, — то есть людьми, смирившимися с необоснованностью претензий на всё то, что принято считать истинной красотой.

Однако в паху у профессоров нет-нет, да ёкало их усталое сердце, когда девочки, подобные Наташе, с широко открытыми глазами цвета медного купороса или, напротив, чёрными, как арабская ночь, отпрашивались у них с той или иной лекции, всякий раз не забывая после своей кокетливой тирады якобы нелепо и неумело поджать свои сладкие губки. И когда профессора-мужчины в ответ на это, так же якобы, снисходительно улыбаясь, говорили что-то вроде «конечно, Наташенька, Леночка, Оленька, о чём разговор», все они чувствовали себя немного-немало пахарями на ниве Вечной Женственности, и едва ли человеколюбиво ставить им это в упрёк. Поэтому, так или иначе, сегодняшнее Наташино пребывание дома было вполне легальным, а то, что в данный момент она рассказывала своему племяннику Ване сказку собственного сочинения, было и вовсе с любой стороны похвально.

На тёте Наташе были бордовые клешёные брючки, пёстрая блузочка с какими-то невнятными оборочками на груди; красивые чёрные волосы были собраны в пучок, открывая довольно симпатичную шейку. Она сидела спиной к их старинному пианино с подсвечниками, закинув ногу на ногу. Её правая босая ступня, таким образом, покачивалась в воздухе, а левую она поставила сверху на розовый тапочек. Другой же её тапочек сиротливо стоял рядом, покорно ожидая свою хозяйку, красавицу Правую Ножку. Ноготки были покрыты тёмно-красным советским лаком, но, надо отдать девушке должное, в высшей степени аккуратно.

«И это время называлось Мезозойскою эрой! — весело продолжала тётя Наташа, покачивая ногой. — Мезозойская эра была очень-очень давно. Задолго-задолго до нашей…»

При словосочетании «до-нашей-эры» в Ванином воображении немедленно нарисовались огромные египетские пирамиды, верблюды, какие-то люди в чалмах, древнегреческие спортсмены-олимпийцы, Геракл и Прометей. Обо всём этом он знал от мужа тёти Наташи дяди Володи.

«… называлась эта эра Мезозойской, а та, что была до неё — Палеозойской. Людей тогда и в помине не было. И весь мир был населён огромными гигантскими ящерицами. Имя им — динозавры».

Ваня уже слышал об этом и знал, что всем им предстоит погибнуть в чудовищном космическом катаклизме.

— …и жил-был на свете один динозавр. Звали его, — тётя Наташа на секунду задумалась, — звали его Вася. Он был непохож на других динозавров. Он никогда никого не обижал и не нападал на более слабых ящеров, как поступали его сородичи. Динозавр Вася любил цветы. А, надо сказать, цветы в Мезозойскую эру были совсем другими, чем сейчас. И даже сорвать простой одуванчик, живи мы в Мезозойскую эру, было бы для нас совершенно непосильной задачей. Ведь все цветы были величиной с сегодняшние деревья, а деревья были величиной с горы и назывались эвкалиптами. Динозавр Вася целыми днями ходил по огромным лесным лужайкам…

— Каждая из которых — с современную пустыню! — подхватил Ваня. Тётя Наташа улыбнулась и, желая подыграть племяннику, округлила глаза:

— Да-а! Уж никак не меньше Каракумов, а то и с Сахару! И по этим лужайкам бродил динозавр Вася и… собирал цветы. Огромные-преогромные красивые-красивые букеты!

— Размером со стог сена! — снова встрял Ваня.

— Да, совершенно верно! И эти букеты он дарил своим друзьям-динозаврам и… маме.

Ваня непроизвольно поморщился. Ну какая, к чёртовой бабушке, мама! Убедившись, что Наташа не заметила его секундного возмущения, мальчик снова состроил заинтересованное лицо.

— Но однажды в своих поисках цветов он зашёл слишком далеко и оказался за много километров от самой дальней из известных ему до сего дня опушек. И там он и нашёл настолько прекрасные цветы, что с ними и сравниться ничего не могло! Динозавр Вася был просто восхищён этим великолепным лугом и от восторга немедленно плюхнулся на спину, что было недопустимо для динозавров, и стал смотреть в небо, вкушая аромат этих диковинных цветов. Но… это были не совсем обычные цветы, и поэтому довольно скоро он уснул крепким летаргическим сном.

— А что такое летаргический сон? — спросил Ваня из уважения к Вечной Женственности, поскольку несколько недель назад дядя Володя, Наташин супруг, уже просветил его на сей счёт, рассказав историю, вычитанную им не то в газете «Труд», не то в «Вечерней Москве» о том, как некая пятнадцатилетняя девочка в каком-то сибирском городе заснула этим самым летаргическим сном ещё перед Революцией и благополучно проспала освоение целины, всю Великую Отечественную войну, всё восстановление народного хозяйства, запуск первого спутника и даже первый полёт человека в космос. Проснулась она уже в наше время, когда все её сверстники уже давно умерли, погибли на войне или превратились в старичков и старушек, а она по-прежнему — совсем молодая девчонка, хоть ей уже и под семьдесят, — ничего о жизни не знает, ничего не понимает, смотрит во все глаза на непонятный ей мир и удивляется, как же это такое с ней приключилось.

Ваня из вежливости слушал Наташину версию объяснения феномена летаргического сна, а сам думал о её теле. Разумеется, о том, как было бы здорово увидеть её абсолютно голой и потрогать везде-везде. И чтобы она не сопротивлялась.

— И вот пока динозавр Вася спал, и случилась вся эта ужасная космическая катастрофа! И все его родственники и вообще все-все-все на свете динозавры… вымерли. Потом началась эра людей; появились древние египтяне, древние греки и римляне. А динозавр Вася всё спал и спал. Но однажды на эту опушку, где он когда-то заснул и которая за многие миллионы лет успела побывать и тайгой, и дном моря, и снова тайгой, а потом и вовсе пустыней Гоби, пришли археологи и нашли его. Они, конечно, очень удивились, что динозавр так хорошо сохранился, но вспомнили, что в природе всякое случается, и отвезли его в зоологический музей. И динозавр Вася стал спать стоя, и за стеклянной витриной. И как-то раз в музей пришёл пионер Петя, подошёл к спящему динозавру Васе и стал его разглядывать и одновременно рассказывать своим подшефным октябрятам всё, что он знал про Мезозойскую эру. И вдруг он заметил, что динозавр Вася… открыл глаза. Но Петя был очень смелым пионером и совсем не испугался, хотя его октябрята в первую секунду отпрянули. «Я тебя не выдам! — сказал Петя Васе, — я буду к тебе приходить каждый день и рассказывать тебе о мире, в котором ты теперь живёшь, потому что ты очень многое пропустил, пока спал летаргическим сном». Петя был отличником и вообще очень умным, и он тоже знал, что такое летаргический сон. Он действительно стал каждый день приходить в гости к динозавру Васе и подолгу беседовать с ним. Они очень подружились, а потом пионеры и вовсе забрали его жить к себе в живой уголок. И динозавр Вася понял, что всё было в его жизни не зря. Даже летаргический сон.

Конец Наташиной сказки получился немного скомканным, поскольку она вдруг вспомнила, что у неё сейчас убежит суп, который оставила ей сестра Ольга, чтобы она покормила Ваню. Его и впрямь пора уже было кормить, да и, к тому же, сама Наташа, несмотря на замужество, ещё не умела варить суп, но зато хорошо сознавала, что если испортить суп, приготовленный Ольгой, — скандала не избежать.

Когда они пообедали, Ваня отправился лепить из пластилина динозавра Васю. Поскольку зарплата у Ольги Васильевны ожидалась только через неделю, а слепить Васю необходимо было немедленно, пластилин пришлось счистить с пластмассовой башни танка, так как свободный пластилин закончился.

Когда динозавр Вася был готов, к нему в комнату пришла тётя Наташа и сказала, что ему пора приступать к дневному сну. Как правило, Ваня не спорил с тётей и покорно улёгся в постель. Убедившись, что всё в порядке, Наташа отправилась в ванную. Что и говорить, мыться она любила.

Ваня медленно засыпал под шум работающего душа и представлял себе голую Наташу, мысленно переводя взгляд с её восхитительных лодыжек на груди и обратно. Иногда он на несколько секунд останавливался на пупке. Мама говорила ему, что именно из пупка появляются на свет дети.

— Как же так? — не верил ей Ваня. — Ведь дырочка такая ма-аленькая!

— Она растягивается, — успокаивала его Ольга Васильевна, — да и голова у тебя раньше была куда меньше.

— Э-йех! Эге-гей! — воскликнул майор Парасолька, выходя из Алёнкиной ванной в чём мать родила. Он продвигался по её малогабаритной квартире в одних лишь мохнатых тапочках в виде зелёных собачек и шумно вытирал себе спину чёрным махровым полотенцем с какими-то непонятными жёлтыми фигурками.

— Что это с тобой такое? — спросила из под одеяла Алёнка и призывно улыбнулась.

— Да правительство мне выходной подарило! Не будет завтра манёвров! Не иначе как Ванятка весь пластилин про… протерял. — вовремя поправился Парасолька. — Война на носу, а корольку хоть бы хны! У него динозавры одни на уме!

— Иди ко мне… — тихо позвала Алёнка. — Я так соскучилась по тебе.

Не знаю, конечно, к сожалению ли сие или, напротив же, к счастью, но взрослым людям не надо объяснять, что имела в виду девушка под словом «соскучилась»… Впрочем, едва ли она лукавила. Ведь её тело и впрямь соскучилось по телу Пластмассового Майора, а при чём уж тут сам майор или сама Алёнка, и насколько прочна была их связь с собственными телами — это уж пускай Мишутка какой-нибудь думает. То есть, если, конечно, считает себя вправе об этом думать. Думать о телах, не имеющих к нему никакого отношения, не утрудив себя даже спросить разрешения у их, тел, непосредственных, хоть и случайных хозяев. Пусть, пусть он думает обо всём этом, если ему наплевать, конечно, на то, что многоумная обнимательная обезьяна сохнет (и нет тут другого слова) по нему, безмозглому плюшевому медведю, вот уже третьи сутки. Пусть философствует, упрямая пушистая скотина, раз страдания близкого существа, которое, заметим тут справедливости ради, на самом деле ещё не решило, хочет ли оно связать с ним, треклятым плюшевым мудрецом, свою игрушкину жизнь, но уже плачет из-за него и рвёт своё ватное ширпотребное сердце, — пусть, пусть думает, о чём хочет, серая сволочь, если страдания Тяпы, полюбившей его всей душой, хоть и исключительно по собственной инициативе, то есть не спрашивая Мишуткиного согласия, не считает он поводом, достойным его размышлений. Пусть думает он хоть о пятом, хоть о десятом, хоть о той бездне, лежащей между числами 5 и 10; пусть думает обо всём этом хоть до двенадцатого пришествия, — только майор и Алёнка всё равно будут делать друг с другом то, что захотят их тела. А тело Мишутки так же вечно будет делать то, за что его душу давно бы следовало расстрелять. Вероятно, само его появление на свет, продолжал он свои размышления, и было тем самым Расстрелом. Ведь как же ещё верней можно убить душу, как не «подарив» ей жизнь в теле!?.

— Я люблю тебя… — прошептала Алёнка, когда к ней вернулся дар речи.

Он проснулся от того, что почувствовал её отсутствие рядом. Полежал с минуту, вглядываясь в темноту, и пошёл на кухню.

Алёнка сидела спиной к нему, уронив голову на руки. На мгновение Парасольке даже показалось, что тоненькая струйка голубоватого дыма выходит непосредственно из её макушки. Он обнял её за плечи:

— А я и не знал, что ты… — майор замешкался, подыскивая нужное слово, — гм… покуриваешь.

— Иногда. — будто внутрь себе проговорила Алёнка. Парасолька поцеловал её в затылок и стал погладил по голове.

— Маленькая моя… Грустная моя девочка… — приговаривал он и снова гладил и целовал её волосы. — Моя пластмассовая печальная девочка. Ну что с тобой приключилось, Алёнушка моя неразумная?

— Я всё знаю… — тихо сказала она и после продолжительной паузы заговорила достаточно быстро. — Я всё знаю. Совсем-совсем всё, понимаешь? Даже то, о чём сама не догадываюсь. Я не хочу! Я не хочу! Я всё знала и раньше. Я всегда всё знала. А когда меня не было на свете, всё равно был кто-то, кто знал всё это вместо меня. И так всегда всё. Только так всегда и бывает. Всё всегда так. И все всё знают. Иногда сами пытаются себя обмануть, что не знают, а потом всё равно… всё равно приходится… всё равно настаёт такой день или такая ночь, когда каждому приходится согласиться с тем, что он всё и всегда знал. Знал, как будет, как было и даже как никогда не будет. Вот что самое страшное! Понимаешь?

Алёнка зарыдала. Майор аккуратно затушил её папиросу, присел на корточки рядом со своей пластмассовой девочкой, ласково убрал растрёпанные волосы у неё со лба; с едва заметным, но исключающим сопротивленье усилием повернул её лицом к себе и внимательно посмотрел в глаза:

— Что с тобой? — спросил он шёпотом.

— Я не хочу, чтобы это кончалось… — ответила Алёнка. И вдруг с неожиданным проворством вскочила с табуретки и потянула Парасольку за собой в комнату. Они оба почувствовали, что это начинается. Их сердца бешено заколотились внутри пластмассовых тел, словно язычки внутри церковных колоколов в самый разгар пасхального звона.

Не успели майор с Алёнкой упасть на кровать, как их действительно накрыло той самой волной высшего сексуального удовлетворения, известного в мире игрушек. Они крепко-крепко прижались друг к дружке и безудержно зарыдали.

Мишутка пил уже вторую чашку кофе, когда ему вспомнился сегодняшний сон.

В нём они прогуливались с Тяпой по тому самому лесопарку, где Андрюша сбил его своим детским мячом. Ему снилось, насколько он теперь мог судить, будто он идёт по дорожке, так же, как и тогда, когда это имело место в реальности, спотыкаясь о сосновые шишки, размышляя о роли Тяпы в его плюшевой жизни и о том, насколько случайны те внезапные события в наших судьбах, ведущие впоследствии к коренным переменам.

Он шёл себе по лесу и никого, как обычно, не трогал, когда неожиданно почувствовал, что он тут не один. Определённо, кто-то шёл рядом с ним. Мишутка отчаянно завертел головой, но никого не увидел. Он посмотрел себе под ноги, предположив, что этот кто-то, идущий с ним рядом, есть не что иное, как приставшие к подошвам игрушечные собачьи фекалышки или просто-напросто шишки. Но нет, с обувью всё было в порядке. «Боже мой, — подумал прямо во сне Мишутка, — вдруг это смерть моя хочет вступить со мной в диалог?» Он где-то читал, что смерть всегда находится на расстоянии вытянутой левой руки от любого из нас.

Медвежонок тревожно пошарил в воздухе левой лапкой. Вроде всё было тихо. Во всяком случае, лапка его не встретила никакого сопротивления. «Наверное, этого-то и следует опасаться!» — тут же подумал Мишутка, но шаг не ускорил, чтобы его смерть не подумала, в свою очередь, что он трус.

И вдруг, казалось бы, ни с того ни с сего, как это часто бывает во сне, он понял, что рядом с ним идёт Тяпа, и что на самом-то деле она шла рядом с самого начала — только он почему-то не замечал её. Обезьянка, казалось, тоже только что поняла, что идёт рядом с Мишуткой. До последнего момента ей тоже казалось, что она идёт по лесопарку одна, и последнюю пару минут она тоже искала кого-то, кого ощущала, но не видела рядом.

Они с Мишуткой переглянулись и невольно взяли друг дружку за передние лапки. И вот тут-то откуда-то сверху и донёсся этот спокойный чуть дребезжащий голос: «ВСЕ ВАШИ СТРАДАНИЯ ПРОИСХОДЯТ ЛИШЬ ОТ ТОГО, ЧТО ВЫ ВСЁ ПОНИМАЕТЕ ВЕРНО!..»

«Чёрт знает что такое, — подумал Мишутка уже в процессе мытья посуды, — а главное, опять непонятно, откуда в этом лесу взялась Тяпа! Что с того, что мы с ней переспали! Ведь когда она появилась в лесопарке в первый раз, то есть в реальности, мы оба даже и не подозревали, чем всё это закончится. Да и чем, собственно, таким уж это закончилось? Ну бывает. И кому вообще от этого плохо? Живёт без мужа, сына воспитывает, — кстати, преотвратительный мальчик, — что ж ей теперь, душу себе зашить?» Он подумал ещё немного, пока отмывал сковородку с ошмётками медового омлета, а потом, прикинув, что сейчас Андрюша скорее всего в саду, всё-таки набрал её номер.

Пока звучали длинные гудки, в голове у медвежонка крутилась какая-то печальная протяжная песенка. Он уже где-то слышал её буквально на днях, но никак не мог вспомнить где. Песенка то выплывала на первый план, то уступала своё место праздным размышлениям о том, что вот ведь как странно: то, что он, Мишутка, слышит как гудок, в это же самое время Тяпа слышит как звонок; при этом он наверняка знает, что эти гудки означают звонки в квартире именно у Тяпы, а ни у кого другого — Тяпа же, слыша их, может только предполагать, с той или иной степенью достоверности, у кого это сейчас гудит в голове.

В это самое время Тяпа подумала так: «Ага! Вот ты и попался, умник! Созрел, стало быть!» После этого она сняла трубку и сказала туда «алло».

— Принимая во внимание уверенность высшего руководства Восточной Понарошкии в том, что они имеют отсрочку в начале военных действий как минимум до середины июня, предлагаю считать днём начала операции «Жанна д’Арк» 29-е мая! — сказал старший пиротехник Норштейн.

— Считать… — задумчиво проговорил Пиночет. — Считать можно всё, что угодно. Можно, например, считать, что Земля — это Марс или, скажем, что Вы умны, а я глуп. Но становимся ли мы марсианами в случае утраты Луны, даже если обретаем взамен Фобос и Деймос? Нет, не думаю. — подвёл он черту собственным размышлениям.

— Насколько я понимаю, — вступил в разговор генерал Гитлер, — товарищ Норштейн опирается на данные нашей разведки…

— Которая находится под Вашим началом. — закончил за него Пиночет и, выдержав паузу добавил, — Откуда у вас эти сведения? Мне бы хотелось ещё раз послушать эту увлекательную историю.

— Сведения предоставлены нашим агентом Фортуной, которая работает в Панарошкии с 29-го января сего года. Данная информация добыта ею в процессе интимного общения с майором Парасолькой… Я бы сказал, максимально интимного. — уточнил Гитлер.

— Парасолька, Домисолька… — рассеянно пробурчал Пиночет. — Скажите мне, Гитлер, а что Вы сами знаете о «максимально интимных отношениях»?

Гитлер покраснел. Пиночету же явно пришёлся по вкусу неожиданный поворот в их разговоре:

— Ведь насколько мне известно, ваша супруга фрау Анни будет вагинофицирована только в будущем году. Или вы знаете об этом от фрау Марты?

Пиночет прищурился и, подобно удаву, всё крепче сжимающему в своих смертельных объятьях незлобивую, но окончательно обречённую обезьянку, продолжал, постепенно замедляя темп речи:

— Ведь Конституция не является для Вас книгой за семью печатями, и Вы, должно быть в курсе, что супружеские измены караются у нас родовым проклятьем?

— Простите, — начал оправдываться Гитлер, — я не имел в виду ничего подобного. Я сказал лишь, что интимные отношения между нашим агентом Фортуной и майором Парасолькой были интимными ровно настолько, насколько, если принять во внимание, что Фортуна так же… — Гитлер на секунду осёкся, — так же, как и моя жена невагинофицирована, и Парасолька тоже принадлежит к доминирующему в Панарошкии гладколобковому типу мужчин.

Пиночет покрутил в воздухе курительной трубкой, пустил несколько неестественно круглых дымных колечек, походивших скорее на виниловые пластинки и, насладившись, воцарившейся в его кабинете тишиной, сказал:

— Я удовлетворён Вашими объяснениями, товарищ Гитлер! А теперь мне бы хотелось выслушать Вас! — обратился он к Эйлеру, который, как истинный экстрасенс, приосанился двумя мгновеньями раньше.

— Я полагаю, что 29-е мая следует признать удачным днём для начала войны.

— Ну-ка, ну-ка? — Пиночет выдвинул голову вперёд и с видом мыслителя запустил правую руку себе в волосы и озорно захлопал глазами.

— Персональное число этого дня, — продолжал Эйлер, — равняется Шестёрке. Шестёрка с точки зрения многих исследователей является числом Заземления и, так или иначе, имеет отношение к стихии Земли и зодиакально связывается со знаком Тельца, а в еврейской каббале соответствует букве Вав и так же связывается с Тельцом. Шестёрка кратна Двойке, а Двойка — это Энергия, женское начало; в семейных отношениях — это жена и мать; в христианской парадигме — это Бог-сын, то бишь Иисус Христос, а коль скоро речь идёт о Шестёрке, то всё, присущее Двойке, утраивается. Тут уместно вспомнить, что сама по себе Тройка — это не что иное, как результат взаимодействия Единицы, первоимпульса существования, и Двойки, о которой я уже говорил, да и вообще, Тройка — это всегда Результат. Шестёрка же является Тройкой вдвойне, то есть это результат, превосходящий все ожидания, и коль скоро мы говорим о победоносной войне, то победа эта скорей всего будет совершенно на новом, недостижимом ранее уровне. Возвращаясь же к тому, что сама по себе Шестёрка является Числом Заземления и отвечает за склонность к физическому труду и вообще ко всему физическому и, принимая во внимание…

— Господи! — воскликнул Пиночет, — да что ж вы всё принимаете и принимаете в это самое ваше внимание? Вы что все, с ума посходили? Через три недели война — там действовать надо, а не внимать! И как только работать с вами, с внимательными такими?! Так что вы там во что принимаете?

Эйлер молчал. Казалось, он сейчас заплачет.

— Ну-у, давайте уж без обид! — смягчился Пиночет.

— Принимая во внимание… — овладел собой экстрасенс, — принимая во внимание… Принимая… Господи! — чертыхнулся он. — Да всё же ведь просто! Шестёрка — земля — мать-земля, а мать это женщина, а цель нашей войны… Цель нашей войны — раскрытие тайны Вечной Женственности! — выпалил Эйлер.

В кабинете снова воцарилось молчание. Тут-то все и услышали, что под самым потолком всё это время отчаянно жужжит неведомо как проникшая сюда самая настоящая навозная муха, толстая и, как водится, зелёного цвета. Участники собрания безмолвно следили одними глазами за её отчаянным полётом. По всей видимости, это продолжалось бы вечно, если бы Пиночет не выхватил из ящика своего письменного стола парабеллум и не пристрелил бы бедняжку. Впрочем, она и так была обречена, как, собственно, и все без исключения существа, питающиеся фекалиями.

— Эйлер, — наконец нарушил молчание торжествующий Пиночет, — а что вы вообще знаете о войне?

Убедившись, что никто не осмелится что бы то ни было ему отвечать, он заговорил тихо и медленно, будто и в самом деле погрузившись в тяжкие воспоминания:

— Мне было семь лет, когда русские вошли в нашу деревушку Циннобер в северном подберлинье. Когда советская солдатня ворвалась в дом Ауэрбахов, дочь которых, малышка Гретхен, являлась нашей хозяйкой, я, позабытый всеми, валялся в песочнице во дворе, а моя фарфоровая мать лежала в игрушечной коляске, подаренной Гретхен на её пятилетие, случившееся накануне. Как только всё это началось, какой-то мальчишка, не старше двенадцати лет, наверное, сын полка, наступил на меня сапогом. Поэтому последующие три дня я находился без сознания под изрядным слоем песка. Когда меня откопали, всё уже было кончено. Гуттаперчевый Беовульф рассказал мне, что счёл возможным, учитывая мой юный возраст. Мою мать этот самый малолетний гадёныш, сын полка, заиграл до такой степени, что у неё откололась правая ножка. Он пытался выколоть ей глаза, но сломал об них булавку. Фарфор — это ведь вам не пластмасса! В самый разгар этого издевательства его заметил какой-то русский капитан. Он отнял у сына полка мою мать, и спрятал её к себе в вещмешок. Мы так никогда больше и не увиделись с ней. Говорят, что этот капитан увёз её в Россию и подарил там какой-то умной Маше, которая наверняка в скором времени окончательно разбила её. Ведь аккуратность не в характере русских. В наш последний разговор мать сказала мне одну вещь, которую я никогда не забуду… Самое главное, сынок, сказала она, это всегда оставаться мужчиной. Что бы ни случилось! Помни об этом. Главное всегда оставаться мужчиной. И неважно, чем наполнены твои штаны.

Пиночет замолчал. Все присутствующие как по команде расстегнули верхние пуговицы своих жёлтых мундиров, и каждый из них глубоко вздохнул. Они молчали около трёх минут, пока экстрасенс не решился сказать правду.

Товарищ Пиночет, есть ещё одно обстоятельство, говорящее за то, что начинать надо двадцать девятого.

Все вопросительно уставились на Эйлера и запустили руки себе в волосы.

— 29-го мая, — продолжал он, — произойдёт мистически важное событие, касающееся Вани и всего клана Лебедевых. Но… для подстраховки нужно исправить кое-что в феврале.

— 61-й кабинет в Вашем распоряжении. — сказал после некоторого раздумья Пиночет и сразу продолжил, — Я предлагаю считать 29-е мая окончательно принятой датой начала нашего наступления, а обсуждения — на этом законченными. Гитлер, когда будет готова к заброске ваша диверсионная группа?

— Уже готова, товарищ Пиночет! — похвастался Гитлер.

— Кто будет руководить ею на месте?

— Поручик Чингачгук, товарищ Пиночет! Опытнейший террорист, кадровый офицер, отлично зарекомендовавший себя в пражском лунапарке.

— Я хочу, чтобы он пришёл прямо сейчас. Остальные могут быть свободны! — завершил заседание Пиночет.

Уже через три минуты в двери его кабинета входил высокий статный индеец с длинной трубкой в зубах, на вид лет двадцати пяти. «Роскошный парень!» — отметил про себя Пиночет.

— Здравия желаю! — гаркнул Чингачгук, не выпуская изо рта трубки.

— Здравствуй-здравствуй, малыш… Я вызвал тебя, чтобы услышать, как понимаешь цели этой священной войны лично ты.

Чингачгук опустился на ковёр и задумался, постепенно исчезая в клубах табачного дыма. Пиночет не торопил его. Фильмы с участием Дина Рида научили его уважению к индейцам и их образу мыслей.

— Есть в небе орлы и кондоры, — заговорил наконец Чингачгук со свойственным его народу достоинством неторопливой речи, — но есть и воробьи и синицы; есть в море киты и дельфины, но есть и лосось и селёдка; есть небо и есть земля, и это не одно и то же, хоть и немыслимы они друг без друга; есть океаны, но есть пруды и озёра, хотя водой являются и те и другие. Так и целью любой войны от начала времён является достижение неограниченной власти над женщинами противника, ибо когда женщина противника становится нашей женщиной она перестаёт быть женой и матерью наших противников, но становится нашей женой и матерью наших потомков. Старая индейская мудрость гласит: «Познай женщину своего врага, и ты познаешь себя. Познай женщину своего друга, и ты поймёшь, кто твой враг». В германской национальной традиции — это всё та же борьба за овладение Святым Граалем.

Пиночет расплылся в блаженной улыбке и даже как-то подсполз под стол.

— У тебя вкусные мысли, малыш! — сказал он и дважды хлопнул в ладоши. — К завтрашнему утру ты и твои люди должны занять свои места в Центральном Универсаме. Валерий Лебедев будет в отделе игрушек в районе полудня. Ошибка недопустима. Купить должны именно вас!

Чингачгук начал медленно, словно вылетающий из бутылки джин, подниматься с ковра. Затем он взял под козырёк и двинулся к выходу. «Я верю в тебя, малыш!» — донеслось до него, когда он уже взялся за ручку двери.

Сима шла по тёмному переулку от Тяпы к себе домой. Шла не просто так, а безмерно радуясь тому обстоятельству, что, как ей казалось, у неё наконец появились веские основания для самоуважения. С чего она это взяла — яснее ясного. Это Тяпа ей насвистела про то и про это и как следует поступать, чтобы любимый мужчина то-то и то-то. То есть про «кнут и пряник»; про то, что надо быть независимой и смотреть на всё с позиции, как лучше тебе самой; что надо быть лакомством, дорогим подарком, вознаграждением за упорную мужественность; ну и прочую бабскую чепуху.

И вдруг Симе показалось, что всё это чушь. И то, что говорила ей Тяпа, и то, что она сама сто раз слышала от подруг, а уж о том, чему её всё детство учила мама, надо вообще забыть и считать весь этот бред нелепым сном, недоразумением и курьёзом. «Да мало ли какие мысли приходят в голову тем, кто, в сушности, и жизни-то настоящей в глаза не видел; кому просто и тупо повезло, а ещё более глупые существа поспешили проникнуться к ним уважением, потому что испытывать хоть к кому-либо чувство глубоко уважения их органическая потребность! Это же свойственно всем отпетым тупицам в той же степени, в какой разного рода „умникам“, не нюхавшим пороху, свойственна врождённая наглость, которая, впрочем, как известно, берёт города!» — неожиданно подумала Сима.

Впервые в жизни её внутренний голос заговорил столь гладко и чётко, и хотя эти её новые размышления по-прежнему не содержали в себе ровно ничего умного — всё же это было большим прогрессом. На мгновение ей даже показалось, что у неё внутри завёлся кто-то ещё или же, напротив, она сама завелась в какой-то другой вселенной, сами условия существования в коей позитивно влияют на связность внутренней речи. «Чего-то я совсем как Мишутка стала! Так, чего доброго, и сбрендить недолго!» — подумала Сима. И тут её окликнули с помощью необычайно громкого произнесения слова «девушка». Кричали с акцентом, но доселе ею не слышанным. «Во всяком случае, едва ли это грузины!» — успокоила сама себя Сима и обернулась.

Перед ней стояли три дюжих молодца, одетых с несвойственными местным мужчинам вкусом и аккуратностью.

— Простьитте пошалуйста, ви не подскажьете, как пратти к кинотьятру «ИльЮзьон»? — спросили они.

— Сначала вы должны сделать три последовательных поворота направо. То есть до первого светофора — прямо, потом направо и снова прямо, до следующего светофора. Там снова направо и снова прямо. Когда вы пройдёте примерно такое же расстояние, как от меня до ближайшего поворота, то есть до ближайшего светофора, вы снова увидите светофор. После него вы опять свернёте направо и пройдёте ровно половину расстояния между первым и вторым вашим поворотом, то есть между первым и вторым светофором. Там, по левую руку, вы увидите огромную светящуюся вывеску «Прачечная». Вам нужно войти во двор этой самой прачечной, во вторую арку по ходу вашего движения. Справа от вас будет такое крылечко из синего кирпича, а чуть впереди ступенчатый же спуск в цокольный этаж. Вот это и есть кинотеатр «Иллюзион»! — закончила Сима и внимательно посмотрела в центр переносицы наиболее симпатичного иностранца.

Мужчины горячо поблагодарили её и удалились в ночь. Девушка долго смотрела им вслед, лаская взглядом ягодицы то одного, то другого, а голове у неё, будто муха в банке, билась, обречённая так и сгинуть в девичьем черепе странная, но сладкая катавасия: с козла молока — молока хоть с козла — с козла хоть молока — хоть козла молока — молока хоть от козла — хоть козла с молоком — хоть и пахнет козлом — хоть и пахнет козлом молоко — хоть и несёт молоком от козла — хоть и пасёт от козла молоком — я хочу его молока! — я хочу молока с козла!!! — Я хочу молока козла!!!!! — Я хочу молока только этого козла!!!!!!! — Я хочу молока именно этого козла!!!!!!!!!! — Я хочу именно молока этого именно козла!!!!!!!!!!!! — Во всяком случае, пока…

Она ещё раз с пристрастием оглядела удаляющихся иноземных мужчин и заметила, что один из них тащит за собой по земле пустой пыльный мешок. Её новорожденные сосцы медленно напряглись. Сима просунула руку себе под блузку и сначала только робко дотронулась до своей новоиспечённой груди, но уже в следующий миг принялась неистово крутить свой левый сосок, не в силах более противостоять этой всепоглощающей жажде самопознания. На седьмом обороте у неё как-то странно ёкнуло сердце, будто она проглотила крошечную, но тяжёлую гирьку. «Господи, какая же я дура!» — воскликнула Сима и побежала на КПП.

Пока она бежала, её внутренний голос, напротив, неторопливо говорил следующее: «Ни для кого не секрет, что если мы хотим успеть куда-либо вовремя — это вовсе не означает, что нам и в самом деле есть куда торопиться. Но… — внутренний голос как будто задумался, — кажется, это не тот случай!»

— А потом я просто взяла и уехала. — сказала Тяпа и закурила новую сигарету.

— Именно тогда, когда поняла, что беременна? — уточнил Мишутка. Обезьянка неестественно улыбнулась, а вслед за тем и вовсе нервно хихикнула, обнаружив до поры успешно скрываемую внутреннюю истерику.

— Да. Именно тогда и именно поэтому.

Она снова замолчала. Мишутка понимающе молчал. Лишь его глазки-пуговички скромно просили о продолжении.

— Это был вторник. — снова начала Тяпа. — В девять утра он как обычно отправился собирать бананы. Вторник ведь идеальный день для сборки бананов. Кроме того, если бананы можно собирать и в другие дни, хотя и с меньшим успехом, то, например, для сбора кокосов годится только вторник. Время, когда можно начинать добычу кокосов начинается ровно в полдень и длится только четыре последующих часа. Горе той обезьяне, которая не прекратит собирательство до четырёх.

— Почему? — удивился Мишутка.

— Потому что в течение шестнадцати недель после этого Удача будет отворачиваться от неё, и если в доме нет достаточно серьёзных запасов, то семья её практически обречена на голодную смерть. Ведь у нас, как и у людей, не принято делиться. Более того, не принято даже подавать вид, что ты замечаешь, как мучаются твои соседи, потому что тогда Удача может вернуться к наказанной Богом обезьяне до истечения шестнадцатинедельного срока, а это уже было бы богохульством. А поскольку в Африке Бог действительно есть, то обезьянку, преждевременно проявившую сострадание к своему ближнему, ожидает немедленная гибель. Её может убить молнией в ту же секунду, даже если на небе ни облачка; придавить пальмой, вырванной с корнем порывом внезапного ветра, или унести тем же ветром в открытое море, где она уж наверняка найдёт свой конец. Да и много чего может ещё случиться. Ведь Африка — это Восток Атлантики. Сам знаешь, — именно в Конго рождается солнце, от которого в полдень стонет Гавана.

— А почему именно шестнадцать недель, и что происходит потом? — поинтересовался Мишутка.

— Потому что 16 — это квадрат 4-х. Потому что кокосы можно рвать только четыре часа в неделю, а в неделе семь дней, и именно число 7 мы получаем в результате теософского сокращения числа 16. То есть, возможно, ты недостаточно хорошо меня понимаешь. Ты родился и вырос здесь, где ещё восемьсот лет назад был густой дремучий бор, по которому уже тогда в поисках мёда бродили такие, как ты. Ты — дитя другой культуры. И предки твои — это совсем не то, что мои. Вам всегда кажется, что всё зависит только от ваших усилий. Разорил пчелиное гнездо — добыл мёда, не разорил — сосёшь лапу. Когда у вас что-то не получается, вы готовы придумать любое разумное, с вашей точки зрения, объяснение, лишь бы оно подтверждало ваш тезис, что все вы сами кузнецы своего счастья. Вы даже готовы признать себя ленивыми, глупыми, сколь угодно ужасными — лишь бы объяснить себе свою неудачу. Вам и в голову не приходит, что если сегодня, скажем, вас укусила пчела, вы рухнули с дуба и остались голодными, то дело может быть совсем не в том, что сегодня утром, перед выходом из берлоги, вы замешкались в сортире и не успели к пчелиному гнезду до возвращения пчёл со сбора пыльцы, а, например, в том, что, скажем, семь поколений назад твой далёкий предок посмотрел с вожделением на медведицу из чужого леса и подумал при этом что-то вопиюще не то, или просто пару лет назад ты сам проспал один из самых важных восходов солнца в своей жизни, а если бы не проспал, то мог бы, услышав пенье какой-нибудь птицы, понять что-нибудь настолько важное, что Удача больше никогда бы не ушла от тебя. Но нет. Ты спал. А когда проснулся, начал искать разумные объяснения и, в результате, опять опоздал и опять всё понял не так. Короче говоря, собирать кокосы в любую другую секунду, кроме как по вторникам с двенадцати до четырёх — это очень плохо. Это настолько плохо, что и наказание должно быть подстать. Наказание в квадрате! В конце концов, все знают об этом, и если кто-то считает себя свободным от этих правил, то правила ему этого не прощают. Вообще, когда ты нарушаешь одни правила, не следует рассчитывать, что какими-то другими ты сможешь продолжать пользоваться как ни в чём не бывало. Ты будешь плутать в трёх пальмах, хотя раньше отлично знал дорогу; все кокосы будут уже кем-то собраны или не будут отрываться от ветвей; или же ты неожиданно вывихнешь лапу и просто не сможешь залезть на дерево. Одним словом, вариантов может быть великое множество, но, так или иначе, Бог не допустит тебя к кокосам раньше, чем через шестнадцать недель. Если ты вынесешь это наказание, в семнадцатый вторник после твоего ослушания Удача вернётся к тебе. — Тяпа затушила бычок — Кофе будешь ещё?

— Да, пожалуй. — задумчиво проговорил Мишутка. — Можно мне твоих, с ментолом?

Тяпа кивнула.

— Знаешь, почему я полюбила его? — вдруг спросила она вызывающе. Медвежонок едва заметно засопел и, стараясь придать своему тону как можно меньше снисходительности, ответил: «Расскажи, если тебе этого хочется». Сказав это, он как можно более дружелюбно улыбнулся. Ведь это лучшее, что может сделать мужчина, когда у его партнёрши исповедальное настроение. Даже если он и медведь, как, впрочем, и тем более.

— Я полюбила его за то, — начала Тяпа, закуривая очередную сигарету, — что он всегда рвал кокосы только тогда, когда следует, хоть и всё остальное время, как и ты, — тут обезьянка прищурилась и будто пронзила его насквозь своим взглядом, не преминув сделать парочку сальто-мортале внутри его головы, — думал лишь о том, почему же это их можно собирать только по вторникам и лишь начиная с полудня.

— И что он думал об этом?

— Да ничего особенного. Просто разглагольствовал с горящими глазами, да потягивал свою текилу, как и все вы любите поступать. И однажды мне вдруг стало понятно, зачем ему была нужна я.

— ? — посмотрел на неё Мишутка.

— Я была нужна ему в первую очередь, для того, чтобы делать… запасы! Ну, из того, что он приносил. Он хотел, чтобы у него появился тыл. Чтобы однажды он смог ослушаться Бога и быть, при этом, уверенным, что не умрёт с голоду. И когда я поняла, что главное для него вовсе не я, а этот чёртов Бог, мне стало неинтересно… Тогда я и забеременела.

Мишутка сдержанно усмехнулся. Тяпа же продолжала:

— Ну что я могу поделать, если мне неинтересны глупые мужчины? Ведь только глупый мужчина делит мир на Бога и Женщину! Ты так не считаешь?

— Когда в тот вторник ты собрала вещи и исчезла из его жизни… о чём ты думала? Ты хоть сказала ему об этом? Хотя бы потом? — вместо ответа спросил Мишутка. Тяпа некоторое время молчала, а потом пожала плечами.

— Я часто думаю, — сказала она чуть медленней, чем говорила до этого, — почему все европейские медведи всё время хотят подвести весь мир во всём его пресловутом многообразии явлений, предметов и поступков под какую-то систему, пусть даже и архисложную. Я думаю об этом с тех пор, как тебя узнала, но не нахожу ответа.

— А он знает, что с тобой стало потом? Он знает, что Андрюша его сын? Знаешь ли ты о нём что-нибудь? — не унимался Мишутка.

— Знает. — Тяпа выпустила дым. — Кто-то ему рассказал. Я с тех пор с ним не встречалась. Что о нём знаю я? Говорят, вечером того самого вторника, когда я ушла, он роздал все наши съестные припасы соседям, а на следующее утро сорвал свой последний кокос и, в составе гуманитарной помощи, уехал во Вьетнам добровольцем. Не знаю, можно ли этому верить, но если это правда, то по всем законам Удача должна была отвернуться от него на 64 недели. Среда — это уж слишком! Такое карается невезением в кубе.

— Почему именно во Вьетнам? — улыбнулся Мишутка, уже не скрывая снисходительных ноток.

— Нет, ну он, наверное, понастроил себе каких-нибудь трёхэтажных теософских конструкций — в этом уж я не сомневаюсь. Тут вы все мастера! Однако я думаю, что он поступил в действующую армию, чтобы быть на довольствии. На войне можно прожить и без кокосов. Не знаю, как ему удалось обойтись без Удачи, но, говорят, он выжил, а теперь и вовсе работает дантистом где-то на Тибете.

Мишутка сдержанно хмыкнул.

— Сегодня ведь тоже вторник. — улыбаясь, заметил он. Тяпа тоже улыбнулась и даже из вежливости хмыкнула.

— Слушай, — спросил Мишутка, — а почему кокосы можно собирать только по вторникам?

— Потому что вторник управляется Марсом. — ответила Тяпа.

После этого он взял её прямо на кухне.

— А какой он был породы? — спросил медвежонок сразу после шестьдесят четвёртой фрикции.

— Он… был… макакой… — с трудом ответила Тяпа. — Оч-чень умной ма-а-какой.

Мишутка с невероятной отчётливостью вспомнил свой сон про мотоцикл с коляской. Он хотел уж было всерьёз задуматься обо всём этом, но в этот момент на него навалился оргазм. По этой же причине он не обратил никакого внимания на то, что именно в этот миг в огромной алюминиевой кастрюле с недавно закипевшей водой стали одна за другой всплывать готовые к употребленью… галушки.

— …И секрет их изготовления был безвозвратно утрачен, — закончил свой рассказ дядя Володя, — а теперь спать. Завтра я тебя в сад поведу. Поэтому подъём на полчаса раньше!

— Спокойной ночи, — тихо сказал Ваня, повернулся на другой бок и закрыл глаза.

Он всегда закрывал глаза заранее. Ему казалось, что если этого не сделать, то сон никогда не придёт, потому что Олле Лукойе ни за что не станет крутить свои зонты зря, то есть попусту тратить свои силы на тех, кто ещё не готов увидеть всё в настоящем виде. Пусть ими занимается весь остальной, видимый, мир, если ему, конечно, больше нечем заняться.

В эту ночь Ване приснилось, что он едет в современном быстроходном танке по бескрайней пустыне, а справа от танка, то отставая, то догоняя их вновь, бежит стадо слонов. Но это не было сафари. Слоны взялись откуда-то сами по себе (вероятно, они возвращались домой от верблюдов) и бежали за танком примерно из тех же соображений, из которых преследуют велосипедистов собаки.

В танке, кроме Вани, было ещё трое танкистов, и они всё время разговаривали о каких-то дырках, хитро перемигиваясь и хохоча во весь голос.

Потом они приехали в Дамаск, чтобы выведать секрет выплавления знаменитой стали. Впрочем, возможно, они приехали вовсе и не в Дамаск, а в древний Киев, чтобы заново овладеть утраченным ныне искусством изготовления особо прочных русских кольчуг. Тех самых, что не берёт не один меч, пусть даже и самый татарский.

В любом случае, это было неважно, — Дамаск или Киев, сабли или кольчуги, потому что во сне Ваня точно не помнил, о чём рассказывал ему сегодня дядя Володя. Он помнил только о какой-то безвозвратной потере, но что конкретно было ими утеряно, вспомнить не мог. Поэтому они разъезжали на своём танке по всему земному шару и разыскивали хоть что-то, что действительно показалось бы им находкой. Возможно, если бы они были археологами, им могло бы повезти больше, но они были танкистами, от которых на неопределённый срок отвернулась удача.

«Пожалуй, пора что ли!» — приказал себе Парасолька, поцеловал сладко спящую Симу, резко встал с кровати и зашлёпал босыми пятками по линолеуму.

Уже через несколько секунд он оказался в ванной, где первым делом освободился от малой нужды прямо в раковину, после чего влез под душ, намылил подмышки, лобок и ноги между пальцами, трижды сменил температуру воды с горячей на умеренно ледяную, почти буквально представляя себе, как ускоряют своё движение внутри его тела крошечные красные шарики под струями контрастного душа. «Хор-рошо! — радовался майор, — ух, хорошо! Сейчас кровь-то моя разгонится, как к мозгу-то притечёт, как мысли-то мои завертятся, как пойму я наконец всё про этот грёбаный мир! Ух, хорошо!»

Он вышел из ванной, наскоро вытер свой атлетический торс и уже в красных вьетнамских шлёпанцах потопал на кухню. «Что же всё-таки делать с люком? — размышлял он, машинально проглатывая последнюю третью сосиску, — вот-вот начнётся война, придут на нашу землю враги, а где бордовая кнопка я так и не знаю. А они будут злорадствовать, а потом и вовсе возьмут нас всех в плен. И Симу, наверняка, изнасилуют!» Парасолька хотел уж было встать из-за стола, но в последний момент решил съесть ещё одну сосиску, вспомнив, что Александр Васильевич Суворов рекомендовал всем своим чудо-богатырям завтракать поплотнее, а потом уже смотреть по обстановке.

В 6.59 Парасолька был уже на плацу. «Здоровеньки булы!» — сказал ему танк.

— Здорово, ТанкО! — ответил майор. — Как боевой дух?

— Согласно уставу бронетанковых войск, товарищ майор! Пункт 4.1.1. «Утро в военной части»! — отчеканил танк и бодро качнул стволом, демонстрируя свою идеальную выправку.

— Как там с пластилином? — спросил Парасолька, не переставая думать о люке.

— Порядочек, товарищ майор! Васильевне вчера зарплату выдали. Есть пластилин. Правда, оранжевый — ну так ещё и не война!

— Как оранжевый? — возмутился майор, — Они что там, в штабе, все с ума посходили? Сегодня же рапорт стану писать! Это ж они что там о себе думают! Они думают, Директивы на них не найдётся? Да я самому Георгию Константинычу Жукову на тот свет маляву накатаю, если потребуется! Совсем охамели!

— Гм-гм-гм… — сказал танк. — Поедемте, что ли, товарищ майор?

И они поехали.

Уже на подъезде к полигону Парасолька снова заговорил о штабном самоуправстве, но уже более спокойно.

— Ну ты-то хоть меня понимаешь? Понимаешь, что я-то прав? — спросил он у танка. Тот снова кивнул стволом. — Ты же ведь зелёный, значит, и пластилин должен быть зелёный! Маскировка! Понимаешь это хоть ты?

— Конечно, товарищ майор.

И они принялись маневрировать.

Где-то во втором часу дня к майору подлетел почтовый воробей в тёмно-синей пилотке.

— Чик-чирик, вам письмо, товарищ майор! — шепнул он ему на ухо и выпустил из клюва оранжевый конверт.

— Да что ж это такое! — вскричал в сердцах Парасолька. — Что, зелёный цвет вообще отменили?!. Что-то я не понимаю! Не пролетарский он что ли?

Удостоверившись, что депеша не секретная, он сунул конверт за пазуху и продолжил свою работу. «Потом почитаю» — подумал он, по всей видимости.

Вон за той высоткой лесок есть уютный! — обратился он уже к танку, — Там бы нам остановочку сделать. Надо подрулить кое-что.

— Есть! — ответил танк.

— Едь-ка потише! — попросил майор. — Я дальше без пластилина поеду. И башней-то не верти особо, я сзади на бак присяду, почитаю чуток.

— Хозяин-барин! — весело отозвался танк.

— Не выступай, Танко! — сказал Парасолька.

Письмо, доставленное почтовым воробём, начиналось так: «Здравствуй, моя любимый! (Интересно, усмехнулся он и принялся читать дальше) Да, ты был прав (Интересно, когда это, — подумал майор, — и главное, в чём?), сложность действительно бывает двух видов. Одна плохая, мешающая постижению истины, которая всегда проста. Это такая сложность-сумбур, когда на самом деле всё просто, а нагорожен целый таки огород. И всё это для того, чтобы запутать следы или и вовсе по дурости. (ЧуднО выражается! — подумал Парасолька и хмыкнул.) Но бывает и иная сложность. Как и любая другая истина, на самом деле, это не сложность, а высшая простота, которая воспринимается как сложность только тупицами, просто неспособными к некоторым, опять же, элементарным логическим операциям. Ведь когда мы смотрим в микроскоп, мы видим ту же самую реальность, которую видим и так, но только в деталях. Поэтому вторая сложность — это, в первую очередь, сложность подробностей, тогда как первая — сложность тупых и ленивых. (Эко заворачивает! — мысленно присвистнул майор.) Как говорят у нас в Германии, каждому своё. („Ага-а, — зевнул Парасолька, — лысому — расчёска, как говорят у нас в России. Да и у кого это у нас, в Германии?“ Он заглянул в конец письма, но подпись „твоя маленькая“ ни о чём не говорила ему. „Гм-гм-гм. ЧуднО!“ И он снова пожал плечами.) Любимый мой („Ну вот, опять!“), пожалуйста, не забывай меня никогда-никогда! Сейчас всё сложно, страшно, да и человек всегда выбирает, где и как ему лучше, а потом уже легко придумывает сложные объяснения. Я тоже знаю всё это, и не раз так было и со мной. Только… („Что только? Ага-а, интонационная пауза“ — Парасолька немного пожевал собственную нижнюю губу в знак уважения к автору и продолжил чтение.) Я хочу, чтобы ты просто знал одну вещь („Легко!“ — прокомментировал майор.): что бы ни случилось; сколь ни ужасным тебе покажется то, что ты непременно обо мне скоро узнаешь; и вообще, даже если перевернётся с ног на голову весь этот мир — знай, что я люблю тебя, что ты половинка моя, и я — твоя часть. Пожалуйста, знай это, мой любимый! Знай это, несмотря ни на что! Пожалуйста, не забывай меня, хотя возможно мы больше никогда не увидимся. Знай, что я буду любить тебя даже мёртвой. И ещё одно… Я никогда никому не говорила таких слов, которые только что сказала тебе…

Твой Маленькая»

«Интересное кино! — подумал Парасолька, — Да от кого ж это письмо-то? На Симку вроде непохоже. Не её, как его, ну этот, — стыль! И конверт оранжевый и пластилин зелёный Ванятка извёл. Германия какая-то. Одним словом, чертовщина мохнатая!» Вдруг прямо у него над головой пролетел одинокий лебедь, едва не задев крылом майорову пилотку. Ему даже послышалось какое-то странное, незнакомое слово «диэсЫре». «Это ж надо! — удивился Парасолька, — Лебедь, один, без стаи, без лебедихи, да и лопочет ещё не по-нашему. Казах он что ли, или монгол какой?»

В этот момент прогремел выстрел, и одинокий лебедь упал прямо под левую гусеницу, что было весьма прискорбно, поскольку рана его, в принципе, была не смертельной, но то, чего не сделала глупая пуля, довершил шибко умный ТанкО. Таким образом, колесо Сансары повернулось, согласно штатному расписанию. «Кто стрелял?» — хотел крикнуть майор, но тут в трёх метрах от танка разорвалась граната. «Любить их в душу! Научил на свою голову! — усмехнулся он, — Молодцы! Войну встретим не с пустыми руками!»

Как раз к этому времени они въехали в «уютный лесок».

— Глуши моторы, ТанкО! — приказал Парасолька, — Всё равно мы условно подбиты. И вообще, снимай-ка ты… гусеницы! Я сейчас буду у тебя люк искать.

Всё-таки, как ни крути, тётя Наташа была вопиюще красивой девкой. Умна, стройна, непосредственна и вызывающе улыбчива, — в особенности, когда приходили гости или друзья супруга. Впрочем, друзья супруга приходили нечасто, поскольку всё семейство Лебедевых, за исключением счастливо избежавшего сей участи дяди Валеры, ютилось в трёхкомнатной «хрущёвке», и потому Наташин муж, дядя Володя, находился в оной квартире, строго говоря, на птичьих правах.

Кроме дяди Володи, все остальные её обитатели, не считая, разумеется, Вани, неразвитая детская писька коего действительно с лёгкостью позволяла сбросить его со счетов, были женщинами.

Две из них, священная мать семейства, по совместительству — Ванина бабушка, Мария Анатольевна, да Ванина мама Ольга Васильевна — были дамы весьма угрюмые и однозначно жизнью замученные. При этом Священная Мать Анатольевна в силу возраста была этой самой жизнью уже несколько отпущена в сферу трудных воспоминаний, Ольгу Васильевну же жизнь мучила непосредственно и педантично, так что на воспоминания у неё просто не было времени. А если бы даже и было, то ничего особо хорошего припомнить бы она не смогла.

На примере Марии Анатольевны мама как-то объяснила Ване значение слова «пожилая». Ваня сразу понял и сразу озаботился этимологией. Успокоился он на том, что ярко представил себе, как тучные женщины, подобные его бабушке, грузно плюхаются на табуретку посреди кухни, прямо в процессе приготовления каких-то очередных котлеток и, тяжело вздохнув, печально констатируют: «Ох, и пожила я!..»

«Наверное, так и произошло это слово!» — подумал Ваня. Он вообще любил размышлять. Однажды они шли с мамой в Театр Зверей, когда малыш заявил, что вдруг понял, почему мужчины жмут друг другу руки.

— Наверное, — сказал он, — сначала, когда люди были первобытными, они при встрече сразу начали мериться силами или даже драться. А потом, когда становилось ясно, кто чего стоит, они уже начинали разговаривать. И теперь, в память о тех временах, мужчины жмут друг другу руки.

— Откуда ты это знаешь? Кто тебе про это рассказывал? — спросила скептически Ольга Васильевна.

И Ваня снова вынужден был заткнуться, потому что никто про это ему не рассказывал. То есть, про то, что были некогда так называемые первобытные времена, рассказывала ему, собственно, сама Ольга Васильевна, но про рукопожатия он придумал самостоятельно, поскольку книгу товарища Тейлора «Первобытная культура» ещё не была к тому времени прочитана ни одним из членов его семьи, ни говоря уж о нём самом, самостоятельно прочитавшим пока ещё только «Букварь» и «Азбуку», да и то под угрозой побоев. Поэтому тему, как обычно, пришлось закрыть.

С тётей Наташей же, напротив, всегда можно было поговорить хоть о динозаврах, хоть о пионерах-героях, и уж тем более, о мужских руках.

Так и жили они с дядей Володей в Царстве Женщин, которым неведомо кто управлял.

Между тем постепенно приближалось лето тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Семья Лебедевых засобиралась на дачу. Несколько раз Ваня даже участвовал в вылазках за большими картонными коробками, что в изобилии водились на задворках мосторгов и продуктовых. Когда коробок набралось достаточное количество, в них начали складываться вещи: одежда, посуда, обувь и даже книги. Ваня также не покладая рук трудился в этом направлении. Свои игрушки ему пришлось собирать и разбирать несколько раз, поскольку срок переезда на дачу постоянно переносился. По всей видимости, все остальные члены его семьи никуда особо не торопились. В принципе, их можно было понять. Да и Наташа ещё не сдала летнюю сессию.

В то время Ваня ещё очень любил лето. Зимы в Москве семидесятых годов были холодные и со стабильным снежным покровом, появлявшимся, как правило, строго в середине ноября и безо всяких эксцессов державшимся строго до середины марта. Уже к началу первого весеннего месяца снег чернел, а к первому апреля окончательно исчезал. Лето же было тёплым и умеренно жарким. И вообще, летом Наташа начинала носить лёгкие платья и, что особенно грело Ванино нижнее сердце — босоножки. Кроме прочего, на даче в жаркие солнечные дни, каких было абсолютное большинство, Наташа ходила в купальнике. Ольга Васильевна ходила в купальнике только на пляж, да и то в закрытом. Наташа же предпочитала узкие короткие трусики и цветасто-декоративный бюстгальтер. Стесняться ей было нечего. У неё была отличная фигура, которую она любила демонстрировать при каждом удобном случае. Но едва ли она понимала, что на всём земном шаре не было особи мужского пола, столь же пылко влюблённой в её молодое стройное тело, как её родной племянник Ваня, который любил и вожделел свою тётушку настолько чистой священной похотью, какую можно испытывать, только не зная наверняка, что именно находится у неё между ног.

Да, он не знал этого, но был готов полюбить всё, что там бы ни оказалось. Вероятно, это было связано с тем, что он любил её душу. А чем же является Душа Женщины, если не её телом?..

«Я так и знала! Я же так и знала!» — всхлипывая, приговаривала Алёнка, продолжая гладить бельё. «Господи, конечно, на всё воля твоя! Гы-гы-гы, — снова вздрогнула она от собственных слёз, — ну как же мне плохо-то, Господи! Неужели же тебе всё равно? Я люблю тебя, Господи! Но ведь его же я тоже люблю! Чёрт бы нас всех побрал!» И в ту же секунду она случайно наехала утюгом себе на руку. Алёнка пронзительно взвизгнула, потрясла рукой в воздухе, поморщилась от запаха палёной пластмассы и коротко засмеялась тому, насколько внимательны к ней так называемые небеса.

«Чёрт бы нас всех побрал!» — в запале богоборческой истерики снова повторила она. Порывом внезапного ветра приподняло занавеску, которая тут же зацепилась за гладильную доску. Девушка попыталась было её поправить, но именно в этот момент её правая ножка выскользнула из тапочка, она потеряла равновесие, и вся честная компания: Алёнка, утюг и гладильная доска, к неописуемой радости торжествующего Мироздания рухнула на пол.

«Любить-колотить!» — выругалась красивая кукла, заметив, что занавеска также оторвалась, а карниз беспомощно повис на одном шурупе. После этого она выключила утюг, села на пол и безудержно зарыдала.

Возможно, Алёнка проплакала бы весь день, но неожиданно к ней в форточку влетел почтальон. «Чик-чирик, — сказал он, — для Вас секретный пакет!» Она вытерла свои игрушечные девичьи слёзки и молча забрала у него из клюва зелёный конверт. «Да уж, — горько усмехнулась она — конечно, в Тайной Канцелярии всё, что хочешь, можно найти! Хоть зелёный конверт, хоть какой! Одно слово — ГДР!»

На государственном бланке было написано:

«Да уж, теперь-то, конечно, самое время, — хмыкнула сквозь слёзы Алёнка, — впрочем, знать бы, где упадёшь, соломку бы подстелил!» Она сварила себе кофе и пошла в ванную, а когда вышла оттуда и выпила уже холодный напиток, пошла в комнату, достала со шкафа гитару и постепенно запела такую песню:

Да, такое вот неподдельное страдание содержала песенка печальной Алёнки. Она не знала ещё, да и не могла знать, что обе Тайные Канцелярии, как Небесная, так и Канцелярия Пиночета, посовещавшись уже окончательно определили судьбу Хелен Дранк, она же — Алёнка, она же — агент Фортуна.

До вылета второго самолёта по маршруту «Москва — Берлин» оставалось четыре часа. Это означало, что возможность последней встречи с майором исключена. На полигон она уже не успевала. Телефон же ей обещали установить только в третьем квартале.

День плача начался с того, что вставший не с той лапы Мишутка вышел к себе на балкон, посмотрел на розовые рассветные облачка и подумал: «Ах, как красиво это утреннее небо! И ведь это всё опять просто так! Не пришло ещё, видимо, время, глядя, на это небо, сделать единственно верный вывод. Мне два года уже, уж более семиста дней и ночей пережил я, философичный такой себе медвежонок, но ни один из них по-прежнему не имеет значения. Не вырисовывается ни таблицы, ни линии! Как же это всё грустно!» Он не заплакал, конечно, но вздохнул достаточно глубоко; затем вернулся на кухню и стал печально чистить картошку.

В это самое время майор Парасолька подходил к КПП и медленно думал о своих неудачах: «Да-а, картина складывается нелицеприятная. Это вам не „Мишки в лесу“! Не сегодня — завтра война придёт. Постучится косматою лапой в дверь — а там и с петель! Да-а, нехорошо выходит. Взрослый человек, боевой командир, а какую-то железную дырку отыскать не могу! И выговор мне некому сделать. Да и не в личном деле тут дело! Просто не надо никому ничего! Прям, будто это я — Ваня, я всё должен решать, а он себе только знай, динозавров лепит! Эге-ге…» И он немного покашлял.

Когда Парасолька уже занимал своё место на башне, Сима проснулась в их супружеской постеле с острым желанием помочиться. Но стоило ей как следует устроиться на унитазе, тотчас же её посетила мысль о бренности всего сущего. «Странно всё как-то, — подумала Сима, — вот вроде и вагина у меня теперь есть, а что делать с ней, я не знаю. И Парасолька не знает. Надо бы с Алёнкой что ли поговорить. Но ведь она просто так не скажет. Придётся ей чем-нибудь пригрозить. Как же скучно всё это!» Тем не менее, как у всякой женщины, у Симы не расходились мысли и действия, в силу свойственной слабому полу патологической уверенности в несомненности собственных желаний и чувств. Она наскоро позавтракала и действительно отправилась к Алёнке.

Сима шла по зелёной улице и нет-нет, да поглаживала сквозь карман куртки рукоятку складного ножа. Однако добраться до Алёнки оказалось не так-то просто. Сначала она наткнулась на запертую дверь, а потом у неё и вовсе сломался каблук. Пришлось спешно возвращаться домой и переобуваться в кеды. Когда она уже почти завязала шнурки, её взгляд скользнул по трельяжному зеркалу в прихожей. На мгновение Сима даже остолбенела, а потом недоверчиво потрогала жирно намалёванную её же ярко-красной помадой надпись «Я люблю тебя. Встретимся после смерти в полдень…» Но уже в следующее мгновение девушка расшнуровала кеды. Освободившись от только надетой обуви, в мгновение ока скинула юбку и стремительно впрыгнула в тренировочные. Затем снова влезла в кеды, накинула куртку, коротко почесала пах и бросилась на зелёную улицу. Теперь она уже не шла, а бежала, и в голове у неё, будто майский жук в спичечном коробке, жужжало и подпрыгивало односложное ругательство «Сучка!»…

В тот момент, когда Сима обнаружила на своём зеркале зловещую надпись «Встретимся после смерти в полдень!», обнимательная обезьянка Тяпа как раз допила свою третью, а следовательно последнюю чашку утреннего кофе и, лениво окинув взглядом свою кухню, на мгновение задержалась на календаре. «Опять вторник!» — вздохнула она и нервно хихикнула, заметив, что настенные часы показывают ровно двенадцать. Тут и майское солнышко выплыло из-за зеленоватой тучки, как, впрочем, и зеленоватая тучка наконец проплыла мимо солнышка в сторону новой луны, то есть с запада на восток. Решительно всё в это время и в этот день буквально подталкивало жизненно активных мужчин к сбору кокосов, а их бывших и будущих женщин, соответственно, к воспоминаниям или к мечтам.

Допив кофе, Тяпа вышла на балкон и стала пускать мыльные пузыри. В процессе этого увлекательнейшего занятия обезьянка думала о том, как же всё-таки мудро она поступила, презрев детское эгоистическое нытьё своего сына Андрюши и отправив его в детский сад, где он сызмальства научится грамотно сосуществовать с якобы подобными ему особями. И ведь действительно, болтался бы он дома безо всякого дела, торчал бы на балконе и пускал себе мыльные пузыри, а так любой котёнок или щенок его возраста одним присутствием своим в его неопытной юной жизни помогают ему постичь истину бытия, то есть ограничивают его свободу и, попросту говоря, мешают жить. И в этом, конечно, есть своя божественная логика, ибо каждая обезьяна, независимо от пола, должна рано или поздно понять, что право на беспрепятственное пускание пузырей не имеет ни одна тварь ровно до той поры, пока сей процесс не перестанет доставлять ей истинного удовольствия.

Когда в голове у задумчивой Тяпы прозвучало слово «удовольствие», перед Алёнкиным носом как раз захлопнулись двери автобуса, следующего в аэропорт. Поэтому ей пришлось достаточно тяжело вздохнуть, сесть на лавочку и открыть первую попавшуюся книгу. Первой попавшейся книгой оказался «Незнайка в солнечном городе». В принципе, вместе с «Незнайкой» в этой же книге был напечатан и «Город Солнца» Кампанеллы, но Алёнка до него ещё не добралась. После того, как Пачкуля Пёстренький представился на ресэпшене иностранцем Пачкуале Пестрини, кто-то подкрался к ней сзади и закрыл ей глаза.

— Это ты? — осторожно спросила Хелен Дранк.

— Конечно я! Кто же ещё, моя дорогая! — ответила ей Сима, — Пойдём! У меня накопилась к тебе пара вопросов.

Хелен задумалась было о том, может ли что бы то ни было «накопиться» в количестве одной пары, и, если всё-таки может, значит ли это, что она пока ещё недостаточно хорошо выучила русский язык или, напротив, уже начинает его забывать, но тут что-то кольнуло её под самым затылком в шею, и всё погрузилось в кромешную тьму.

Однако уже через несколько секунд внутри этой тьмы послышался голос Симы. Она явно что-то спрашивала у Хелен, но на каком-то совершенно незнакомом наречии. Пока Алёнка пыталась разобрать, о чём спрашивает её Сима, в темноте зазвучал ещё один голос, более слабый и так же на иностранном языке, но на другом, чем говорила Сима. Второй голос явно что-то отвечал первому и, судя по интонациям новых вопросов и ответов, они неплохо понимали друг друга. Алёнка же по-прежнему не понимала ни слова.

Голоса продолжали возбуждённо переговариваться, а темнота постепенно стала приобретать тёмно-зелёный оттенок. Вслед за этим откуда-то сверху посыпались ослепительно жёлтые молнии, но не в виде узловатых коротких вспышек, как это обычно бывает, а в виде блестящих лент дождика для украшения какой-то немыслимой ёлки.

Раз появившись, эти мягкие молнии застывали в воздухе и начинали еле заметно вибрировать на ветру. Так что, в конце концов, девушка оказалась внутри светящейся и трясущейся клетки, подвешенной где-то в абсолютной тьме. Алёнка лизнула ближайший к ней прутик и вдруг поняла, что голос, держащий ответ, принадлежит Хелен. И тогда, перекрывая голоса женщин, незримый Парасолька трижды внятно и твёрдо повторил какое-то странное слово, а может и целое предложение: «ДиэсЫрэ! ДиэсЫрэ! ДиэсЫрэ!» И тут Алёнка почувствовала, что её чувствительное девочкино сердечко превращается в грубый почтовый конверт формата А-4, который кто-то нетерпеливо разрывает прямо посередине, чтобы вытащить оттуда сложенный вчетверо рентгеновский снимок, отпечатанный на неестественно толстой плёнке. Заглянув внутрь себя, Хелен удалось рассмотреть, что этот снимок одновременно является трафаретом незнакомого шрифта, а в его левом нижнем углу, словно гвоздём, процарапано следующее: «Алёнка: правое предсердие».

В следующий миг послышался четвёртый голос, принадлежащий уже и вовсе какой-то аппаратуре, но зато говорящий на чистом немецком языке: «Информация для пассажиров рейса № 61, следующих по маршруту „Москва — Берлин“! Ваш полёт подошёл к концу. Просим вас занять свои места, соответствующие расписанию повседневной жизни!»

И тогда все существа во Вселенной безудержно зарыдали, но каждый из них пребывал в полной уверенности, что плачет лишь он один. Когда Алёнка всхлипнула в седьмой раз, ей показалось, что её зовут Сима. Сразу после этого тьма превратилась в ослепительно жёлтый цвет, а прутья клетки неистово почернели. Кто-то подошёл к ней сзади и закрыл ей глаза.

— Это ты? — спросила Алёнка.

— Да. — ответила Хелен. — Здравствуй, Фортуна! Я — Сансара. Приготовься к последнему обороту!..

Накануне Ваня и его мама посетили Священный Мосторг, и там, на втором этаже, в соответственной секции, купили для Вани достаточно строгий, но рыжеватый костюмчик, состоящий из брючек и пиджачка. Издали костюмчик даже напоминал костюм для настоящих взрослых мужчин, но при ближайшем рассмотрении становилось очевидным, что слишком крупные железные пуговки и широкий пояс на пиджачке делают его похожим скорей на мундир, да и то, не для красных командующих, а словно для каких-то врагов Чипполино, вроде принца Лимона и подобных ему кислых типов. Да и, опять же, цвет…

Потом наступило следующее утро, и Ольга Васильевна повела сына в консерваторию. Поразмыслив о том, что могло бы заинтересовать её малыша, она пришла к выводу, что «Сказки Шахерезады» господина Римского-Корсакова подойдут более всего. Да, почему-то ей казалось, что это очень яркая цветастая музыка и что подобная цветастость будет воспринята её маленьким Ваней как несомненное достоинство. Ведь чем меньше человек знает, тем более он ценит цветастость! То есть, так она полагала. Ведь было ей в то время всего лишь около тридцати лет, а, как известно, для женской души — это, в принципе, возраст отрочества.

Более всего в консерватории Ваню поразили гигантские портреты великих композиторов, внаглую развешенные по стенам. Тут было отчего замереть детскому сердцу. Ведь мальчик был маленький, а портреты большие! Поэтому со всей очевидностью выходило, что со всеми своими мыселками и чувствийками Ваня был размером, ну, в лучшем случае, с Вагнеров нос, а то и вовсе терялся в бороде вышеупомянутого Римского-Корсакова.

Когда Шахерезада приступила к рассказу о подвигах Синдбада-морехода, Ваня заснул. Ольга Васильевна поспешно заволновалась. Уж ей-то было известно, что корабль Синдбада уже через две-три минуты потерпит крушение, каковую трагедию Повелитель Цветастых Сказок господин Римский-Корсаков повелел, что было раз и навсегда зафиксировано в партитуре, обозначать оглушительным ударом в китайский гонг. Ведь будучи по природе своей морским офицером, он знал как никто, какую угрозу подчас таит в себе мёртвый штиль.

Тут, к слову, уместно напомнить, что китайский гонг — препротивнейший инструмент, способный издавать столь же пронзительный, сколь и эффективный, прямо-таки звоногул. Да-а, простым звоном, равно как и гулом, этот звук назвать невозможно. Посему, как это принято у людей, когда они, с одной стороны, затрудняются дать чему-либо точное определение, а с другой — не очень-то и хотят тратить своё время на поиски идеального слова, синтез звона и гула, в данном случае, даёт представление об этом чудовищном звуке. Конечно, скажете вы, звоногул может издавать и колокол! Да, однако в момент нанесения удара он не даёт такой скандально-высокой интонации, какая, по всей видимости, казалась Морскому-Корсакову идеально передающей всю глубину отчаяния горе-кладоискателя Морехода-Синдабада.

Тем не менее, Ольга Васильевна, лучше многих знающая, чем чреват внезапный удар в гонг на озверелом фортиссимо (а от этого не проснётся разве лишь тот мёрвый, что и после смерти не избавился от лености духа), как обычно недооценила своего дитятю. Оный дитятя глазами-то, конечно, похлопал, но никакой истерики не устроил и уж тем более не заплакал.

Ване не понравился Римский-Корсаков. Хотя история Шахерезады его взволновала. Ведь доминирование — это всегда интересно, в особенности, если решительно невозможно разобраться, кто же круче на самом деле.

По окончании концерта к Ване явилась мечта. Это произошло в процессе ожидания им собственной матушки, на неопределённое время скрывшейся в дамской комнате. Тем, кто бывал в Московской Консерватории в далёкие ныне семидесятые, надеюсь, можно не объяснять, что справить нужду для большинства женщин было целой проблемой, и удовлетворение этого, казалось бы, естественного желания требовало изрядной доли терпения и смирения перед объективным положением дел. Такая же ситуация наблюдалась и во всех без исключенья столичных театрах.

«Как было бы здорово, — думал маленький Ваня, — если бы у меня было такое невидимое оружие, которое бы бесшумно стреляло какими-нибудь маленькими отравленными иголочками и вообще было бы сделано в виде какой-нибудь совершенно безобидной вещи!» В качестве безобидной вещи ему почему-то сразу представилась стеклянная баночка из под валидола, в которой даже лежали для конспирации несколько таблеток. Ваня ярко представил себе, как огромная толстая тётя в чёрных брюках и сиреневой кофте, с маленькой бордовой сумочкой в руках, внезапно хватается за свой толстый бок и с нелепыми гримасами валится замертво на красный ковёр и катится вниз по огромной консерваторской лестнице, сбивая с ног других, таких же толстых и ужасных, тёток и их лысых пузатых спутников. Вокруг немедленно начинается паника. Все начинают кричать и бегать. Ваня же продолжает незаметно постреливать из своего стеклянного пузырька. А люди падают и падают, сбиваясь в мёртвую кучу малу под лестницей. Прибегают милиционеры, ищут убийцу, но никому и в голову не приходит, что весь этот судный кошмар устроил «невинный» шестилетний ребёнок, хлопающий своими чистыми глазками и вертящий в руках маленький стеклянный пузырёк с таблетками. В конце концов, он убивает и милиционеров…

От этих фантазий Ваню отвлекла мама, которой наконец-то всё удалось в дамской комнате. Пока они стояли в очереди в гардероб, его вниманием завладела высокая статная женщина лет тридцати с длинными распущенными рыжими волосами. На ней была чёрная водолазка и клетчатая юбка чуть ниже колен, то есть довольно короткая для конца семидесятых годов. Они с её кавалером уже получили одежду, и рыжая женщина вот-вот должна была снять туфельки, чтобы обуть сапоги.

Полагаю, ни для кого не секрет, что мальчики — это те же игрушечные мужчины, и в том, что маленькое детское сердце сладко затрепетало, и столь же сладко загудел его юный пах, конечно, не было ничего удивтельного. Рыжая уже вынула свою левую ножку из чёрной туфельки, но тут всю красоту загородила какая-то очередная толстая тётка, похожая на Ванину учительницу по фортепиано Ирэну Рудольфовну. Тогда он снова мысленно потрогал в кармане воображаемый пузырёк и подумал о том, что всё-таки иголочки — это не самый лучший вариант. Гораздо полезней и удобней было бы знать какие-нибудь волшебные слова. Ведь тогда достаточно было бы лишь прошептать какой-нибудь «мутабор», и все эти гадкие тётки, во главе с Ольгой Васильевной, исчезли бы раз и навсегда и, более того, в мгновение ока. И вообще, исчезли бы все, и не только из Консерватории, но и повсеместно повсюду! И тогда в фойе остались бы только игрушечный мужчины Ваня и тридцатилетняя красавица Рыжая.

Тогда он сказал бы ещё какое-нибудь волшебное слово, и в следующий миг она предстала бы перед ним, маленьким мальчиком, абсолютно голая, красная от стыда, со сломанной волей к сопротивлению. Ваня привязал бы её к этой банкетке, обшитой бордовым бархатом, и стал бы трогать везде, где ему хочется, а она бы только безысходно, но сладко страдала. Он взял бы её за половой член и делал бы ей «хорошо» до тех пор, пока она не обезумела бы от удовольствия…

Тем временем мама протянула ему шубу.

Этим вечером Ваня долго не мог заснуть и всё подыскивал волшебные слова, чтобы научиться уменьшать Наташу и укладывать её к себе в постель. Он бы запретил ей носить одежду и вообще, от размышлений о том, что стало бы тогда возможно с ней вытворять, у него мутилось в голове. На ночь, уже совсем перед сном, он бы связывал её по рукам и ногам, чтобы она не убежала, и прятал бы под подушку. На мгновение он задумался, как бы она ходила бы у него в туалет, но тут же решил, что заведёт ей ночной горшок.

Когда он наконец уснул, в его комнату вошла Ольга Васильевна и обнаружила на столе рисунок, изображающий огромный зрительный зал, на стенах которого развешаны гигантские портреты Павки Корчагина, Григория Котовского и Гули Королёвой.

«Ну вот, теперь ты будешь пупс! — весело воскликнул экстрасенс Эйлер и принялся тереть свои жилистые руки под золотым краном. — ПрОшу, милая пани!» С этими словами он подошёл к своему сложному креслу и развернул его в сторону Хелен.

— Садись-садись, не стесняйся, — продолжал Эйлер ласковым голосом с нарождающейся старческой деребезжинкой, — стесняться надо было в Москве, моя милая. В конце концов, Германия превыше всего!

Хелен не смогла сдержать презрительной улыбки.

— Это хорошо, что ты улыбаешься! — заметил экстрасенс. — Христос тоже на кресте улыбался. Потому и воскрес. Улыбка перед смертью, как реальной, так и символической, — это от бога, детка!

— От какого такого бога? — открыла наконец рот Хелен, и в тот же миг ей туда залетела виртуальная галка в виде интимного воспоминания о Парасольке с ярко выраженным эротическим оперением.

— От бога-отца, разумеется, милая пани. Такая улыбка означает, что человек наконец-то понял, что на самом-то деле он и не жил никогда; что Господь наконец достучался до его мутного, заплывшего самоуверенной глупостью разума. И когда человек дорастает до того, чтобы понять, что он никогда не существовал; не просто делает такое интеллектуальное допущение и глупо хихикает от того, что то, что кажется ему остроумным абсурдом, всё-таки изрядно смахивает на правду, а чувственно постигает это — вот тогда-то и заканчивается бесконечная цепь его иллюзорных перерождений, и он воскресает, чтобы уже не умереть никогда, то есть умирает по-настоящему. И это большое счастье. И не всем дано испытать его когда бы то ни было. Да-да, детка, большинству уготована бездарная Вечная Жизнь без единого шанса стать хоть немного умнее хотя бы в сотой реинкарнации.

Хелен как можно красноречивей скривила левый сектор своего прекрасного ротика, но Эйлер положил на её сарказм один из своих виртуальных членов.

— Да, девочка, — улыбнулся он, конечно, чуть на иной манер, чем Христос на кресте, — у тебя ну, прямо, не ротик, а готовый деликатес!

— Эйлер, я устала. Давайте уже работать! — парировала Хелен. Экстрасенс весело крякнул и сказал: «Ну, садись!».

Хелен медленно и красиво разделась, проникновенно посмотрела ему в самые глазки и попросила сигарету. Эйлер удовлетворил её просьбу и даже погладил девушку по голове.

— У меня только один вопрос, — сказала Хелен, усаживаясь в неприличное кресло, — сколько я буду стоить в своём новом качестве?

— Всё по-честному: ровно десять советских копеек. — ответил экстрасенс. — Для тебя принципиально, где я поставлю знак качества? — спросил он, надевая резиновые перчатки.

— Нет.

— Это хорошо.

— Что хорошо?

— Да всё хорошо, милая пани. Ты не грусти. В конце концов, сколько времени займёт у тебя выполнение задания — совершенно неважно. Ведь, в любом случае, вернёшься ты завтра. А если ты сделаешь всё, как надо, уже в эту пятницу приходи ко мне на вагинофикацию! Пиночет разрешил.

— А почему только в пятницу? — как бы возмутилась Хелен.

— Потому что пятницей, милая пани, управляет Венера. Может, ты ещё спросишь, почему для вагинофикации больше всего подходит день, управляемый Венерой или почему она управляет именно пятницей? — усмехнулся экстрасенс.

— В каком месяце я буду работать? — перевела разговор на другую тему Хелен.

— Ты полетишь в минувший февраль. Запомни, управиться надо до восьмого марта! А в пятницу — милости прошу! Если, конечно, всё пройдёт хорошо. Ну… теперь пора.

Хелен послушно закрыла глаза, и Эйлер принялся выдёргивать волоски из её головы. Согласитесь, что в резиновых перчатках делать это намного удобней.

Когда он выдернул седьмой волосок, девушка впала в гипнотический транс. Когда двенадцатый — перестала дышать. Когда восемнадцатый — у неё остановилось сердце, а когда двадцать седьмой — Хелен окончательно умерла в прежнем качестве. На тридцать третьем волоске в правом кармане Эйлерова халата что-то зашевелилось. Когда же он вырвал из головы свежеумершей Фортуны шестьдесят первую рыжую волосинку, оттуда вывалился телесного цвета пластмассовый пупс…

Эйлер снял перчатки, утёр рукавом пот со своего уже почти морщинистого лба и боязливо погладил нижнюю губу Хелен. «Да уж! И ведь действительно же прямо конфетка!» — подумал он и, протиснув палец между зубами девушки, потрогал её язык. Язык был ещё тёплый и скользкий от ещё не подсохшей слюны.

Эйлер неопределённо взглянул в пространство, и вдруг лицо его озарилось дикой улыбкой, свидетельствующей о внутреннем упоении греховностью своего внезапного желания. Экстрасенс отошёл на несколько шагов от кресла, не отрывая взгляда от временно мёртвой Хелен. Ровно четыре мгновения в нём продолжалась кровавая битва мотивов. На пятой секунде он бросился на Фортуну и… съел её рот.

Ну, конечно, в Мишутке жил не один Мишутка. Сосчитать сколько их было там в точности — бессмысленно даже пытаться! Дохлый номер. Порядковый то бишь. То бишь невычислим, потому что невычленим. Неделимым Мишутка был, но не так чтоб уж прямо единым.

Другой Мишутка всегда всё знал лучше первого. Никогда не ошибался, всё предвидел и предвосхищал. Так и сейчас он опять оказался прав. Ну конечно это звонила Тяпа! Кто же ещё?

— Поехали в лес! — задорно предложила она.

— В лес? — переспросил повседневный Мишутка.

— Ну да, в лес! — подтвердила обезьянка.

— А зачем?

— Найдём зачем. Я и без тебя знаю, что для грибов ещё рано. Да и ягодки ещё зелёные все.

— Где встретимся? — спросил Мишутка.

— Ну ты же мужчина, ты и предлагай! — кокетливо пошутила Тяпа.

Внутри медвежонка целая дюжина Мишуток немедленно принялась наперебой спорить, где лучше встретиться. Наконец победил Девятый, и остальные одиннадцать были вынуждены признать его хозяином положения. «Я зайду за тобой через полчаса!» — пообещал он.

Ну, конечно, кто-то из них был абсолютно прав: в лесу было нелицеприятно и холодно. Да и вообще, стоило им окончательно решиться на эту поездку, как отвратительной сделалась решительно (же) вся погода. В электричке Мишутка натужно шутил, Тяпа же якобы бесстрастно смотрела в окно. В какой-то, естественно, максимально неожиданный момент, она поинтересовалась так:

— Я давно хотела тебя спросить, когда ты чувствуешь, что напал на какой-нибудь след, часто ли ты говоришь сам себе «тихо… спокойно… продолжай в том же духе… спокойно… не нервничай»?

— Случается, — честно признался он и, не желая обидеть её невниманием, спросил в ответ, — а у тебя?

— Да, в общем-то, почти никогда. — ответила Тяпа.

— Зачем же тогда ты спросила? — спросил медвежонок, но уже не из вежливости, а из реальной обескураженности её внезапным ответом.

— Что ты хочешь от женщины? — парировала обезьянка и кокетливо улыбнулась.

— Чтобы ей было со мной хорошо. — нашёлся Мишутка и внутренне извинился перед самим собой за чересчур удачный штамп.

Спасибо.

Всё это было, конечно, достаточно странненько. Шёл месяц май, но под ногами шуршали листья. Среди них встречались даже серебряные и золотые, но ни один из этих металлов в Понарошкии не ценился, поэтому их мёртвая красота не восхищала, а, напротив, изрядно раздражала, как и всё создающее неудобства при ходьбе.

Вдруг небо позеленело, а трава как будто побледнела и сделалась похожа на седые всклокоченные волосья земли; воздух стал чёрным и густым, как кисель, а со всех деревьев сошла кора, обнажив ярко-жёлтые кости стволов… Тут-то седьмой Мишутка и понял, что всё это сон, но проснулся вместо него четвёртый.

На самом деле, его разбудил телефонный звонок.

— Алло. — сказал он.

— Алло, — сказала Тяпа, — поехали в лес!

«Иди скорей ко мне, глупенький!» — позвала Парасольку Сима и выставила из под одеяла свою правую ножку. Получилось, будто она манит его к себе большим пальцем ноги. Майор с достоинством улыбнулся и, поигрывая мышцами, стал неторопливо снимать голубую майку. Затем он расстегнул широкий армейский ремень, бросил его в сторону (от неожиданно громкого удара пряжки о деревянную ножку стула Сима даже хихикнула), и тёмно-зелёные галифе виновато упали к его ногам.

Тут Сима увидела на стене тень Парасольки в профиль и на мгновение посерьёзнела, удивлённо приоткрыв свой красивый кукольный рот. От лобка майора под углом примерно в 100° к его мускулистым ногам отходил недвусмысленный вектор. «Не может быть! — внутренне присвистнула девушка, — там раньше этого не росло! Да, господи, воистину на всё воля твоя!» Самый что ни на есть настоящий пах пластмассовой куколки впал в сладкое предвкушенье неведомого, однако в эту ночь её снова ждало разочарование. На всё воля божья, тут Сима конечно была права, да и вообще, создать тень чего-либо гораздо проще, чем его материальную непосредственность. Это под силу не только Богу, сила коего, как известно, безгранична в рамках бесконечной Вселенной, но даже начинающему фокуснику. В конце концов, то, что Сима приняла за половой член майора вполне могло оказаться издевательски преломлённым в лунном свете торчащим лобковым волосом. А мир физических явлений действительно любил издеваться над Симой, потому что она была настоящей красавицей, — прямо не девочка, а игрушка! С тех пор же, как в неприветливом польском лесу она впервые отведала вектор германской мужественности, перед миром открылись практически неисчерпаемые возможности для издевательств над новоиспечённой пластмассовой женщиной. Таким образом, последние две недели мужское достоинство мерещилось Симе буквально повсюду.

«Иди скорее ко мне!» — повторила она, не преминув добавить про себя «всё равно».

Парасолька привычно лёг на неё и уже сунул было ей в ротик свой мясистый язык, но Сима мягко отстранила его и сказала:

— Ты торопишься… Подожди, мой милый… Включи лампу. Я хочу тебе кое-что показать. Мне кажется, тебе это понравится… м-м-м… гм-гм… Видишь ли, Соль, я теперь немножко… другая, чем раньше.

— Ну-ка, ну-ка. Посмотрим-посмотрим. — заинтересованно забубнил Парасолька и потянулся к выключателю.

То, что он увидел, поражало воображение. Сперва ему показалось, что это похоже на розовый бантик в косичке у какой-нибудь первоклассницы; потом он подумал, что скорее это напоминает цветок, а потом… А потом он взял, да и спросил шёпотом: «Можно потрогать?». И сердце его замерло в ожидании ответа. Пунцовая от стыдливого возбуждения Сима молча кивнула. Парасолька медленно приблизил руку к её бутону, недоверчиво коснулся его и вдруг… потерял сознание.

Он летел в бордовой пустоте, беспомощно перебирая перед собой всеми наличествующими конечностями. По мере приближения к едко-лиловому солнцу пустота густела, постепенно превращаясь сначала в однопроцентное молоко, затем — в трёхпроцентное, а потом и вовсе в сгущёнку. Чем ближе майор подлетал к лиловому солнцу, тем горячей становилось молоко, будто микроскопический Парасолька летел внутри жестяной банки, стоящей в кастрюле с кипящей водой. Когда жар стал совершенно нестерпимым, бывшая пустота сделалась коричневой, и вокруг майора стали надуваться и оглушительно лопаться пузыри — сгущёнка вступила в фазу кипения. Он выбрал себе пузырь попрочнее, забрался вовнутрь и, свернувшись калачиком, забылся беспокойной, болезненной дрёмой, в которую впадает большинство существ на перевалочном пункте между окончательной утратой всех надежд и непосредственным наступлением смерти.

— Но тут он увидел внутри себя лес майских серебряных ёлок и услышал следующий диалог:

— А ты знаешь, что именно в этом лесу в сорок первом остановили фашистов?

— Нет. А почему ты заговорила об этом?

— Да просто так. Что ты хочешь от женщины?

— Я хочу, чтоб она была счастлива, но…

— Что но? Почему всегда это «но»? Ну договаривай уж, раз начал!

— Но… Я хочу, чтобы при этом она не хотела ничего от меня. Извини…

— Извини… Хорошо сказал, тонко. Только прощения тебе не будет. И, видимо, уже никогда.

— Странная ты какая! Сама же просила, сама спровоцировала! Может всё-таки простишь?

— И не подумаю! Я — твой Бог, и ты обидел меня. При всём желании я не могу тебя простить. Если я прощу тебя, ты потеряешь веру.

— Но почему? Что за глупости?

— Да потому что я именно твой Бог, а ты глуп. Сам виноват.

— Но неужели я не могу поумнеть?

— Настолько нет, не в этой жизни. Да и потом, если ты поумнеешь до такой степени, что я не смогу тебя не простить, то в этот миг я и перестану быть твоим Богом. Пойми, если я прощу тебя, это будет значить, что это ты — мой Бог, а не я — твой! Я этого не хочу, а поскольку в данный момент на всё моя воля, то этого не будет никогда. То есть, я вот сейчас просто беру и отменяю вариант времени, где всё было бы наоборот, чем сейчас!

— Но ведь я могу изловчиться, проникнуть в то время, которое ты запрещаешь и оттуда запретить время, которое идёт сейчас!

— Я же тебе уже сказала, что не в этой жизни. В этой жизни ты — мальчик, а я — девочка, а пока ты мальчик, ты не сможешь запретить время, в котором на всё воля Девочки. Вот если в следующей жизни ты родишься девочкой, вот тогда — да. Но, разумеется, только в том случае, если я, в свою очередь, буду в той жизни мальчиком. Потому что, так или иначе, поздно или рано, Девочка оказывается сверху…

— Ты дрянь! Я тебя ненавижу! — заревел во весь голос Мишутка и в этот самый момент споткнулся о банку сгущёнки и полетел куда-то в майское болото над крошечными серебряными иголочками.

Пока он подлетал к болотному берегу, с болотного дна под действием сложных процессов газообразования начал медленно всплывать затонувший здесь в сорок первом фашистский танк. Поэтому когда Мишутка упал в болото и принялся судорожно отплёвываться, в том самом месте, где оказались его нервные меджвежьи губы появилась башня всплывшей «Пантеры», и так уж само собой вышло, что он нечаянно поцеловал зеркальную немецкую свастику. Тяпа захохотала так, что невольно пукнула. «Пантера» же медленно повалилась на бок, и в самом центре её абсолютно гладкого днища сначала набух ржавый пузырь, потом лопнул, и на его месте образовалась маленькая дырочка, которая уже в следующий миг начала стремительно расширяться.

Через минуту всё было кончено. За это время дырочка выросла до размеров огромной бесформенной бреши, в которой Мишутке даже удалось разглядеть позеленевшие от сырости черепа погибших фрицев, однако в образовавшуюся дыру немедленно хлынула вода, и «Пантера», едва всплыв, снова погрузилась на дно болота. Теперь уже навсегда.

«Вот видишь, — сказала Тяпа, — искреннее чувство всегда отыщет себе лазейку! И нет такого непонимания, в стене которого не могла бы пробить брешь Любовь!»

«Ага!» — смекнул Парасолька, которому наконец удалось покинуть банку из под полтавской сгущёнки в образе лесного клопа.

«Пригласить всё-таки Гитлера или тогда уже завтра?» — спросил себя Пиночет и посмотрел для очистки совести на часы. В принципе, рабочий день со всей очевидностью подходил к концу. Задержка на службе грозила внутрисемейным конфликтом, поскольку он мог не успеть купить тыквенных семечек для своей супруги, а его благоверная фрау Амалия терпеть не могла невыполненных обещаний. «Если мужчина не держит слово, — любила она повторять их сыну Фридриху, — он не мужчина, а какое-то неизвестное современной науке существо. Например, Чебурашка. А я, как ты знаешь, мой дорогой, — говорила она уже своему мужу наедине, — не сплю с Чебурашками! Конечно, большие нелепые уши тоже можно считать достоинством, но какой от них прок в постеле? Разве что, приложив их к моей вульве, можно услышать музыку сфер, но, видишь ли, милый, я не героиня Толстого, и от секса я привыкла получать удовольствие! Да и вообще, я предпочитаю слушать музыку, а не исполнять. Короче говоря, не можешь выполнить своего обещанья — не обещай!» «Действильно, лучше б не обещал! Кто за язык тянул?» — думал Пиночет, приподнимая рукав своего оранжевого мундира. До конца рабочего дня оставалось ещё полчаса. «Пожалуй, успею!» — решил он и нажал кнопку звонка.

Гитлер пришёл к нему в штатском.

— Интересное кино! — возмутился про себя Пиночет, а вслух спросил следующее, — В первую очередь, мне бы хотелось услышать, почему Вы уже переодели мундир? Да будет Вам известно, любезный, что до конца рабочего дня ещё двадцать четыре минуты!

— Прошу меня извинить, но ровно десять минут назад мне позвонила супруга и сообщила, что ровно в 15.00 по радио объявили учебный перевод времени. Вам об этом ничего неизвестно? — вежливо осведомился Гитлер.

— Мне-то как раз известно. Неизвестно мне только одно: как это так выходит, что мне это известно, а Директор Разведки узнаёт об этом от жены, да и то с опозданием. И ещё мне хотелось бы знать, во сколько мне обойдётся установка таких ворот, в каковые бы это недоразумение пролезло настолько свободно, чтобы не вызывать у меня, достаточно терпеливого человека, бешеного раздражения, а?

— Бэ… — подумал Директор Разведки, а вслух вторично принёс извинения. Пиночет взял ручку и, прикинув, видно ли Гитлеру, что конкретно он пишет, состроил сосредоточенное лицо и принялся рисовать похабщину. Минуты две он молча периодически вскидывал как бы в творческом озарении голову и, будто лизнув своей вдохновенной мыслью клитор незримой Музы, снова принимался ожесточённо царапать бумагу.

— Да будет вам известно, — начал он, продолжая изображать из себя человека, именно в данный момент крайне занятого решением судьбы мира, — что сейчас 16 часов 48 минут. Учебный перевод времени действительно был объявлен, но сроком лишь на один астрономический час — на то он и учебный! Поэтому-то сейчас именно 16 часов (он посмотрел на циферблат) 49 минут, как, впрочем, и час назад. Таким образом, Вы напрасно поторопились. Я Вас слушаю.

— Всё реализуется в рамках намеченного! — глупо улыбаясь, ответил Гитлер. — Чингачгук и его люди куплены. А в данный момент доктор Лебедев со всеми его покупочками пролетает Польшу в околоземном пространстве Краковского воеводства.

— Что с Фортуной?

— Агент Фортуна в образе пластмассового пупса, он же — «голыш», поступила в продажу в игрушечном отделе Марьинского Мосторга вчера, 8-го февраля 1979-го года. Завтра Ольга Лебедева купит её для своего сына Ивана после того, как он попросит её об этом в четвёртый раз. Вероятность — 94 %, уровень энтропии — 363 °.

Пиночет неожиданно расплылся в благожелательной улыбке и сказал:

— Когда ждёте её возвращения? Надо бы поощрить девочку. На вагину она вполне наработала. Не знаю, конечно, как насчёт каучука, но полиэтиленовую заслужила вполне. Как вы думаете, Гитлер?

— Возвращение запланировано на завтра, 11-е мая, но… есть некоторые проблемы. Я думаю, Вам уже доложили.

— Что такое? Ну не любите ж Муму!

— Дело в том, что ночью в кабинете у Эйлера, где Фортуну ожидало её настоящее тело, случился… пожар.

Пиночет на мгновение побледнел, но немедленно овладел собой. В конце концов, любая из катаклизменных неожиданностей стимулирует деловитую озабоченность, что, в свою очередь, развивает мышление.

— Какие приняты меры?

— В настоящий момент ведутся интенсивные поиски донора тела. Ведь её собственное сгорело дотла. Мы провели 34 доверительные беседы с нашими самыми красивыми молодыми сотрудницами, но пока ни с одной из них по-хорошему договориться не удаётся. Всех гипотетических доноров смущает одно: утрата собственной души, что в том случае действительно неизбежно.

— Гм-гм, — пожевал свой язык Пиночет, — вот видите, Гитлер, у Вас проблемы в волейбол друг другом играют, а Вы уже домой собрались, мундир переодели. А ведь надо спешить — спешить проявлять рвение к работе, исправлять свои ошибки, пока они не переросли в крупные карьерные неприятности.

— Я делаю всё, что в моих силах, товарищ Пиночет, — начал оправдываться Гитлер, — и к вечеру мы эту проблему решим! В конце концов, душой добровольного донора можно одухотворить и Центральный парк или, к примеру, водопровод.

— Мне нравится ход Ваших мыслей. Распоряжение же моё таково: поскольку в отчётный период Фортуна проявила себя человеком беззаветно преданным нашему общему делу, пришло время её поощрить, тем более, учитывая последние обстоятельства. Короче говоря, её новое тело должно быть уже с вагиной! Это приказ!

— Но у нашем управлении нет никого до тридцати лет и с вагиной, — развёл руками Гитлер.

— Значит надо исключить возрастной критерий из списка необходимых параметров. В конце концов, подумайте сами, что лучше — стерильная молодость или грязная зрелость? Впрочем, извините меня. Ведь откуда Вам ещё знать? Кстати, я думаю, что после взятия Марьиной Рощи мы можем вернуться к разговору о вагинофикации вашей супруги.

Гитлер скромно и потуплено улыбнулся, тем самым выражая свою благодарность.

— В качестве донора тела я рекомендую Вам, Гитлер, э-э… фрау Марту! Конечно, её тело постарше того, что принадлежало Фортуне прежде; конечно, соски могли бы торчать позадорнее, но в целом, она весьма симпатичная девочка, а ножки у неё будут даже и постройнее. Как Вы считаете?

Не то, чтоб Гитлера смутил этот вопрос, но кивнул он в некотором покраснении внешних щёк.

— В принципе, в качестве компенсации Вы можете предложить ей стать душою моих штанов. И вообще, поручите-ка переговоры Эйлеру. В конце концов, это его проблема. Он ведь у нас чародей — так пусть и очарует её! Донесите, кстати, до его понимания, что если он не договорится с фрау Мартой, договариваться об этом ему придётся уже с собственной женой. Уж не знаю, помогут ли ему его сверхъестественные способности, но, в противном случае, мы его расстреляем. А теперь идите!

И Гитлер ушёл. Пиночет поковырял немного ногтем правого указательного пальца в верхних зубах, затем свернул из своей похабщины самолётик, запустил его прямо в центр огромной, во всю стену, карты Ящика с Игрушками Вани Лебедева, потом встал, вышел из-за стола, подобрал самолётик, порвал, выбросил и засобирался домой.

Массивные электронные часы с едко-зелёными циферками, висящие под портретом товарища Барби, как и час назад, показывали 16.55 — затем 16.56, 57, 58. В 16. 59 Пиночет погасил свет, вышел из кабинета и запер дверь. Он успевал.

Ровно через тридцать четыре минуты он уже стоял у порога собственного дома с семечками наперевес.

— Здравствуй, дорогая! — сказал он и победоносно протянул своей фрау кулёк.

— Ой! Принёс?! Ты мой самый лучший, самый умный, самый сильный и самый мужественный! — воскликнула Амалия и трогательно распушила реснички. — А они тыквенные? — в шутку нахмурилась она.

— Это самые тыквенные в мире семечки тыквы, которые когда-либо вызревали… м-м-м… в ней! — уверил жену Пиночет.

«В принципе, беспокоит меня лишь одно, — начал писать Мишутка, всё-таки убеждённый Тяпою в том, что ему стоит попробовать стать писателем — почему если в метро мы встречаемся с кем-то взглядами, но не отводим глаза первыми — это со стопроцентной вероятностью означает, что на нас посмотрят снова?»

Медвежонок немного погрыз карандаш и продолжил: «По всей видимости, этот вопрос, со всей очевидностью, является лишь одним из бесчисленных отражений другого: зачем мы здесь?» Его пасть снова непроизвольно открылась и столь же непроизвольно он снова сунул в неё карандаш, не в силах противиться набежавшим к нему в мозг размышлениям, насколько его плюшевая Муза действительно требовала три секунды назад непременного сосуществования в одном предложении какой-то там всего лишь видимости (хотя и «всей») и такового же качественного свойства «очевидности».

Когда эти размышления его утомили, в его квартире зазвонил телефон. На сей раз он точно знал, что это звонит Тяпа, но решил подумать, что это не она. Поэтому-то когда он поднял трубку и услышал её голос, выяснилось, что он был неправ.

— Ну и таки что мы будем с этим делать? — спросила Мишутку его любимая обезьянка. «Зачем ты спрашиваешь об этом меня?» — подумал он, но вслух спросил так:

— Не думаю, что об этом надо знать всем.

— Кого ты имеешь в виду в первую очередь?

(«Господи, как же они надоели со своей непосредственностью, проистекающей от одной лишь лености мысли, сколь бы трогательно это не выглядело! С другой стороны, мы не умеем рожать, конечно».)

— Угадай с трёх раз! — предложил он.

— Ты о Ване? — попыталась уточнить Тяпа.

— Хотя бы. — ответил Мишутка, подумав, «почему бы, в самом деле, и не о Ване?»

— А Парасолька? — всё не успокаивалась обезьянка.

— Парасольке, в принципе, надо сказать, но мне кажется, будет лучше, если это сделаешь ты.

— Но я же с ним почти не общаюсь.

— Именно поэтому в этом есть смысл! — нашёлся Мишутка.

— Когда в гости придёшь? — сменила вдруг тему Тяпа.

Близилось лето. Приближалось и время переезда на дачу, где нет асфальта, где придётся жить в дурацком деревянном домишке, справлять нужду в белый эмалированный горшок, но зато можно будет гулять целыми днями, совсем не заниматься музыкой и, что самое замечательное, — ходить с мамой на пляж, где девочки не носят обуви и ходят в купальных костюмах! Под девочками, разумеется, Ваня подразумевал существ женского пола ну уж никак не моложе лет четырнадцати. У большинства барышень младше этого возраста, как правило, не было так называемых сисек и вообще, они мало чем отличались от мальчиков.

В женщинах же Ваню привлекали две вещи: во-первых, они были совсем другими, чем мужчины, а во-вторых, то, что он мечтал с ними проделать, было категорически невозможно. Вплоть до самого подросткового возраста он будет убеждён в абсолютной порочности своих желаний и помыслов, и только годам к двенадцати всплывёт отвратительная, но спасительная для Вани правда. Выяснится, что мало того, что этого хотят все, так это ещё и очень даже можно совершать в реальности и, что самое поразительное, открывшееся, впрочем, ещё лет через десять, что и женщины относятся к этому с пониманием, а многие из них только о том и мечтают. Но всё это ещё только предстояло узнать.

Сейчас же, доступного максимума удовольствия Ваня достигал лишь на пляже, поскольку даже мастурбация пока оставалась для него книгой за семью печатями.

Обычно он лежал на песке рядом с Ольгой Васильевной и разглядывал ножки окрестных дамочек. В первое же лето своих наблюдений он сделал вывод, что пятки бывают двух видов: с доминантой розового или жёлто-рыжего цвета. Конечно, в чистом виде, ни тот, ни другой тип не встречаются в жизни, но в любом случае, цвет пяточной кожи любой отдельно рассматриваемой девочки тяготеет к одному из двух. По этом признаку тётя Наташа и Ванина двоюродная сестра Анжелика были прямыми противоположностями. У тёти Наташи пяточки были розовенькие, у Анжелики — другие.

Анжелику Ване хотелось беречь, защищать от всех мыслимых и немыслимых опасностей и, чем чёрт не шутит, когда-нибудь и жениться на ней! Насколько он слышал, ещё в прошлом веке между двоюродными братьями и сёстрами это допускалось. Разница в возрасте его не смущала. Подумаешь, какие-то 12 лет! Когда ему будет 18 и, наконец, можно станет жениться, ей будет всего 30, а рубежом, за которым женщина становится бабушкой Ваня почему-то считал тогда 50. Таким образом, впереди у них будет ещё двадцать лет счастливого супружества!

В его предморфейных грёзах, Анжелика вечно оказывалась невинной жертвой, пленницей, бедной крошкой, которую он со знанием дела вытаскивал из самых трудных ситуаций: спасал из неприступных башен, вырывал из грязных лап этих похотливых животных «пьяных», врачевал её раны, разубеждал в нелицеприятных прогнозах и, одним словом, был мужчиной.

Совершенно противоположным образом обстояло у Вани дело с тётей Наташей. В своих детских мечтах он, напротив, заточал её в неприступные башни, приковывал цепями к стене, стегал её нагайкой по восхитительно круглой и белой попке и всем своим видом показывал, где ж это, однако, зимуют раки. Конечно, в тех же его фантазиях тётя Наташа была во всём виновата сама. То она что-то не так сказала, то не так посмотрела, то не увидела в нём того, что, с его точки зрения, неоправданно находила в других — одним словом, она была достаточно неправа, чтобы даже такой добрый и отзывчивый мальчик, как Ваня, имел полное моральное право обходиться с ней, как с последней сукой.

Были ли её ножки стройней, чем у Анжелики? Играло ли роль то, что Наташа приходилась ему тётей, а не сестрой? Или, может быть, дело было в том, что Анжелика, в отличие от Наташи, знала, как расшифровывалась аббревиатура «ППШ», а Наташа уж несколько раз позволила себе сказать в присутствии Вани, хоть и не ему лично, что самое главное в этом мире — Женщина, и когда, мол, в детстве ей попадались в телевизоре фильмы, где более пяти минут Женщины не было в кадре, она переключала на другую программу — неизвестно. Но, так или иначе, Анжелику хотелось спасать, а Наташу — наказывать. И ничего поделать с этим было нельзя — как говорится, сердцу не прикажешь!

Иногда, впрочем, Ване приходила в голову спасительная для него мысль, что, возможно, родной брат Анжелики Антон тоже не прочь, как выражались развязные белобандиты в советских боевиках про Гражданскую войну, «поразвлечься» с Наташей, а может, именно Наташу ему, напротив, хотелось оберегать и спасать, если не уберёг, а Анжелику — заточать в неприступные крепости. Однако кто-то внутри Вани, очень вероятно, что Бог, упрямо отказывал ему во спасении и всё, казалось, убеждало его в обратном: таких грязных помыслов в отношении девочек не было больше ни у одного мальчика на земле! С другой стороны, Антон действительно очень любил связывать Ване руки, и в этом, конечно же, был, ощущаемый им, как непристойный, аспект…

В ту пятницу на улице было пасмурно и чуть не туманно. Утренняя прогулка в детском саду сразу началась с неприятностей: в ходе невинной игры в запретную «кучу-малу» в самом основании оной как-то внезапно оказался Ваня. Другие малыши не замедлили навалиться сверху и кто-то из них, кажется, Серёжа Селезнёв, поддавшись всеобщему ажиотажу, как бы случайно двинул ему ботинком по голове. Куча-то постепенно сама собой рассосалась, но Ванина голова чуть не впервые в жизни недвусмысленно заболела.

Сначала она просто тихо заныла, но к началу тихого часа разошлась не на шутку. Сперва Ваня, как это будет ему свойственно в течении всей последующей жизни, пытался привыкнуть к новому для себя состоянию и молча ворочался с боку на бок, но боль не утихала, и к тому моменту, когда в спальню вошла воспитательница Анна Аркадьевна, чтобы выяснить, не являются ли причиной мечтаний юного Лебедева банальные занятия допубертатным онанизмом, он уже тихо и монотонно выл. Нет, это был не онанизм. До овладения этой спасительной техникой борьбы с суровой действительностью Ване оставалось ещё три года.

Лебедев, ну что там опять с тобой такое! — спросила Анна Аркадьевна, изо всех сил стараясь придать тону своего голоса участливый вид.

— Анна Аркадьевна, у меня с головой что-то… — робко пожаловался Ваня.

— С головой что-то! — передразнила Анна Аркадьевна. — Что же это у тебя с головой-то случилось? Болит что ли?

— Я не знаю… — пожал плечами Ваня, и это была правда. Поскольку никогда прежде голова у него не болела, он не был уверен, можно ли назвать то, что он чувствует, болью или это опять-таки всё пустяки. Ведь и правда, мало ли кто и по какому поводу ворочается с боку на бок, да ещё и в тихий час, мешая своим товарищам спать, а воспитательницам трещать по телефону со своими ухажёрами.

— Дёргает или ноет? — поинтересовалась Анна Аркадьевна и, не дожидаясь ответа, сказала, — Подожди, я сейчас вернусь.

Вернулась она только через полчаса и уже в сопровождении Ваниной мамы, которой немедленно позвонила. Ваня быстро оделся, и они пошли домой. Остальные же малыши продолжали мирно сопеть.

Не успели они переступить порога квартиры, как голова воистину прошла. Также немедленно выяснилось, что с минуты на минуту в гости приедет дядя Валера с Антоном и Анжеликой.

И действительно, уже через десять минут материализовавшийся в их квартире дядя Валера заподозрил Ванину голову в сотрясении мозга, а Антон показал ему свой новый пластмассовый пистолет и украдкой погрозил кулаком. Анжелика же, одетая в короткую клетчатую юбку совершенно явно вошла в стадию похотливой и первой молодости. В глазах у неё появилась романтическая на-всё-готовность, а две аппетитные, вероятно упругие, грудки стояли под блузой, словно корни вожделеющих жеребцов. Ваня немедленно это заметил и внутренне оценил, хоть и, конечно, в других словах.

«Папыч, — сказала вдруг девушка дяде Валере, — ну ты подарок-то дарить собираешься?».

И дядя Валера, театрально схватившись за голову, убежал в прихожую.

«Вот, Ванюшка, это я тебе привёз!» — признался он, вернувшись, и протянул Ване самый заурядный целлофановый пакет, в котором лежали… резиновые индейцы. Самые настоящие! Из самого настоящего ГДР! Самые настоящие немецкие резиновые индейцы, каких больше нет, да и не может быть ни у кого!

Ваня поцеловал дядю Валеру в небритую щёку и принялся разрывать пакет. О таком подарке он и мечтать не мог, и только поэтому всё и получилось на самом деле. Но вдруг раздался звонок в дверь. Это вернулась из института Наташа.

«Что, всё балуют тебя?» — со странной укоризной осведомилась она с порога у Вани. Он не нашёл, что ответить…

Рассосались внезапные гости уже поздним вечером, и практически сразу после их ухода Ване велели ложиться спать.

Ольга Васильевна поцеловала сына в лобик, погасила свет и ушла на кухню, скандалить уже со своей мамой, Марией Анатольевной, и с поддакивающей ей от нечего делать Наташей. Когда она поддакнула в третий раз, что по мнению Вани было совершенно нечестно, ему вспомнилась её столь же неуместная сегодняшняя укоризна, с которой она поинтересовалась сегодня почему-то именно у него, ребёнка малого, почему это его всё балуют и балуют.

Нет, конечно, Наташу можно было понять: ведь ей бы хотелось, чтобы все баловали, то есть продолжали баловать, не шестилетнего Ваню, а её, здоровую половозрелую корову. Это он понял ещё тогда, когда они в присутствии Марии Анатольевны не поделили нижнюю вафлю от торта «Арахис». Бабушка решила тяжбу, естественно, в пользу внука, а дочь пристыдила, после чего Наташа, как говорится, полушутя-полусерьёзно пожелала Ване подавиться. Ваня, конечно, не подавился, но слёзы сдержал с трудом. Вафлю он съел из принципа.

Обо всём этом мальчик вспомнил в своей кроватке, услышав третий нечестный «поддак» своей тётушки, и немедленно рассказал всё это своему новому резиновому другу, которого назвал Чингачгуком. И вдруг… Сначала он не поверил своим ушам. Однако Чингачгук повторил это снова:

— Да-да, я живой. И, как видишь, неплохо говорю по-русски.

— Повтори! Повтори, что ты сказал! — шёпотом попросил Ваня.

— Холохуп. Я сказал «холохуп». Это и есть то самое волшебное слово, после которого ты сможешь делать с ней всё, что угодно…

Мишутка и Тяпа сидели на полугрязной скамеечке в парке и молчаливо грустили.

— Ну почему именно нам выпало раскрыть тайну государственной важности? Тайну, за которую тот же Парасолька родную мамку бы продал! Как ты думаешь? — прервала наконец молчание Тяпа.

— Неисповедимы… — пробормотал Мишутка будто себе под нос.

— Что неисповедимы? — нетерпеливо переспросила обезьянка и принялась раскачиваться взад-вперёд.

— Да пути эти все. — так же тихо ответил медвежонок и закурил.

— Может нам эту тайну продать, а? — предложила Тяпа. — Вот сам подумай. Мы знаем, а они — нет. При этом нам это знание, как собаке пятая нога, а они б все за него удавились.

— Продать-то, конечно, можно, но тогда уж задорого. — задумчиво произнёс медвежонок.

— Само собой.

— Так задорого, что это бы в корне изменило нашу жизнь. Но готовы ли мы с тобой к таким резким переменам? А тайна-то эта стоит столько, что перемены могут быть только резкими.

— Опять философствуешь? — едко спросила Тяпа и смерила Мишутку уничтожающим взглядом.

— Да нет, вот ты сама подумай! Что ты будешь делать с такой кучей денег?

— Да с какой с такой?

— Да с такой, которую нам за эту тайну государство отвалит!

— Ну не знаю! Я, например, могла бы купить себе замок на острове и управлять с него всеми жизненными процессами в мире.

— Нет, ну столько денег нам, конечно, никто не даст. Хотя бы потому, что столько у них просто нет. Если б у них было столько денег, ГДР вообще можно было бы запретить, и никакие бордовые кнопки, равно как и люки в танках, никого бы не интересовали.

— То есть, ты хочешь просто так что ли им всё рассказать? — перебила его Тяпа.

— Ну-у, — уклончиво загундосил Мишутка, — в какой-то степени, это наш гражданский долг, на минуточку.

— На минуточку там, или на час, на недельку — это я всё и без тебя понимаю, а обо мне ты подумал? О том, что я одна ребёнка воспитываю, в однокомнатной квартире его выращиваю и курю из-за этого только на кухне, и не шесть сигарет в час, как мне бы того хотелось, а максимум две! А ведь я взрослая обезьяна-девочка, и по идее, уже давно имею моральное право поступать так, как мне хочется!

— А ты встань в очередь на улучшение жилищных условий! Проблема-то! — лениво возразил медвежонок.

— Да стою я в такой очереди! Сколько себя помню, стою! Тебе хорошо говорить. Я понимаю. Ты — медведь. Холостой, к тому же! Живёшь в своё удовольствие; на траве не экономишь небось, чтоб железную дорогу сынишке купить!

Мишутка хотел было что-то сказать в своё оправдание, но в последний момент решил смолчать, выпустив вместо этого две густые струйки дыма сквозь свои мохнатые ноздри. На мгновение он почувствовал себя этаким космическим кораблём на старте, который вот-вот оторвётся от земли, оставив далеко внизу всех этих тяп, парасолек, андрюш и скамеечку.

— Ну что молчишь-то? — спросила Тяпа.

— Думаю… — ответил Мишутка, не преминув сделать вид, что загадочно улыбается.

— Ну, и надумал что-нибудь?

— Знаешь что, — вдруг воскликнул он, будто внезапно понял что-то по-настоящему важное, — давай-ка подождём, пока начнётся война! А там, в зависимости от того, как будут развиваться события, посмотрим и ещё подумаем, как продавать, почём и, главное, кому… О, как!

Несколько секунд Тяпа молчала, будто поражённая глубиной его мужского ума. Потом внезапно поцеловала его в губы. «Какой же ты у меня всё-таки умный!» — прошептала она между четвёртым и вторым поцелуем, для чего специально на секунду высвободила язык из его большого властного рта. Так они стали предателями.

«Эйлер, вы меня поняли?» — второй день звучал в ушах экстрасенса вопрос Гитлера. Он ещё спрашивает! Да Эйлер понял Гитлера ещё раньше, чем тот родился на свет! «Поняли!» Да, надо как-то выпутываться. Понял ли он его? Конечно, понял!

Гораздо больше экстрасенса обеспокоила фраза, брошенная Гитлером как бы вскользь уже в момент их прощального рукопожатия. «Ведь мы же с Вами знаем, — сказал он заговорщицки улыбаясь, — если в мире вспыхивают пожары, значит, это кому-то нужно!» Эйлер хотел уже было отдёрнуть руку, полагая, что их разговор закончен, но Директор Разведки удержал её и, более того, мягко провёл большим пальцем по его ладошке. Выдержав паузу, он добавил: «Поэтому, несмотря на то, что Пиночет видит новую Фортуну в теле фрау Марты, я хочу, чтобы Вы поняли, что для меня более предпочтительна кандидатура Вашей супруги фрау Бригитты!».

Обо всём этом и думал экстрасенс Эйлер по дороге к своему особнячку, расположенному в сосновом лесочке в Северном Подберлинье. Нет, конечно, как истинного мага, то обстоятельство, что за его запретное удовольствие придётся расплачиваться совершенно невинному человеку, не смущало его нисколько. Уж кому-кому, а ему-то было известно, что Смерть, равно как и Жизнь, являются всего лишь грамотно поставленными трюками в кукольном театре Вселенной, и потому страдания и удовольствия не имеют никакого значения, а справедливость, как таковая, — это то же, что адаптированное для школьников издание Франсуа Рабле, то есть максимально упрощённая картина мира, оригинальный вариант коей доступен лишь для понимания экстрасенсов.

И тем не менее, что-то его глодало. Какой-то такой сиреневый червячок. Ведь для того, чтобы Бригитта поняла, почему это ей так необходимо стать душою штанов Пиночета, а своё ещё, в сущности, молодое тело отдать какой-то Фортуне, ей пришлось бы это вполне объяснить, для чего потребовалась бы жёсткая система таких аргументов, которые бы выглядели таковыми именно в её глазах! Да, конечно, можно было бы активизировать столь развитое в ней жертвенное начало, но… Но… для этого необходимо было бы настолько вдохновенно с ней переспать, насколько он был способен лишь на первом свидании. Эх, как жаль, что он спалил свой кабинет! Ведь если б машина времени не сгорела вместе с прежним телом Фортуны, он мог бы вернуться в тот самый день их первого, ещё добрачного, соития и запрограммировать Бригитту на то, что через несколько лет ей придётся спасти репутацию своего супруга ценой собственной жизни. А теперь — нет. Поздно! К обеду хороша ложка! Здесь помогает только энергия первого соития! Стоп! А что, если…

Эйлер остановил машину, сделал три глубоких вдоха и выдоха и… набрал номер фрау Марты.

— Да. — сказала Марта.

— Я же тебе сто раз говорила, — начала отчитывать Ваню бабушка, — не рой ямы! Плохая примета! Ищи свою куклу! Куда ты её задевал? Ищи теперь!

— Я ищу, — оправдывался Ваня, чуть не плача, — Я её уже полчаса ищу! Её снегом завалило!

И он снова запустил руку по плечо в узкую лунку, вырытую им в огромном сугробе пластмассовым красным совком.

— А зачем ты пупса-то туда положил? — возмущалась Мария Анатольевна.

— Я не знаю! Я играл, что она спелеолог!

— Кто?

— Исследователь пещер. Я нечаянно! Я нечаянно рукой на край наступил, и её снегом завалило! И теперь никак найти не могу!

— Её немедленно надо найти! Сколько раз я тебе говорила, бестолочь ты этакая, не рой ямы!

— Бабушка, ну я не хотел! Я уже всё обыскал! Она как сквозь землю провалилась! Я не знаю, куда она могла деться! А что за примета?

— Не хочу я тебе этого говорить! Плохая примета и всё!

— Ну, бабушка, ну, пожалуйста!

— Плохо это! Умереть кто-нибудь может! Что это вообще за игры такие — в похороны? Тебе других игр мало?

— Я не играл в похороны! — оправдывался Ваня, продолжая рыться в своей ямке в поисках куклы. — Я играл, что она спелеолог.

— Спелеолог… — передразнила бабушка. — Хватит! Пойдём домой! Уже обедать пора. Бестолочь ты этакая!

— Можно я ещё поищу?

— Пойдём! Уже и так штаны все мокрые! Весь в снегу извалялся!

— Бабушка, но я не хотел!

— Я говорила тебе, не рой ямы?

— Говорила. А может ещё ничего не будет? Я же ведь не хотел.

— Пойдём. Не делай так никогда больше!

Этот досадный эпизод произошёл минувшей зимой, где-то в конце февраля. Ване было ужасно жалко пупса. Мама купила ему эту куклу всего две недели назад, и он даже не успел ещё с ней наиграться.

Пупс, он же — голыш, был совсем непохож на женщину, в отличие от Симы или Алёнки. Поэтому-то, даже несмотря на то, что ему в принципе не полагалось одежды, Ване и в голову не приходило использовать его как-то иначе, чем в качестве спелеолога или космонавта. Да и как ещё можно использовать тех, чья нагота оставляет нас равнодушными?

Однако эта безотчётно неприятная история надолго засела у Вани в голове, и он действительно не на шутку перепугался, что кто-нибудь теперь может из-за него умереть. То есть только из-за того, что он случайно наступил рукой на край ямы, что привело к снежному завалу, под которым и сгинул несчастный «голыш».

Сегодня, когда его отводил в сад дядя Володя, накануне рассказавший ему об утраченном секрете изготовления древнерусских кольчуг, после чего Ваня увидел сон, в котором они объехали чуть не весь мир на танке, он снова вспомнил о так нелепо погибшем пупсе. С тех пор уже давно растаял снег, и Ваня даже попросил бабушку как-то сводить его на то место, где некогда был сугроб, поглотивший «голыша», но они, конечно же, ничего не нашли, будто он растаял вместе со снегом.

Внимательно слушая дядя-Володин адаптированный пересказ романа Обручева «Плутония», Ваня вдруг подумал, что пупс тоже ведь мог или могла (он так и не решил мальчиком тот был или девочкой) попасть в какой-то другой мир, раз уж он так таинственно исчез. А значит, пройдя через кучу испытаний и пережив множество увлекательных приключений, «голыш» может однажды вернуться.

Вернуться он может, например, на том самом фанерном «МИГе», стоящем на детской площадке у них в саду. Ведь ни для кого не секрет, что когда всех малышей по вечерам разбирают родители, у игрушечных самолётов, пожарных машин и морских катеров начинается совсем другая, настоящая, жизнь. Так же и все домашние игрушки оживают, когда дети уходят в сад, и снова замирают, когда дети возвращаются домой.

Поэтому Ване казалось вполне логичным, что пупса где-то на днях наверняка можно будет обнаружить в носовой части фанерного «МИГа». Он поделился своими соображениями с дядей Володей, и тот горячо его поддержал. Более того, он немедленно так расписал достоинства «МИГа», что у мальчика не осталось никаких сомнений, что уж такой самолёт не подкачает даже в самом-пресамом другом мире, который только в мире же может существовать.

Однако, вопреки ожиданиям, в тот день пупс не вернулся. Зато Серёжка Селезнёв нечаянно ударил Ваню по голове ногой. И в тот же вечер дядя Валера подарил ему индейцев, которых специально купил для него в самОм ГДР.

Волосы Марты ласкал тёплый весенний сквозняк. Ресницы девушки бесшумно хлопали друг об друга, будто тайно аплодировали её беспокойным мыслям, а в её правой руке хаотично пульсировал член спящего экстрасенса.

«Какой он смешной!» — подумала Марта, глядя на его неподвижное, словно у трупа, лицо. «Хороший такой! В меру запутанный мальчик. Что же это он натворил, глупый, что теперь только я могу это исправить? Впрочем, я — женщина!» — тихо думалось ей.

Спать не хотелось. Курить тоже. Зато неожиданно захотелось писать, за что она была благодарна Богу ровно настолько, насколько может быть ему благодарен любой мучимый пограничной бессонной бессмыслицей человек в том случае, когда предвечный даёт ему повод занять себя чем-либо насущным.

После посещения уборной Марта всё же завернула на кухню, взяла сигарету и неторопливо выкурила её, высунувшись по пояс в окошко. Затем вернулась в спальню и снова легла рядом с Эйлером. Сотым чувством она поняла, что спит, когда догадалась, что это вовсе не ветер ласкает её левый сосок, а бесприютная душа Хелен.

— Здравствуй, сестричка… — прошептала Фортуна.

— Да. — молча кивнула Марта.

— Ты не бойся меня. Это всё ненадолго.

— Как ненадолго? — удивилась Марта.

— Как и всё остальное. Ты сама посуди, разве в этом мире что-то бывает надолго?

— Я… Я не знаю. — честно призналась Марта.

— Тогда просто верь мне. — попросила незримая Хелен и спустилась своей ласкою ниже.

— Что ты со мной делаешь? Ещё немного, и мне покажется, что я люблю тебя больше жизни! Но вдруг это будет моей ошибкой?

— Любовь никогда не ошибается! — твёрдым шёпотом сказала ей Хелен и коснулась своим тёплым весенним ветром клитора Марты, — Я люблю тебя! — прошептала она. И в этот миг Марта почувствовала, как где-то далеко-далеко внутри какой-то совершенно незнакомой ей женщины поднимается волна настолько сладкой натуги, в сравнении с которой любой из пережитых ею за всю жизнь оргазмов выглядел не большим удовольствием, чем утоление зуда в носу.

— Я согласна… — проговорила она одними губами.

Когда экстрасенс Эйлер проснулся, а случилось это, чтоб не соврать, в начале седьмого, то, что некогда было фрау Мартой, сказало ему:

— С добрым утром, Лео! У меня есть к тебе две претензии, и обе серьёзные. Во-первых, ты зря съел мой рот. Я думаю, тебе известно, что женщины этого не прощают. И уж конечно, тебе не следовало сжигать моё прежнее тело. Спору нет, вагины у меня раньше не было, и хотя та, что есть у меня теперь, и не первой свежести, я вам очень признательна. Будет повод — непременно опробую!

Эйлер молча хлопал глазами и чтоб не выдать внутреннего волнения, улыбался якобы сальной улыбкой.

— Для того, чтобы донести до тебя смысл второй моей претензии, — продолжала меж тем Алёнка, — мне придётся сперва открыть тебе кое на что глаза.

— Сделай милость, малышка! — попытался пошутить экстрасенс.

— Дело в том, что ты, мой дорогой, не один такой умный. Короче говоря, дома тебя ждёт сюрприз. Во-первых, я приготовила тебе твою любимую мрачную запеканку, а во-вторых… Во-вторых, сам увидишь. Я же, кажется, много раз предупреждала вас, мои умные яйца, я не из тех кукол, что прощают измены.

— Ты? — воскликнул Эйлер. — Я чего-то не понимаю!

— Вот и я об этом, мой милый! — сказало то, что некогда было Мартой.

«Странное дело! — подумал экстрасенс и почесался, — она приготовила мне мрачную запеканку, она не из тех, кто прощает измены! И она даже назвала меня „мои умные яйца“! Так, как называет меня одна лишь Бригитта! Неужели?» И он спросил её об этом прямо.

— Не совсем. — ответила Хелен. — Я — это я, а её я сделала душою своей вагины.

— А она сама? С ней-то что? Да как ты посмела, сучка?!

Алёнка расхохоталась ему в лицо. «Сюр-прииз!» — промурлыкала она столь безукоризненно гадко, как умеют одни лишь стареющие американки.

— Да и потом, что значит она сама? Она — вот! — добавила девушка и раздвинула ноги. Эйлер инстинктивно потянулся к её вульве, но Фортуна снова сомкнула бёдра.

— Мне кажется, тебя пора домой, Лео! — сообщила она. — А я ещё немного посплю. Я, знаешь ли, ужасно устала от всего этого. Всего хорошего!

И с этими словами она перевернулась на другой бок.

А через двадцать минут Эйлер уже отпирал замок собственной входной двери. Картина, представшая его взору как обычно была точь-в-точь такой, как он и предполагал, пока мчался на машине домой. То, что некогда было фрау Бригиттой, превратилось в фарфоровый труп, а в духовом шкафу его дожидалась самая мрачная запеканка, какую ему когда-либо доводилось есть.

Эйлер позвонил в маппет-морг и приступил к трапезе. Когда он съел свой первый завтрак вдовца, у него заболел было зуб мудрости, но его довольно быстро удалось заговорить.

Тут как раз и подъехали трое страусов, сотрудников морга. Они разбили клювами фарфоровую Бригитту, сложили осколки в синий мешок и попросили разрешенья откланяться. Экстрасенс не имел возражений.

«Деструктивные культы, депрессивные культы, экспрессивные культы, эксклюзивные культы. Глупость какая! — думал Мишутка, — Что мне теперь, пойти повеситься что ли, если действительно только я один знаю правду! Я же не виноват, что так получилось! Извините, на всё воля божья!». Подумав подобное, он решил, что это, пожалуй, стоит записать.

Медвежонок поднялся из-за стола, взял заварочный чайник, зашёл в санузел, вылил старую заварку, вернулся на кухню, заварил новую. Пока в жерло тёмно-синего фарфорового чайника, поступал кипяток, Мишуткино внутреннее бормотанье звучало примерно так: «Заварка новая — новая-кленовая — какая же она кленовая? — а вот бы был такой чай из кленовых листьев! — почему обязательно из кленовых? — можно и из дубовых! — дубовый чай! — приходите ко мне на дубовый чай! — а что у вас на первое? — а на первое у нас каша берёзовая! — угощайтесь! — всегда пожалуйста! — а почему бы мне, кстати, Тяпу по субботам не бить? Какая разница, муж я ей или нет? Да и кто тогда её муж? Кто тогда её муж, если не я? А может и вправду жениться на ней? Тогда, правда, Андрюшу придётся усыновлять, а мальчик — не подарок, конечно. Ой, не подарок! Ой, а его тоже буду по субботам бить! Точно! Буду всех по субботам бить! Будут у меня оба орать, святое семейство, кто кого переорёт! А что-то я такое записать только что собирался? А-а, вспомнил! Про то, что только я один знаю правду, и по сравнению с этим, даже не имеет значения, в чём именно она заключается! Потому что в том-то она и состоит, что лишь я один её знаю! Всё-таки это надо записать — забуду!» Он закрыл чайник крышечкой, накрыл его сверху своей бурой пижамой, неведомо как попавшей на кухню, и пошёл в комнату за тетрадкой.

И тут в квартире его раздались два звонка: один в дверь, а другой — телефонный. Голоса обоих звучали слишком уверенно, чтоб не предположить, что и тот и другой принадлежат женщинам. Медвежонок внутренне заметался. Если в дверь звонит Тяпа, то кто тогда притаился в трубке? А если же в телефоне Тяпа, то кто тогда ломится в дверь? В любом случае, если вторая из них — это кто-нибудь интересный, то как бы не выдать им себя самого? А может это не Тяпа? А кто? Может мама? А что ей надо? А вдруг одна из них мама, а другая — Тяпа, то есть всё совершенно неинтересно? Что же сделать сначала? Интересно, можно ли составить мнение о человеке на основании данного теста: что он сделает сначала — подойдёт к телефону или откроет дверь при условии, если звонки раздались одновременно? Кто из них хуже — тот, кто сначала кидается к двери или тот, кто бежит к телефону, как собачонка? Впрочем, собачонками являются и тот и другой.

«Наверное, я плохой» — обречённо подумал Мишутка и снял трубку.

— Ты сделал правильный выбор. Будь благоразумен и дальше! — сказал ему в левое ухо ангельский женский голос и скрылся в коротких гудках.

«Эко! — поднял брови Мишутка, — ни мама, ни Тяпа, ни дать, ни взять!». И пошёл открывать.

— Ты, конечно, знаешь, что я никогда не испытывала к тебе особой симпатии. На мой взгляд, ты не мужчина, а существо, медвежонок ни дать, ни взять, а ведёшь себя так, будто имеешь право на то, на что не имеешь явно! Во всяком случае, на мой женский взгляд, но… — заявила с порога Сима.

— Что «но»? — неестественно, но эффектно улыбнулся Мишутка и мысленно заглянул ей под юбку. В принципе, ему там понравилось.

— Я могу зайти?

— Куда? — опять улыбнулся он и мысленно облизал ей щиколотку.

— Так, ладно. До свидания!

— Как, даже чая не попьёте… дубового? — с деланным возмущением спросил медвежонок и окончательно загородил ей проход.

— Учти, — предупредила Сима, — у тебя будут проблемы! Ведь я всё знаю!

— У всех будут проблемы. — тихо ответил Мишутка. — Ведь все всё знают. — и снова не преминул улыбнуться.

Когда Сима повернулась к нему спиной, он мысленно лизнул её анус. Но она, ничего не заметив, ушла. «А говорит, что всё знает! Интересно! Надо будет на досуге из этого вывод сделать!» — подумал Мишутка и запер дверь.

Он раскрыл наконец свою овальную тетрадь и записал туда следующее: «Если в ближайшие несколько секунд после того, как вы слышите слово „женщина“, у вас в сознании не вспыхивает обобщённый образ её гениталий — вы либо лжец, либо невнимательны к собственным внутренностям, то есть, к себе самому. Но если второе — то всё, что вы говорите по любому из поводов — пыль, а женщины предпочитают непыльных!»

Это случилось так. Ваня снова подхватил лёгкий насморк и был оставлен дома с Наташей. Мама ушла, бабушка ушла, дядя Володя ушёл. Остались мальчик и женщина.

— Ты мне сегодня не мешай! Мне заниматься надо! — сразу заявила Наташа.

— Хорошо, тётя Наташенька, я не буду. А ты мне потом, за обедом, расскажешь про динозавра Васю? — спросил Ваня.

— А с чего ты взял, что я тебя обедом буду кормить? — глупо пошутила было озорница Наташа, но тут же добавила, — ну конечно расскажу. Только до обеда чур мне не мешать!

И действительно ушла заниматься.

Ваня пошёл к себе в комнату, сел на пол, выдвинул из под кровати ящик с игрушками. Он выставил в ряд всех своих новых индейцев во главе с Чингачгуком, а также ковбоев. Их было трое. Самому симпатичному он дал имя Сэмюэль, похуже — соответственно, Джон и Фрэнк. Среди прочего, Фрэнк был интересен тем, что у него было целых два пистолета (если быть точным, два револьвера системы наган, как услышал вчера Ваня в каком-то фильме про Красную Армию), а нижнюю часть его лица закрывала чёрная маска.

На диване сидели Ванины мягкие игрушки, во главе с Мишуткой и Тяпой, и, чуть свысока, присматривались к своим новым соседям. Слово за слово Ваня, как обычно, начал разговаривать за них друг с другом.

— Ну что, ребятушки, вот мы и на месте. Разрешите поздравить вас! — начал он голосом Чингачгука.

— Спасибо, товарищ командир! — «ответил» Сэмюэль.

— Эх, скорей бы уж началось! — «сказал» Фрэнк.

— Куда ты всё торопишься, Фрэнки? — «спросил» его Сэмюэль, который, в отличие от Чингачгука, был с ним в более дружеских отношениях, то есть не омрачаемых игрою в субординацию.

— Ха-ха-ха! — «усмехнулся» Фрэнк. — Я просто слишком хорошо помню о целях нашей, ха-ха, войны!

— И в чём же, по вашему, они состоят? — с иронией в голосе «спросил» Чингачгук.

— Как? Вы шутите, товарищ командир? Проверяете всё? Цель любой войны в овладении женщинами противника!

— Молодец! — похвалил Чингачгук, — Как на экзамене!

— Да его ночью разбуди, бабу рядом положи — вскочит, как прыщ! — влез в разговор Джон.

— Сколько раз я Вам говорил, Джон, учите идиомы! Вам здесь не Германия! Здесь, извините, Марьина Роща! Ошибок она не прощает! Впрочем, судя по всему, в этом вы ещё убедитесь сами.

— Ну и пожалуйста! — буркнул предположительным голосом Джона Ваня. Буркнул, конечно, под нос. Конечно, себе самому.

— Ладно, ребятушки, не вешайте носы! Будут вам женщины! И противников и сторонников. А что, есть уже кто-нибудь на примете?

— Да есть тут одна. — потупился Джон.

— Поделишься грёзами-то? — спросил Сэмюэль.

— Да ходит тут кудрявая такая. Ноги не от ушей, конечно, но щиколотки весьма обаятельны. Специфика русских, видимо. Симой зовут.

— Губа — не дура! — одобрил его выбор Фрэнк. — Это ж Верховного Танкиста жена! А Вы что скажете, товарищ командир?

Чингачгук деловито насупился, медленно сел в позу лотоса, закурил трубку, пристально уставился в небо и только через минуту задумчиво произнёс:

— После меня…

Тут следует особо отметить, что сидящие на диване мягкие игрушки не только не слышали этого разговора, но и не очень хорошо видели своих новых соседей, поскольку диван считался вообще другим микрорайоном Ваниной комнаты, чем Ящик и окружающее его пространство. А так называемые Антресоли и вовсе были соседним городом, откуда два раза в неделю аккуратно прибывали электрички со старыми, зачастую забытыми Ваней, пластмассовыми друзьями.

«Ванька, где моя точилка?» — послышался вдруг рассерженный голос тёти Наташи.

Такого поворота он не ожидал. Что же теперь делать? Ведь ей же не объяснить, что на её точилке самоотверженный пластмассовый пёсик Рекс только вчера улетел на Марс. Конечно, в ином настроении Наташа могла бы это понять (всё-таки как никак именно она подарила астральную жизнь динозавру Васе (астральную — потому что слепил-то его, естественно, её супруг дядя Володя)), но… эх, вариантов нет. Вот если бы это была не её точилка — тогда, конечно, да, само собой и какое угодно участие, а так… а так — нет. Точно нет.

— Ванька, мне нужна моя точилка! Верни немедленно! Я знаю, что это ты взял! — снова закричала Наташа.

— Тётя Наташенька, я не брал!

— А кто ж тогда взял? Что она, улетела? Крыльев у неё нет!

Ну, конечно же, улетела! Как она не поймёт? Улетела на Марс. А крылья, даже если б и были — всё равно бы не помогли! Ведь в космосе нет ни граммулечки воздуха! До Марса можно долететь только на реактивной тяге! На то она и ракета, что в ней реактивный двигатель!

Тем временем из Наташиной комнаты послышался лязг отодвигаемого стула. Не иначе как юная тётушка решила разобраться с Ваней непосредственно и вот-вот появится на пороге.

«Я просто не знаю, что я сейчас с тобой сделаю, воришка несчастный!» — донеслось уже из коридора. Она явно направлялась к нему. И не то, чтоб он боялся её, нет, Наташа, в принципе, была добрая, красивая и с ней, как правило, было интересно (так, например, мамы Ваня боялся гораздо больше и, конечно, не без оснований), но почему-то именно теперь ему вдруг стало ужасно не по себе из-за всей этой дурацкой истории с точилкой. И зачем она только ей понадобилась! Можно подумать, у неё нет другой! Или ей тоже нравилось, что та была в форме ракеты? Так чему тогда она удивляется? Ведь если у предмета такая форма, то понятное дело, рано или поздно он улетит! Конечно, не обязательно на Марс, как случилось на этот раз, но уж на Луну-то как пить дать!

Ваня как сидел на коленках, так на них и попятился и тут же «нечаянно» наступил рукой на Чингачгука. В то же мгновение, когда он вспомнил заветное слово, на пороге их с Ольгой Васильевной комнаты появилась тётя Наташа.

«Холохуп!» — воскликнул мальчик и замер в ожидании.

Нет, ну конечно, всё это чепуха. Ему тогда просто всё показалось. Так же, как и в тот раз, когда у них гостила дядя-Валерина собака Урсула, однажды, поздним вечером, сказавшая ему требовательным шёпотом: «Спи!».

«Что „холохуп“, бессмысленное создание?» — усмехаясь, спросила приближающаяся Наташа и вдруг…

Сначала исчезло лицо. Её клетчатая юбка и чёрная блузка какие-то доли секунды ещё сохраняли формы своей хозяйки, но в тот же миг рухнули на пол, превратившись в бесформенную кучу одежды. С одной стороны, Наташиной одежде к этому было не привыкать — во время медового месяца с ней часто такое случалось, но чтоб по такому поводу!

Ваня не верил своим глазам. Он сидел неподвижно и только испуганно хлопал ими друг об друга. Тут внутри кучи что-то зашевелилось, и мальчик, наконец справившись с оцепенением, подполз поближе. В этот момент край кучи приподнялся и оттуда выскочила абсолютно голая, очень маленькая тётя Наташа. Девушка метнулась было в сторону двери, но Ваня инстинктивно отбросил её ногой, словно мышь, и защёлкнул собачку.

Наташа действительно была похожа на мышь, пойманную в западню. В отчаянии она забежала под кровать своей старшей сестры и спряталась за деревянной ножкой возле самого плинтуса.

Ваня пододвинул стул к секретеру, достал фонарик, включил его и принялся хлестать подкроватную тьму жирными жилами карманного света. Сердце Наташи замерло. Это была уже не игра. Теперь она готова была ему простить и точилку и пропавшую на прошлой неделе трёхцветную ручку, но… время оправданий прошло. В хаосе эмоций и мыслей у неё вырвался отчаянный вопль «Господи!», и в тот же миг девушка оказалась в центре светового пятна.

Ваня зажал тётю Наташу в кулаке, вылез из под кровати и просунул свой правый указательный палец ей между ног. Поскольку её нынешний рост не превышал двадцати сантиметров, получилось, что она сидит на нём, как на бревне. Оба молчали.

Свободной рукой ребёнок взял с комода бечёвку, которой ещё только вчера была мирно перевязана коробка с вафельным тортом «Арахис», связал Наташе ноги и руки за спиной, как учил его Антон и… положил её в карман своей красной матроски.

И война началась.

Ещё накануне вечером Судьба подстрелила Валерия Лебедева. Его сын Антон ушёл купаться и не вернулся. Переезд же на дачу был назначен на следующий день.

В районе 20.00 делегация, состоящая из Марии Анатольевны, иллюзорной Наташи и её мужа дяди Володи отправилась на квартиру к дяде Валере, дабы как нельзя более кстати проявить своё неуместное и бесполезное участие. Дядю Валеру они, разумеется, не застали. Он уже второй час нырял в поисках сына в одном из южных прудов Москвы, и поиски эти были, конечно, безрезультатны. На следующее утро договорились с водолазами и те, естественно, помогли. К полудню распухший труп Антона был обнаружен и доставлен на берег.

В районе же девяти утра между Ваней и его мамой состоялся такой разговор:

— Мама, а во сколько мы поедем на дачу? На сколько машина заказана?

— Глупый ты какой! — отвечала Ольга Васильевна. — Неужели ты сам не понимаешь, что мы не можем никуда ехать, пока не станет ясно, что с Антошей!

— А вдруг он утонул? Что же мы теперь, вообще никуда не поедем?

— Типун тебе на язык! Дурак ты какой у меня маленький!

— Я не хотел… — извинился Ваня, как взрослый.

В полдень же стало ясно, что он, к сожалению, оказался прав. Антон утонул. В тот момент, когда это стало окончательно ясно, Ваня отчётливо вспомнил то странное ощущение, тот бессмысленный холод в правой руке, когда несколько месяцев назад, в конце февраля, он шарил на дне снежной ямы в поисках пластмассового пупса, но никак не мог его там обнаружить. «Я же тебе говорила, не рой ямы! Плохо это! Умереть кто-нибудь может! Бестолочь ты этакая!» — снова, спустя три месяца, зазвучал у него в ушах голос бабушки. «Ерунда это всё! — подумал Ваня, — Ребёнок не может быть виноват! А я определённо ребёнок. Я даже в школу ещё не хожу!».

Ровно в час дня появилась бабушкина сестра тётя Аня, работавшая неподалёку от их дома в каком-то «космическом» институте. Уже в дверях искренние слёзы задушили её. «Машенька-а! Машенька-а! Как же Валерочка-то выдержит такое! Гы-ы-ы!» — всхлипывала она в объятьях у Марии Анатольевны. Та, насилу освободившись от «сочувственной» хватки сестры, усадила её за стол и налила чаю. Почему-то в Ванину чашку.

«Мне Петровна, вахтёрша, — не унималась беспокойная тётя Аня, — ну ты её знаешь (это было действительно так — ведь Ванина бабушка тоже работала в „космическом“ институте), сегодня и говорит, вот вы, Анна Анатольевна, в бога-то всё не верите, а ведь это он Вашего Антошеньку-то забрал! Гы-ы-ы!».

В два часа пополудни, когда стало окончательно ясно, что ни на какую дачу в ближайшие несколько дней семья Лебедевых не поедет, в Марьину Рощу вероломно вторглись войска ГДР.

Мишутка и Тяпа сидели на каком-то перроне, а вокруг рвались авиабомбы.

— Ну что ты сидишь, философ хренов?! — истерично возмущалась Тяпа, — Вокруг же бомбы рвутся! Взрыв — это тебе не листок бумаги порвать!

— Это как сказать… — медленно процедил медвежонок, даже не повернувшись в её сторону.

— Ты меня прости, но я устала! — заявила обезьянка.

— От чего? — спросил Мишутка, но не с вызовом, как легко подумать, а спокойно.

— Я устала не понимать, ты медвежонок или осёл?

— Золотая середина… — улыбнулся он. Сразу после этого осколок свежеразорвавшейся бомбы вырвал из его правой лапки только что закуренную сигарету.

— Вот видишь! — с бессмысленным женским злорадством воскликнула Тяпа, — ещё бы немножко, и тебе могло бы оторвать голову!

— Могло бы и тебе… — так же спокойно возразил медвежонок.

— У тебя что, транс, милый? — с переигранной издёвкой выразившейся в неоправданно высокой интонационной амплитуде, осведомилась обезьянка.

«Хуянс» — подумал Мишутка и сказал:

— Малыш, не волнуйся! Поезд скоро приедет.

— И зачем я только с тобой связалась! — воздела руки к безразличным небесам Тяпа.

«Одиночество, — подумал медвежонок, — космическое одиночество…»

— И зачем эта война началась так не вовремя! — снова воскрикнула обезьянка, — Ведь не когда-нибудь, а именно тогда, когда Андрюшу сбагрили в лагерь! Ведь это тебе он мешал, каратаев злокачественный!

— Успокойся, пожалуйста! Своими воплями ты же всё равно ничего не изменишь!

— Конечно! Не ты же его рожал! Не ты же убегал с ним в животике из этой Центральной Африки!

«Охота пуще неволи» — подумал Мишутка и вслух согласился:

— Не я.

— Конечно, не ты. А я вот тебя спрошу, козла безразличного, почему, почему всё так?!

— Вероятно, Богу интересна именно такая коллизия.

— Богу интересна такая кол… — начала передразнивать медвежонка Тяпа, но окончание её реплики заглушил грохот совсем близкого, но всё ещё не смертельного взрыва.

На пятьсот тридцатой доле секунды после него Мишутка подумал «ой, неужели, она ранена!?»; на пятьсот тридцать первой — «слава яйцам! жива!», а на пятьсот тридцать четвёртой — «ну что с обезьяны возьмёшь? обезьяна — она и в Африке обезьяна!».

— Смотри, паровоз-то разбомблен… — изменившимся тоном пролепетала Тяпа.

«Эвакуация отменяется!» — послышалось из репродуктора ещё через две минуты.

Пришлось возвращаться домой.

Пройдёт ещё год и Генеральный Секретарь Понарошкии первоклассник Иван Лебедев напишет об этом трагическом дне стишок:

Тем временем военная машина ГДР остановилась на бензозаправке.

«Здравствуйте, девушка! Пройдёмте-ка с нами!» — сказали бестыжие оккупанты одной из красивых кукол по имени, скажем, Настенька.

Девушка, как водится, весьма обаятельно испугалась и по гражданской привычке предложила было продемонстрировать им свой паспорт.

«Вы нас, верно, с кем-то путаете, дамочка. — ответили ей. — Мы, видите ли, не менты. Мы — потомки фашистов! Впрочем, продемонстрировать Вам придётся многое». И с этими словами они ввели Настеньку в «кабинет».

Там семеро дюжих солдат обступили девушку и, как по команде, принялись поцокивать языками. Настенька, пытаясь обратить всё в шутку, попыталась блядски хихикнуть и спросила, широко улыбнувшись:

— Ну и что я теперь должна делать? Научите меня, добрые гномы!

— Для начала ты должна медленно и красиво раздеться! — сказал наиболее рыжий фашистский потомок.

— Да-да! — подхватил чуть менее рыжий, и глаза его наполнились похотливою поволокой, — А потом ты ляжешь на этот письменный стол и кончишь вот от этой бутылки! — и он извлёк из-за пазухи двухлитровую «кока-колу».

— Если ты не кончишь — мы тебя расстреляем, красотка! — восторженно взвизгнул каштановый немец с поперечной залысиной.

Настенька тяжело вздохнула и постепенно сделала почти всё, что ей приказали. Проблема возникла лишь с тем, чтобы кончить от пластиковой бутылки. Она уже приготовилась к расстрелу, но тут на помощь ей пришёл самый рыжий. Он вставил ей в анус свой голубой резиновый член и тогда, от всепоглощающей жалости к себе, девушка сначала горько заплакала, а потом и вовсе взорвалась небывалым по силе оргазмом.

Потомки фашистов одновременно с ней выпустили пар себе в ладошки, и встали в очередь за истинным коитусом.

Уже ближе к шести утра немец-брюнет связался по рации со штабом и усталым голосом доложил: «Товарищ Паулюс! Четвёртая рота успешно овладела своей первой женщиной безусловного противника! Докладывал лейтенант Зигфрид!».

В это время добротно отлюбленная во все отверстия Настенька уже крепко спала. Она заснула в ту же секунду, когда из неё вышел последний, трёхсот тридцать третий, немецкий резиновый член.

Сначала ей приснился песок, а потом — первобытная свадьба.

«Да-а, не то, чтоб получилось красиво! Война уже началась, а военная тайна по-прежнему открыта лишь мне. Так ведь они нас совсем завоюют, и Парасолька так и не спасёт наш горестный мир! А ведь всего-то и надо — поцеловать свастику! Вот только я это знаю, а он ведь нет! И ведь не скажешь уже об этом — сразу спросит, что ж раньше молчал, а оправданий-то нет. Да, печальственно получилось. Нехорошо. А всё проблема выбора вариантов! ТО есть выходит, что опять Тяпа во всём виновата. И зачем я связался с ней? Секс давно уж не тот, мозг мне компостирует перманентно, а тут ещё и война эта левая, теперь её уж никак не бросить, ибо в беде. В беде же нельзя! Населенье осудит. Да и у самого совесть запаренной репой изо всех щелей лезет. Сквозь кожные поры — и то норовит! Нет, не могу бросить её. Лучше уж сдохнуть! Действительно лучше. Можно даже сказать, предпочтительно. Точно! Положительно, для меня предпочтительно сдохнуть. То есть, так будет лучше. Кому? Да мне же и лучше. Ой, что это я говорю? Так ведь недолго беду накликать! Вот и войну эту тоже кто-то случайно накликал. Ой, а не я ли? Да уж, положительно лучше сдохнуть. То есть, определённо. Определённо. Определённо. Определённо» — думал Мишутка, нежно обнимая свою спящую обезьянку.

Когда в окно спальни странным образом медленно залетел гаубичный снаряд и начал летать по комнате, словно гигантская навозная муха, он как раз почувствовал, что скоро заснёт. Поэтому сперва ему показалось, что это сон. Однако снаряд подлетел прямо к его уху и даже попытался сорвать с них с Тяпой одеяло.

«Ты, б…, сука, нах, — шёпотом закричал Мишутка, — я к тебе обращаюсь! Пошёл на… отсюда! Я дважды повторять не стану!» И он даже погрозил в напряжённой темноте своим косматым плюшевым кулаком. В ответ на это снаряд бесшумно, но едко пукнул и улетел на кухню, где выпорхнул в открытую форточку. А через несколько секунд в некотором отдалении раздался тяжёлый взрыв. Это взлетело на воздух здание Андрюшиного детского сада.

Тяпа открыла свои обезьяньи глазки и беззащитно вскрикнув спросила:

— Мими, что это? Что это было, Мими?

— Спи, спи. Всё хорошо. — успокоил её медвежонок и переместил лапку в обезьянью промежность.

Наташа молча дрожала от страха у Вани под одеялом. Поскольку Наташа была маленькая, а одеяло большое, она чувствовала себя под ним, словно под куполом страшного цирка. Ваня тоже молчал и знай себе медленно водил свои правым указательным пальцем у неё между ног.

Несмотря на то, что его детский пальчик был размером с гимнастическое бревно, Наташа к своему изумлению вдруг поняла, что ей это нравится. А когда Ваня легонько щёлкнул свою тётушку по левой сиське, она и вовсе почувствовала, что ещё немного и к ней подкатит оргазм. Поскольку вагина у тёти Наташи располагалась строго в центре промежности, кожная складка между первой и второй фалангами пальца её племянника, которым он упорно водил у неё между ног, буквально сводила её с ума и будоражила воображение её набухшего животной похотью клитора.

«Ну что, взрослая сучка, вот ты и попалась! — прошептал мальчик и, вспомнив очередное кино про жестокосердых белобандитов, добавил, — Я сейчас на части тебя разорву, моя козочка!» «Своими козочками» величал своих глубоко бесправных жён какой-то доморощенный бай во вчерашнем фильме про установление Советской власти в Средней Азии. В ответ на его слова Наташа тихо застонала от накатившего болезненного удовольствия.

Одна часть её души, души взрослой женщины, ненавидела другую, душу развратной девки без возраста, которая буквально купалась в волнах этого сладкого унижения. «Сучка! Тварь! Сволочь! Скотина! Собака страшная!» — шептал разгорячённый малыш.

— А-а-а… — бесстыже отвечала Наташа и страстно всхлипывала.

— Подползи ближе! — скомандовал Ваня, — Я хочу посмотреть, что у тебя внутри!

Наташа покорно поползла по его огромному детскому животу. Со связанными за спиной руками это было непросто, но мальчик грубо подтолкнул её, и она кубарем покатилась по его груди. Как и все дети, рождённые во вторник, управляемый богом войны Марсом, Ваня обладал довольно покатой грудью.

Какой-то мелкий бесёнок, вселившийся в мальчика, уже начал внутри него вопрошать: «А что, если я откушу ей… голову? Ведь она такая маленькая! Значит и крови будет немного! А чтобы мама не обнаружила на постельном белье даже капельки, её кровь можно и проглотить. В общем, даже и с головой!», но тут в его кровать вступили немецкие войска.

— Женщины в селе есть? — грозно спросили оккупанты.

— Как не быть! — бойко ответил Ваня, самоудивляясь собственной подлой храбрости.

— Подавай нам её сюда! — потребовали потомки фашистов.

— Ну, иди, сука! — подтолкнул мальчик свою тётушку. — Радуйся, дрянь, ты им интересна!

Наташа умоляющим взглядом посмотрела ему прямо в глаза, но племянник был непреклонен.

«Господи, как же всё это странно!» — внутренне воскликнула девушка и пала к ногам близстоящего гедеэровца. Тот уже занёс было ногу в блестящем оранжевом сапоге, чтобы ударить её между ног, но в последний момент послышался голос командира:

— Ницше, не сметь! Ты забыл, для чего мы здесь, на этой неприветливой северной злой земле? Членом, только членом! Никаких сапог!

— Извините, товарищ Обер! — стушевался вихрастый Ницше, — Я думал, она враг.

— Так об том и речь! Привяжите её вон к тому дубу! — велел командир и указал на ножку Ваниной кровати.

Гедеэровцы стали послушно подталкивать Наташу к дубу, то и дело тыкая штыками в её белоснежные ягодицы.

— Да не так, чтоб вас! — снова закричал командир, возмущённый способом привязывания Наташи. — За руки привязывайте! А ноги… ноги ей разведите пошире и зафиксируйте получше, чтоб не дёргалась. Вырываться-то она будет активно, рефлексы там, все дела, — разъяснял он солдатам суть, — Да чтоб вас! Кровь и железо! Выше! Выше ноги ей задерите! Мало шире — надо выше! Шире и выше! Чтобы у неё писька чуть не наизнанку выворачивалась! Во-от, та-ак, хорош!

Абсолютно голая, с широко раздвинутыми и задранными кверху ногами, Наташа беспомощно покачивалась под бордовым вековым дубом в безысходной задумчивости. Она пробовала считать звёзды, чтобы заснуть и перенести весь этот предстоящий ей ужас как бы не наяву, но звёзды в эту ясную ночь, казалось, были заодно с оккупантами и постоянно меняли своё положение. Так что, подсчитать их — было делом заведомо безнадёжным.

Когда все до единого гедеэровцы по паре-тройке раз насладились Наташиной глубиной, их командир повернулся к Ване, до этой минуты, затаив дыхание, наблюдавшим со сладко противным самому себе интересом за изнасилованием собственной тёти, и участливо спросил: «Ну, а что бы ты хотел с ней сделать, малыш?»

Мальчик подошёл к Наташе поближе. Её расхристанная, влажная, лоснящаяся от секрета тёмно-розовая вагина с вытекающими из неё соплями любви раскачивалась прямо перед его любопытным носом. Ваня протянул к ней руку, надавил на скользкий разбухший клитор, широко развёл малые губы и заглянул в дырочку…

Видно было плохо. Мешала вытекающая из тёти Наташи германская сперма. Из глаз девушки катились слёзы раскаяния.

— Я… Я раскаиваюсь — еле слышно прошептала она.

— В чём? В чём ты раскаиваешься, шлюха? — спросил пластмассовый сержантик.

— Я раскаиваюсь в том… в том, что я — женщина! — выдохнула она.

— Вот. — сказал Обер, протягивая Ване планшетку, — Это нужно засунуть туда. — и похлопал Наташу по письке.

— А что это, дядя фашист? — спросил мальчик.

— Я не фашист, я — потомок Фашиста! А это, — и он снова потряс в воздухе планшеткой, — это Книга Судеб, малыш!

Под ясным небом повисла неловкая пауза.

— Ладно, малыш, не будем тебя смущать. Да нам уже и пора. Задержались мы здесь. А ведь нам же ещё завоёвывать твою Родину!

— Да как же я засуну это туда? — вскричал возмущённый Ваня.

— Если ни в ту, ни в другую дырку влазить не будет, сделай между ними разрез! — посоветовал ему на ухо Ницше, и все они побежали дальше завоёвывать Марьину Рощу.

Обер уже начал засыпать в коляске своего командирского мотоцикла, когда до него наконец дозвонился Пиночет.

— Меня интересуют ваши успехи! — прозвучало в фиолетовой трубке вместо приветствия.

— М-м-м-м-ой! — подпрыгнул на кочке Обер.

— Что «ой»? Так вы её сделали? Отвечайте!

— Да, товарищ фельдмаршал, но…

— Что «но»?

— Она… ну, в общем, она не совсем кукла.

— Конкретней!

— Мы… Гм, кажется, мы выебли человека! — выпалил Обер. В трубке послышался скрип обескураженной мысли на том конце провода.

— Гм-гм… Не преувеличивайте! — нашёлся наконец Пиночет.

В конце концов дом Мишутки категорически разбомбило. А поскольку Тяпину конуру оккупанты сравняли с землёй в первый же день войны, на сей раз горе-сожители натурально и окончательно остались без крова. Эвакуация же, как вы знаете из сорок второй главы, была так же успешно отменена, и конца-краю страданиям плюшевых праведников в обозримом будущем не предвиделось.

Первую ночь безрадостной новой жизни обезьянка и медвежонок провели в уцелевшем крыле здания Андрюшиного детского сада, но наутро разбомбило и его. Тогда они перебрались в полуразвалившееся здание Института Личной Ответственности. Там им удалось прожить относительно счастливо целых двое суток, и оное счастье было, хоть и относительным, но достаточно полноценным. Перед их последним соитием в Институте Ответственности Мишутка, по всей видимости, из-за нервного перенапряжения, растрогался до такой степени, что назвал Тяпу своей девочкой. Она же столь обаятельно мурлыкнула ему в ответ обезьяной, что у него мгновенно наступила эрекция. Однако в полдень третьего дня Институт Ответственности постигла та же участь, что предыдущие их пристанища. Мишуткой с его предрасположенностью к мистицизму немедленно овладело предположение, будто это сам Господь Бог кладёт им гедеэровские авиабомбы след в след.

— Да-а, — сказал он как-то практически вслух, — возможно, что это хорошо и не кончится…

— Глупый ты! Ты просто устал. — дежурно предположила Тяпа, чтобы успокоить саму себя, и почти обаятельно улыбнулась.

— Однако, как многие и впрямь полагают, всё, что имеет начало, имеет и свой конец. На исходе второй недели войны их мытарства закончились, и сожители обрели наконец долгожданный покой на городской свалке.

Однажды днём, когда они сладко нежились в куче бумажного мусора, Тяпа, излишне зевнув, разразилась сентенцией:

— Знаешь, милый, — начала она как бы издалека, — у меня есть для тебя нечто посередине…

— Чё? — присвистнул Мишутка в меру своих представлений о том, как следует ломать дурочку.

— Вачё, милый! — парировала обезьянка. — Я говорю, есть у меня нечто среднее между предположением и глубоким интуитивным знанием. То есть, это можно назвать и догадкой, а можно и гениальной догадкой, то есть, истиной!

— Ну?

— Не нукай, милый, не запряг! Просто я бы хотела информировать тебе о том, что я думаю.

— Ну что же, проинформируй. — согласился Мишутка и зашуршал рваными промасленными картонками, устраиваясь поудобней.

— Видишь ли, я не то, чтоб прямо увидела такой сон, нет, этот ворох галлюцинаций, сознанья поток и прочая потусторонняя всячина — всё, всё это роится в моём резервуаре, чтоб не соврать, с рождения самого и…

— Чегой-то это ты, мать, так мудрёно выражаться вдруг стала? — перебил Тяпу медвежонок.

— Знать, время пришло. — тихо и неожиданно медленно ответила она, выдержав короткую паузу.

— Для чего время пришло? — снова прикинулся дурнем её невольный сожитель.

— Время… говорить правду.

Мишутка приподнялся на локтях и кивнул снизу вверх, выражая, таким образом, внимательное ожидание.

— Ты, конечно, слышал, — начала Тяпа, — что когда-то вместо этого гадостного мирка, именуемого суровой реальностью, повсюду был Рай.

— Ну?

— Господи, да что ж ты нукаешь-то всё время? Разве ты не понял, что это меня раздражает?

— Да понял я, понял. Ну?

— Так вот, мир некогда был совсем другим. Совсем-совсем другим, понимаешь?

Мишутка хотел было снова понимающе нукнуть, но в последний момент Господь надоумил его заменить этот «нук» на кивок. (Поскольку он был всесилен, то мог даже это, а не только кидаться бомбами в оных плюшевых горемык.)

— Вот, — продолжала Тяпа, — и главным отличием Рая от Мира было то, что там всё всем всегда было можно. Совсем всё, совсем всем! И никому там ни от чего не становилось никогда больно. И смерть там хотя и была, но совсем иная, чем теперь. Просто… одни предпочитали Жизнь, а другие — Смерть, но всё это было делом вкуса на уровне наших споров о том, с какой стороны разбивать яйцо.

— Угу. — снова кивнул Мишутка.

— Всё было иначе и было это воистину хорошо!

«Ничего себе — „воистину“! Набралась словечек! Совсем девке крышу война свернула!» — подумал про себя медвежонок.

— И всё то, что теперь нельзя с точки зрения морали, тогда было не только можно, но и необходимо, чтобы быть счастливым. И всё это было едино. Адам, например, не знал, где кончается он сам, и где начинается Ева, и оба они не знали, да и даже не было это им интересно, существует ли Древо Познания вовне или же они сами и являются этим Древом, когда, ну, например, занимаются сексом. А потом… ну, я думаю, ты знаешь. Всё изменилось в одну секунду. Всё перевернулось вверх дном или, как иногда говорят, встало с ног на голову. И чувство стыда, которое все немедленно испытали, было связано вовсе не с какой-то идиотской там наготой, а с наготой ЧУЖОЙ, то есть вообще с тем, что всё разделилось на своё и чужое; на то, что внутри и то, что снаружи! За это и стало всем стыдно! Всем тем, кто некогда были единым целым. А самое странное, что произошло — это то, что Мир раскололся на Бога и Человека; на то, чем Бог является и то, что им не является. А причиной всего этого кошмара стало… СОМНЕНИЕ БОГА В САМОМ СЕБЕ! В своём всемогуществе, в своём Я! В первую же секунду после Большого Взрыва родилась вся эта отвратительная глупость со всеми этими Змеями, с Мужчинами, Женщинами; весь этот левый маразм с Добром и Злом — словом, вся эта мерзость, известная нам под видом мировой истории, состоящей из мириада «маленьких» личных историй, каждая из которых есть только путь постижения абсолютной бессмысленности существования как такового! А как же иначе, если сам по себе распад Единства на отдельные составляющие, распад всемогущего Бога на всю эту звёздную лажу — был изначальным бредом! А чего стоит рождение Времени! А?! Я тебя спрашиваю! — и не дожидаясь Мишуткиного ответа, Тяпа снова продолжила сама. — Это ужасно! С тех пор, как родилось Время, и начался этот безысходный кошмар. И пока оно существует, исходу этому кошмару не будет! Это сон без всякой надежды на пробуждение со всей этой бесконечной посадкой деревьев, постройкой домов и непрерывными родами. И тогда уже, чтобы занять это бездарное Время, а каким оно ещё может быть это время, и были созданы Мораль, десять заповедей и прочая нежная чушь. Но… — тут Тяпа, вошедшая в раж, даже вознесла к небу левый указательный перст, — мораль явился в этот мир не как абстрактное служение абстрактному Добру, якобы полагаемому Абсолютной Ценностью, — абсолютных ценностей нет — ты же знаешь, — а как… как… ну, типа, как Кодекс Выживания в этом страшном чудовищном мире. Так, например, трахать чужих жён нехорошо не потому, что это нечеловеколюбиво по отношениям к их мужьям, но лишь потому, что существует опасность получить от них за это по рогам. Красть плохо не потому, что это плохо в принципе, а потому, что если поймают — не поздоровится. Ведь нет людей более нечестных, чем судьи, и они, конечно, не упустят возможности потешить своё самолюбие, наказав «преступника». По этой же причине крайне небезопасно убивать. А если же это становится безопасным, то это уже не убийство, поскольку безопасным это может быть только если ты палач, государственный деятель или солдат на войне, и тогда это уже не убийство, а твои служебные обязанности. Так сказать, рабочий момент. Таким образом, всё то, что нельзя, нельзя не потому, что это как-то там якобы плохо, — да и что вообще означает это самое «плохо», — а потому, что это может тебе же осложнить жизнь. И тут вопрос, в сущности, в том, следует ли опасаться сложностей и его извечный вопрос-брат: «кто сказал, что будет легко». И самое главное, что эта система запретов существует лишь в этом говне, куда мы все прямиком попали из Рая и лишь потому, что Главный усомнился в себе! В Раю ничего подобного не было. Там можно было убивать, потому что Жизнь и Смерть были единым целым, как и Мужчина с Женщиной. Там всем можно было трахаться с кем угодно, потому что кто бы и с кем этим не занимался, на самом деле, он спал только с самим собой! И было это хорошо, потому что — честно. На самом деле, это и сейчас так, но сейчас это не для всех очевидно, а тогда было ОДНОзначно! — Тяпа на мгновение замолчала и переменила позу. — Потому что не было никаких ВСЕХ. Потому что не было всего этого маразма и миража. И это-то и было тем самым «хорошо», которое увидел Главный, после того, как создал сие. То есть, иными словами, Он создал ТО, а не ЭТО! Ибо он создал Рай, а не это говно, в котором мы все уже столько поколений катаемся! Этим говном он наказал сам себя, когда усомнился в самом себе. А поскольку Главный всесилен, то как только ему в «голову» пришла идея самонаказания — это немедленно же случилось. Он, Главный, развалился на тысячи тысяч разноцветных кружков конфетти, то бишь, на людей и все остальные частицы. А для того, чтобы всё стало опять хорошо, среди всех этих бумажных кружочков должен найтись основной, который медленно, но верно соберёт по крупицам всё это говно, в котором мы все прозябаем во главе с Главным. И когда говно станет целостным, то есть, окончательным, полным — оно в одночасье перестанет быть говном и опять станет Раем! Вот что я думаю. Ну, что ты молчишь?

— Странно… — проговорил Мишутка — ты же вроде ничего не курила сегодня! — неуверенно закончил он, думая при этом следующее (слово «странно» было при этом общим и для того, что он сказал и что подумал, — такой уж он был скрытный медвежонок): «Странно. Совсем баба с катушек слетела! Если уж даже она стала думать, как я, как-то само собой выходит, что я, в общем-то, прав. Уж не я ли тот самый главный бумажный кружочек?».

— Нет, я не курила. Зачем ты так? — грустно спросила Тяпа.

— Прости, я ненарочно. Я очень внимательно тебя слушал. Очень прикольная фишка про кружочки. Я прям даже подумал, а уж не ты ли главный из них? Не с тебя ли начнётся? — улыбаясь отвечал ей Мишутка.

Тяпа горько усмехнулась в ответ:

— И это всё?

— Нет. — снова улыбнулся Мишутка. — Разденься, пожалуйста. Ты сейчас такая красивая. Так и хочется тебе засадить!..

Во втором эшелоне было промозгло, словно на улице, то есть, так же, как в первом.

На третьей полке, под самым потолком, поросшей бордовым мохом теплушки, мерно шевелилась шинель. В вагоне было душно, тесно и немилосердно воняло немытой пластмассой. Что тут поделаешь? Таков запах игрушечных войн. Солдаты, сидевшие друг у друга на головах, молчали и пукали. Иногда пели песню про «Зенитку и штык». Три дня назад её впервые исполнил в их коллективе капитан Макак Дервишев. По его словам, эта песня была стара, как сама Понарошкия, и ему пел её в качестве колыбельной ещё его дед, а его деду — его дед, а деду его деда, то есть, его прадеду, довелось услышать её ещё в годы империалистической войны, разыгравшейся, как известно, из-за революции в Кондуите, а точнее, из-за того, что оный переворот не поддержала Швамбрания.

Отдельные фольклористы иногда утверждают, что песня «О Штыке и Зенитке» родилась на следующий же день после того, как в небо нашей планеты поднялся первый в мире бомбардировщик. Звучит эта песня так:

Сын полка, резиновый носорожек, Альберт Мошонкин хотел уж было совсем расстроиться, ибо натурально заслушался около-песнью в соответствие со свойственной его возрасту мерой серьёзности в отношении к жизни, но тут, как нельзя более кстати, ему на голову свалился вонючий сапог капитана Дервишева. Шинель не мгновение замерла.

— Цыц! — скомандовал старшина Борзой, упреждая подростковую вонь.

— Ну почему? — попытался завозражать шёпотом юный Мошонкин.

— Капитан — он же и командир, дура! У него сапог свалится — нам манна небесная!

— Эт-то точно! — послышался сверху голос пробудившейся небритой макаки.

— Как спалось? Что снилось, товарищ капитан? — осведомился Борзой и с лукавинкой в левом глазу отдал честь.

— Да снилось мне, что обрёл я наконец сын, старшина. Вольно!

— А у Вас есть сын? — искренне оживился рядовой Мошонкин.

— У всех есть сын… — вздохнул Дервишев.

— А дочь? — не унимался тупорылый маленький носорожек.

— Эхе-хех… — опять вздохнул макака и запел а капелла:

— Эк командир у нас заворачивает! Аж на слезу пробивает! — сказал старший борзой и действительно разрыдался.

— Фифти-фьють! — подхватил бесчеловечную песню случайный артиллерийский снаряд и с грохотом разорвался в вагоне-рэсторане.

Однако на сей раз никто не погиб.

— Занять оборону! — скомандовала Макака. И Время остановилось…

Понятное дело, что остановилось оно не потому, что взорвался вагон-ресторан. И не потому, что Макака спел бесчеловечную песню. И не потому, что весь день до этого игрушечные солдаты расхлябанно распевали «Зенитку и Штык». А потому, что именно в тот момент, когда «случайный» снаряд сказал «фифти-фьють», Ваня всё-таки затолкал в промежность тёти Наташи Книгу Судеб.

Предваряя законное любопытство читателя, сразу скажу, что да, разрез между вагиной и задницей сделать всё же пришлось. Иначе не лезло. Не тот, понимаешь, формат.

И далее уже всё пошло как по маслу, ибо в оной Книге было ясно написано, что как только она канет в промежности у тёти Наташи, в некой теплушке проснётся Макака Небритая и вполне осознает себя отцом Тяпиного Андрюши, споёт песню «На Смерть Человечества», а как только пропоёт слово «перекрещусь», так и сразу разрыдается Борзой Старшина, а вслед за этим далеко неслучайный снаряд скажет своё «фифти-фьють», что означает «пятьдесят повторений шестнадцатой буквы алфавита атлантов», после чего вагон-ресторан разлетится на мириады бумажных кружков конфетти, а где то за пределами Бесконечности, на планете, как две капли воды похожей на Землю, тётя Наташа, проходя мимо плиты, «нечаянно» заденет локтем трёхлитровый бидон с кипящей водой, которая, согласно действующим в той Вселенной законам «физики», немедленно прольётся на Ваню, так некстати, казалось бы, пристроившегося под оной плитой с деревянным «Калашниковым» в руках. И… остановится Время.

Ещё в Книге Судеб было написано следующее…

— Потому что, с нашей точки зрения, это перебор условий! — скажет пластмасска Сима в ответ на предложение Тяпы продать им с Парасолькой секрет проникновения в душу ТанкО.

— А, по-моему, в самый раз! — будет возражать вконец обнаглевшая под влиянием обстоятельств обезьяна. — Вы нам Волшебное Перо для Скрижалей, а мы вам — всё, про бордовую кнопку! Соглашайтесь, пока не поздно!

— Да что ты себе позволяешь, мохнатая сучка! — воскликнет в сердцах Сима и дёрнет за рукав Парасольку, мол, ну что ты молчишь, мужик ещё называется.

— Гм, это, Мишань, — нехотя замычит майор, — давай, брат, действительно, что ли, по-человечьи разрулим всё. Сам пойми, Родина в опасности!

— Да в рот я любил эту Родину, Соль! Надоело притворяться! Говно! Говно это всё! И чем скорей все погибнут, тем лучше! — взорвётся Мишутка.

— Вот! Ну ты только посмотри на него, сволоту! — воскликнет Сима. — Дофилософствовался, гнида плюшевая! Да мы из вас сейчас этот секрет ногтями выцарапаем!

— Да ты сама не выступай, сука пластмассовая! Всё и так уже кончено! Время-то остановилось! — скажет Тяпа.

— Ха-ха-ха! — засмеётся Сима. — Ой, держите меня за сиськи, люди добрые! Время остановилось, ха-ха-ха! Ну и когда ж это?

— Да вот так теперь и не скажешь — перейдёт на мистический шёпот обезьянка. — Нет больше Времени! Нет ни того, что было, ни того, что якобы есть, и никогда уже ничего не будет. Книгу Судеб поглотило лоно Наташи, и на этом всё кончилось… неизвестно когда.

Некоторое как время Сима будет нервно похихикивать, а потом возьмёт, да и спросит:

— Ну а чем ты докажешь?

— Да вот направо хоть посмотри! — предложит Мишутка.

И тогда кукла увидит, что буквально в двух шагах от неё — её же саму насилуют три резиновых ковбоя из ГДР.

Сначала девушка, конечно, не поверит своим глазам, но уже в следующий миг ей в горло ударит горячий фонтан немецкой спермы. Вслед за этим второй ковбой разрядится ей в зад, а третий — куда следует.

В ту же секунду на потомков фашистов бросится Парасолька, и якобы в следующий миг выстрелит себе в сердце рукой Чингачгука. Уже пробив грудину майора, пуля поймёт, что она не пуля, выпущенная из «Вальтера» резинового вождя, а, — слюна, которую только что в отчаянии сглотнул Парасолька. «Я его последняя смертельная слюна!» — подумает за неё Парасолька, и пуля, полагающая себя слюной, свернёт на полпути в желудок майора и вместо этого пробьёт ему сердце.

Он покачнётся и рухнет на бездыханную Симу, только что умершую от Похабного Удовольствия.

Кровь Парасольки, к этому моменту, сочтёт, что сердце любого мужчины — это его мозг, и станет вытекать из левого виска, а вовсе не из раны на груди. Крови вытечет ровно шестнадцать капель, и все они соберутся у Симы в пупочной впадине.

В ближайших кустах тут же раздастся ужасающий грохот и лязг. То будет шум Разоблаченья ТанкО!..

Красивый молодой танк скинет с себя всю броню и выйдет из кустов чистый, прекрасный и светлый. Из одежды на нём будет одна лишь льняная ночная сорочка, а то, что ещё недавно было крупнокалиберным пулемётом, станет… свечой на ветру.

Босой ТанкО подойдёт к мёртвым Парасольке и Симе и, капая стеарином в бордовый от крови майора пупок пластмассовой женщины, возгласит: «Спите спокойным и вечным сном, лучшие из никогда не живших на свете!»

— Хелен! — обратится бывший танк к пролетающей над ним лебёдушкой. — Вот и бордовая кнопка! Ты видишь? Ты счастлива?..

— А-а-а — сладко застонет в Берлине Хелен и поймёт, что Эйлер трахается всё-таки лучше, чем Парасолька, а коли так, то это вполне ничего, что некогда он съел её рот, можно простить.

И лебёдушка спустится с пунцового неба и клюнет Симу в пупок…

— Я люблю тебя! — сказал Мишутка Тяпе, когда всё раз и навсегда кончилось. — Хоть ты и дура, каких свет не видел! — добавил он и улыбнулся улыбкой, которая могла бы затмить Солнце, если б оно выжило после конца времён.

— Посмотри, как красиво, милая! Эти чёрные дыры, эти нелепые звёзды! Вот они — гениталии Истины! Млечный путь — это Клитор Неба! Ты мне веришь, любимая?

— Да. Потому что я — это Ты! — прошептала Обнимательная Обезьянка.

— Да. — прошептал Мишутка, — а мир — это Божий Буй.!.

И они провалились в Абсолютное Счастье…

Первоначало: Ну что скажешь? Похоже, сказке конец.

Динозавр Вася: Тебе лучше знать. Ты ж у нас Главный!

Первоначало: Да ладно тебе! А кто это всё замутил с искушением Евы?

Динозавр Вася: То есть, ты хочешь сказать, что я? Ха-ха-ха! Опять за своё? Ха-ха-ха.

Первоначало: Ладно. Хер с ним. Надоело. А чё с Лебедевым-то будем делать?

Динозавр Вася: В смысле?

Первоначало: Да, сам видишь. Сына у него отняли, жена в дурку попала, племянник в ожоговом отделении при смерти, а он вроде терпит пока.

Динозавр Вася: Да-а, чего-то он слишком стойко всё переносит… Слушай, а давай ему инфаркт миокарда устроим! Выживет — его правда!

Первоначало (улыбается): А он выживет?

Динозавр Вася: Ты меня спрашиваешь? (улыбается)