Поскольку моя машина проходила контрольный технический осмотр, я поехал на метро. Я мог бы, конечно, попытаться поймать такси, но до Рождества оставалось полтора месяца, и, как обычно в это время, моросил противный дождь. А ведь стоит только начать капать с неба, как все таксомоторы сразу же куда-то пропадают. Наверно, растворяются от сырости. Другого объяснения я не нахожу. Впрочем, если дождя нет, они все равно не поедут туда, куда хочет клиент. Этому у меня нет никакого объяснения, хотя у водителей их наберется великое множество.

Итак, я поехал на метро. Я не знал, зачем и к кому направляюсь в больницу Сальпетриер, и решил навестить это не слишком веселое заведение по причине, так сказать, письменного вызова. С двенадцатичасовой почтой я получил в своем сыскном бюро на улице Птишан весьма таинственное письмо, которое меня заинтриговало. Вот это-то письмо, прочитанное уже несколько раз, я снова изучал в вагоне метро первого класса, уносящего меня в нужном направлении. Оно гласило: «Дорогой товарищ, я обращаюсь к тебе, хотя ты стал сыщиком, но ведь ты не из полиции, и к тому же я знал тебя совсем мальчуганом…» Письмо было подписано Авелем Бенуа. Авель Бенуа? Я не знал человека с таким именем ни в детстве, ни позже. У меня были кое-какие соображения — самые общие — о той возможной среде, из которой исходило это послание, но ни о каком Авеле Бенуа я не слыхивал. Вот что писал дальше этот тип: «Один подонок замышляет грязное дело. Зайди ко мне в больницу Сальпетриер, палата 10, койка…» Потом шло неразборчиво — то ли 15, то ли 4 — на выбор. «…Я объясню тебе, как избавить ребят от неприятностей. С братским приветом. Авель Бенуа». Без даты — число указано только на штемпеле, которым погашена марка в почтовом отделении на бульваре Массена. Почерк писавшего казался неуверенным, кроме подписи, выполненной решительным росчерком пера. Впрочем, это вполне понятно. Если пришлось завалиться на больничную койку за казенный счет, значит, здоровье оставляет желать лучшего, а если дрожат руки, то это отражается на письме. К тому же колени — плохая замена письменного стола. Адрес на конверте был написан другим почерком, бумага — дешевая, линованная. Казалось, что письмо несколько дней носили в кармане или в сумочке, прежде чем бросить в почтовый ящик. Принюхавшись, можно было уловить слабый запах дешевых духов. Этот тип, по-видимому, попросил отправить письмо какую-нибудь медсестру, не слишком пунктуальную в часы, свободные от дежурства. По тону письма можно было заключить, что мой корреспондент не любит полицию и что какая-то опасность угрожает нашим общим друзьям (?), поскольку некий парень возымел преступные намерения.

Я сложил письмо и засунул его между другими бумажками, которые постоянно ношу с собой, подумав, что напрасно затеял эту бесплодную игру в пустые предположения. К чему без толку терять время, если я все равно сейчас увижу этого таинственного якобы знакомого со мной больного? Если только… Мысль о том, что меня, может быть, разыгрывают, раньше не приходила мне в голову, но внезапно меня осенило. Авель! Тебе это что-нибудь говорит, Нестор? А ну-ка поразмысли хорошенько — ведь это твой хлеб. Авель! А вдруг подонка, замышляющего грязное дело, зовут Каин? Ну, каково? Вот уж обхохочешься! Первоапрельская шуточка в середине ноября, как напоминание о весне какого-нибудь утонченного любителя мистификаций. А если это и в самом деле так?

Все равно все скоро выяснится. Пока же можно оглядеться: не найдется ли пара ножек в нейлоне, достойных привлечь внимание серьезного человека? Это меня отвлекло бы. Даже жертвы мистификаций имеют право отвлечься. В вагоне первого класса в этом отношении — я говорю о женских ножках, стройных, обтянутых тончайшим нейлоном и закинутых одна на другую, что нисколько не портит впечатления. — обычно все в порядке. Бывают, конечно, дни удачные и неудачные. Похоже — вот дурное предзнаменование! — в этот день мне не повезло. Была, правда, воздушная блондинка в глубине вагона, но она сидела ко мне спиной. Что же касается остальных пассажиров — представителей сильного пола, — не знаю и не хочу знать, какие у них были ноги, однако рожи у большинства из них были гнусные. Два юнца напротив меня, к примеру, — что-то вроде вырядившихся для похода в кондитерскую младших продавцов из галантерейной лавки. Часть этого вагона первого класса была отведена под второй класс, и юнцы не сводили глаз со стеклянной перегородки, разделявшей вагон. Они уставились в нее так, что стукались головами. Поминутно пихали друг друга локтями, как законченные олухи, глупо ухмылялись и строили шутовские гримасы, чтобы привлечь к себе внимание. Возможно, они тоже направлялись в больницу Сальпетриер, и если так, то определенно для лечения. Жаль, что профессора Шарко нет в живых с 1893 года. Для него это были бы два интересных случая.

Возня этих двух придурков меня раздражала, и я встал. Я сделал это еще по трем причинам: во-первых, мне было любопытно узнать, что именно их так возбуждало, во-вторых, приближалась моя станция, и, в-третьих, я испытывал странное чувство, что за мной наблюдают, что мне в затылок устремлен настойчивый взгляд, и мне захотелось избавиться от этого ощущения, изменив положение. Я встал и, идя к выходу, краем глаза окинул «демократическую» часть вагона. Девушка, из-за которой бесновались два кретина, стояла вплотную к стеклянной перегородке. Глядя на нее, можно было бы поклясться, что она бесконечно далека от всего окружающего и в мыслях собирает голубые цветы где-нибудь на зеленом лугу, но когда наши взгляды встретились, она пристально посмотрела на меня, и ее ресницы слегка дрогнули.

Ей было самое большое двадцать или двадцать два. Среднего роста, хорошо сложена. Сомнительной чистоты стеганое пальто — эти пальто всегда выглядят такими — было распахнуто, под ним виднелись красная шерстяная юбка и черный пуловер, обтягивающий маленькие крепкие груди. Тонкая талия была схвачена кожаным ремешком с заклепками. Копна иссиня-черных волос обрамляла чистый овал смугловатого красивого лица, на котором выделялись большие темные глаза и чувственный рот, обведенный бледно-розовой помадой. В ушах в ритм движению поезда покачивались позолоченные металлические кольца. Она была похожа на цыганку горделивостью осанки девушек этого племени. Во всех них так или иначе чувствуется благородная кровь.

Целый мир, полный странных преданий, поэзии и тайн, отделял ее от сидевших напротив меня кривляющихся идиотов. Но на нее нельзя было не заглядеться, это почувствовали даже мои придурки. Да, такая не пройдет незамеченной, и я вспомнил, что уже видел ее на перроне станции «Репюблик», когда делал пересадку. Я спросил себя: случайно ли это? Может, у меня такая физиономия, что располагает к гаданию и предсказыванию судьбы?

Раскачивающийся вагон промчался без остановки мимо станции «Арсенал», которая после войны не действует: арсенал и война хорошо сочетаются, но в этом не стоит искать скрытого смысла, как и во взгляде, который, как я чувствовал, от меня не отрывался. Поезд вынырнул из подземных глубин и пересек эстакаду, параллельную мосту Моран у последнего шлюза канала Сен-Мартен. Он остановился у серых влажных стен, выплюнул несколько пассажиров, проглотил новую порцию и снова тронулся в шуме закрывающихся дверей по резкому сигналу свистка. Еще несколько сотен метров под землей, минуя мост Аустерлиц, и вот поезд, вновь выйдя на поверхность, повернул к зданиям Института судебной медицины, проще говоря — морга. Эти кирпичные строения вовсе не так зловещи, как нам рисует воображение; они выглядят скорее нарядными и веселыми, как и основатель института известный доктор Поль, верховный жрец этих мест. Сделав петлю, поезд с грохотом покатил по металлическому виадуку над Сеной.

С трубкой в одной руке и кисетом в другой, я смотрел на меняющийся городской пейзаж, постоянно чувствуя на себе давящий взгляд цыганочки. Река катила свои свинцовые воды. От нее поднимался легкий туман, который к вечеру отяжелеет. У моста Аустерлиц стояло на якоре грузовое судно под британским флагом; коренастые матросы сновали по палубе под холодной изморосью, летящей с низкого неба. Немного дальше в сторону моста Берси похожий на скелет подъемный кран поворачивался на цоколе, делая пируэт как манекенщица, демонстрирующая новое платье. Я совсем уже набил трубку, когда в поле моего зрения возникли гигантские балки станции «Аустерлицкий вокзал» на фоне задымленной перспективы Орлеанской линии, и поезд остановился, скрипя тормозами. Я вышел.

В потоках влажных сквозняков, дующих со стороны Сены и расположенного ниже станции метро перрона вокзала, вихрем кружился выброшенный бумажный хлам. Ну что же, тем двум идиотам, убежденным, что они нравятся женщинам, придется поискать другой повод для развлечения. Они, оказывается, ехали не в больницу, а цыганочка вышла на моей остановке.

Может быть, я и ошибался, но было очень похоже, что она за мной следила. Правда, она шла впереди меня, но иногда слежка ведется и таким способом. Однако мне все-таки не верилось, что я имею дело с коллегой цыганского происхождения. Я видел, как она пошла своим грациозным шагом танцовщицы наперерез потоку пассажиров по направлению к схеме линий метрополитена, не обращая внимания на возбуждаемое ею любопытство. Шерстяная юбка выглядывала из-под коротковатого пальто и скользила в такт плавно покачивающимся бедрам по коричневым кожаным сапожкам без каблука, изящно выглядевшим на ее маленьких ножках. Она остановилась возле плана метро и, казалось, начала его изучать, но от всего этого отдавало притворством. Наш поезд ушел. Прибыл другой на параллельный путь, остановился и снова ушел, отчего у меня под ногами задрожала платформа. В будке дежурного по станции задребезжал телефон. Я зажег трубку. Теперь на перроне остались только она и я. Большинство пассажиров нашего поезда поспешили в Сальпетриер навещать своих больных, а уборщица, умеющая так искусно выписывать восьмерки лейкой на полу и на вашей обуви, еще не приступила к исполнению своих обязанностей. Возможно, именно потому, что на перроне никого не было.

Я подошел к прелестнице. Должно быть, она не упускала меня из виду ни на минуту, поскольку, едва я очутился в двух шагах от нее, обернулась и посмотрела мне прямо в глаза. Не успел я и рта раскрыть, как она начала:

— Вы ведь Нестор Бюрма?

— Да. А вы?

— Не ходите туда, — сказала она, не отвечая на мой вопрос. — Не ходите. Это ни к чему.

Тембр ее голоса был хрипловатый, тягучий; слова звучали устало и меланхолично. В темных, с золотистыми искорками зрачках проглядывали печаль и затаенный страх.

— Куда я не должен идти?

— Туда, куда вы собирались…

Она понизила голос.

— Не навещайте Авеля Бенуа. Это ни к чему.

От ветра непокорная прядь упала ей на глаза. Резким движением она отбросила назад трепещущую гриву черных волос. Металлические кольца в ушах звякнули, и в воздухе повеяло теми дешевыми духами, которыми пахло от письма, полученного мной в полдень.

— Ни к чему? — сказал я. — А почему?

Она тяжело сглотнула. Мышцы шеи напряглись, грудь поднялась во вздохе, натянув облегавший ее вязаный пуловер. Шепотом она произнесла два едва слышных слова, тех самых, которые я часто слышал во время своей работы; два слова, которые почти всегда присутствуют в моих расследованиях, которые я скорее угадал, чем расслышал, и которые я заставил ее повторить, сам не знаю почему.

— Он умер, — сказала она.

Я помолчал. Снизу, с вокзала, донесся характерный пронзительный сигнал багажных тележек.

— А, — сказал я наконец. — Так, значит, это не розыгрыш?

Она взглянула на меня с укоризной:

— Что вы хотите этим сказать?

— Ничего, ничего. Продолжайте.

— Это все.

Я покачал головой:

— Нет. Уж если говорить, то или все, или ничего. Когда он умер?

— Сегодня утром. Он хотел повидаться с вами, но не успел. Я…

Она снова с усилием сглотнула.

— Я, наверно, поздно опустила в ящик его письмо.

Машинально она поднесла руку к карману пальто, в котором, по-видимому, пролежала срочная просьба о помощи, вынула оттуда смятую пачку сигарет и опустила ее обратно, так и не закурив. Это напомнило мне о трубке, которая успела погаснуть. Я не стал ее зажигать и тоже сунул в карман.

— Да, письмо. Его отправили вы?

— Я.

— И если я правильно понимаю, вы следите за мной с тех пор, как я вышел из конторы, направляясь сюда?

— Да.

— Зачем?

— Не знаю.

— Может быть, чтобы убедиться, откликнусь ли я на просьбу?

— Может быть.

Какой-то субъект появился на лестнице, ведущей на пересадку, и стал ходить взад и вперед по платформе, искоса поглядывая на нас.

— Хм. Мы ехали вместе от самой биржи, где я сел на метро. Раз вы знали, что он умер, почему вы не сказали мне об этом раньше? Почему ждали, пока я окажусь почти у самой цели поездки?

— Не знаю.

— Ничего-то вы не знаете.

— Я знаю, что он умер.

— Это ваш родственник?

— Приятель. Старый приятель. Почти что приемный отец.

— Что ему было надо от меня?

— Не знаю.

— Но он вам говорил обо мне?

— Да.

— А что именно?

Она оживилась:

— Когда он отдал мне письмо, он сказал, что вы вроде полицейского, но не такой, как все, что вы в порядке и что вам можно доверять.

— И вы мне доверяете?

— Не знаю.

— Ничего-то вы не знаете, — повторил я.

Она пожала плечами и тоже повторила:

— Он умер.

— Да. По крайней мере, вы так говорите.

Она широко открыла глаза.

— Вы мне не верите?

— Послушайте, милочка… Да, как вас зовут? У вас ведь есть имя?

Слабая улыбка скользнула по ее губам.

— Да вы и верно как из полиции.

— Не знаю. Вот уже начал говорить, как вы. Похоже, мы сможем понять друг друга. Что в том особенного, если вы мне скажете, как вас зовут? Ведь Авель Бенуа назвал вам меня.

— Белита, — сказала она. — Белита Моралес.

— Так вот, дорогая Белита. Я верю только тому, что сам вижу. А вдруг Авель Бенуа вовсе не ваш приятель, приемный отец или кто там еще, а просто человек, к которому меня не хотят допустить, несмотря на его желание видеть меня и, может быть, именно из-за этого желания? Сечете? Я прихожу, вы мне говорите, что он сыграл в ящик, и я отваливаю. Беда в том, что я никогда не отваливаю так просто. Я упрямый, и я не отступаюсь.

— Я знаю.

— А, так вы все-таки кое-что знаете?

— Да… Тоже от него. Ну что ж, идите, — сказала она, потеряв надежду переубедить меня. — Идите туда. Вы увидите, что я вовсе не наврала вам и он действительно умер. Но ноги моей там больше не будет. Я подожду вас на улице.

— Ну уж нет. Я думаю, нам есть что сказать друг другу, и мне не хотелось бы вас упустить. Вам придется пойти со мной.

— Нет.

— А если я насильно поведу вас туда?

По правде сказать, это вряд ли бы получилось, но отчего не припугнуть? Мрачное пламя зажглось в ее глазах.

— А вот этого я вам не советую.

Тем временем на платформе появились пассажиры, ожидающие поезда. Мы привлекали их внимание. Некоторые, видя, как мы, понизив голос, переговариваемся, должно быть, думали: «Еще одного простофилю одурачивают». Возможно, они не так уж и ошибались.

— Ладно, — сказал я. — Пойду один. Все равно я вас разыщу.

— Вам не придется трудиться, — сказала она насмешливо. — Я вас подожду.

— А где?

— Возле больницы.

— Да, как же, — ухмыльнулся я.

— Я подожду вас, — повторила она и выпрямилась, как будто ее оскорбили, усомнившись в том, что она сдержит слово.

Я резко повернулся к ней спиной и стал спускаться по лестнице, ведущей в зал прибытия поездов Аустерлицкого вокзала. Выйдя на бульвар, я оглянулся. Белита Моралес — допустим, что это ее настоящее имя, — медленно брела за мной, засунув руки в карманы расстегнутого пальто, с каким-то вызовом подставляя свое хорошенькое упрямое личико уколам дождя. С каждым моим шагом расстояние между нами увеличивалось.

Последняя медсестра, которую мне довелось видеть, звалась Джейн Рассел. Это было в фильме, название которого я забыл, — что-то о людях в белом, детях в голубом, странах с желтокожим населением и пустившихся во все тяжкие девицах, заснятых на широкоформатную цветную пленку. Джейн Рассел в том фильме излечивала всех, кроме зрителей, которых вгоняла в крутую горячку.

Медсестра, к которой я обратился в коридоре возле десятой палаты, ничем не походила на свою киношную коллегу, сексуально неотразимую в белом халате. У всамделишной сестрицы был угрюмый вид, что куда более соответствует нашей печальной действительности; начисто лишенная грудей и ягодиц, она была настоящим лекарством от любви. Ко всему прочему, хотя ее наряд полностью соответствовал униформе представительниц сей почтенной корпорации и был безукоризненно чист, он почему-то казался движущимся свертком наспех собранного грязного белья. Когда вокруг слишком много таких медсестер, все они кажутся подобными свертками.

— Прошу прощения, мадам, — сказал я. — Я хотел бы повидать одного из ваших больных, некоего…

Она неодобрительно посмотрела на трубку, которую я сунул было в рот, не зажигая, и отрезала:

— Здесь не курят.

— Она погасла.

— Вот как? Ладно. Что вы сказали?

— Что я хотел бы повидать одного из ваших больных, некоего Авеля Бенуа.

Она поджала тонкие бесцветные губы:

— Авеля Бенуа?

— Койка пятнадцать или четыре, я в точности не знаю.

— Пятнадцать или четыре? Авель Бенуа? Ну да…

Казалось, она была не вполне уверена в этом и предложила:

— Будьте любезны, подождите.

Кивком головы она указала мне на выкрашенный белой краской металлический стул и удалилась в застекленный бокс, затворив за собой дверь. Я сел и стал ждать, задумчиво посасывая трубку. Легкий шумок доносился из соседней палаты — это посетители навещали больных. Мимо меня сгорбившись проковыляла старушка, шаркая ногами и прикладывая к глазам скомканный носовой платок. Матовые стекла бокса, проглотившего мою сестрицу, как таблетку аспирина, не позволяли что-либо разглядеть. Лишь время от времени на тусклом стекле вырисовывалась неясная тень. Прошла вечность, прежде чем дверь бокса открылась и медсестра подошла ко мне. Меня уже начинало тошнить от смешанного отвратного запаха больницы: эфира, йодоформа, разных лекарств и близости смерти.

— Вы сказали — Авель Бенуа? — спросила меня эта бабенка. — Вы его родственник?

Я встал.

— Я его друг.

— Он умер, — объявила она безучастно и отстраненно, как если бы он только что растворился в ванне с кислотой.

«Он умер». Эти слова были для нее так же обыденны, как для меня. Это были постоянные спутники ее жизни. Я робко улыбнулся.

— Чтобы узнать это, вам пришлось заглянуть в журнал или позвонить?

Она стала еще угрюмей, если это только было возможно.

— Он умер утром. А я дежурю с двенадцати дня.

— Прошу прощения за беспокойство, — сказал я и почесал за ухом. — Похоже, дело принимает странный оборот.

— Что?

— Да ничего. А где теперь находится тело?

— В анатомическом театре. Хотите посмотреть?

Она мне предложила это так услужливо, как торговец какой-нибудь товар. Что-то вроде «заходите, заходите, у нас прекрасный фенол».

— Да, если можно.

Живой ли, мертвый ли, этот тип, которого я не знал, но который знал меня, был мне интересен. Может быть, теперь, после смерти, еще даже больше, чем живой. Сидящий во мне закоренелый любитель рискованных авантюр и специалист по темным делам учуял, как говорят некоторые, неслабую работенку.

— Пойдемте со мной, — сказала медсестра немного любезнее, как будто я избавил ее от лишних хлопот.

Она сдернула с крючка казенный синий плащ, в каких они выходят на улицу, и мы отправились. Мы пересекли двор, прошли мимо часовни по усыпанной гравием дорожке, вдоль которой стояли бюсты знаменитых врачей, некогда практиковавших в этой больнице. Нигде ни души. Под моросящим дождем медсестра шла решительным шагом, не разжимая губ.

Мы еще не дошли до места, как вдруг я увидел, что навстречу нам, как гостеприимный хозяин, вышел здоровенный субъект в зеленоватом плаще и банальнейшей серой шляпе, державшийся с притворной небрежностью. Он шел ко мне, насмешливо улыбаясь и протянув руку для приветствия. Я не слишком удивился. К явлению такого рода я был более или менее готов. Этот гражданин, играющий роль хозяина, вышедшего навстречу гостю, был не кто иной, как инспектор Фабр, один из подручных комиссара Флоримона Фару, начальника Центрального отдела криминальной полиции.

— Кого я вижу! — насмешливо воскликнул он. — Сам товарищ Бюрма! Братский привет товарищу Бюрма!

Усмехаясь, я тоже протянул ему руку, и мы обменялись рукопожатием.

— Как хорошо, что я не служу в полиции. А то пришлось бы доложить по начальству. Что за лексикон! Вы вступили в коммунистическую ячейку?

Он ответил мне тем же:

— Это надо бы спросить у вас.

— Но ведь я не коммунист.

— Зато вы были анархистом. Может быть, и до сих пор им остаетесь. А для меня это одно и то же.

— Давненько я не бросал бомб, — вздохнул я.

— Вот чертов анархист! — засмеялся инспектор.

Казалось, происходящее его очень забавляло.

— Черт вас побери, мистер Маккарти, — сказал я. — Вы о Жорже Клемансо слыхали?

— По прозвищу Тигр?

— Да, о Тигре. Или, если угодно, о первом сыщике Франции, как он сам себя нарек. Чтобы вы оставили меня в покое, напомню, что этот Тигр однажды сказал или написал (цитирую по памяти): «Всякий, кто не был анархистом в шестнадцать лет, дурак».

— Правда? Тигр это сказал?

— Да, старик. А вы и не знали?

— Да нет…

Он вздохнул.

— Да. Тигр — это Тигр!

И машинально бросил взгляд в сторону Зоологического сада. Потом посмотрел на меня.

— Ваша цитата кажется мне неполной. Ведь он вроде бы добавил: «Дурак и тот, кто остается анархистом в сорок» — или что-то в этом роде.

Я улыбнулся:

— Ну и что? У Клемансо есть высказывания на все случаи жизни. Многие мне не годятся.

Он тоже улыбнулся:

— Но вы-то не дурак!

Я пожал плечами:

— Это еще вопрос. Вы обращаетесь со мной так, как будто хотите доказать обратное.

Тут медсестра слегка покашляла, чтобы напомнить о себе. Инспектор тоже решил прочистить горло. Этот парень — ходячее эхо. Я ухмыляюсь — он ухмыляется, я улыбаюсь — он улыбается, я вздыхаю — он вздыхает; кашлянула бабенка — и он туда же. А что будет, если я вздумаю влезть на дерево?

— Кха-кха. Благодарю вас, мадам. Вы свободны.

Она слегка нам кивнула и смоталась.

— Ну вот, — пробурчал полицейский, глядя ей вслед, — из-за вас она подумала, что мы оба спятили.

— Из-за вас тоже, — возразил я. — Сознайтесь, мы друг друга стоим. Ба! Какое нам до этого дело? Она привыкла. Раньше в этом заведении только таких и держали. Свихнувшихся. Если нам когда-нибудь придется предстать перед судом присяжных, она сможет засвидетельствовать, что мы невменяемы. А это может пригодиться. Ну, пошутили, и будет. Поговорим серьезно. Что случилось?

— После Клемансо решили процитировать маршала Фоша?

— Поздравляю. Вы весьма начитанны.

— Да будет, — оборвал он. — Хватит дурачиться. Вы ведь пришли из-за Авеля Бенуа?

— Да, и если я верно понял, то вы, пожалуй, ожидали, что я здесь появлюсь?

— Более или менее. Пойдемте со мной.

Он взял меня под руку и увлек за собой к небольшому кирпичному строению.

— Ну, кто первый выложит все, что знает? — спросил я. — Судя по вашему игривому тону, дело, кажется, непростое, но не слишком серьезное, исключая, конечно, того, кого оно касается лично, — умершего.

— Ни то и ни другое, — ответил инспектор Фабр. — По крайней мере пока. Только не говорите никому, ладно? А то получается, что тип вроде меня с легким сердцем транжирит на пустяки деньги налогоплательщиков. Я просто развлекаюсь — ведь один раз это можно? Любой квартальный полицейский с успехом провел бы расследование, которым я сейчас занимаюсь, только вот… Боже мой, что такое стряслось с убийцами, что за лентяи! Если и дальше так пойдет, полицию ждет безработица. Приходится искать себе занятие. Чтобы оправдать свое жалованье, цепляешься за что попало, за любое происшествие, вплоть до обычного нападения. Ведь тут-то речь идет об обычном ночном нападении. Правда, жертву укокошили, но убийство самое банальное. И то, что вы знали убитого, не должно усложнить дело. Это показалось скорее забавным комиссару Фару и мне.

— И вам захотелось заняться этим нападением поближе. И организовать при покойничке нечто вроде ловушки, ведь так?

— Ну, старик, это все рутина. Хотите верьте, хотите нет, я здесь случайно. И даже рад нашей встрече. Так редко удается посмеяться.

— Есть еще кое-что посмешнее, — сказал я. — Не знаю я этого Авеля Бенуа.

— Тогда почему вы им заинтересовались?

— Потому что он мне написал, чтобы я его повидал. Но я его не знаю.

— Он-то вас знал!

— Возможно.

— Точно. Если бы не так, он бы вам не написал. Кстати, он внимательно следил за вашей профессиональной деятельностью.

— Вот как?

— Да. Мы нашли у него пачку вырезок из газет, где речь идет о вас, и старые газетные отчеты о ваших расследованиях.

— Даже так?

— Да.

— Но это ведь ни о чем не говорит. У меня, например, богатейшая документация касательно Мэрилин Монро. Во всех ракурсах. Ну и что?..

— Но он же вам написал, — оборвал он меня.

— А откуда вы знаете, что я не писал Мэрилин? Ну ладно. Допустим, мы с ним были знакомы. Не буду спорить с покойником. Но когда и где? Вот разве что… Знаю! Он ведь анархист? Человек, с которым я мог встречаться в анархистской среде в пору моей безумной молодости, как сказал Вийон.

— Вот-вот. Когда вы хотите, вы все схватываете на лету. Письмо при вас?

— Оставил в конторе, — солгал я.

— А что в нем было?

— Да пустяки, — солгал я снова. — В общем, называя меня дорогим товарищем, он выражал желание повидаться со мной, хотя я и сыщик, и сообщал мне свои здешние координаты. Я имею в виду в больнице, а не в морге.

— Понятно. Должно быть, от возраста и ран он стал слегка заговариваться.

— А он был стар?

— Молодым человеком его не назовешь: шестьдесят один. В этом возрасте силы уже не те. Нападение, жертвой которого он стал, вынудило его поступиться принципами. Он хотел отомстить нападавшим, которых, должно быть, знал, но вместо того, чтобы обратиться в полицию, он рассчитывал попросить об этом вас. Таким мне представляется это дело. А вам?

Я пожал плечами:

— Не знаю. Я ведь не в курсе.

— Ладно. Все еще хотите посмотреть на него?

— Пожалуй, раз уж я здесь. Возможно, особого смысла в этом нет, но все же… Терпеть не могу имена, за которыми нет лиц. Удостоверюсь для очистки совести и для того, чтобы доставить вам удовольствие, — иначе зачем я сюда притащился? Авель Бенуа… — Я поморщился и покачал головой. — Это имя не говорит мне ровным счетом ничего.

— По документам он не Авель Бенуа.

Эта поправка не была для меня неожиданной: я давно подозревал, что дело обстоит именно так. Мы вошли в здание анатомического театра. Это мрачное учреждение было в ведении парня в сером халате, который курил, нарушая правила, но так ловко спрятал при виде нас окурок и изобразил такую отрешенность от мирских дел, что было ясно: подобный фокус он проделывал частенько.

— Посетитель к номеру восемнадцатому! — протрубил игривый инспектор.

Бедняга Бенуа менял номера чаще, чем рубашки. Ну, скоро его оставят в покое, если только не вздумают пронумеровать его органы после вскрытия, а такая возможность не исключалась.

Сторож знаком пригласил нас в небольшое помещение внизу, в котором лампы свисали с потолка на никелированных трубках. Затем не торопясь открыл морозильную камеру и выкатил из нее катафалк, на котором покоилось накрытое простыней застывшее тело. Одно из колесиков катафалка царапало по цементному полу. Мне почему-то пришло в голову, что раньше я слышал такой же звук, когда катили детскую коляску. Вот так: на одном конце коляска, на другом — катафалк. И все кончено. Молчаливый сторож, которому не было дела до моих глубоких философских обобщений, между тем подкатил катафалк под одну из ламп, зажег свет, посмотрел на нас — готовы ли мы глядеть его обычное кино — и точным профессиональным жестом-приглашением к танцу смерти откинул край простыни с лица покойника. Чтобы он не показал мне больше, чем надо, инспектор схватил его за руку.

— Мсье, я знаю свое дело, — запротестовал тот.

— А я свое, — возразил Фабр.

Ну а я, смею сказать, кое-что смыслил в своем. И сразу же понял, что полицейский вовсе не заботился о моих чувствах, а просто не хотел, чтобы сторож открыл мне больше, чем требовалось. Ясно, на груди покойного было что-то такое, чего он не хотел мне показывать. По-видимому, татуировка, которая быстро навела бы меня на след. До чего же полицейские любят все усложнять!

Умерший выглядел лет на шестьдесят — это совпадало с тем, что сказал инспектор. Он был лыс, с седыми усами на манер маршала Петэна и с малость кривоватым носом. Лицо пожелтело, казалось суровым и строгим, но черты его, несмотря на досадный изъян носа, были довольно правильными. Он вполне сносно выглядел лет двадцать — тридцать назад.

— Ну как, Нестор Бюрма? — спросил инспектор.

Я с сомнением покачал головой.

— Да что тут скажешь… Когда мы с ним познакомились — если допустить, что мы были знакомы, — у него наверняка было меньше волос под носом и больше на голове. Знаете, как анархисты обожали роскошные гривы! Пожалуй, не был он и таким строгим, случалось же ему посмеяться.

— Да уж, как всякому другому. Но сейчас-то он, кажется, очень зол.

— Наверно, не любит холода.

Мы помолчали. Потом я сказал:

— Пора вернуть его на место. Никогда я этого типа не видел. Вот только…

— Что только?

— Да не знаю… Кажется, нос…

Да, нос не давал мне покоя.

— Этот нос… — в задумчивости повторил я, ожидая, что инспектор не упустит случая сострить по поводу носа Клеопатры, но тот смолчал. Видно, не так уж он и начитан. Я наклонился к самому лицу и попытался хорошенько рассмотреть профиль покойного. Потом обошел катафалк и проделал то же самое с другой стороны. После чего, нахмурившись, снова встал рядом с Фабром, который спросил:

— Вы его напугать хотите?

— Да, но не получается… Вы заметили? У старика два разных профиля.

Тот взорвался:

— Вот так открытие! Вы что, смеетесь надо мной, Нестор Бюрма? Конечно, у него два разных профиля: левый и правый, как у всех.

— Нет, не как у всех, и именно из-за кривого носа. Его лицо выглядит по-разному в зависимости от того, с какой стороны на него смотрят. Это помогает, когда скрываешься от полиции.

— Пусть так. Но довольно шутить. Вы знали кого-нибудь с такой особой приметой?

— Кажется, да, но никак не припомню. Во всяком случае, имя Авель Бенуа мне так ничего и не говорит. Вы дали понять, что у него были и другие имена? По одному для каждого профиля, может быть? Сказали бы, это навело бы меня на мысль.

— Ленанте, — сказал полицейский.

— Ле Нанте в два слова, то есть нантец? Этот тип родом из Нанта?

— Он действительно родился в Нанте, но, против ожидания, Ленанте — не прозвище. Это его настоящая фамилия. Ленанте в одно слово. Альбер Ленанте. Смешно, но это так и есть.

Я прямо вскинулся:

— Боже мой! Ленанте! Альбер Ленанте! Да как же мне его не знать!

— Глядя на вас, этого не скажешь.

— Не поймешь, чего вы хотите, инспектор. Когда я говорил, что не знаю его, вы утверждали обратное, а теперь, когда я признал в нем старого знакомого…

К черту все! Чего ради спорить? Никакого желания спорить у меня не было. Теперь мертвец, лежавший передо мной, утратил свое инкогнито. Я с трудом справлялся с охватившим меня волнением.

— Старый знакомый. Очень старый, — сказал я глухо самому себе. — Вот уже лет двадцать пять — тридцать, как я потерял его из виду. Неудивительно поэтому, что узнал не сразу. Он ведь изменился с тех пор. Нет волос, зато есть густые седые усы…

— Только нос остался таким же кривым, как был, — сказал инспектор. — Должно быть, это его устраивало. Несложная хирургическая операция поправила бы дело в два счета.

— Он ведь не считал себя Мартиной Кароль или Жюльеттой Греко. Оригинал, одним словом.

— Да. А ну-ка, расскажите мне, что он из себя представлял, что это был за человек. Теперь ведь все равно — он умер, и ваша откровенность ему не может повредить.

— Да что вам сказать? Славный малый, хороший товарищ. Он был сапожник, и хотя ремеслом своим занимался время от времени, его прозвали Чинила.

— Верно, это прозвище упоминается в его досье. Значит, вы его в самом деле признали?

Я помедлил с ответом и еще раз внимательно посмотрел на лицо, посуровевшее после перехода в лучший мир. Я заставил себя отвлечься от усов и дополнил портрет густой копной растрепанных светлых волос, как было заведено у анархистов. Это вполне сочеталось с кривым носом.

— В самом деле.

— Благодарю.

Я пожал плечами:

— А что я вам такого сообщил? Разве вы не опознали его уже по отпечаткам пальцев и не познакомились с его досье? Простите, но что это за игры в таинственность?

Я указал на грудь умершего, прикрытую простыней.

— Там у него татуировка. Если бы вы ее показали мне сразу, я бы тотчас узнал его. Но, по-вашему, это было бы слишком просто, не так ли?

— Да не сердитесь, — сказал полицейский.

— Что за комедия! Испытываете меня?

— Да это не со зла…

— Мутит меня от этой вашей таинственности. Вот уж правда, что вы бросаете на ветер деньги налогоплательщиков.

Он проигнорировал мой выпад.

— Кстати, о татуировке. Вы помните, что у него там?

— Их там две. Монета на руке и надпись «Ни Бог, ни Вождь» на груди.

— Точно, — сказал полицейский и сдернул простыню, обнажив мертвеца до пояса. На груди действительно виднелась блекло-синяя ниспровергающая власть надпись. Буква «Б» в слове «Бог» была почти неразличима. Скверная ножевая рана стерла ее чище, чем самое эффективное химическое средство. Еще один глубокий шрам подчеркивал слово «Вождь». На правой руке, вверху, была изображена монета с Марианной.

— Ни Бог, ни Вождь, — вздохнул полицейский. — Не слишком оригинально для анархиста.

— Главное, глупо, — сказал я. — Хотя в ту пору я был намного моложе его, совсем мальчишкой, но помню, что пенял ему за это.

— Вам не нравился этот девиз? Но мне казалось…

— Мне не нравились и не нравятся татуировки. Только сдуру можно себя расписать.

Я прикрыл труп простыней. Сторож в сером халате точным и методичным движением привел все в порядок.

— Видите ли, инспектор, он был, конечно, не святой, — продолжал я. — Хотя Ленанте не принимал целиком доктрину экстремистов, видящих в преступлении средство борьбы с несправедливостью общества, он не был против нее. Насколько мне известно, он был замешан в какой-то истории с фальшивыми деньгами. Вот почему я сказал вам об отпечатках пальцев. В общем, в тюрьме он побывал, точно?

— Точно. Оттяпал два года.

— Ну вот. Когда я с ним познакомился, он вел себя смирно, но чувствовалось, что хотя он и не поддерживает экстремистов открыто, рано или поздно снова поддастся их влиянию. А я считал, что всякий, кто вступает в открытую борьбу с обществом, не должен иметь особых примет. У полиции и так достаточно способов обнаружения рецидивистов. А татуировка — верный путь к тому, чтобы засветиться.

Парень в халате вытаращил глаза. Инспектор ухмыльнулся:

— Из молодых, да ранний. И старому могли хорошо присоветовать.

— Я сохранил это качество, — откликнулся я.

— Ладно. А где же вы все-таки познакомились с этим правонарушителем?

— Недалеко отсюда. Это даже забавно, как недалеко он ушел за тридцать лет. Я познакомился с ним в общежитии вегетальянцев на улице Толбиак.

— Вегетарианцев?

— Нет, старина, вегетальянцев. Чему только вас учили в школе? Вегетарианцы не едят мяса, не позволяют себе молочные продукты и яйца. Вегетальянцы же питаются — скорее, питались, так как я могу говорить лишь о тех, кого знал, а существуют ли они еще в природе, мне неизвестно, — так вот, вегетальянцы не признают ничего, кроме растительной пищи, разве что с капелькой постного масла. Были и такие, что считали употребление масла нарушением правил, а один утверждал даже, что растения надо есть прямо на месте их произрастания на четвереньках.

— Серьезно? Ну и публика!

— Да, публика странная. Я всю жизнь провел среди чудаков. Так что в памяти собралась целая коллекция.

Он указал на лежащее перед нами тело.

— А Ленанте? Нам известно, что он не курил, не пил, не употреблял мяса. Он что, тоже из этих чокнутых?

— Нет. То есть для вас он, может быть, тоже чокнутый, но это был человек другого сорта. Вот вам один случай. В какой-то момент своей жизни он был почти что бездомным бродягой. Перебивался кое-как, поесть ему случалось не всякий день. И в это же самое время он был казначеем какой-то группы. Его выбрали до того, как он так опустился.

— Ясно. Прикарманил общие денежки?

— Как раз нет. В кассе было полтораста или двести франков — хорошие деньги в тысяча девятьсот двадцать восьмом году. Товарищи поставили на них крест и даже не заговаривали с ним об этом, думая, как и вы, что он залез в общую кассу. Нет и нет. Он, бывало, голодал несколько дней кряду, а к копилке не притрагивался. Ведь это были деньги товарищей, его организации. Вот что за человек был Альбер Ленанте, когда я с ним познакомился!

— Одним словом, благородный злодей!

— Все люди таковы, независимо от их политических, философских или религиозных убеждений. Ни совсем хорошие, ни совсем плохие. Вам, полицейскому, это известно лучше, чем кому бы то ни было.

— Для меня он чокнутый.

— Потому что иногда был чрезмерно честен?

— Чокнутый он, — повторил Фабр. — Вы правы, всю жизнь вы знались только с чокнутыми.

— Ну, старина, это не слишком любезно по отношению к вашему шефу и моему другу комиссару Флоримону Фару.

— Вы и по моему адресу решили проехаться? — прозвучал насмешливый голос.

Я обернулся. Передо мной стоял незаметно подошедший начальник Центрального отдела криминальной полиции. Я пожал протянутую руку и присвистнул:

— Самое обыкновенное нападение, не так ли? И вы лично обеспокоились из-за этого самого обыкновенного нападения? Неужели и вы тоже гробите на пустяки деньги несчастных налогоплательщиков?

— Не без этого, не без этого, — улыбнулся он. — К тому же жертва нападения — из ваших знакомых, а это значит, что делом стоит заняться вплотную. Когда Фабр узнал от медсестры десятой палаты, что какой-то тип, не выпускающий изо рта трубку в форме бычьей головы, явился к некому Авелю Бенуа, он сразу же мне позвонил. И без фамилии было ясно, о ком идет речь: типов, не расстающихся с трубкой в форме бычьей головы, не так уж много. И к тому же мы знали, что этот парень, — он кивнул в сторону катафалка, — интересовался Нестором Бюрма. Я приказал Фабру связаться с вами и сам приехал узнать результат встречи.

Он повернулся к подчиненному, вскинув подбородок.

— Я думаю, шеф, на этот раз у нас не будет с ним неприятностей, — ответил тот. — Он не сразу опознал умершего, что вполне понятно…

— В последний раз я его видел году в двадцать восьмом, — сказал я.

— …но когда вспомнил, — продолжал инспектор, — охотно рассказал все, что знает. Я внимательно наблюдал за ним все это время. Не думаю, чтобы он ломал комедию.

— Я тоже не думаю, — сказал Фару (очень любезно с его стороны). — Однако предпочитаю выяснять до конца все дела, даже самые незначительные, в которых всплывает, пусть случайно, имя этого чертова частного сыщика. Итак…

Он пристально посмотрел на меня.

— Так, значит, вы говорите, что ваш последний контакт с Ленанте относится к тысяча девятьсот двадцать восьмому году?

— Да. К двадцать восьмому или к двадцать девятому.

— А с тех пор?

— С тех пор ничего.

— Почему вы пришли навестить его? Вы узнали о том, что с ним случилось, из газет?

— А разве в газетах об этом писали?

— Не знаю, но такое возможно. Какие-нибудь три строчки в колонке об агрессивных выходках арабов. Такого хватает.

— В газетах я ничего не видел.

— Ленанте ему написал, — вставил инспектор.

— Вот оно что!

Я рассказал о письме. Фару захотелось его посмотреть. Я повторил ему ту же байку, что и его подчиненному.

— Но это не все, — продолжил я. — Пожалуйста, объясните мне, что в самом деле происходит? Я не собираюсь вмешиваться в вашу работу, но все же… Мне известно только, что человеку, которого я не видел тридцать лет, нанесены ножевые ранения. По-видимому, арабами, если я правильно вас понял…

Фару кивнул.

— …что он хотел меня видеть, не знаю почему; что дома у него хранились вырезки из газет, касающиеся моих расследований. Не могли бы вы сообщить мне побольше?

— Охотно, — сказал шеф. — На этот раз я могу позволить себе широкий жест, поскольку это дело не из тех, на которых вы, Нестор Бюрма, делаете себе рекламу, выставляя на посмешище нас, полицейских на грошовом жалованье… Хотя с вами ни в чем нельзя быть уверенным. Эта история с письмом может все изменить. Посмотрим. Как бы то ни было, не вижу препятствий к тому, чтобы поделиться с вами тем немногим, что нам известно. Может быть, и вы нам что-нибудь подскажете…

Он нахмурил густые брови.

— Заметьте, я вовсе к этому не стремлюсь, так как одному Богу известно, куда это все может нас завести, но пренебрегать не стоит ничем.

— Слушаю вас.

Комиссар огляделся вокруг.

— Сменим обстановку, — предложил он. — Вам здесь не надоело? Терпеть не могу стиль вампир. Нам здесь больше нечего делать, не так ли, Фабр?

— Так точно, шеф.

— Ну, так найдем себе местечко повеселее!

— Это ваша-то контора — веселое местечко? — ухмыльнулся я.

— А кто говорит о конторе? Пойдем в бистро.

— Это лучше. Не так официально. Тем более что мне срочно требуется аперитив: надо оправиться от пережитых волнений.

Фару рассмеялся. Он указал на сторожа в сером халате, который задвигал в морозильную камеру катафалк с телом Альбера Ленанте под скрип колесика, требовавшего смазки.

— Аперитив, чтобы помянуть вашего приятеля, признававшего только воду, — вам это не кажется забавным, Бюрма?

Я пожал плечами:

— Ленанте исповедовал терпимость.

Широкий оконный проем, через который проникал дневной свет в общую спальню, делал ее слегка похожей на мастерскую художника. Это сходство усиливалось благодаря одежде некоторых ее обитателей, щеголявших в бархатных штанах и блузах с галстуками-бантами. То были анархисты из малообеспеченных и прочие ниспровергатели основ, перебивавшиеся на средства, добытые более или менее законным путем. Верхние стекла окна оставались прозрачными, нижние же до середины были замазаны тусклой белой краской. Этого требовали стыдливость и (главным образом) предписание полиции, предохранявшее тихих и добропорядочных обитателей буржуазного дома в стиле модерн, расположенного напротив, по другую сторону улицы Толбиак, от лицезрения полу- и просто голых мужчин. Кто-то, страдавший, по-видимому, острым приступом клаустрофобии, проковырял ножом глазок в слое белой краски, через который, как в тумане, можно было видеть улицу. Различимый через глазок пейзаж был не из самых привлекательных. Подросток, прильнувший к стеклу, не понимал, ради чего тот, кто потрудился проделать это отверстие, пошел на риск навлечь на себя наказание вплоть до изгнания из этого пристанища, где за пятнадцать франков в неделю можно было спать сколько вздумается. Ведь не ради же этой угрюмой картины?

Тощие акации выбивались из-под чугунной ограды и гнули свои ветви под порывами ветра со снегом, неровный тротуар во всю длину был покрыт скользкой грязью. Это был печальный, удручающий пейзаж, но подросток рассматривал его с какой-то жадностью. Мужчина в одной рубашке подошел к нему, тоже посмотрел в глазок на улицу, почти прижавшись темноволосой курчавой головой к его щеке, и проворчал:

— Плохой погода.

Он выругался и снова лег. Вот уже три дня Испанец не вылезал из постели: его одолела тоска. Краем глаза подросток покосился на будильник, который висел на бечевке над грудой одеял. Три часа дня, вторник, 15 декабря 1927 года. Через десять дней Рождество. Его сердце слегка сжалось.

Сидя на табурете возле горящей печки, держа в руке брошюру, Альбер Ленанте не сводил глаз с широкого окна. Потом встал, подошел к мальчугану.

— Что сказал Кастилец?

— Плохая погода.

— Да, плохая. — Ленанте почти уткнулся носом в стекло. — Наверно, на юге лучше, а? — Он ободряюще улыбался, открывая в улыбке удивительно белые крепкие зубы.

— Лучше, — ответил мальчик.

— Тебе не надоел Париж?

— Он мне никогда не надоест. Пока мне здесь не очень везло, но… как бы это сказать…

— Понимаю, что ты чувствуешь. — Ленанте погладил свой кривой нос. — Это странный город. «О Париж, мой Париж, город славы и бесчестья», — пропел он. — Но некоторым он осточертел.

— Когда мне осточертеет, я вернусь к своим старикам.

— Конечно. В твоем возрасте это выход. Деньги на билет отложил?

— Так проедусь.

Ленанте пожал плечами:

— Вольному воля.

И вернулся на свой табурет.

Немного погодя мальчик прилег на постель. Положив руки под голову, он мог видеть со своего места будильник. В четыре надо идти на работу. Проклятый снег! Если пойдет такой же густой, как вчера, продавать газеты будет совсем не большим удовольствием, но есть-то надо. Только не поддаваться унынию, как Испанец! Нет, ни за что. Альбер Ленанте, похоже, осудил меня, когда я сказал, что поеду зайцем. А между тем… если то, что рассказывают, правда, Чинила отсидел два года в тюрьме за соучастие в изготовлении фальшивых денег. Мальчуган спохватился, что слишком занялся Чинилой (он же Ленанте), и упрекнул себя за это. У анархистов не принято совать нос в чужие дела. Он отвел взгляд от стрелок будильника, повернулся на бок и оказался лицом к веренице скромных постелей. В глубине спальни, почти касаясь друг друга своими пышными шевелюрами, трое мужчин ожесточенно спорили по какому-то каверзному социально-биологическому вопросу. Ближе к нему, лежа с мечтательным видом, далекий от всего, молодой человек блаженствовал с длинной трубкой. Его называли Поэтом, хотя написанных им стихов никто не видел. Испанец ворочался под одеялом. Его сосед храпел под афишей, извещавшей о том, что этим вечером в Доме профсоюзов на бульваре Огюста Бланки состоится заседание «Клуба инсургентов». Обсуждаемая тема — «Кто виноват, общество или бандит?». Докладчик — Андре Коломер. Храпящий целую ночь расклеивал афиши по всему кварталу при минус десяти, подкрепившись перед этим всего лишь стаканом молока. В изголовье кровати находились пустой мешок и ящик, набитый газетами, а также весь набор подпольного расклейщика: афиша с оторванным уголком, чтобы обмануть полицию, сказав, будто зловредные мальчишки оторвали то самое место, где были разрешающие печати, и ведро из-под клея с торчащей кистью.

В глубине открылась дверь, и в спальню проник запах овощей, которые чистили внизу на кухне молодые люди с горящими глазами и аскетическими лицами, а вместе с запахом появилась личность лет двадцати с внушительной повязкой на правой руке. Вновь прибывший мрачно сказал: «Привет!» — и повалился на свою постель недалеко от подростка. Он размотал повязку и пошевелил онемевшими от неподвижности пальцами. Ни малейшего следа раны или ссадины на руке не было.

— Придется что-нибудь подрисовать, — проворчал он себе под нос. (У него были неприятные глаза, тускло-зеленоватые, как будто с ядовитым бельмом. На верхней губе пробивались черные усики, а от волос разило помадой.) — Пошли они к черту в бюро страхования с их переосвидетельствованием!

Он вытащил из кармана блокнот и стал его листать. Мальчуган посмотрел на будильник, зевнул, встал, достал из-под матраса пачку газет и пересчитал нераспроданные экземпляры, расположив их по названиям — «Пари-Суар» в одну сторону, «Энтрансижан»— в другую. Человек с повязкой наблюдал за ним с фальшивой улыбкой и под конец зло усмехнулся:

— Похоже, дела никак не поправятся? Все распространяешь буржуазную прессу?

— Ты меня уже в третий раз спрашиваешь, — сказал мальчик, выпрямляясь. — В первый раз я подумал, что ты шутишь, и посмеялся. Во второй раз — сказал, что есть-то надо. А теперь я хочу послать тебя к черту!

— А я тебе скажу: голоден — ешь! Горе, да и только! Зовешься анархистом, а сам продаешь буржуазные газеты. Какой ты анархист?

— Брось, Лакор, — вмешался со своего места Ленанте, не отрываясь от брошюры. — Брось, что ты к нему пристал? Ты, может, думаешь, что это ты — настоящий анархист?

Голос звучал очень холодно и резко. Ленанте не любил Лакора. Он инстинктивно угадывал за его многословием эгоизм и лицемерие.

— Конечно, — ответил Лакор.

Ленанте отшвырнул брошюру.

— Хотел бы я знать, известно ли тебе вообще, что такое анархист? Очень мило ввалиться сюда в один прекрасный день и заявить: «Я ваш товарищ». Мило, просто и легко. К нам любой может прийти и уйти, как только пожелает. Мы ни о ком не наводим справки.

— Этого только не хватало!

— При всем том анархист, как я понимаю, это все же кое-что другое. И точка.

— Объясни мне, что же это такое.

— Не стоит терять время.

— Во всяком случае, — сказал Лакор, — анархист с чувством собственного достоинства не может быть пассивным, как этот юнец. Он не может опуститься до торговли буржуазным хламом. Он должен уметь постоять за себя, выкрутиться, спереть…

— Вот-вот!

— Да, спереть!

— Чушь все это! Каждый волен жить, как ему вздумается, если только он ни в чем не ущемляет свободу другого. Тот продает газеты, ты — симулянт. Каждый вправе выбирать.

— Если экстремисты…

Ленанте встал.

— Оставьте меня в покое с вашими экстремистами. Это запретная тема для бездельников, симулирующих производственную травму, которых понос пробирает, когда требуют повторного медицинского осмотра в страховой конторе. Тебе не доводилось нападать на инкассатора, поэтому заткнись. Разговоры! Разговоры! Знавал я этих теоретиков-краснобаев, которые сидели себе тихо в своем углу, пока другие бедолаги осуществляли их теории на практике и давали себя сцапать.

— Суди, Кальмен, Гарнье… — начал было Лакор.

— Они поплатились, — прервал Ленанте. — Поплатились вдвойне, и за это я их уважаю. А тебе надо бы понять, насколько они выше жалкого симулянта вроде тебя, и не соваться с выражением почтения — на это у тебя нет права.

Лакор зарделся.

— А у тебя что, есть это право?

— Я тоже поплатился: отхватил два года тюряги за подделку денег, все товарищи подтвердят. Я этим вовсе не горжусь, но считаю, что тут все-таки существует некоторое отличие от симуляции несчастного случая на работе.

— Ну, я на этом не остановлюсь, — проворчал Лакор. — Однажды я закушу удила, и вы увидите, на что я способен. Ухлопаю инкассатора!

— О, на это ты способен, — сказал Ленанте с издевкой. — Для этого большого ума не надо, дело как раз по тебе. А когда ты угробишь одного из этих дурачков, которые перевозят огромные деньги за жалкий кусок хлеба, то отправишься в тюрьму или на гильотину, даже не успев купить себе шляпу на украденное. Я считаю, что дело того не стоит. Я ценю жизнь. Мне вовсе не улыбается гармоничное развитие моей личности в гробу или на каторге. Идеально было бы другое — я всерьез об этом подумываю, — идеально было бы напасть на инкассатора без пролития крови и так, чтобы все это не раскрылось, а потом жить в полной безнаказанности на эти нечестно приобретенные деньги, — впрочем, еще вопрос, бывают ли они когда-нибудь честно приобретенными. Но такое осуществить трудновато.

Лакор с жалостью посмотрел на него и пожал плечами.

— Трудновато. Потому что это абсолютная чушь. И вообще от всех вас у меня живот схватило.

Он встал, пошел к выходу и со злостью захлопнул за собой дверь. Его противник в споре тихонько засмеялся, тоже встал и пошел к выключателю. От слабых лампочек, висящих под самым потолком, в комнате разлился желтоватый свет. Ленанте снова уселся у печки. Длинноволосые спорщики все еще убеждали друг друга вполголоса, слишком поглощенные своей дискуссией, чтобы прореагировать на новую стычку Ленанте и Лакора. Поэт задумчиво курил трубку. Мальчуган прикидывал возможные расходы и доходы. Испанец и расклейщик афиш спали.

Кажется, это произошло в тот же самый день. А может быть, в другой. В спальню вошел худой человек с длинными волосами и бородой, в сандалиях на босу ногу, стуча по полу суковатой палкой, и спросил:

— Товарищ Дюбуа здесь?

— Нет, — ответил кто-то.

Вошедший потянул носом воздух.

— У вас тут воняет. Воняет табаком.

Тут он увидел, что Поэт курит. Он бросился к нему, вырвал изо рта трубку и с силой швырнул ее в стену. Трубка раскололась. Послышались протестующие голоса, а Ленанте сказал целую речь:

— Товарищ Гарон, ты только что совершил авторитарное действие, недостойное анархиста. Ты случайно не рассчитываешь заставить всех нас следовать твоему примеру и вставать на четвереньки для поедания растений, поскольку, согласно твоей теории, иной способ их употребления противен Природе? Ты волен поступать как тебе угодно, разоблачать вредоносность табака — я и сам абстинент, не курю, — но ты должен влиять на рабов этой привычки убеждением, аргументами, а не авторитарными действиями.

Случившееся послужило поводом для затянувшегося оживленного спора.

Подросток спустился в метро на Итальянской площади. Он поехал на улицу Круасан, в газетный квартал, купить несколько дюжин экземпляров вечерних газет, чтобы перепродать их в тринадцатом округе, поблизости от общежития вегетальянцев. В восемь вечера он подсчитал свой скудный заработок, свернул непроданные номера и сунул сверток под матрас. Усталые ноги понесли его в Дом профсоюзов на бульваре Огюста Бланки, в «Клуб инсургентов», где обсуждался важный дискуссионный вопрос: «Кто виноват, общество или бандит?»

На диспуте он встретился с Альбером Ленанте и двумя другими товарищами по убеждениям, с которыми был особенно близок с тех пор, как стал общаться с парижскими анархистами. Один, двадцати лет, уклонялся от военной службы. Его каждую минуту могли арестовать и передать военным властям, из-за чего никто не называл его фамилии, ограничиваясь расхожим именем Жан. Второго, постарше, звали Камил Бернис. Оба были учтивы, незаметны, не лезли в чужие дела, но и о своих не слишком распространялись. У обоих было решительное, волевое выражение лица, а в глазах порой вспыхивал огонек фанатизма.

Бернис и Жан не жили в общежитии вегетальянцев, но после дискуссии в «Клубе инсургентов» все вчетвером направились туда. И до поздней ночи, сидя на кровати, под зловещее завывание декабрьского ветра, который бился в стекла, при свете керосиновой лампы, робкий огонек которой не мог потревожить покоя спящих товарищей, обсуждали достоинства и недостатки экстремизма. Альбер Ленанте был уклончив и, казалось, не имел четкой позиции по данному вопросу… Хотя, возможно, он вынашивал грандиозный план, грандиозный и утопический — тот самый, который в общих чертах изложил некоему Лакору.

Ворчливый голос комиссара Флоримона Фару донесся до меня как сквозь двойной слой ваты.

— Ну, пошли, Бюрма? Какое у вас странное выражение лица. О чем вы думаете?

Я встряхнулся.

— О своей юности. Кто бы мог подумать, что все это было так давно.

Мы вышли. Едва переступив порог, я набил трубку и закурил. Не в обиду будь сказано тому недотепе (если он еще жив), который разбивал чужие трубки и досаждал другим своими нотациями, дым, наполнивший мои легкие, принес мне некоторое облегчение.

Флоримон Фару прибыл в больницу на служебной машине, но шофер-полицейский был в штатском. В ожидании шефа он тоже курил, глядя, как проходят по виадуку поезда метро. Машина стояла в ряду других перед входом в больницу. Но как они все ни старались не привлекать к себе внимания и скрыть ведомственную принадлежность автомобиля, присутствие полиции было таким же очевидным, как кривой нос на лице Авеля Бенуа.

Пока мы шли к машине, я украдкой оглядел близлежащее пространство — от сквера Мари Кюри до площадки, на которой стоит памятник Филиппу Пинелю, облагодетельствовавшему умалишенных гуманными методами лечения. До него их лечили в основном битьем. «Я подожду вас», — обещала мне цыганка. Может быть, она и ждала, но в периметре не было видно ни одной красной юбки. Все эти споры, разговоры, проверки и прочая кутерьма заняли много времени, и на улице уже начинало темнеть, а из-за всепроникающего тумана сумерки в этой части города сгущались быстрее. Однако было еще достаточно светло, чтобы не спутать изящный силуэт девушки с будкой дорожных рабочих. Белита не ждала меня… и не собиралась ждать… или, скорее всего, ее спугнуло прибытие Флоримона Фару. Ведь она из племени, которое чует полицию за километр.

Шофер занял место за рулем, инспектор Фабр рядом с ним, а мы с комиссаром уселись сзади.

— Ну, где же мы сможем выпить и поговорить? Вы Бюрма, не вылезаете из бистро…

— Вам это известно из докладов полицейских, конечно? — спросил я. — Но вы же знаете, чего стоят эти доклады. Ладно, раз сегодня я разворошил свое прошлое, поедем к Розесу на Итальянскую площадь. У меня остались превосходные воспоминания о круассанах, которые там подают.

— Согласен. Жюль, на Итальянскую площадь. Нестор Бюрма проголодался.

Машина тронулась, проехала под опорами виадука и покатила по бульвару.

— Я не голоден, — сказал я. — Я подумал о круассанах, потому что мне частенько случалось в былые времена съедать три или четыре штуки с кофе у стойки в этой пивной, а расплачиваться только за один.

— Почему вы мне это рассказываете? — мягко спросил Фару. — Вы считаете, что у вас недостаточно дурная репутация?

— В наши дни дурная репутация приносит доход. Моя еще слишком хороша. Я рассказываю вам это, потому что впадаю в детство и потому что мне кажется смешным вернуться в обществе полицейских туда, где я откалывал не вполне законные номера.

— Это было так давно, — сказал Фару.

— Да, припев известный: ведь есть истечение срока давности преступления.

— Не говорите вздор. Смерть Ленанте выбила вас из колеи. Плевать мне на ваш мухлеж с круассанами. Но вам, конечно, известно, что так называемое истечение срока давности рассчитано на дураков и в случае серьезного преступления оно практически не принимается в расчет. Наши досье никогда не бывают полностью закрыты. Бывает, что какой-нибудь убийца, ушедший в свое время от правосудия и мнящий себя в безопасности, попадает в идиотское положение, когда ему вдруг приходится вспомнить о кое-каких пренеприятных вещах многие годы спустя после совершения преступления. А вы знаете, почему так случается? Потому что нераскрытое преступление ожесточает упорство следователя, становится делом его жизни. Тем более что публика не скупится на сарказмы, и провал, даже единственный, — это черт знает что. Есть, конечно, такие, кому на это наплевать, но не все. И вот следователь пережевывает дело без конца, выискивая малейшую зацепку, которая позволит ему расквитаться с преступником. Потому что на этой стадии это уже вопрос мести, личного удовлетворения.

— Например, старик Бален, — сказал инспектор Фабр, который слушал рассуждения Фару внимательнее, чем я.

Я не стал спрашивать, кто такой Бален. Поскольку речь не могла идти, по всей видимости, о старой актрисе кино по имени Мирей, мне было все равно. Но Фару продолжал:

— Да, Бален. Он как раз свихнулся на деле, которое будто бы произошло в этих краях, хотя и это под сомнением. Служащий с крупной суммой денег бесследно исчез где-то в радиусе моста Толбиак в тысяча девятьсот тридцать шестом году. Бален прямо из кожи вон лез, чтобы раскрыть это дело, и все впустую. Это подорвало его здоровье и уверенность в себе: все последующие дела он вел не блестяще. Зациклился на разгадке тайны до кретинизма. В сорок первом немцы отправили его в концлагерь. Он вернулся, но лагерь его доконал, и он стал настоящим психом. Сейчас на пенсии, но ребята в конторе говорят, что он все еще ищет преступника.

— Если вам угодно выслушать мое мнение, шеф, — сказал Фабр, — я нахожу, что он просто далеко зашел в представлениях о профессиональной чести, и это его извиняет.

— Он спятил, только это и может его извинить. Мы в полиции не боги, бывают проколы. Дело Барбалы, помните? Сюзанна Барбала, малышка одиннадцати лет. Ее тело, изрезанное на куски, нашли под сценой кинотеатра «Мадлон» в тысяча девятьсот двадцать втором году и так никогда и не установили, кто совершил преступление. А вообще-то все это — пустые разговоры, вернее, разговоры ради разговоров.

— Да, это заполняет паузы. Очень здорово, что вы взяли на себя труд поддерживать разговор.

Комиссар пожал плечами.

— Потому что я вижу, что смерть Ленанте выбила вас из колеи, вот и все. Пытаюсь дать вам прийти в себя.

— Скорее не смерть, а встреча с ним через столько лет.

— Это одно и то же.

— Одно другого не лучше. Гнусное место, черт побери! Бывает ли здесь когда-нибудь солнце?

Мы приехали на Итальянскую площадь. Туман подкрадывался подобно подозрительным теням, которые шныряют украдкой по Вокзальному бульвару, цеплялся за ветки деревьев в сквере и на пустыре. В кафе, расположенных вокруг площади, зажглись огни; над застекленной террасой пивной «Розес» замигала неоновая вывеска. Поворачивая на бульвар Огюста Бланки, машины объезжали площадь, шурша шинами по мокрому асфальту.

Наш водила-полицейский Жюль поставил машину в начале улицы Бобило, и мы все направились к гостеприимному бистро. Возможно, после моего рассказа у Жюля появилось желание присмотреть за любителями закосить круассан-другой, и он уселся у стойки, возле которой толпились многочисленные клиенты. Фару, Фабр и я устроились в углу подальше от входа. Рядом были только двое влюбленных, не удостоивших нас и взглядом.

От стойки доносился привычный шум: гомон разговоров, звон стаканов, дребезжание электрического бильярда, сотрясаемого малым, так решительно настроенным на выигрыш, что вероятность штрафного сброса очков не умеряла порывистости его движений. Включился музыкальный автомат, и голос Жоржа Брассенса, поющего «Берегись гориллы», заглушил гам. Может быть, это наш водила устроил себе каникулы. Во всяком случае, Брассенс как музыкальный фон для разговора о старом анархисте — в этом есть некоторая пикантность.

Официант принял заказ и принес аперитив для меня, дымящийся грог для комиссара и минеральную воду для инспектора, на которого, по-видимому, подействовали разговоры о воздержании.

— Не полагается говорить о делах в бистро, — начал Фару, — но я уверен, что интересующее нас дело представляет собой самое обычное нападение, каких совершается множество. Поэтому я могу позволить себе немного отойти от правил, тем более что мне показалось, что вам, Бюрма, требуется подкрепляющее…

Я вяло кивнул.

— Ну вот… — он повертел в пальцах сигарету, — не стоит напирать на образ мыслей Ленанте. Не все ли равно, кем он был — анархистом, фальшивомонетчиком, неудачником и Бог знает кем еще, — ведь уже столько лет он вел себя смирно. — Комиссар зажег сигарету и задымил вместе со мной. — Он не вел активной работы, не входил ни в какие политические или философские кружки. Он устроил себе независимое существование. Как вы думаете, Бюрма, что он делал?

— Не знаю, — сказал я. — Когда-то он был классный сапожник. И шил, и чинил, и все такое прочее. У него была своя лавка?

— У него, наверно, не было средств для аренды приличной лавки. Именно приличной, потому что лавка-то у него была…

— Скорее сарай, — вставил Фабр.

Фару согласился.

— Да, скорее сарай… склад… помещение, которое можно было бы оборудовать под лавку, да вот…

Он презрительно вздернул усы.

— В проезде Отформ…

— Красивое название, — сказал я.

— Да, подходит для сапожника…

— И для шляпника. А где это?

— Между улицами Насьональ и Бодрикур, почти на углу улицы Толбиак. Место, возможно, не более безобразное, чем весь этот сектор, но проезд Отформ какой-то особенно безотрадный, тем более что на уличном указателе он ошибочно назван тупиком, что не побуждает случайного прохожего углубиться в него…

— Да, в таком месте любая лавка вряд ли могла бы процветать. Ленанте, по-видимому, и не пытался экспериментировать. Клиенты бывают такими же тиранами, как хозяева. Идти же в услужение к кому-нибудь…

— Об этом не могло быть и речи!

— Разумеется. Нам известно, что время от времени ему случалось сработать пару башмаков, но основные свои средства к существованию он добывал — догадайтесь, Бюрма, чем? — старьем. Он был старьевщиком, старина. Разумное сочетание ремесел сапожника и старьевщика обеспечивало ему доходы, которых хватало для удовлетворения его скромных потребностей, и полную свободу. Он собирал старый хлам, скупал, перепродавал — словом, неплохо выкручивался. И был сам себе хозяин. Можно сказать, проблем у него не было. Вы видели в больнице его одежду?

— Нет, — ответил я.

— Действительно, в этом не было необходимости. Но если бы вы ее увидели, вы бы убедились, что это очень добротные вещи, а вовсе не те лохмотья, в которых обыкновенно ходят старьевщики.

Так он был старьевщиком! У меня возникла одна мысль, но я попридержал ее для себя. Все тот же вечный индивидуализм анархиста! Однако Фару угадал мою мысль:

— Мы занялись вопросом, не был ли он при случае скупщиком краденого, но я так не думаю. Большинство мелких и крупных скупщиков краденого занесены в нашу картотеку. Ленанте, или, скорее, старьевщик, известный под именем Авель Бенуа, никогда не подозревался в спекуляциях такого рода. Вот так он и жил, свободным и независимым, как поется в песне, не в роскоши, но в довольстве, если учесть, что потребности его были сведены до минимума. Теперь я подхожу к печальному происшествию, положившему конец этой жизни.

Комиссар выбросил окурок и выпил свой грог.

— Три дня назад, ночью, на него напали на улице какие-то парни, арабы, как он сказал, нанесли ему два удара ножом и украли бумажник. Кое-как он добрался до дома и обратился за помощью к соседке, цыганке…

— Соседка она ему или еще кто, — заметил инспектор Фабр, делая фривольный жест.

— Она действительно его соседка, так как живет я лачуге рядом с его сараем. Староват он был, чтобы спать с ней, хотя с этими ребятами без предрассудков ни в чем нельзя быть уверенным…

— Шестьдесят — это не старость, — запротестовал я, думая о своем собственном будущем и о недавнем прошлом Саша Гитри.

— Я говорю не о его способностях, — улыбнулся Фару. — Я говорю о разнице в возрасте. Ей двадцать два. Если округлить, он старше ее на сорок лет.

— Да, конечно. Ну и что эта девица?..

— Помочь ему она не могла, так как он был серьезно ранен, ведь от ран он скончался…

— А я-то думал, что у цыган есть лечебные секреты, бальзамы, заклинания и снадобья!

— Возможно, но эта, кажется, ничего такого не знала. Это современная цыганка, она порвала со своим племенем и сопутствующими атрибутами — бальзамами, снадобьями и секретами. Она кое-как втащила Ленанте в его машину — старую развалюху, на которой ом перевозил свой товар, — и повезла в больницу Сальпетриер. Конечно, там дали знать нашим коллегам…

— Минутку, — прервал я его. — А почему она повезла его в Сальпетриер? Разве нет другой больницы поблизости от этого проезда Отформ?

— Там рядом больница Ланлонг. Но она поехала в Сальпетриер.

— Почему?

— Она никак это не объяснила. Я думаю, что она повезла его в самую известную больницу просто потому, что это название первым пришло ей в голову. Словом, коллеги занялись этим делом и хорошенько покопались у старичка. Он им сразу же показался загадочным, вы понимаете?

— Нет, но это не имеет значения. Продолжайте.

— В этом квартале, старина, где полно арабов и невозможно понять, кто из них за, а кто против французов, полиция внимательно следит за ночными нападениями, особенно если замешаны арабы.

— Ну конечно! В колониальной империи неспокойно. Феллаги и прочее?

— Вот именно. То почитатель Корана бьет морду соплеменнику, балующемуся вином, то…

— Ну прямо как в вашем общежитии вегетальянцев, — усмехнулся инспектор Фабр.

— Не говорите так много, а то разволнуетесь и придется заказать еще одну минеральную воду, — бросил я ему.

Он заткнулся. Фару продолжал:

— …то «сборщики дани» из Фронта национального освобождения берут в заложники и требуют выкуп с какого-нибудь мусульманина — держателя гостиницы или закусочной. К слову сказать, эти деятели из ФНО — мастера ловить рыбку в мутной воде и умеют добывать деньги и другими способами. Они не против простого нападения с изъятием бумажника у пострадавшего.

Комиссар не сказал, что в этом они являются последователями излюбленных идей некоторых анархистов-экстремистов, но было видно, что он так и думает.

— Короче говоря, — продолжал он, — за всем, что касается арабов, мы пристально следим. Ленанте, который еще считался Авелем Бенуа, поскольку в кармане у него обнаружили документы на это имя, был очень слаб и говорил уклончиво, по признал, что напали на него и обчистили его арабы. С другой стороны, коллег неприятно удивила его татуировка «Ни Бог, ни Вождь». Им показалось, что за этим нападением стоит сведение политических счетов, и они отправились покопаться в его лачуге. При этом среди обычного старья обнаружился целый арсенал материалов революционной пропаганды, однако сильно устаревших. Подшивки анархистских газет, давно прекративших свое существование, брошюры, афиши, книжки и тому подобное. Самые свежие — выпуска тридцать седьмого — тридцать восьмого годов, касающиеся войны в Испании. Похоже, что именно тогда прозвонил колокол по его революционной деятельности…

Флоримон Фару тоже был начитан.

— …и, наконец, самое интересное — тщательно подобранное досье, в котором фигурирует и мое имя.

— Ваше?

— Да, мое, но за компанию с вашим. В картонной коробке по порядку лежали вырезки из газет, касающиеся тех из ваших расследований, о которых информировал публику Марк Кове в «Крепюскюль», и, разумеется, мое имя встречалось в некоторых из этих материалов. Квартальный полицейский комиссар, стремящийся предусмотреть любую случайность, предупредил меня об этом и переслал вырезки вкупе с отпечатками пальцев этого парня, которые он распорядился снять немедленно. Вот так открытие! Анархист! Бдительный комиссар пожелал узнать, насколько это важное дело и числится ли что-нибудь за Авелем Бенуа. Мы знали, что в тысяча девятьсот двадцатом году под своим настоящим именем Ленанте был замешан в одной махинации с фальшивыми деньгами, получил срок и в общей картотеке долго значился как дерзкий и опасный анархист. Повторю еще раз для вашего сведения: я принципиально стараюсь не упускать из виду любое, даже незначительное дело, если вы к нему имеете отношение. Потому что у дел такого рода слишком часто бывают неожиданные продолжения. Возможно, что на этот раз я ошибся, хотя… есть письмо Ленанте, и о нем стоит поговорить особо. Я спросил себя: с какой целью этот, по всей видимости, остепенившийся революционер собирал на вас подобную документацию? Поскольку мне известна ваша прежняя деятельность, я подумал, что речь идет об одном из подозрительных знакомств времен вашей молодости, что кто-то интересуется, возможно в сомнительных целях, ходом вашей карьеры…

«Опасный! Дерзкий! Остепенившийся! Подозрительные знакомства! Сомнительные цели!» Ну и словарь у Флоримона!

— Я не счел необходимым вводить вас в курс дела сразу же. В конце концов, все имеют право собирать вырезки из прессы: эта коллекция, возможно, ничего не значит; этот тип — вовсе необязательно ваш старый знакомый. И если вы здесь ни при чем, зачем зря дразнить гусей? Вы и без приглашения часто путаетесь у меня под ногами. Я хотел допросить этого типа лично и посмотреть, стоит ли давать делу ход, как вдруг ему стало хуже, хотя по прибытии в больницу его состояние все же несколько улучшилось. Утром нам сообщили, что он готов. Я послал Фабра в больницу… остальное вам известно.

Комиссар перевел дух. Он имел на это право. Мы все трое помолчали. Наконец Фару спросил:

— Что вы обо всем этом думаете, Бюрма?

— Ничего, — ответил я. — Да, я знал когда-то Ленанте. Но я так давно потерял его из виду, что для меня он почти незнакомый человек. Может быть, мы напрасно ломаем голову над простым уличным происшествием?

— Оно было простым. Может, таким и останется. Я бы этого хотел. Но вот письмо, которое он, несмотря на свое состояние, изловчился вам переслать, может все перевернуть вверх дном. То, что он обратился к вам, Бюрма, здорово озадачивает! Вспомнил о вас, только очутившись на больничной койке, весь изрезанный ножом. Он вас втягивает в какую-то историю, не знаю, в какую, ко…

Я пожал плечами:

— В какую такую историю он может меня втянуть? Столько сложностей из-за пустяка — профессиональная особенность полицейского. Вот у инспектора, — я ткнул трубкой в сторону Фару, — есть, как мне кажется, своя теория.

Начальственные усы развернулись в том же направлении.

— Да, — сказал младший по званию. — Арабы, не арабы… А почему не арабы? Из него это с таким трудом вырвали, что, должно быть, это правда. Кем бы они ни были, Ленанте знал напавших на него. И хотя у него поубавилось прыти, кое-что от анархиста осталось. И он решил отомстить, не прибегая к помощи полиции, сказав себе, что его старинный товарищ Бюрма очень подходит для этого.

— Возможно, — кивнул Фару, поразмыслив, и нахмурил брови. — Если бы этот тип написал Президенту Республики или префекту полиции, мне было бы наплевать, но раз он написал Нестору Бюрма…

— Вечно мое имя так на вас действует, — сказал я — Вам следовало бы избавиться от этого недостатка.

— Вы правы. Из-за него у меня мутится в голове и я начинаю глупеть.

— На этот раз ничем не могу быть вам полезен. Все, что я знаю об этом деле, мне известно только от вас.

— Пожалуй, так.

Он взглянул на часы:

— Пошли отсюда, Фабр. Меня уже давно нет на месте, и, если в конторе меня разыскивают, им невозможно со мной связаться. Не хочу портить себе карьеру из-за Нестора Бюрма.

— Пошли отсюда, — эхом отозвался Фабр. И добавил мечтательно: — Вот если бы за это время нашли где-нибудь разрезанную на куски женщину…

Я усмехнулся:

— Если вдруг нашли, проверьте, нет ли у нее в руке письма на мое имя. Был бы случай еще раз мило поболтать.

— Кстати о письме, — сказал Фару. — Перешлите-ка мне на днях писульку Ленанте.

— Идет.

Комиссар подозвал официанта, расплатился, и мы вышли из пивной, прихватив с собой водилу Жюля. Я дошел вместе с троицей до их машины на улице Бобило.

— Я еду прямо в контору, — сказал Фару. — Могу подбросить вас по дороге, но только не в ваше сыскное бюро.

— Возьму такси или поеду на метро, — сказал я.

— Ладно. До свидания.

— До свидания.

Жюль включил сцепление, и полиция отчалила. Подумав, я решил пойти назад. Вернувшись к Розесу, взял в кассе телефонный жетон и позвонил в редакцию газеты «Крепюскюль». Судя по голосам, сначала мне ответила блондинка, потом парень, жующий резинку или обновляющий вставную челюсть, и наконец у меня в ушах заломило от баса моего приятеля-журналиста.

— Требуется небольшая услуга, — сказал я. — Посмотрите, что отловил на этих днях по тринадцатому округу парень, который пишет хронику уличных происшествий. Там должно быть нападение на старьевщика, некоего Авеля Бенуа, по-настоящему Ленанте, — его ранили ножом и обчистили арабы. Из этих трех строчек надо бы сообразить тридцать, и чтобы обязательно пошли в номер.

Марк Кове заинтересовался:

— Это начало какой-то истории?

— Скорее, конец. Упомянутый старьевщик только что почил в бозе от ран. Когда-то давным-давно я был с ним знаком.

— И решили сделать ему посмертную рекламу?

— Да нет, этому парню не понравилось бы, что о нем пишут в газетах. Он был без претензий.

— Вы исполняете его последнюю волю?

— Пожалуй.

Я повесил трубку. Телефон был рядом с «одним местом». Я заперся в кабине, перечитал в последний раз письмо Ленанте, разорвал его и отправил в унитаз в кругосветное плавание по канализационному коллектору. Теперь если бы Флоримон Фару пожелал ознакомиться с этим документом, ему пришлось бы облачиться в скафандр. Потом я подошел к стойке, опрокинул еще одну рюмку и вышел из пивной. В соседней галантерейной лавке я купил план квартала, рассмотрел хорошенько и решил пройти из конца в конец по его главному проспекту.

Почти совсем стемнело. Все было окутано легким туманом. Холодные капли падали с ветвей деревьев, накопившаяся влага внезапно проливалась со ставен на случайную жертву. Прохожие шли торопливо, опустив голову, как будто стыдясь чего-то. Встречавшиеся изредка бистро отбрасывали на тротуар широкую полосу света, в которой воздух казался теплее благодаря запаху алкоголя и обрывкам музыки из автоматов.

С трубкой в зубах, засунув руки в карманы теплой удобной куртки, я попирал ногами, обутыми в добротные туфли на толстой подошве, тот самый асфальт, который знал меня в нужде, — и испытывал при этом странное наслаждение, к которому примешивался привкус прошлого. Конечно, и сейчас мне случалось сидеть на мели, причем чаще, чем хотелось бы, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что бывало. С тех пор я далеко ушел. И не один я. Все, кого я тогда знал, — тоже. В том или ином смысле. С чего это Ленанте вздумалось окунуть меня в воспоминания о тех далеких днях? Что-то говорило мне, что не следовало бы ему это делать.

Дойдя до улицы Толбиак, я сел на автобус, проехал одну остановку и вышел. Улица Насьональ круто спускалась к Вокзальному бульвару, а слева почти перпендикулярно отходил проезд Отформ.

О рытвины и ухабы этой мостовой могли разбиться самые прочные башмаки и самое стойкое чувство равновесия. Мыльная вода в сточных канавах делала жалкие потуги преобразовать блики от фонарей в игру лунного света. Кошка, испуганная моим неверным шагом — неверным, потому что я боялся свернуть себе шею (смотри выше), — вышла из закоулка в тени, где она пребывала в задумчивости, одним прыжком пересекла узкую улочку и исчезла в проломе разрушенной стены. Справа и слева виднелись скромные до убожества преимущественно двухэтажные домишки, построенные на одной линии с улицей или, слегка отступая, в глубине дворика. Где-то наперебой орали радио и горластый младенец. Более ни звука, кроме шума уличного движения на улице Толбиак, и ни души.

Я заметил две деревянные калитки, ведущие к похожим как близнецы сараям. На первой я разглядел железный засов и надпись гудроном: «Лаге, покупка старых вещей». У Ленанте уже был псевдоним — Бенуа. Еще одного — Лаге — быть не могло. Во всяком случае, мне бы этого не хотелось. Я перешел ко второй калитке. Это была та, которую я искал: «Бенуа, покупка подержанных вещей и утиля». Полицейские не сочли нужным опечатать этот сарайчик — жилище Ленанте. Я тронул калитку. Заперто. Замок был совсем несложный, это было сразу видно, но взламывать его мне не хотелось. Да, конечно, улица была пустынна. Но я-то хорошо знаю, что такое пустынная улица. И задумать не успеешь чего-нибудь выходящего за обычные рамки, как тут же появляется толпа зевак. Такая перспектива мне не улыбалась. К тому же я всегда успею осмотреть хижину Ленанте, если будет нужно. Я пришел в проезд Отформ в надежде отыскать юную цыганку, жившую дверь в дверь с моим старинным приятелем.

Кое-как я преодолел еще несколько метров по неровному булыжнику. За ржавой железной оградой в глубине узкого двора угадывался двухэтажный домик. В одном из окон второго этажа горел свет, казавшийся тусклым из-за тумана. Я толкнул железную калитку, и она повернулась на петлях без лишнего скрипа. Пройти по двору и проникнуть в дом не составило для меня труда. Едва я вошел, в нос мне ударил похоронный запах увядших, почти гниющих хризантем. Я поднял глаза к потолку. На второй этаж вела приставная лестница. Верхний конец ее исчезал в отверстии в потолке, из которого падал свет. Под лестницей валялись ящики и большая плетеная корзина, с какими ходят цветочницы.

Не требовалось напрягать слух для того, чтобы убедиться — наверху кто-то есть. Я слышал, как этот кто-то, сильно разозленный, исходил проклятиями и грязными ругательствами. Крадучись, я подошел к лестнице. Потолок над моей головой скрипел под тяжелыми шагами. Разгневанная личность умолкла. Раздался сухой щелчок, как от выстрела, а за ним глухой сдавленный стон. Я застыл. Снова послышалась брань, а за ней второй щелчок, похожий на первый. Тут я понял, что это — не выстрелы. Меня передернуло от отвращения. В иных случаях револьвер честнее и человечнее. Я постарался вскарабкаться по лестнице побыстрее и без шума.

Оказавшись наверху, я обнаружил, что горизонт передо мной совершенно закрыт необыкновенных размеров задом, каких я никогда не встречал, — монументальным, огромным, равным по объему четырем тыквам рекордной величины. Вот это была толстуха! Из тех, кому наплевать на фигуру. Она стояла, расставив бесформенные ноги-тумбы в бумажных чулках от разных пар, уперев руки в бока, пыхтя как паровоз и изрыгая мерзким голосом яд своих проклятий. В правой руке у нее была короткая рукоятка тяжелого хлыста.

Комнатка, где все это происходило, была бедная, но чистенькая. Белита Моралес сидела на полу, забившись в угол, поджав ноги под красную юбку, казавшуюся венчиком цветка. Ее лицо было искажено страданием, глаза источали бессильную ненависть. Она была без пальто, в разорванном на груди черном пуловере. Прекрасные маленькие груди, перечеркнутые кровавым следом от удара хлыстом, гордо вздымались, словно бросая вызов мучительнице.

Одним махом я очутился в комнате.

— Что здесь происходит? В детских палачей играем?

Ошарашенная гнусная бабища обернулась с удивительным проворством; при этом в воздухе повеяло отнюдь не духами фирмы «Карвен». Что правда, то правда! Верхняя половина этой неряхи стоила нижней. Вислые груди размера, редкого даже у итальянских кинозвезд, едва умещались в грязной кофте; при отсутствии шеи омерзительная голова росла прямо из массивных плеч, на которых красовался изъеденный молью меховой жакет. Смуглая морда была морщинистой, беззубой, с одним-единственным свирепо горящим и гноящимся правым глазом. Левый по причине драки или болезни закрылся. Раз и навсегда. Довершали этот милый облик растрепанные пряди сальных черных волос, делавшие бабищу натуральной Горгоной.

— Что такое? — проскрежетала она.

— Это всего лишь я Патентованный зануда, который всегда вмешивается в чужие дела в неподходящий момент.

Я дружески помахал цыганочке:

— Привет, Белита!

— Белита! — рявкнуло чудовище с кнутом. — Белита!

Моя фамильярность с девушкой была ей явно не по вкусу. Она повернулась к ней и прошипела:

— Это ты с ним спишь, проститутка? Не может быть, чтобы ты ни с кем не спала. Отвечай, чертова шлюха! Сукина дочь Изабелита!

Девушка устало отмахнулась.

— Сука! — повторила ведьма, буравя меня своим единственным гноящимся глазом.

На этот раз, похоже, речь шла обо мне. Я вздохнул.

Поскольку словарь ее не отличался разнообразием, беседа становилась монотонной.

— Я ни с кем не сплю, — сказал я.

— Сукин сын, — уточнила она на тот случай, если я не понял.

Ну что же, сукин сын, сам сука. Ничего особенного. Простая генеалогия.

— А ну-ка заткнись, — начал я.

Выражаться в ее диапазоне — чего проще! Нестор Бюрма к вашим услугам, дуэнья! В этом турнире вы вряд ли выиграете. Я лишу вас титула Мисс Сквернословие всего тремя отборными ругательствами с грязнейшим подтекстом.

Однако отличиться я не успел. Она быстро подняла руку, и я только успел заметить, как промелькнул хлыст. Эта дрянь метила мне в лицо, но меня выручил молниеносный спасительный рефлекс. Я подпрыгнул, как будто мне в зад воткнули булавку. Хлыст обвился вокруг моего туловища, но плотная подкладка куртки смягчила удар. Однако на ласку это все-таки похоже не было. Я покачнулся, в желудке у меня что-то сжалось. Но отреагировал я мгновенно. Обеими руками поймав хлыст, я, едва приземлившись, сильно дернул его к себе и вырвал из рук мегеры. В результате этого маневра мы оба потеряли равновесие.

Я упал навзничь и принял на грудь стокилограммовые телеса проклятой бабищи. Боже мой! Вот это подарочек! Похоже, мне суждено получать удары ниже пояса и испытывать на себе запрещенные приемы. Я чувствовал, что умираю от удушья, уткнувшись носом в ее чудовищные дряблые груди, от которых неимоверно разило. Я уже считал себя капитаном Моранжем из фильма Жака Фейдера — еще одно воспоминание молодости, — который пал жертвой коварной Антинеи, отправлявшей мужиков на тот свет одним разворотом грудей не хуже, чем дубинкой. Такое должно было случиться и со мной. Ведь в фильме все тоже начиналось с какого-то Бенуа, правда, звали его Пьером, но это неважно. При всем том я — не капитан Моранж, и уж если меня ждет его судьба, то пусть меня прикончит настоящая Антинея или Брижит Бардо. Это вопрос моего личного достоинства. Только не эта слоноподобная баба, пригвоздившая меня к полу!

Я дергался изо всех сил, чтобы высвободиться из-под нее. Не тут-то было! К тому же мне повезло упасть на хлыст, и его жесткая рукоятка больно впивалась мне в спину, Вдруг мне показалось, что я спасен. Я смог перевести дух. Но тут же получил мощную затрещину. Вот стерва! Она развернулась и принялась молотить изо всех сил, грубо понося меня вкупе с родителями, вполне порядочными и благонамеренными гражданами. Ее словарь оказался не таким уж однообразным. Местами он был просто грандиозен. Все мои попытки сопротивления были плачевны. У меня был при себе револьвер, и я не отказал бы себе в удовольствии съездить ей по морде рукояткой, только мне было не дотянуться до заднего кармана, где он лежал, причиняя большое неудобство.

Вдруг меня осенило. Извиваясь ужом и пытаясь ущипнуть или разорвать все, что мне попадалось под левую руку, я постарался залезть правой в карман куртки. Раз револьвера нет под рукой, поищем другое оружие. Как раз в этот момент вмешалась Белита. Подбежав сзади, она сильно потянула за волосы мою противницу, отчего та закричала от боли и выпустила свою добычу. За этим криком последовал второй — ведь моя правая рука была уже у цели, когда Белита пришла мне на помощь. Я успел схватить горсть табачной крошки в кармане куртки и запустить ею в здоровый глаз зловредной старухи.

Она осела назад, закрыв лицо грязными ручищами и придавив мне ноги своими здоровенными ягодицами. Я как мог выкарабкался из-под нее, живо вскочил на ноги, схватил хлыст и, крепко зажав его в руке, полоснул ей прямо по голове. Голова у нее была крепкая, не то что груди. Только на третий раз она запросила пощады. Я же не помнил себя. Мне кажется, я убил бы ее, если бы она не взмолилась. Конечно, она сделала это в присущей ей изящной манере, начав с ругательства и кончив оскорблением, а в середину добавила еще несколько восхитительных любезностей на каком-то варварском диалекте.

— Приберись и марш отсюда, — сказал я ей в том же изысканном стиле. — И больше мне не попадайся. За твой сеанс бичевания я мог бы сдать тебя полиции (вот уж что я поостерегся бы сделать). Но у нас с тобой есть кое-что общее. Я тоже не люблю полицию (особенно не люблю, когда она задает мне вопросы). Поэтому проваливай!

Она пробормотала что-то невнятное, по-видимому жалуясь на жгучую боль в глазу, который она терла, отчего ей легче не становилось. Ощупью она стала искать свой хлыст. Он все еще был у меня в руках, и я щелкнул им. Она вся передернулась, как будто ее ударили.

— Оставлю его себе на память, — сказал я. — Проваливай!

Тяжелым неуверенным шагом она вслепую двинулась к выходу. Я не шевельнулся, чтобы ей помочь. Если бы она грохнулась с лестницы, ей было бы поделом. Но она благополучно слезла, попрощалась с нами новой порцией брани и исчезла в ночи. Я спустился вслед за ней, чтобы убедиться, что она действительно смылась. Дверь оказалась распахнутой, и я запер ее, заложив на засов, чтобы ведьма не вздумала вернуться. Я не жалел о том, что сделал, но и не испытывал особенного восторга из-за того, что мне пришлось так поступить. Эта баба была, должно быть, предводительницей своры злобных мегер, которые не замедлят свалиться мне на голову. Я достал револьвер, проверил его и сунул поближе в карман. В таком игривом расположении духа я вернулся наверх.

Это был чердак, из которого сумели сделать вполне приличное жилье. Обитавшая там девушка очень мило все устроила. Отмытый щелоком пол блистал чистотой. Вся меблировка состояла из буфета светлого дерева и низкой кровати, застеленной безукоризненно гладким клетчатым покрывалом. В одном углу — простой платяной шкаф, в другом — кухонные принадлежности, тазик и кувшин для умывания. Ни единой грязной тарелки, ни одного неубранного стакана. На буфете подле вазочки с поникшими цветами догорали в пепельнице два окурка. На стене висело дешевое зеркало. От маленькой печки шло приятное тепло, и всю комнату заливал яркий свет электрической лампочки в изогнутом бра. Ничего неопрятного. Бедненько, но чистенько.

— Ну вот, — сказал я Белите.

Она сидела на кровати, не переодевшись. Грудь со следом от хлыста открывалась взгляду с наивным бесстыдством. Белита Моралес глубоко вздохнула, привычным упрямым движением закинула назад волосы, кольца в ее ушах звякнули. Она посмотрела на меня и сказала берущим за душу голосом:

— Благодарю вас… но зачем…

— Я ни о чем не жалею, — сказал я. — Разве что лучше было бы обойтись без табака. Не надо опускаться до того, чтобы рядом с подонком становиться подонком самому. Надо уметь одолеть его честными средствами. Так вас учил Авель Бенуа, правда?

— Правда.

— Мы еще поговорим о нем. А ведь вы меня не дождались сегодня!

— Я увидела, как подъехали полицейские.

— Я так и думал. Ну ладно. Сейчас займемся этим.

Я указал на рубец у нее на груди и попытался рассмотреть рану. Кровоподтеки были впечатляющие, но сама рана не так серьезна, как казалось на первый взгляд, что не умаляло, однако, дикости подобного обращения с девушкой. Цыганка вздрогнула:

— Я все сделаю сама.

— Думаю, что компресса будет достаточно.

— Да.

Я встал у окна, повернувшись к ней спиной, и посмотрел наружу. Туман сгустился. Он обволакивал унылый пейзаж зловещей пеленой. Я достал трубку и попытался ее набить. Пальцы у меня дрожали, меня мутило. Наверно, на меня действовал тошнотворный запах гниющих цветов, поднимавшийся снизу.

— Что это за цветы? — спросил я.

— Я их продаю.

— Такие? Вряд ли вы найдете на них покупателя.

— Я все забросила с тех пор, как это случилось с Бенуа.

— А теперь вы их храните для гербария?

— О, теперь их можно выбросить…

— Я тоже так думаю.

Я мигом слетел с лестницы, схватил корзину, ящики и с каким-то остервенением вышвырнул все это во двор.

— Ну вот, — снова сказал я, подходя к Белите.

Она тем временем переоделась в блузку с короткими рукавами.

— Так лучше, — добавил я. — А вы как себя чувствуете?

— Все в порядке. Вы очень добры.

Я сел на кровать и протянул ей левую руку ладонью вверх.

— Проверьте, так ли это.

Она отпрянула.

— Я не умею гадать.

— А я умею.

Я взял ее за руку:

— Тот, кого вы называете своим приемным отцом, Авель Бенуа, достаточно долго прожил рядом с вами, чтобы избавить вас от множества предрассудков, и в частности от предрассудков вашего народа. Он вас вырвал из племени и сделал из вас свободного человека… в той мере, в какой существует свобода. Это очень похвально, но в то же время он лишил вас фольклорного колорита: отучил читать будущее.

Она улыбнулась:

— В этом есть доля истины.

— Может быть, вы не все забыли. Ну-ка, попытайтесь. Воскресите в себе голос предков и их тайны.

Очень серьезная, она села рядом со мной, взяла меня за руку и стала ее разглядывать. Ее волосы касались моего лица.

— Ну, что?

Она оттолкнула мою руку.

— Ничего. Я не умею читать по руке. (В ее карих глазах затаился страх.) Не умею…

Она встала.

— Вам я доверяю.

Потом спустилась вниз. А когда вернулась, в руках у нее был ветхий бумажник. Она положила его на кровать. Я вопросительно посмотрел на нее.

— Это его бумажник, — сказала Белита. — Он сказал полиции, что на него напали арабы, но это неправда, Он велел мне спрятать его, чтобы поверили, будто его обобрали, но его не обобрали.

— Я давно подозревал, что тут дело нечисто, — сказал я, хватая бумажник и разглядывая его содержимое.

В нем было тридцать тысяч франков и ничего другого, что могло бы навести меня на какой-нибудь след.

— Простите, но… здесь все цело? — спросил я.

Задетая, она сухо ответила:

— За кого вы меня принимаете?

— Ну-ну, не сердитесь. Я добрый, вы мне верите, но вопросы задавать все равно приходится. Такая у меня странная профессия. Вот что. — Я похлопал по бумажнику. — Я заберу его. Вы его надежно припрятали, но у меня он будет еще лучше укрыт от любопытства полиции.

Я протянул деньги:

— Это ваше.

— Не возьму, — сказала она.

— Не глупите. Бенуа они больше не нужны, я за это дело денег не возьму — ведь для меня он не обычный клиент Итак, вы их берете или нет? Ладно, пусть лежат у меня. Но это ваши деньги, и как только они вам потребуются… — Я положил бумажник в карман. — А теперь, боюсь, нам придется завести длинный разговор.

Не поесть ли сначала? После матча по кетчу я что-то проголодался. Приглашаю вас в ресторан.

— Здесь найдется что-нибудь поесть, — сказала она. — Если…

— Согласен. У вас тут так уютно.

Из еды были только овощи, вина не было. Воспитание Ленанте принесло свои плоды. Лично я предпочел бы сочный бифштекс и бутылку красного. Ну что же, обойдусь. Белита вытащила из-за буфета складной стол вроде садового, разложила его, принесла снизу две табуретки и взялась готовить обед. Я сидел на кровати, смотрел, как она хлопочет, и слушал, как шуршит ее красная юбка, Боже мой! Куда это меня занесло?

— Каких только пороков у меня нет, — сказал я, чтобы как-то встряхнуться. — Вот, курю. Надеюсь, вас это не беспокоит?

Я чувствовал себя жалким и смешным.

— Я тоже, бывает, курю, — ответила она. — Иногда.

— А Бенуа?

— Он не курил. И мне говорил, что не стоит, но не запрещал.

— Когда я с ним познакомился, вас еще на свете не было. Он был тогда отличным парнем.

— Он таким и остался. Обед готов, — добавила она.

Обед оказался лучше, чем я думал. За едой она рассказала мне о Ленанте.

Моего донкихотствующего приятеля она знала только под вымышленным именем Авеля Бенуа. Года четыре назад он случайно встретил ее в одной из своих поездок за старыми вещами на пустыре в Иври, где она жила с какими-то дальними родственниками, так как была сиротой. По непонятным причинам на ней вымещала злость толстая тетка, с которой я имел несчастье познакомиться. Ленанте вступился за девушку. Крепкий, смелый мужчина, не сломленный годами, он пригрозил цыганам и посоветовал девушке уйти от них. Она не сразу послушалась, но однажды, не выдержав, явилась к старому анархисту в его хижину. Он занялся ее воспитанием, научил читать и писать, а заодно избавил от предрассудков ее племени. Так как по соседству как раз сдавался домишко, он подправил его и поселил там Белиту. Он же предложил ей ремесло уличной цветочницы. И она жила счастливо до тех пор, пока… три дня назад…

— Минутку, — сказал я. — Цыгане, которых вы бросили, никогда не пытались забрать вас назад или отомстить вам?

— Нет.

— Им что, тоже наплевать на цыганские обычаи?

— Я думаю, их это устраивало.

— Что вы хотите этим сказать?

Ее хорошенькое личико стало замкнутым.

— Ничего.

— Хорошо, что вы в это верите!

Она поколебалась секунду.

— Ну ладно… Раза два-три я заставала Бенуа за разговором с Долорес… Долорес — это та женщина, которая недавно была здесь… Или с Сальвадором, молодым цыганом. Он груб, при случае может пустить в ход нож, но не дурак и глупостей старается не делать… в общем я надеюсь… Так вот, как раз перед вашим приходом Долорес мне сказала, что у Бенуа была с ними договоренность, и она, конечно, не лгала.

— Сделка?

Ее глаза наполнились слезами.

— Он меня купил. Он платил им, чтобы они оставили меня в покое, и работал, как вол, чтобы расплатиться с ними. Таким образом они получали за меня больше, чем если бы я была с ними.

— Каждый день я понемногу расстаюсь с иллюзиями, — вздохнул я. — Мне казалось, что этот народ покрепче. А выходит, что за деньги и с ним можно сделать что угодно. Чего только не бывает на свете. Хотя, в сущности, разве в самом деле не лучше договориться?

— Есть одно, чего бы они ему никогда не простили, — сказала она.

— И это…

— Это если бы он спал со мной.

— А он…

— Он до меня не дотронулся. И они были в этом уверены, а иначе дело кончилось бы плохо. Они знали, что между нами такие отношения, как между товарищами. Мы, цыгане, некоторые вещи чувствуем инстинктивно.

— Вы, цыгане…

— Кое-что цыганское во мне еще осталось.

— Должно быть, именно так думает Долорес, — сказал я. — Каким-то образом она узнала, что старик больше не сможет платить выкуп, и пришла забрать вас назад, ведь так?

— Да.

Да еще с хлыстом в руках. Чертова Долорес! Явилась к женщине с инструментом, который советовал иметь при себе в этом случае Ницше, хотя, в отличие от Ленанте, она никогда этого философа не читала.

Я молча посмотрел на Белиту. Ее будущая жизнь представлялась мне отнюдь не в розовом свете. Не надо быть ясновидящим, чтобы понять это. Один раз я вырвал ее из когтей гарпии, но не всегда же я буду рядом, чтобы ее защитить.

— Вернемся к моему приятелю, — сказал я. — Итак, три дня назад, ночью…

Она повторила мне то, что рассказала полицейским и что я уже знал со слов Фару, добавив кое-какие ранее неизвестные мне детали. Ленанте был тяжело ранен, и она думала, что он умрет у нее на руках. Она попыталась оказать ему помощь, но быстро убедилась, что все ее усилия тщетны. Тогда она сказала, что надо ехать в больницу. Он воспротивился: нет, ни за что. Она настаивала, и он в конце концов дал уговорить себя. Он видел, что его отказ сильно огорчает девушку.

— Ну, если в больницу, то в Сальпетриер, — сказал он. — Ты меня оставишь там без всяких объяснений. Моя частная жизнь никого не касается. Меня слегка подпортили, но я выкручусь. (Он говорил это, чтобы меня успокоить.) Если мной займется полиция, я их одурачу.

— Он сам выбрал больницу?

— Да.

— Он сказал почему?

— Мне показалось, что у него там был знакомый врач.

— Как зовут врача?

Он не назвал фамилии, он спешил сказать Белите, чтобы она спрятала бумажник и на все вопросы отвечала так, как он ответил бы сам: на него напали и его ограбили арабы. Полиции знать больше ни к чему. Потом он потерял сознание. Удивительно, как он смог продержаться так долго Тогда она вывела его грузовичок и повезла раненого в Сальпетриер.

— Мне было наплевать на последствия. Я имею в виду полицию и что они там могли обо мне подумать. Я хотела, чтобы его лечили и спасли. Я знала, что он не может совершить дурного поступка. За четыре года я успела оценить его прямоту, порядочность и великодушие.

В душевном порыве она крепко сжала мою руку. Грудь ее трепетала, карие глаза странно заблестели.

— Он научил меня… он попытался внушить мне, что месть — это чувство, которое надо перебороть. Но не стоит требовать от меня слишком многого. Я из рода, который не прощает. Наверно, это во мне просыпается предрассудок, но с ним я ни за что не расстанусь. Бенуа слишком много сделал для меня, и я не могу не отомстить за него. Я хочу, чтобы подлец, который убил его, заплатил своей кровью, капля по капле, — добавила она, охваченная бурным чувством, от которого стала еще красивее. — Вы ведь отомстите за него, мсье? Отомстите? Я вам помогу.

— Как?

— Не знаю. Но я сделаю все, что вы мне скажете.

— Успокойтесь, девочка, — сказал я. — Единственный способ отомстить за него согласно его последней воле — это помешать напакостить тому типу, о котором он пишет в письме, потому что именно этот тип и есть его убийца. Только я ведь не чудотворец! Я готов поднатужиться, чтобы раскрыть это дело, но мне нужен хоть какой-то след. Прикинем: то, что преступник из ваших, к примеру парень по имени Сальвадор или еще кто-то другой, исключается полностью, не так ли? Если только Ленанте не начал заговариваться, когда писал мне. В тексте письма ничего подобного нет. Можно было подумать в момент передачи письма, что он бредит?

— Вовсе нет. Он вообще считал себя вне опасности, только торопил меня.

— Он больше ничего не сказал?

— Нет.

— Вернемся немного назад. Итак, вы везете его в больницу. Как там все произошло?

В больнице она сказала более или менее правду, не скрывая ми фамилии, ни адреса пострадавшего. Ее не стали задерживать, и она вернулась в проезд Отформ. На следующий день по сигналу из больницы явились с обыском полицейские, они допросили Белиту, не проявив ни чрезмерной настойчивости, ни подозрительности. Ей даже разрешили навестить раненого.

— Вот тогда он и отдал мне письмо, — сказала она. — Он написал его тайком. Но у него не было конверта…

— Да, конверт купили вы, вы же надписали на нем мою фамилию и адрес.

— Это он мне сказал, чтобы я нашла ваш адрес в справочнике.

— А больше он ничего не сказал? Постарайтесь вспомнить. Может быть, это окажется очень важным. Мне иногда хватает самой малости, чтобы мигом раскрутить дело.

В последнем я был почти так же уверен, как в том, что выиграю в следующем тираже национальной лотереи, не имея лотерейного билета. Белита нахмурилась и стала старательно вспоминать:

— Так. Он говорил, что чувствует себя лучше, что очень скоро выйдет из больницы, но что время проходит и надо торопиться. Кроме того, ему казалось, что полицейские распознали в нем старого анархиста и уже из-за этого будут за ним следить. Он рассказал мне о вас, сказал, чтобы я не боялась, несмотря на то что вы сыщик, потому что вы отличный парень.

— Это все?

— Да.

— Это все равно что ничего.

— Какая я дура, — сказала она. (Ее хорошенькое личико еще больше помрачнело.) — Дура, если не сказать хуже. В первый раз в жизни я усомнилась в словах Бенуа.

Она с недоверием отнеслась к тому, что он говорил обо мне, о моей профессии. И все тянула, не опускала письмо. Наконец вчера вечером решилась, но было уже поздно. Внезапно состояние Ленанте резко ухудшилось, и сегодня утром он умер. Она узнала об этом в больнице. Тогда она подумала, что если я действительно товарищ ее приятеля, то отомщу за него. На почте висело расписание доставки корреспонденции, и она приблизительно высчитала, в котором часу я получу письмо. Она бродила вокруг моего бюро, надеясь на встречу со мной. Каким-то образом она ухитрилась разузнать, каков я из себя…

— …Я видела, как вы вышли, и пошла за вами. Если бы вы пошли в полицию, я бы все бросила. Но если бы вы ответили на призыв Бенуа как настоящий товарищ…

Я улыбнулся:

— И я выдержал испытание?

Она тоже улыбнулась мягкой, доверчивой улыбкой.

— Да.

— К несчастью, — вздохнул я, — от этого нам не легче. Если бы в своей записке он упомянул хоть одно имя!

— Он писал наспех и не думал, что часы его сочтены.

— Да, конечно. Послушайте, а уж не в больнице ли его прикончили, а?

Она не нашлась, что ответить на этот вопрос. Мы завершили нашу скромную трапезу. Пока Белита готовила кофе, я стал набивать трубку. Проблема состояла в следующем: некий злонамеренный субъект нападает на Ленанте, этот же субъект намеревается совершить то же самое в отношении других людей. Наших общих с Ленанте приятелей, если я правильно понимаю. Впрочем, это все, что я понимаю. Я не виделся с Ленанте с 1928 или 1929 года. Подразумеваемых приятелей я потерял из виду приблизительно в то же время. Если составить список ребят, с которыми я более или менее сходился за последние тридцать лет, и пуститься на их розыск, не хватит всей моей жизни. Удобнее всего было бы допустить, что Ленанте впал в маразм и что все это ничего не значит. Но, к несчастью или к счастью, не знаю, что-то мне подсказывает: все это не лишено смысла.

— Надо бы мне у него покопаться, — сказал я. — Полиция уже проделала это, но они думали об арабах. У меня же другая цель. Какая-нибудь зацепка, не имеющая значения с их точки зрения, может открыть передо мной широкие горизонты…

Я встал и подошел к окну. Если горизонты, которые должны были открыться передо мной, так же обложило, как тот, что я наблюдал со своего поста, я уйду недалеко. Проезд Отформ просто не существовал. Туман поглотил его.

— В двух шагах ничего не видно. Я могу попытаться взломать замок, никто не увидит. Но, может быть, у вас есть ключ…

— Ключей у меня нет, — сказала Белита, подходя ко мне. (Ее дешевые духи и исходящий от нее запах молодого животного ласкали мои ноздри.) — Их у меня потребовали полицейские, и я отдала. Но к нему можно пройти не только через уличную калитку. Есть еще дверка внизу, со двора.

— Пойдем туда.

Я надел куртку, цыганочка — свое стеганое пальто, и мы вышли. Во дворе туман навалился нам на плечи, как мокрое белье. Дым от трубки и пар от дыхания смешивались с висящей в воздухе копотью.

Бывший фальшивомонетчик, отдадим ему должное, не боялся воров Дверца со двора была не заперта. Однако она не раскрылась широко, когда я нажал на дверную ручку. За створкой что-то мягкое мешало движению.

Я вздрогнул всем телом и выругался про себя. Неужели уложили еще одного, сторожившего склад старьевщика? Ну и что из этого? Из-за одного мертвеца я совсем запутался, второй, быть может, поможет мне разобраться. Я надавил на дверь сильнее: она по-прежнему не поддавалась.

— У вас есть электрический фонарик, Белита?

— Дома, наверху.

— Принесите.

Оставшись один, я просунул руку в щель приотворенной двери и нащупал кучу холодного тряпья. В том, что это тряпье и не более того, я убедился еще раз, когда посветил фонариком, принесенным моей подругой. Сам не знаю, был ли я разочарован. Я увеличил насколько было можно просвет между створкой и дверной рамой, и, перешагнув через кипу тряпья, вывалившуюся из общей кучи, мы проникли в лавку старьевщика. Сориентировавшись в знакомой обстановке, Белита повернула выключатель. В бледном свете, падавшем с потолка, я увидел самую кошмарную свалку в моей жизни. Я впал в уныние. Даже если здесь есть что искать, мне ни за что этого не найти. А чего, собственно, следовало ожидать? Старьевщик — он и есть старьевщик. И если у анархиста свои представления о порядке, то у старьевщика тем более, — правда, несколько в ином плане. Свободным было оставлено только небольшое пространство у калитки, позволявшее поставить там грузовичок — допотопный облупленный «форд». Вся остальная площадь была завалена связками старых бумаг, кучами изношенной одежды, разным железным хламом и заставлена ломаной мебелью. Все так набросано и перемешано, что невозможно ни до чего добраться. Полиция еще добавила беспорядка: не в их привычках ставить на место вещи, которые они перебирают. Я чувствовал, что цыганка смотрит на меня в ожидании чуда или чего-то на него похожего, и был в отчаянии, что разочаровал ее: все, что я мог, — это беспомощно уставиться на грандиозную помойку.

— Он жил там? — спросил я, указывая на винтовую лестницу, ведущую на второй этаж.

— Да.

Я поднялся по шатким ступеням. За мной шла Белита. Наверху тоже была свалка, но, судя по всему, она целиком на совести полиции. Одна стена заставлена стеллажами, однако книги сброшены с полок. Там были «Введение в анархизм» Э. Армана, «Блаженный Юлий» Жоржа Видаля и «О морали без запретов и обязательств» Туайо. Кроме того, брошюры, газеты, периодика, разрозненная и в подшивках, и даже несколько редчайших номеров анархистских газет. Все это, конечно, очень мило и наверняка вызвало бы восторг коллекционера, но мне это ровным счетом ни о чем не говорило. Я выдвинул ящик стола. Там лежали неинтересные для меня бумаги. Часть комнаты была оборудована под сапожную мастерскую. Я подошел к верстаку, надеясь, что он поможет мне проникнуть в тайну сапожника. Но там находились только инструменты, куски кожи, заготовки обуви. Ну и что? Я пожал плечами.

— Пошли отсюда. Мы напрасно мерзнем.

Мы вернулись к Белите. Я поежился.

— В сарае у Ленанте можно запросто подхватить простуду. Я бы выпил чего-нибудь горячего. А вы?

— Я могу еще приготовить кофе.

— Хорошая мысль.

Ома налила воды в кастрюлю.

— Забыл у вас спросить. Где на него напали? Он вам сказал?

— Упомянул улицу Ватта, ту самую, над которой висит железнодорожный мост и которая выходит на Вокзальную набережную.

Ватт? Многообещающая фамилия. Может быть, она прольет свет на это дело и все станет ясно? А может быть, все так и останется на стадии обещаний.

Потом я снова расспрашивал цыганку. Попросил подробно рассказать об образе жизни Ленанте, о его привычках, увлечениях, если они были, назвать фамилии людей, с которыми он общался профессионально. Мы так долго говорили, что оба охрипли, но я по-прежнему не был уверен, может ли это что-нибудь дать. Я устал, и можно было бы просто плюнуть на все это, но Ленанте был моим добрым приятелем. Даже мертвому ему я считал себя обязанным помочь. Я тоже рассказывал Белите о Ленанте. О том, которого я знал. Говорил я о нем долго Впрочем, не только о Ленанте Незаметно я отвлекся, заговорил о себе, о некоем мальчугане по имени Нестор Бюрма, который жестоко бедствовал в этих же местах в то время, когда ее еще не было на свете; я говорил о человеке, о котором еще вчера и не вспоминал и с которым мне было так странно встретиться.

— Это гнусный квартал, гиблое место, — сказал я. — Вроде бы он похож на другие и даже сильно изменился с тех пор; можно подумать, что тут стало лучше, но вот атмосфера… На некоторых улицах, в некоторых местах она омерзительна. Беги отсюда, Белита. Торгуй цветами где хочешь, но беги из этого проклятого места. Здесь ты пропадешь, как пропали многие. Здесь нищета, вонь, страдание…

Мы сидели друг против друга. Я на табуретке, а она на кровати. Слушая меня, она вздрогнула.

— Сам не заметил, как начал говорить тебе «ты». Ты не сердишься? У анархистов легко переходят на «ты».

— Мне это приятно.

— Ну, тем лучше. Если хочешь, можешь тоже называть меня на «ты».

Потом я затопил печку и посмотрел в окно: на месте ли проезд Отформ. Он был все там же, не было только тумана. В зарождавшемся свете дня вырисовывались контуры ближних домов. Я обернулся к постели. Даже не видя Белиту, я чувствовал ее присутствие. Она спала. Из-под сбившихся волос выглядывало хорошенькое личико. Вот и все. И хорошее, и плохое происходит иногда очень быстро.

— Если хочешь, можешь тоже называть меня на «ты».

Она промолчала, взяла сигарету. Я продолжал ворчать:

— Проклятое место. Оно меня раздавило, изничтожило, растоптало. Не могу я его любить. И надо же такому случиться, что Ленанте впутал меня в эту историю, которая произошла, или, по крайней мере, началась именно здесь. Черт возьми! Не мог он, что ли, собирать свои тряпки где-нибудь в другом месте?

Я встряхнулся и выругался еще энергичнее:

— К чертовой матери! Зачем мне ломать голову? Обычно тоска меня одолевает, когда я пьян. Однако я не пьян. И уж во всяком случае не от того, чем ты меня напоила, — так, Белита?

Она засмеялась:

— Конечно нет.

Я встал, походил по комнате, может быть, для того, чтобы убедиться, что не шатаюсь. Я не шатался, но был пьян. Я ходил взад и вперед. Выступающая планка паркета рядом с буфетом скрипела, когда я на нее наступал, словно насмехаясь надо мной.

— Завтра все устроится, — сказал я. — Кажется, я добью это дело. Постараюсь самому себе это доказать. Но все равно, этот Ленанте… Не верится, но он меня, похоже, разыграл. Ему не нравилось, что я стал сыщиком, пусть даже частным сыщиком, вот он и запутал все, чтобы мне досадить. Ну все, ухожу.

Я посмотрел на часы. А как уйти? Последний поезд метро уже давно в депо. Поймать такси в этот час в этом квартале… Проезд Отформ — это все равно что на краю земли. Да и существует ли он на самом деле? Да еще этот холодный, все обволакивающий туман. А в комнатке так хорошо! И печка уютно потрескивает… Вот чертов квартал! Вечно мне таскаться по нему пешком.

— Оставайтесь, — тихо сказала Белита.

И вдруг я вспомнил о Долорес и ее крикливой своре. Наверно, это всплыло для того, чтобы был повод остаться.

— Я думаю, что так будет лучше для всех, — усмехнулся я. — Чтобы проникнуть в тайну Ленанте, мне понадобится все мое чутье. А если я простужусь и подхвачу насморк — конец моему чутью. Поэтому лучше не высовываться на холод. Кроме того, если бы вдруг Долорес вернулась за своим хлыстом, было бы досадно не вручить ей его лично. Дай мне одеяло, Белита. Я пристроюсь на полу, у печки. Давно со мной такого не случалось, придется тряхнуть стариной. И ты сосни. Наверно, тоже устала после всего, что было сегодня вечером. Кстати, как ты себя чувствуешь?

— Сейчас почти не болит.

— Грязная тварь!

И я так понес эту Долорес, что ей должно было икнуться! Тем временем Белита сняла с кровати одеяло и передала его мне. Я положил револьвер на стол рядом с собой. Я вел себя почти как бойскаут, смешной бойскаут: добавил дров в печь, завернулся на полу в одеяло. Белита погасила свет. Печь слабо гудела, от нее шло приятное тепло. Она была старая, с трещинами, и по полу и стенам бегали красноватые дрожащие отсветы.

— Вот еще одно, что напоминает мне общежитие вегетальянцев, — сказал я. — Однажды…

И я рассказал случай из своей жизни. Случай, который за давностью лет сохранил только свою забавную сторону и который казался анекдотом, когда я его рассказывал в благополучных местах, журналистам, полицейским или другим сытым, комфортабельно живущим людям. Но здесь, в проезде Отформ, эта история звучала мрачно, ей возвращалось все ее реальное содержание. С чего это я вздумал рассказать ее? Это было неуместно. Известно, что нельзя говорить о веревке в доме повешенного. Это было похоже на мазохизм. Возможно, потому, что за обедом я пил только воду, а последний аперитив, выпитый в компании с Флоримоном Фару, казался мне таким же далеким, как эти проклятые воспоминания.

— Да, — всего и сказала Белита по поводу этого случая.

Она легла и закурила. Светящаяся точка от сигареты прорезывала темноту. Затем она положила окурок в пепельницу.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Туман окутывал дом. Казалось, он старается просочиться в любую щель. Ночь была тихой, как в незапамятные времена. Только иногда тишина нарушалась потрескиванием старой балки на потолке. В какой-то момент я услышал, как цыганка встала и стала что-то искать на кухне.

— Тебе плохо?

— Да нет, все в порядке.

— Может, зажечь свет?

— Нет, не надо.

Она открыла дверцу печки, чтобы подложить дров. Огонь осветил ее наклоненную фигуру, сквозь распахнувшийся пеньюар просвечивала грудь. Она закрыла печь. В комнате слегка запахло дымом.

— Взгляни, какая погода на улице.

Она подошла к окну.

— Туман.

Я тоже встал и подошел к ней. Туман — непременный атрибут этого квартала. Мне захотелось разглядеть хоть что-нибудь в его плотной массе. Хотя зачем? Я знал, что он несет в себе что-то враждебное, удушливое, отвратительное. А здесь, в комнатке, было хорошо.

— Да, здесь хорошо.

Теперь мы были рядом, чувствовали тепло друг друга, и нам было наплевать на туман или почти наплевать. Я дотронулся рукой до ее груди. Она отступила и прошептала:

— Не… не надо.

Это было гиблое место. Я здесь был унижен, раздавлен, меня никогда не считали здесь человеком. Я обнял ее, крепко прижал к себе и поцеловал, в губы. Она отстранилась. Гнусное место. Опять я почувствовал себя в нем беспомощным, как будто я снова был беззащитным мальчишкой. Но не мог же я вымещать свою обиду на ней. Я разжал объятия.

— Ты ведь цыганка.

Молчание. Глухое, угнетающее молчание. Вспыхнувший в печке огонь на мгновение осветил комнату кровавым светом.

— Ох, — вздохнула она, — цыганка или не цыганка, не все ли равно!

Она обняла меня за шею, приникла к моим губам, наши сердца забились в одном ритме, похожем на дальний призыв тамтама, и все перестало существовать. Даже туман.

Вот и все! И хорошее, и плохое происходит иногда очень быстро! Во всяком случае, я нашел отличное средство, чтобы избавиться от комплексов, которыми наградил меня этот квартал. Я стал теперь совсем другим человеком, и мы еще посмотрим… Попробуем! Чтобы решить задачу, заданную этим чертовым Ленанте, никакой новой зацепки у меня пока не было, но, может быть, поможет случай… Я посмотрел на Белиту, которая по-кошачьи потягивалась в постели. До сих пор случай меня не обманывал. Я подошел к кровати.

— Не говори ничего, — сказал я, гладя цыганку по волосам. — Теперь ничего не изменишь.

Она улыбнулась.

— Почему ты думаешь, что я хотела что-то сказать?

— Ты могла бы пожалеть…

Она не ответила.

— …или могла бы сказать: «Доброе утро».

— Доброе утро.

Она взяла мою левую руку и провела пальцами по ладони.

— Что меня ждет в будущем? — спросил я.

— Ты же хорошо знаешь, что я не умею гадать, — ответила она сухо, отталкивая руку.

— Не верю. Разве ты не прочла там, что мы проведем ночь вместе?

— Может быть.

— Вот видишь! А что еще?

— Больше ничего.

Она опустила голову. Я приподнял ее подбородок и заставил посмотреть на себя.

— Ты там увидела, что мне на голову упадет кирпич.

Она высвободилась.

— Да нет. Все это глупости.

— Конечно, глупости. Если бы это было не так, я бы нанял тебя в помощницы, и ты мигом объяснила бы мне скрытый смысл послания Ленанте. Но даже если ты кривишь душой, говоря, что это глупости, за меня не переживай. Кирпичи, предназначенные мне, редко достигают цели. Я вообще из тех, кто неподвластен пророчествам. Вот мой гороскоп, например. Читаю в газете: «Благополучная неделя для родившихся под знаком Рыб. Деньги». Я жду, и никаких денег. Видишь? Светила со мной не церемонятся. Бог со всем этим. Что ты ешь утром? Уже пора завтракать.

— Все равно что.

— Схожу за круассанами.

С трубкой в зубах я отправился в булочную. Свежо, зато тумана сегодня не будет. Утро, по крайней мере, было ясное. Желтое зимнее солнце слегка касалось акаций на улице Толбиак. Прохожие спешили по своим делам, как и везде. Как и везде, катили автомобили. Теперь это был квартал, похожий на другие, со своими лавками, бистро, со своей торговкой газетами, тиражированной во множестве экземпляров по всему городу с такими непременными атрибутами, как рваная шаль, красный нос и черные от типографской краски пальцы, высовывающиеся из митенок. Я купил у нее утренний выпуск «Крепюскюль» и пробежал его, прихлебывая кофе с сэндвичем в бистро на углу улицы Насьональ. Марк Кове меня не подвел. В соответствии с моими инструкциями он сочинил довольно пространную статейку, которая выделялась в обычном потоке городских происшествий. Он вставил туда даже больше, чем я ему сказал, напомнив историю с фальшивыми деньгами, в которой был замешан «образумившийся анархист по имени Альбер Ленанте, проживавший в проезде Отформ и ставший жертвой нападения североафриканцев». Судя по всему, Марк Кове навел справки, и дело свое сделал хорошо. Теперь оставалось только пожелать, чтобы это дало результат, чтобы некто прочел статью и начал действовать. Да, но кто этот некто? И как он должен действовать? Прочесть-то прочтут, может быть, даже какой-нибудь читатель «Крепюскюль» пошлет вырезку из газеты на радио, в передачу «Происшествия», а какой-нибудь завзятый писака изобразит этот сюжет в детективе, снабдив его развязкой, которую я сейчас ищу. Ну что же, это уже кое-что. Запасемся терпением.

Я вышел из бистро, зашел в булочную и молочную и вернулся в проезд Отформ с круассанами и молоком. Во дворике суетилась Белита, запихивая в приспособленный под мусор железный бочонок полусгнившие цветы, которые я вышвырнул из дома вчера. Пеньюар на ней был запахнут кое-как; молодое тело не угадывалось, а открывалось взгляду.

— Сейчас не время болеть, — сказал я. — Тебе не холодно?

— Нет.

— Мне тоже.

Я поставил на землю бутылку с молоком, привлек к себе девушку и стал жадно целовать ее. Как школьник.

— Съем тебя с кофе, с молоком, с круассанами, — пошутил я.

Ее лицо помрачнело. Ладно. Придется мне последить за своими шуточками. Последняя, кажется, пришлась ей не по вкусу. Белита попыталась высвободиться. Наклонив голову вбок, она смотрела куда-то позади меня, широко раскрыв глаза. Я обернулся.

Засунув руки в карманы выцветшей кожаной куртки, он стоял по ту сторону решетки, ограждавшей двор. Это был парень с меня ростом, молодой, довольно смазливый для тех, кому нравятся хищные типы. На смуглом лице блестели пронзительно голубые глаза, над верхней губой вились усики, нехорошая усмешка открывала острые белые зубы. Помятая кепчонка была надвинута на правое ухо, из которого свисало золотое кольцо. Довершали портрет мятые джинсы и почти новые ботинки. Я выдохнул:

— Это Сальвадор?

Не отвечая, Белита закрыла глаза. Вчера Долорес. Сегодня Сальвадор. Черт бы побрал эту семейку! Я сделал шаг по направлению к парню.

— В чем дело? — спросил я.

Тот не шевельнулся.

— Пошли, — сказал он.

— Ты это мне?

Цыган ответил не сразу. Он прошил меня взглядом. Да, корешами нам с ним не стать.

— Ей, — сказал ом наконец. — Пошли, Изабелита. Ну что, допрыгалась, шлюха?

— У вас это пароль?

— Что еще за пароль?

— А что значит «допрыгалась»?

— Заткнись. Пошли, Изабелита.

Он так и не двинулся. Этот парень ни в чем не знал сомнений. Он воображал себе, что стоит только приказать: «Пошли, Изабелита!», и Изабелита тут же кинется за ним. Есть еще такие!

— Как бы не так, — сказал я. — Смывайся отсюда поживее.

— А вас здесь много? — спросил он презрительно.

— Двое по меньшей мере.

Я вынул револьвер и подошел к нему поближе.

— Убирайся отсюда, Сальвадор.

Появление моей пушки его огорошило. Такого поворота он не ожидал. Он перевел взгляд на револьвер и так уставился на него, как будто никогда в жизни ничего подобного не видел. А когда первое удивление прошло, ему, наверно, стало все равно — что револьвер, что детская шоколадка.

— Из этой штуки вылетают пули, — объяснил я. — Ты ведь не такой дебил, чтобы не знать этого, а?

— Сукин сын, — сказал он злобно.

Мне вдруг осточертел цыганский фольклор. У него явно дутая репутация. Все время про одно и то же и одними и теми же словами.

— Когда я всажу тебе в коленки по кусочку свинца, тебе уже не придется бегать за цыпочками. И не думай, что это блеф. Здесь нет свидетелей…

В соседнем доме жалюзи на окнах были опущены. Если кто-нибудь и подглядывал оттуда, сначала любуясь Белитой в распахнутом пеньюаре, а теперь следя за нашей стычкой, то своего присутствия ничем не выдавал.

— Свидетелей нет. Поэтому — один выстрел в йогу, второй — в воздух, для предупреждения. Катись-ка отсюда, в последний раз говорю тебе это, Сальвадор.

Он таращился на револьвер.

— И без глупостей. А то похоже, ты что-то замышляешь. Остановись, пока не поздно, ты ведь знаешь…

— Да, я знаю.

Губы у него задрожали. Он задумался. На это ушло некоторое время — возможно, из-за непривычности такого занятия. Наконец он отступил.

— Ну, я пошел, — сказал он.

Откашлялся, сплюнул и удалился. И у меня сразу возникло недоброе предчувствие. Эта победа мне не нравилась: уж слишком легко все получилось. За этим что-то крылось, какой-то подвох. Я вышел за калитку и пошел за ним следом, держа руку с револьвером в кармане. Он медленно направлялся к улице Насьональ. Внезапно он резко повернулся и встал прямо против меня. Его глаза горели. Он весь подобрался, готовый к броску. Пришлось начать первому — я выхватил револьвер и ударил рукояткой по его лицу. Он покачнулся, но не упал. И бросился на меня. На этот раз он не был безоружным — в руке у него сверкнула финка. Начинался еще один многообещающий денек. Я увернулся от ножа, перехватив ему запястье левой рукой. Мы стояли друг против друга напряженные, как натянутые струны, тяжело дыша друг другу в лицо. Я сильно ударил его рукояткой револьвера по руке. Он выпустил свое оружие. Нож со звоном упал на булыжник. Я поддел его, как футбольный мяч, и загнал под ворота сарая Ленанте. Теперь Сальвадор не скоро его разыщет.

— Кончай дурака валять, — сказал я ему. — На нас смотрят.

С улицы Насьональ два изнывающих от безделья араба с интересом следили за перипетиями драки в проезде Отформ. Сальвадору вовсе не хотелось участвовать в представлении. Ведь у него даже гитары не было. Что-то пробормотав, он пихнул меня так, что подо мной загремела железная створка калитки, а сам пустился наутек. Арабы, кажется, ожидали большего. Я встряхнулся и поскорее побежал к Белите. Теперь, когда Сальвадор узнал, что у меня любовь с цыганкой, нельзя было задерживаться в этом райском уголке. Он снова пожалует сюда, и не один.

Мы взяли такси и поехали ко мне домой. После недавно пережитых волнений требовалось принять освежающую ванну и переодеться. Из дома я позвонил своей секретарше Элен, чтобы предупредить ее о своем возможно долгом отсутствии в бюро, а также чтобы узнать, нет ли чего новенького — от Флоримона Фару, например. Элен мне ответила, что все спокойно. Затем я позвонил двум знакомым врачам. Оба они в свое время работали в разных больницах, но ни тот, ни другой никогда не были связаны с больницей Сальпетриер и никого там не знали. Тогда я вспомнил еще одного знакомого медика, костоправа из профсоюзных активистов. Тот меня как раз и выручил. Он сказал, чтобы я обратился от его имени к некоему Форесту, санитару в больнице Сальпетриер. Этот Форест был человек ловкий, надежный и неболтливый. Впрочем, услуга, о которой я собирался просить его, была не такой уж сложной. Уладив дела по телефону, я переоделся и отправился работать. Белита захотела пойти со мной. Я не возражал. Среди тех, с кем я собирался беседовать в этот день, были люди более или менее ей известные, и ее присутствие облегчило бы мою задачу.

Я начал с больницы Сальпетриер. Чтобы не привлекать внимания полиции на случай, если бы она там была (но ее не было), я вошел один и спросил санитара по фамилии Форест. Это оказался молодой человек с тем серьезным выражением лица, которое бывает у молодцов, осваивающих доктрину исторического материализма. Это было похвально и располагало к искренности.

— Меня зовут Нестор Бюрма. Я частный сыщик. Я от Рауля. Мне нужно кое-что узнать по поводу Бенуа, старьевщика, который умер здесь вчера.

— А, анархист? — сказал он, улыбаясь.

Я сразу перешел к делу, чтобы не затевать дискуссию о сравнительных достоинствах анархизма и марксизма.

— Да, анархист. Я думаю, что у него здесь был знакомый врач. Возможно, он спрашивал о нем при поступлении сюда. Именно это мне и хотелось бы узнать. И фамилию доктора тоже. Это можно?

— Конечно. Но не сразу. В течение дня…

— Вот мой рабочий телефон. Секретарша постоянно на месте. Позвоните в любом случае, чтобы мне знать, как поступать дальше.

Я попытался всучить ему вместе с визитной карточкой немного денег на тот случай (маловероятный), если он еще не заплатил профсоюзные взносы. С большим достоинством он отказался.

Я вернулся к Белите. Она ждала меня на Аустерлицкой набережной. Облокотившись на парапет, она следила за маневрами отчаливавшего грузового судна. Мы пошли к коллеге Ленанте, который жил на обочине бывшей кольцевой железной дороги, используемой еще для грузовых перевозок. Хижина, сколоченная из пропитанных гудроном досок, служившая одновременно и складом, стояла на краю пустыря. За дощатым забором лаяла на цепи собака. К хижине можно было подойти, лавируя между кучами залежавшегося хлама. Грязную бумагу ветром разметало по рельсам. Владелец этого добра, уже немолодой субъект, профессионально окидывавший вашу одежду оценивающим взглядом, был представлен мне Белитой как папаша Ансельм. Папашу Ансельма и Бенуа-Ленанте связывали деловые отношения. Я сочинил ему байку, чтобы объяснить свой приход и интерес к умершему собрату. Не знаю, поверил ли он мне.

— Это был отличный мужик, — сказал он о Ленанте. — Трудяга и все такое. Что это там понаписали в газете? Что он был фальшивомонетчиком? Я в себя не могу прийти. Конечно, его и убили из-за этого.

— Как бывшего фальшивомонетчика?

— Нет. Потому что он был тружеником.

— Это что, обычай вашего округа? Бездельники делают здесь, что хотят, и убивают тружеников?

— Я не это хочу сказать. Я хочу сказать, что я знаю, кто виноват в том, что на него напали с ножом.

— А кто?

— Иоаннович.

Я понял, что надеяться не на что.

— Иоаннович?

— Ну да, черт возьми! Он нанес огромный ущерб нашей корпорации, этот Иоаннович. Для всех он — старьевщик и миллиардер. Ну вот большинство людей и думает, что все старьевщики — миллиардеры. Или миллионеры. Словом, денежные мешки. И поскольку Бенуа не отлынивал от работы, его считали еще богаче других. Из-за этого на него и напали. Но он не последний. Вон, месяц назад, Мари… Вы знаете Мари, мсье? Неважно… А ты знала Мари? — повернулся он к Белите.

— Нет, — сказала цыганка.

— А я думал, знала. Ну, неважно, все знали Мари, поэтому я и подумал… Так вот, месяц назад, Мари… вжик! — Быстрым и выразительным жестом он провел рукой по горлу. — …Пришили! И все из-за того, что считали ее при больших деньгах. А вдобавок еще изнасиловали. Изнасиловали! Вы представляете себе? — Взгляд его стал мечтательным. — Мне совсем не хочется, чтобы со мной случилась такая же штука. Поэтому я и держу пса.

Надо быть последним мерзавцем, чтобы надругаться над стариком, но чего не бывает… В наше-то время… Мы расстались со старым болтуном. Если все приятели Ленанте такие же, дело мое безнадежно.

Увы, они все были такими же и даже еще хуже. Одного поля ягоды! Как, например, тот, с которым мы встретились до обеда, а также те двое, которых мы приберегли на десерт, как раз тогда, когда зловещий туман начал окутывать Париж. Авель Бенуа? Ах да, Бенуа, конечно. Мы с ним встречались. Но не слишком-то он был разговорчив. Не лез в чужие дела, а мы не докучали ему своими. Так, значит, его звали Ленанте и он изготовил две фальшивые купюры? (По этому замечанию было видно, что мои собеседники читали статью Марка Кове в «Крепю», которую, как я имел возможность убедиться сам, перепечатали «Франс суар» и «Пари-пресс».) Так он был «анархис»? Об этом можно было догадаться. По его разговорам, иногда, когда он раскрывал рот. Вот, к примеру, во время выборов. Совсем неплохой парень, даже напротив, но с поворотом. (И доверительно.) Ну вот взять эту девку. Зачем он возился с этой цыганкой? Ворье и жулье все это племя. Разве что… (Сальный смешок.) Конечно, «анархису» все побоку. (Говоривший был очень благонамеренным. Во время разговора он часто прикладывался к горлу литровой бутылки и был уже вполне хорош. Он был единственным, кто плохо отозвался о Ленанте. А что еще скажешь о мужике, который не пил, связался с цыганкой? С которой, может быть, не спал. Потому что дело могло быть так: либо спал, что предосудительно из-за разницы в возрасте, национальности и тому подобного, либо не притрагивался к ней, тогда он дурак.) Я расстался с этой публикой с облегчением. Они были неприятны не только физически.

Я позвонил Элен из бистро на улице Сен-Диаман. Не объявился ли некий санитар по фамилии Форест?

— Нет.

— Пошли на улицу Ватта, туда, где на него напали, как он утверждал, — сказал я Белите. — Большого проку от этого не будет, но нужно добавить это последнее разочарование к предыдущим, чтобы совесть была спокойна.

Мы отправились на улицу Ватта, замечательно подходящую для всякого рода нападений, особенно ночных. Почти на половину ее длины над ней проходят многочисленные железнодорожные пути Орлеанской линии и кольцевой дороги, которые нависают как бы низким потолком. На этой улице страшно, особенно в сумрачный ноябрьский день. Испытываешь неприятное ощущение удушья и подавленности.

В сточных канавах отражался свет от висящих на опорах фонарей. Мы шли по приподнятому на метр над землей и огражденному перилами тротуару. Сотрясая все вокруг, над нашими головами с адским грохотом пронесся поезд.

На улице Ватта я ничего не обнаружил, как это легко можно было предвидеть. В состоянии душевного подъема в какой-то момент у меня появилась надежда, что вид дома, какая-нибудь деталь или еще что-нибудь запустит некий механизм в моей голове, но это была вера в Деда Мороза. По выходе из тоннеля улица Ватта становилась нормальной, с домами по обе стороны и небом над головой, но невыразительные фасады мне ничего не открыли. Мы повернули назад, и над нами снова грохотал бесконечный товарный поезд. Вернулись в центр квартала, минуя родильный дом с курьезным названием «имени Жанны д'Арк». Случается, что людей не пугают никакие противоречия. Немного дальше была территория, на которой располагались здания, принадлежавшие Армии спасения. Навстречу нам попались двое активистов, мужчина и женщина, которые приветствовали друг друга звучным «Аллилуйя!». Армия спасения! Я не мог представить себе, чтобы Ленанте имел с ней дело, разве только для того, чтобы внести смуту в души ее адептов. И все же они не стали бы карать его за эту дерзость ножом. Ватт не помог. Делать тут больше было нечего.

Уже давно пора было перекусить. Мы зашли в пивную к Розесу. Но сначала я позвонил Элен домой.

— Как там Форест?

— Никакого Фореста, патрон. Никого и ничего.

Я набрал номер больницы Сальпетриер.

— Санитара Фореста, пожалуйста. По поводу больного.

— О, мсье, его дежурство давно закончилось. Он будет только завтра утром. Что вы сказали? Вы могли бы быть повежливее.

Обедали молча. Этот потерянный день лежал на душе камнем.

— Приглашаю тебя в кино, Белита, — сказал я, принимая сдачу. — В «Палас-Итали» идет детективный фильм. Может быть, это наведет меня на мысль.

Фильм мне мыслей не прибавил. Выходя из кинотеатра, я проворчал:

— Понимаешь, Белита, тряпичное дурачье, с которым мы канителились сегодня, — это все туфта. Единственный, кто, может быть, — повторяю: может быть, — сообщил бы что-нибудь о Ленанте и помог разобраться во всем, это доктор из Сальпетриер, которому он доверил себя лечить. Возможно, многого это и не даст, но это — единственное, на что можно надеяться и что мне кажется интересным. Я рассчитывал узнать у этого санитара фамилию доктора, если только Ленанте ее упомянул, но у меня такое ощущение, что этот санитар не так уж прост, как…

Цыганка сдавленно вскрикнула:

— Боже мой! Доктор!

— Какой доктор?

— Который однажды его лечил. Уже давно, года два тому назад. Теперь вспоминаю. Может быть, тот же самый…

— Среди его знакомых докторов наверняка было меньше, чем старьевщиков.

Она безнадежно покачала головой:

— Но я не знаю его фамилии. Это все равно что ничего.

— Если он выписывал рецепт, то, скорее всего, на персональном бланке. С фамилией, адресом, телефоном и всем прочим. Он выписывал рецепт?

— Да. Я сама ходила в аптеку за лекарствами.

Я схватил ее за руку.

— Возвращаемся в проезд Отформ. Если этот рецепт цел, я его найду. Если понадобится, я пролистаю все книжки у него в шкафу. Для полицейских рецепт мог не представлять интереса…

Мы подошли к проезду со стороны улицы Бодрикур. Место было таким же пустынным и мрачным, как накануне. Опустившийся на квартал туман хотя и не был таким густым, как прошлой ночью, но тем не менее не располагал к прогулкам: все вокруг было погружено в сон. По пути я наблюдал за подворотнями на тот случай, если Долорес или Сальвадор, несмотря на холод, подкарауливали нас там. От них можно было ждать чего угодно. Впрочем, мои опасения были напрасными, и мы беспрепятственно добрались до дворика перед домом Белиты. Я повернул ручку боковой дверцы, и вчерашний сценарий повторился. Створка открылась не до конца. Тюк тряпья, который я положил на верх кучи, должно быть, снова упал и помешал открыть дверь. Разве что он не сам упал, а его специально кто-нибудь положил. Тот, кто пришел покопаться и кто вполне мог еще быть внутри. В сарае было темно, но это ничего не значило. Так как окон не было, нельзя было понять — есть ли свет в помещении. Ночной посетитель, если таковой имелся, мог его и погасить, услышав, как кто-то открывает дверь.

— Я пойду первым, — прошептал я на ухо цыганке. — Где выключатель?

Она объяснила. Я взял револьвер и протиснулся в щель. Споткнувшись о кучу тряпок, кое-как добрался до выключателя и зажег свет. Лампочка осветила все тот же немыслимый беспорядок. Я огляделся. Никого не было. Точнее, никого живого.

Дверь не могла полностью открыться вовсе не из-за тюка тряпок. Куртка, пиджак, жилет, брюки и ботинки, которые я обнаружил, были в слишком хорошем состоянии для помойки. Я убрал ненужное оружие, нагнулся, схватил труп за щиколотки и поволок ближе к свету. Это был пожилой мужчина, приблизительно ровесник Ленанте, с глубоко посаженными глазами, взгляд которых при жизни вряд ли был приятным, Его хитрое лицо выражало удивление и недоверчивость. В этот вечер он мог ждать чего угодно, кроме удара ножа в спину. Но именно это он и схлопотал: я убедился в этом, перевернув труп. Лезвие прошло через куртку и все, что было под ней, до самого сердца. Смерть была мгновенной, по-видимому. Кто-то умело сделал эту работу. Я услышал, как охнула Белита. Она подошла, точнее сказать, попыталась подойти ко мне. Ноги ее не держали. Бледная, с искаженным лицом, она цеплялась за кучу хлама, рискуя обрушить ее на себя. Все ее тело содрогнулось от судороги, и ее вырвало.

— Ничего, — сказал я. — Ты знаешь Нестора Бюрма только сутки. Через несколько месяцев ты привыкнешь и увидишь, что такие находки — лучшее, что может быть в ходе расследования. А теперь шутки в сторону. Наберись мужества, взгляни-ка на этого покойничка и скажи, знаешь ли ты его.

Я перевернул труп на спину. Превозмогая отвращение, она нагнулась.

— Я его никогда не видела, — прошептала она, быстро выпрямляясь и отводя глаза в сторону.

— Может быть, при нем есть документы?

Я проверил карманы убитого. Ни бумажки, ни сигареты, ни монетки. Я пошел притворить дверь, которую мы неосторожно оставили открытой, потом направился к калитке. Она была не захлопнута. Я поискал на земле: там должен был валяться нож Сальвадора, который я утром отфутболил. Где-нибудь между передними колесами старого «форда» Ленанте. Ножа нигде не было. Что ж, все ясно.

— По-видимому, Сальвадор был здесь, Белита, — сказал я. — Пришел забрать свой нож или прикончить меня, потому что наша любовь встала ему поперек горла. А может, и то и другое вместе. Когда он проник сюда украдкой, этот неизвестный тип рылся здесь. Из-за куртки Сальвадор принял его за меня. На расстоянии и со спины ошибиться нетрудно. Он, должно быть, ловко бросает финку.

— О да, очень, — подтвердила она, дрожа от ужаса.

— По этому мужику он не промазал. И ворюга он к тому же. Когда заметил, что ошибся, то решил вознаградить себя за разочарование и обчистил карманы жертвы.

Я всмотрелся в убитого. Кто это мог быть и что этому типу здесь понадобилось? Я быстро обследовал место, пытаясь обнаружить какую-нибудь деталь, которая могла бы помочь мне определить ту точку, в которой жертву настигла смерть. Мне попалась газета, принести которую сюда мог или цыган, или убитый. Если вдуматься, скорее, убитый. Это был сегодняшний номер «Крепюскюль». Газета была сложена так, что в глаза бросалась рубрика «Происшествия» со статьей Марка Кове об Альберте Ленанте. Таким образом, я оказывался в некотором роде причастным к смерти неизвестного бедняги.

— Не надо, чтобы полиция нашла его здесь, — сказал я. — Им вовсе ни к чему знать, что он интересовался нашим приятелем. Но мне хотелось бы узнать, кто это, а полиция справится с этим лучше и быстрее, чем я. Немного переждем, и я отправлю его в местечко, где он не залежится. Придется рискнуть. А пока поищем все-таки наш рецепт.

Я накрыл покойного обрывком ткани, и мы с Белитой поднялись наверх порыться в вещах Ленанте. Я ничего не нашел. Невозможно ведь сразу найти и труп, и ключ к разгадке. Надо уметь умерять свои аппетиты.

— Пойду проверю, как там, — сказал я, посмотрев на часы. — Надеюсь, что туман не рассеялся.

И я вышел удостовериться. В проезде Отформ царила тихая туманная ночь. Сойдет для нашей экскурсии.

Машина на ходу? Не на спине же мне его тащить.

Допотопный «форд» был на ходу. Я втащил мертвеца в кузов грузовика — работенка не из легких. Цыганка мужественно помогала мне в этом жутком предприятии. Когда я сел за руль, она устроилась рядом со мной, во что бы то ни стало желая ехать вместе. Мне так и не удалось ее отговорить: она оказалась очень упрямой и ни за что не уступала.

Мы отъехали от лавки Ленанте. Машину трясло. Кое-как мы добрались до улицы Насьональ, а потом до улицы Толбиак. Я повернул налево, в сторону набережной. На перекрестке улицы Патэ какая-то шальная машина чуть не врезалась в нас. Вот стервец! Я допускаю, что фары нашего «форда» издали не видны, — дай Бог, если они освещают дорогу на несколько метров вперед, да еще в таком тумане, но все же… Какого черта он раскатывает в такую ночь, чего ему не спится, как всем людям?

По мере того как мы приближались к Сене, туман густел, одежда пропитывалась влагой. Закоченевшие от холода пальцы судорожно сжимали руль. Но, несмотря на холод, пот лил с меня градом. Белита сидела прижавшись ко мне, я чувствовал исходивший от нее пряный запах. Странная у нас была прогулка. Боже, только бы никто не увидел, что за товар мы везем в кузове. Боже, как далеко еще до реки! Да и существует ли она вообще?

Я уже начинал сожалеть о том, что задумал. Но отступать было поздно. Сквозь ватную завесу копоти мы услышали грохот приближающегося поезда. Впереди был мост Толбиак, перекинутый через железнодорожный путь. Еще немного, и мы будем на набережной. Я… Проклятый шоферюга! Надрался как сукин сын! Или это был англичанин. А скорее всего, и то и другое. Он ехал по встречной полосе с погашенными огнями, и, когда он решил, что немного света все же не помешает, нас разделяли всего несколько метров. Еще чуть-чуть, и… Это было как вспышка молнии. Прежде чем мощные фары ослепили меня, я увидел, как засветилась радугой водяная пыль и на мгновение выступили из мрака ажурные переплеты моста. Я беспорядочно засигналил, и дребезжащая развалюха выскочила на тротуар. Мотор заглох. Тот псих тоже быстро отреагировал, вывернул в последний момент вправо и скрылся Я был оглушен.

От толчка Белита свалилась с сиденья. Я помог ей. Мы не сказали друг другу ни слова. Я достал носовой платок и вытер лоб. Желтые стены складов-холодильников тонули в тумане. Самое высокое здание казалось обезглавленным. Под нами прополз поезд с потушенными огнями, вздрагивая на стрелках. В ночной тиши раздался щелчок внутри светофора. Я встряхнулся. Оставаться здесь мы не могли. Я попытался завести двигатель. Глухо! Боже мой, смыться отсюда, бросить колымагу и неопознанный труп? Конечно, простуда ему не грозит, но все же…

Под сиденьем лежала заводная ручка. Я вышел из машины, чтобы запустить мотор вручную. Для начала обратным ходом мне ударило по руке. Я возобновил попытку. Мотор заурчал и заглох. Голова у меня гудела от воображаемых звуков: работающего мотора, шагов на асфальте, приближающейся машины, воющей сирены. Наконец последняя попытка увенчалась успехом. Наверно, начинать надо было с нее. Я сел за руль и нажал на акселератор.

Я спешил как никогда. Нужно было скорее пристроить груз в каком-нибудь спокойном местечке, где бы его легко обнаружили. Мы выскочили на Вокзальную набережную, мрачную и пустынную. Уличные фонари мерцали в тумане призрачным светом. Под фонарями на вентиляционных решетках спали бродяги. Ледяной саван покрывал Сену, скрывая противоположный берег. Наш тряский «форд» выехал к берегу. В темноте угадывались кучи железного лома. Наш почивший незнакомец, которого, кажется, притягивали свалки, почувствовал бы себя в этом беспорядке как дома. Я остановился, быстро выскочил из машины, подбежал к ней сзади и протянул руку в кузов. От толчков и тряски труп, по-видимому, переместился. Я пошарил справа, слева. Незаметно подошла Белита и взяла меня за руку. Я так и подпрыгнул: нервы у меня были на пределе. Кажется, целую вечность я искал спички. Когда спичка наконец зажглась, я увидел — о Боже! — что кузов был пуст!

— Сперли! — горько ухмыльнулся я. — Или ему наше общество не подходило, или он не любит путешествовать автостопом. Остается только обратиться в бюро находок, и, может быть, когда-нибудь, через год…

У Белиты подкосились ноги, я едва успел ее подхватить.

— Ничего страшного, — сказал я, — найдем еще один.

Я помог ей сесть в машину и включил двигатель.

— Что будем делать? — спросила цыганка.

— Надо поставить на место машину. Она вообще не имеет права разъезжать. Ну и драндулет! Как это я не посмотрел, что у кузова нет заднего борта! Да что теперь говорить! Черт побери, я-то думал, что покойники ведут себя смирно.

Назад возвращались тем же путем. Когда мы доехали до середины моста Толбиак, я заметил мощный луч света от электрического фонаря, прорезывающий туман. Я увеличил скорость, а когда увидел то, что хотел увидеть, еще прибавил газу. Две тени в пелеринах склонились над предметом, похожим на сверток, лежавший на тротуаре.

Полицейский обход! Еще чуть-чуть, и мы столкнулись бы с ними в тот момент, когда заглох двигатель. Надо рвать отсюда. Это из-за того кретина, который выехал на встречную полосу. И когда я по его милости выделывал пируэты, труп покинул нас по-английски.

До проезда Отформ мы добрались без происшествий. Я припарковал грузовичок Ленанте, вытер тряпкой те места, где могли быть отпечатки пальцев. Чтобы не так бросаться в глаза, Белита вынула кольца из ушей и прикрыла волосы шарфом. По пустынным улицам мы беспрепятственно добрались до Итальянской площади, а там нас прихватил промышлявший в поисках клиентов ночной таксист.

Вернувшись к себе, я тотчас достал бутылку виски.

Мне это было необходимо. Я предложил глоток Белите, но, верная принципам, внушенным Ленанте, она отказалась. Я выпил за двоих, и мы легли спать.

Нельзя сказать, что мы спали спокойно. Этот проклятый труп не выходил у меня из головы, а Белиту во сне преследовал Сальвадор. Можно сказать, у нас было разделение труда. В какой-то момент она даже проснулась с громким криком.

— Прости, прости, — рыдала она. — Не убивай его, Сальвадор, умоляю, не убивай.

Во сне она подвинулась ко мне, руками взяла меня за плечи. Я прижал ее к себе, успокаивая. Мало-помалу она затихла и лишь изредка всхлипывала. Все это было слишком для двадцатидвухлетней девушки, хотя бы и цыганки. Это было слишком и для меня. Из всех мокрых дел, выпавших на мою долю, это, бесспорно, было особенным. Но я добью его! Что-то мне подсказывало: этот бедняга, застигнутый на свою беду Сальвадором на помойке у Ленанте, невольно поможет мне. Светящиеся стрелки на будильнике показывали шестой час. Когда они вытянулись ровно на шести, я сказал себе, что лучше встать, принять душ и выпить, чем предаваться бесполезным мыслям. Или голова станет совсем ясной, или еще сильнее задурится, но попробовать стоило. Что до Белиты, то казалось, что кошмар облегчил ее подсознание и она успокоилась. Я слышал ее тихое, ровное дыхание. Не хотелось будить ее, вылезая из постели, и кончилось все это тем, что я сам заснул. В результате мы проспали до десяти часов.

Сквозь просвет в занавесях в комнату проникал бледно-желтый луч ноябрьского солнца. Каким будет новый день? Не задавайся таким вопросом, Нестор, иди, приготовь кофе. Я выполнил обращенную к самому себе просьбу и вскоре принес чашку кофе Белите. Цыганочка была очаровательна в моей пижаме, но ее озабоченное личико свидетельствовало о том, что она сосредоточенно размышляла.

— Я думаю, — сказала она, глотнув кофе и слабо улыбаясь, — я думаю, что в общем-то смогу быть тебе полезной. Мне так хотелось бы помочь тебе найти того подонка, который убил Бенуа. Мне так хотелось бы, дорогой, но я боюсь, что не сумею, что я сущая дурочка…

— Да нет, любовь моя…

Она сжала мне руку.

— Любовь моя! — повторила она мечтательно и со страдальческим выражением.

Потом, словно отогнав какую-то мысль, продолжила:

— Может быть, есть что-то, что я знаю или знала и забыла и что, может быть, вспомню, но будет уже поздно, и тебе не поможет. Вот хоть история с этим доктором, например. Она нам не очень пригодилась, но мне следовало вспомнить об этом раньше.

Я рассмеялся:

— Как это не пригодилась? Она помогла нам обнаружить труп.

Она вздрогнула:

— В самом деле.

— Ты думаешь, что это плохо? Ты ошибаешься. Это как раз больше всего нам помогло. Поверь моему немалому опыту в таких делах.

— Все равно, — заупрямилась она, — я должна была бы вспомнить об этом раньше.

— Не жалей. Если бы ты вспомнила об этой детали раньше, мы бы раньше приехали в проезд Отформ, и Сальвадор встретил бы меня, а не того беднягу. И я был бы лишен возможности теперь слушать, как ты называешь себя дурочкой.

— Сальвадор! — прошептала она.

Ее карие с золотой искрой глаза наполнились страхом.

— По поводу Сальвадора, — сказал я. — Не надо больше таких кошмаров, как сегодня ночью. Не надо больше просить прощения. Что ты такого сделала, чтобы тебя прощать?

— Многое, — сказала она, опустив голову.

Я погладил ее пышные волосы.

— Он не убьет меня, дорогая. Не тревожься за меня из-за Сальвадора. Я не сказал бы, что после убийства этого неизвестного у него пропало желание расправиться со мной, но я думаю, что сейчас опасность для меня миновала и он будет сидеть тихо. У него хватило хладнокровия обчистить жертву, но дальше он не пошел — не попытался спрятать труп. Он, должно быть, понимает, что в конце концов убитого обнаружат. Скорее всего, после убийства они все убрались отсюда — он и Долорес со своей шайкой. Где они обычно обретаются?

— В Иври.

— Надо бы съездить туда.

— Нет! — вскрикнула она. — Только не это! Умоляю тебя, не надо!

— Хорошо, не поеду.

Я обнял ее.

— Впрочем, я съездил бы туда напрасно. Я уверен, что они смотались и оттуда. Убийство есть убийство, даже для цыгана. Особенно для цыгана, способного вовремя остановиться, хотя в данном случае это было не так. Тем более он не захочет осложнять и без того скверную ситуацию. Но довольно об этом мерзавце, не будем портить себе завтрак. Ты, кажется, начала что-то рассказывать…

— Да, я тебе говорила, что о некоторых вещах вспоминаю поздно. Я сейчас подумала об улице Ватта, на которой напали на Бенуа.

— Как он сказал. Еще в те годы, когда я его знал, он многое недоговаривал, и у меня такое впечатление, что к старости он стал еще более скрытным.

— Допустим, что он сказал правду — его действительно пырнули ножом на улице Ватта или где-то рядом.

— Допустим. Хочешь пойти туда побродить? По-моему, вчера мы обследовали эти места по максимуму.

— Нет, я не хочу туда возвращаться. Но мы проходили мимо заведения Армии спасения. Вот что мне пришло в голову. В последнее время у Бенуа были с ними дела.

— С солдатами Армии спасения?

— Да. Ты заметил, что у них там есть мастерская?

— Я знаю об этом. В ней безработные и бродяги, вставшие на путь исправления, ремонтируют мебель.

— Ну так вот, недавно Бенуа продал им мебель. Какое-то старье…

— Догадываюсь, — сказал я, улыбаясь — Он был недоволен предложенной ими ценой, и из-за этого они сцепились. А еще из-за того, что они верят в Бога, а Бенуа был атеистом. Так у них и дошло до поножовщины. Я уже думал об этой версии Она неправдоподобна. И кроме того, не согласуется с письмом.

Она грустно на меня посмотрела:

— Смейся надо мной. Конечно, я кажусь тебе дурой.

— Да нет же, дорогая. Знаешь ли, факты, улики — все это дается не сразу. Чтобы их собрать, надо идти ощупью. Сейчас ты их нащупываешь, вот и все.

Потом я спустился за газетами. Ни в одной из них не сообщалось об обнаружении трупа полицейским дозором в районе моста Толбиак.

— Кто-то звонил, — сказала Белита, когда я вернулся. — Я ответила. Может…

— Кто звонил?

— Представилась твоей секретаршей.

— Очень хорошо.

Я позвонил Элен.

— Доброе утро, патрон. Минут пять назад я пыталась вам позвонить, но, наверно, не туда попала.

— В самом деле? Почему?

— Мне ответила женщина. Если судить по голосу, молодая женщина. Голос не очень приятный, но молодой.

— Это девушка, которой негде было переночевать.

— И вы ей оказали гостеприимство. Какой вы молодец, что ее приютили. Нельзя же было оставлять ее на улице, где столько слоняющихся сатиров. Понятно, почему вы сейчас не в конторе.

— Эту причину моего отсутствия вы можете назвать Флоримону Фару, если он поинтересуется мной. Кстати, комиссар не объявился?

— Нет.

— Тем лучше.

— У меня есть кое-что для вас от некоего Фореста. Он только что звонил.

— Наконец! И что?

— Он не из болтливых. Всего только назвал фамилию. Доктор Эмиль Кудера. Я думаю, вам этого достаточно?

— Надеюсь. Эмиль Кудера?

Я записал.

— Очень хорошо. Спасибо, Элен.

Я повесил трубку и повернулся к Белите.

— Фамилия Кудера тебе что-нибудь говорит? Было ли что-нибудь похожее на рецепте?

Цыганка с сомнением покачала головой.

— Не знаю. Не могу вспомнить.

— Ну ничего. Это, во всяком случае, тот доктор, которого хотел видеть наш друг в больнице Сальпетриер в ту ночь, когда ты его туда привезла.

Я вернулся к телефону и набрал номер больницы.

Алло! Сальпетриер? Доктора Эмиля Кудера, пожалуйста.

— Подождите, — сухо ответили в трубку.

Кто-то другой подошел к телефону и сочным голосом ответил:

— Алло! Доктор Кудера больше здесь не работает.

— Спасибо.

Я полистал телефонный справочник, нашел фамилию доктора Кудера и набрал номер.

— Доктора Кудера, пожалуйста.

— Доктора нет, мсье. Вы на прием?

— В некоторой степени.

— В некоторой степени?

— Скажем, речь идет о встрече.

— Не раньше трех часов дня сегодня.

— Годится. Запишите меня. Мсье Бюрма, Нестор Бюрма. А нельзя ли позвонить доктору раньше?

— Да, мсье, он будет во время обеда.

— Вы не знаете, он работал в больнице Сальпетриер?

— Этого я не могу вам сказать, мсье.

— Ничего. Благодарю вас, мадам.

В полдень я купил пачку газет. Вышли первые выпуски вечерних изданий. Я пробежал глазами «Крепюскюль», «Франс суар» и «Пари-пресс», начиная с названия до подписи газетного редактора, но ничего о таинственном трупе не обнаружил. Стоило лезть вон из кожи, чтобы положить его на видном месте…

В час я позвонил доктору.

— Алло! Доктора Кудера, пожалуйста.

— Я у телефона.

— Очень рад, доктор. Это Нестор Бюрма. Я должен повидаться с вами сегодня днем. Я записался к вам на прием на три часа.

— Да, возможно. И вас не устраивает это время?

— Нет, все в порядке. Но чтобы не беспокоить вас напрасно, я хотел бы узнать, не работали ли вы в больнице Сальпетриер?

— Работал. Но какое это имеет отношение… На что вы жалуетесь, мсье?

— Ни на что.

— Ни на что?

— Абсолютно ни на что. Я здоров как бык. По крайней мере в данный момент.

— И вы… Ах да! — Он рассмеялся. — Как поживаете, мсье Франсис Бланш?

— Я не Франсис Бланш, — сказал я, тоже рассмеявшись, — Это вовсе не телефонная первоапрельская шутка. Хотя то, что я вам сейчас скажу, вряд ли убедит вас в обратном. Но нужно, чтобы вы знали, кто я. Я частный сыщик.

— Ну конечно, частный сыщик!

Он продолжал думать, что это розыгрыш. «Чем дальше, тем хлеще», — наверно, думал он.

— Меня зовут Нестор Бюрма, — уточнил я, — Числюсь в вашем списке на прием как мнимый больной, а в телефонном справочнике — под рубрикой «Сыск — расследования». Можете проверить. Я обращаюсь к вам в связи с профессиональной необходимостью. Я могу подождать до трех часов, но если бы вы могли принять меня раньше, это было бы лучше. Разговор со мной не займет у вас много времени.

— Вот оно что! — Тон его изменился. — Консультации начинаются в два. Вы можете прийти немного раньше.

— Я буду без десяти два. Спасибо, доктор.

Я повесил трубку. Начиная с этого момента я почувствовал твердую почву иод ногами. Во всяком случае, мне хотелось, чтобы так было.

— Тебе не стоит идти со мной, — сказал я Белите. — Ты останешься здесь. Здесь тепло. Ты можешь курить, читать или слушать музыку.

Она послушно согласилась отпустить меня одного, и я ушел. У первого же уличного газетчика, который попался мне навстречу, я купил последний номер «Крепю». Решились ли они, наконец, заговорить об этом трупе, черт побери? На первой странице бросался в глаза жирный заголовок:

На бульваре Араго, на равном расстоянии от мрачных стен тюрьмы Санте и больницы Брока, стоял небольшой кокетливый особнячок причудливой архитектуры, в котором жил и практиковал доктор Кудера. Я чуть было не налетел при входе на важную старуху, вышедшую из машины, — судя по всему, постоянную клиентку эскулапа. Служанка в белом переднике ввела нас обоих в приемную, но именно меня через минуту она же проводила к своему хозяину в большой кабинет на втором этаже, выходивший окнами в сад. Доктор был элегантным, стройным, среднего роста, цветущего здоровья, слегка лысоватым.

— Впервые в жизни имею дело с частным сыщиком, — сказал он после того, как мы обменялись микробами, пожав друг другу руки. (Многие говорят это весело и непринужденно при первом контакте, но все это, конечно, кино. Позже они начинают говорить совсем по-другому.) — Садитесь, пожалуйста. — Он указал мне на кресло. Я сел. — Чем могу быть полезен?

— Я по поводу некоего Ленанте, — сказал я. — Альбер Ленанте, или Авель Бенуа, я не знаю, под каким именем вы его знали. Во всяком случае, вас он знал. Несколько дней назад на него напали арабы. Он получил два удара режущим и колющим оружием, которые впоследствии оказались смертельными. Когда ему пришли на помощь, он потребовал, чтобы его отвезли только в больницу Сальпетриер, потому что он надеялся, что там будете вы.

Доктор Кудера нахмурил брови:

— Как, вы сказали, его звали? Ле Нанте — в два слова?

— Ленанте в одно слово, или Авель Бенуа в два. Это был славный малый, но с двумя гражданскими состояниями. Его прежнее общественное поведение могло дать повод для критики, но это с какой стороны смотреть. Впрочем, об этом писала пресса.

— Я редко читаю уголовную хронику.

— По профессии он был старьевщик и жил в проезде Отформ. Два года назад, кажется, вы его там лечили. И поскольку очевидно, что ваши клиенты подбираются из других социальных слоев, я подумал, что вы были знакомы с Ленанте лично.

— Только за этим вы и пришли ко мне?

— Да.

Он снял и протер очки.

— Ну что же, — сказал он, снова надевая очки. — Я понимаю, о ком и о чем идет речь. Симпатичный тип, немного оригинальный или, скорее, слишком.

— Именно так. С татуировкой.

— Да, с татуировкой.

Он немного помолчал и добавил:

— Лично я его не знал. Один из моих клиентов и друзей интересовался этим человеком и послал меня к нему.

— Фамилия клиента?

Он откашлялся:

— Гм… гм… Дело деликатное. Я не справочное бюро и не знаю, чего вы хотите от моего друга.

— Предупредить его.

— Предупредить о чем?

— Теперь моя очередь быть сдержанным, доктор. Есть вещи, о которых я не могу говорить, но должен сказать, что вашему другу угрожает опасность в том случае, если он был одновременно другом Ленанте. Опасность смертельная. Конечно, вам, как доктору, — одной смертью больше или меньше…

Классическая шутка не рассмешила его. Но он и не рассердился. Он сказал:

— Послушайте, мсье Нестор Бюрма. Это не является профессиональной тайной, это, скорее, вопрос такта. Я хотел бы сообщить другу о вашем визите.

Я встал и указал на телефон.

— Дело спешное, — сказал я. — Сообщите ему сейчас же, если у него есть телефон. Я могу выйти в другую комнату.

Он тоже встал.

— Я не решался попросить вас об этом.

— Я очень сообразителен, — улыбнулся я. — И, за редкими исключениями, прекрасно воспитан.

Пока он разговаривал, я курил в коридоре трубку и любовался копией «Урока анатомии». Спустя короткое время дверь кабинета открылась.

— Пожалуйста, мсье Бюрма.

Я зашел в кабинет. Казалось, что доктор Кудера испытывал облегчение. Тяжелая для него обязанность была выполнена.

— Мсье Шарль Борено не видит никаких препятствий для встречи с вами. Напротив, он вас ждет. Запишите, пожалуйста, его адрес.

По бульвару Араго я спустился до перекрестка Гоблен и в газетном киоске купил пачку вечерних изданий. Не в обычаях полицейских сообщать свои интимные мысли прессе, но умеющий читать между строк всегда может найти в статьях журналистов интересную для себя информацию. Мне хотелось бы узнать, было ли у полиции свое собственное мнение относительно насильственной смерти отставного инспектора Норбера Валена и в чем конкретно оно заключалось. Но ни во «Франс суар», ни в «Пари-пресс», ни в «Энформасьон» ничего не было. Только то, что я уже вычитал в «Кренюскюль». Лихая болтовня с ироническим подтекстом по поводу злоклхючений бывшего полицейского, но все при этом придерживались версии о ночных разбойниках. Маловероятно, чтобы полиции пришла в голову мысль о каком-то цыгане, при всяком случае пускающем в ход нож и болезненно реагирующем на ущемление национальной чести, который угробил бывшего инспектора, приняв его за кого-то другого. Не могло ей также прийти в голову, что бедняга, двадцать лет спустя, как у Александра Дюма, обнаружил что-то, связанное с тайной моста Толбиак, и заплатил за это своей жизнью. Хотя кто знает… В наши дни самые высокопоставленные чиновники с набережной Орфевр являются членами комиссий по присуждению литературных премий за детективные романы. Это налагает отпечаток и на рядовой полицейский состав. Вкус к авантюрным повествованиям в сочетании с профессиональной подозрительностью располагает к измышлениям. Хотя измышления — не совсем точное слово. Все-таки странно, что этот Норбер Бален явился на свалку к Ленанте, судя по всему, прочитав статью, на которую я вдохновил Марка Кове. Конечно, он был чокнутый, но все же…

Размышляя над этим, я повернул назад и дошел до фабрики гобеленов. Сквозь зарешеченные окна виднелись ткацкие станки. Напротив было предприятие Борено, который занимался деревообработкой. Провинциальное спокойствие этой извилистой улицы с узкими тротуарами нарушал пронзительный визг циркульной пилы. Я толкнул калитку в воротах, но она была заперта. Тогда я нажал на звонок, и дверь автоматически открылась. Из небольшого флигеля навстречу мне вышел сторож, глядя на циферблат наручных часов. Затем он перевел взгляд на газеты, которые я держал под мышкой (карманы у меня заняты кисетом и трубкой, газеты положить было некуда). Возможно, он принял меня за уличного продавца газет.

— Я к мсье Борено, он меня ждет, — коротко сказал я, чтобы сразу внести ясность.

Сторож еще раз взглянул на часы.

— Вы пришли вовремя, — сказал он. — Еще минута, и я не знаю, открыл ли бы я вам калитку.

Визг циркульной пилы внезапно прекратился. На фабрике установилась какая-то странная тишина.

— А почему? — спросил я.

— Вы не слышите пилу, мсье?

— То есть я ее больше не слышу.

— Это я и хотел сказать. Это час «икс». Мы прекращаем работу…

Он почесал в затылке.

— … и я не знаю, в какой степени я участвую в забастовке. Должен ли я впускать и выпускать людей.

— Спросите в забастовочном комитете.

— Я думаю, что именно это мне и нужно сделать. А пока, раз уж вы пришли и должны увидеться с мсье Борено, то это вон в том здании.

Я поднялся на крыльцо здания с надписью «Дирекция». Секретарша, к которой я обратился, отправила меня на второй этаж. Там была еще одна секретарша, как одержимая печатавшая на машинке, давая тем самым понять, что она в забастовке не участвует. С большим трудом я оторвал ее от клавишей и вручил свою визитную карточку. Она отнесла ее кому положено и вернулась, приглашая следовать за ней. Я вошел в солидно обставленную комнату с печкой, от которой шло приятное тепло. Какой-то субъект лет пятидесяти, хорошо одетый, полный, широкоплечий, смотрел во двор через окно с муслиновыми занавесками. Лицо его выражало досаду, если не сказать больше. Внизу собирались рабочие, их голоса доносились до нас. Мсье Шарль Борено оторвался от этого удручающего зрелища, повернулся на каблуках и смерил меня взглядом с головы до ног. Как и сторож, он покосился на пачку газет у меня под мышкой, затем настолько приветливо, насколько позволяли обстоятельства, шагнул мне навстречу с протянутыми руками.

— Нестор Бюрма! — воскликнул он. — Старина! Ну, как ты жил все это время?

Мне пришлось выразить молчаливое удивление. Все дело в том, что такого приема я не ожидал. Он долго и сердечно жал мне руку. Я не противился.

— Ну как? — продолжал Борено, владелец деревообрабатывающего, лесопильного и прочих предприятий. (Во рту блестели золотые коронки.) — Ну что, не узнаем прежних друзей? Когда старина Кудера позвонил мне и сказал, что какой-то чокнутый по имени Нестор Бюрма хочет видеть меня по поводу моего знакомого старьевщика, я ответил, что приму тебя с удовольствием, но ведь я не мог сказать ему все, этому славному доктору, не так ли? Ну, теперь-то ты вспомнил? (Он выпустил мою руку из своей, но это не высвободило мой интеллект.) Ну же, ты ведь сыщик! Фамилия ввела тебя в заблуждение. Да, когда мы познакомились, меня звали не Борено.

— Боже мой! — воскликнул я. — Бернис! Камил Бернис!

Он прижал палец к губам:

— Тсс! Не так громко. Камил Бернис мертв и похоронен. Не будем возвращать его к жизни. В действительности он и не существовал никогда.

— От вас можно спятить, — проворчал я. — Вы все меняете фамилии, как перчатки.

Он ухмыльнулся.

— Нет, постой. Моя настоящая фамилия никогда не была Бернис. Моя настоящая фамилия — это та, которую я ношу сейчас… и достойно: Шарль Борено. Среди анархистов, где нет особенно любопытствующих и где не требуют документальных свидетельств, меня называли Бернисом. Отчасти из-за семьи, отчасти по другой причине. Когда я… остепенился, я стал жить под своей настоящей фамилией.

— Очень хитроумно, — согласился я.

— Да.

Он вздохнул, подошел к окну и посмотрел во двор. Рабочие внизу митинговали.

— Надо быть очень хитроумным, — продолжал он, — чтобы победить в споре этих парней.

Он резко обернулся ко мне:

— Я стал капиталистом, старик. Я унаследовал это предприятие, реконструировал его и сделал процветающим. Нельзя поджарить яичницу…

— Знаю, знаю: не разбив яйца.

Он сжал челюсти, лицо его приняло агрессивное выражение.

— Убеждения меняются. Может, тебе не нравится то, что я говорю.

— Ну, знаешь…

Он улыбнулся:

— А ты-то… стал сыщиком.

— Частным сыщиком. Есть небольшая разница.

— Пожалуй. Черт возьми! Давай сядем. В нашем возрасте уже не вырастешь.

Он сел за стол. Я подвинул к себе кресло и устроился в нем. Он закурил сигарету и стал вертеть в руках нож для бумаги. В соседней комнате долго звонил телефон.

— Я часто встречал твое имя в газетах, — сказал он.

В дверь постучали.

— Войдите! — резко сказал он.

Секретарша-штрейкбрехерша просунула в дверь свою смазливую физиономию.

— Это по поводу новых машин, которые мы ждем и которые должны прийти морским путем.

— Я занят, вы же сами видите.

— Вас ждет еще делегат от…

— Я приму его позже.

— Хорошо, мсье.

Она удалилась. Борено что-то пробурчал про себя, затем продолжал:

— Я иногда спрашивал себя: тот ли это самый, которого я знал когда-то, или это другой человек?

— Ты не говорил об этом с Ленанте? Уж он бы не ошибся.

— Да, бывало. Словом, я никогда не пытался тебя разыскать. Ты ведь знаешь, каким я был тогда. И в этом смысле я не изменился. Я сам не докучаю людям и не люблю, чтобы докучали мне.

Это могло звучать как угроза. Но может быть, не в отношении меня. Разговаривая со мной, он прислушивался к шуму во дворе. Не веселые эти забастовочные дела. Я сказал:

— Самое досадное заключается в том, что никогда нельзя помешать тем, кто вам досаждает.

Он искоса взглянул на меня:

— И это значит?

— Что буквально на днях один из тех, кто досаждает, будет у тебя с визитом. Нет, нет, речь не обо мне, как ты мог об этом подумать.

Он тряхнул головой:

— Не понимаю.

— Я тоже, но я пытаюсь… — Я достал трубку, набил ее и закурил. Я почти забыл о ней из-за усиленной умственной деятельности. — На Ленанте, поскольку именно о нем я пришел поговорить с тобой, на Ленанте напали не арабы, как писали газеты и как думают все, включая полицию. Два удара ножом он получил от «подонка, замышлявшего грязное дело», по выражению нашего бывшего приятеля. И этот подонок…

Я сообщил ему содержание послания Ленанте.

— Он хотел сначала, — добавил я, — дать знать тебе о случившемся через доктора Кудера, но того уже не было в Сальпетриер. Тогда он подумал обо мне, потому что считал, что мне можно доверять, и еще потому что я, как никто другой, был способен противостоять замыслам названного подонка. Он намеренно держал в стороне от всего этого дела цыганку, которую опекал. Он поручил ей только отправить мне письмо. Я откликнулся, не зная, впрочем, кто ко мне обратился, не зная никакого Авеля Бенуа. Почему он изменил фамилию?

— Во время оккупации он боялся неприятностей в связи со своим революционным прошлым. В то время он не был старьевщиком. Я не знаю, чем он занимался. Ему представилась возможность назваться Авелем Бенуа, и он это использовал. И в дальнейшем он сохранил новую фамилию. Значит, когда ты прибыл в больницу, он был уже мертв?

— Да.

Мы помолчали минуту. Борено задумался. В его глазах зажегся мрачный огонь, как в те времена, когда я знал его по «Клубу инсургентов» и ночным беседам в спальне общежития вегетальянцев. Со двора поднимался ропот толпы. Мы были свидетелями социального недовольства.

— Подведем итоги, — сказал он тоном главы предприятия, принимающего делегацию забастовочного комитета. (Эта тяжелая обязанность ожидала его в ближайшем будущем, и происходившее было как бы репетицией.) — Подведем итоги. Какой-то подонок убивает Ленанте. Этот подонок замышляет расправиться с приятелями, за которых Ленанте просит тебя вступиться. Так ведь? Хорошо. И ты подумал, что тот, который убил Ленанте, может угрожать мне?

— Тебе или кому-то другому, многим другим, я не знаю В результате логических умозаключений я вышел на тебя через доктора Кудера. Но речь может идти и о других приятелях.

— Несомненно, речь идет о других приятелях, у меня теперь есть только друзья… — Скривившись, он посмотрел в окно. — Не могу себе представить кого-нибудь, кто мог бы причинить мне зло.

— Ну что же, тем лучше. Важно теперь найти этих приятелей, чтобы поставить их в известность. По-видимому, они стоят того. Ленанте был отличный парень.

— Да, отличный парень, немного наивный, — с презрительной улыбкой сказал он. — Мы виделись время от времени. И случайно встречались тоже. Он был забавный, сохранил многие прежние замашки. Я бы охотно ему помог материально, но он всегда отказывался. Его устраивало тихое скромное независимое существование.

Однажды, когда узнал, что он заболел, я отправил к нему Кудера, но он настоял на том, чтобы оплатить визит, Он не был похож на наших прежних приятелей, которые сматывались утром, прихватив будильник и простыни тех, кто их приютил.

— Он был совсем другим. А с кем-нибудь еще он виделся? С прежними приятелями, из того мира?

— Конечно нет.

— А ты?

— О, я давно сжег за собой мосты. Почему ты об этом спрашиваешь?

— Потому что ты, возможно, знаешь тех, кого касаются угрозы убийцы Ленанте. Старый анархист мог выбрать тебя только как промежуточное звено. Предупредить тебя через доктора о том, что он в больнице, и дать тебе понять, чтобы ты предупредил других об опасности.

— Нет, — сказал Борено. — Мне не угрожает опасность, и я не знаю никого, кому она может угрожать. И еще, знаешь ли… — Он сделал брезгливую гримасу. — Ленанте… сказать тебе? Сдается мне, что он слегка свихнулся. Черт побери, нормально ли жить так, как он жил? Он был чокнутый, и это послание, и все, что за ним последовало…

— Нет, — резко оборвал я.

— То есть?

— Он не был чокнутым. Я уверен в этом.

— Ну что же, тогда… — Он пожал плечами. — Что еще я могу сказать?

— Например, почему вы продолжали видеться. Мне кажется, слишком многое должно было вас разделять.

Он весь подобрался. Наклонил голову, поднял ее снова, уставился на меня. В мрачном его взгляде, казалось, отразилось какое-то страдание.

— Не знаю. — Он с силой сжал рукоятку ножа для бумаги. — Если уж в этом сценарии требуется чокнутый и если это не Ленанте, то, должно быть, я. Ты хочешь, чтобы я откровенно рассказал тебе о нем? Так вот, иногда я с удивлением замечал, что завидую ему. Да, я знаю, что все богатые рассказывают такие сказки. Со мной по-другому. В нем была какая-то чистота, которая благотворно действовала на других. Поэтому я и не порывал с ним отношения. Мы не виделись месяцами, но отношения сохранялись. Вот почему, когда как-то при встрече он сказал, что занемог и сляжет, я послал к нему Кудера, доктора из моих друзей и человека услужливого, хотя дело это было для него не из приятных. Мне было глубоко наплевать, что мог подумать доктор о дружеских отношениях фабриканта Борено со старьевщиком. Этот осел, должно быть, подумал, что я помешался на благотворительности. Но это была не благотворительность…

— Привязанность к прошлому, — сказал я. — Так уж мы воспитаны. Кем бы ты ни стал в жизни, невозможно полностью оторваться от прошлого.

— Да, прошлое, молодость… — Он встряхнулся, и тон его стал агрессивным. — Так вот, прошлое — это прошлое, но не будем все усложнять, как в былые времена. В гробу я видел это прошлое, понял?

В этот момент дверь внезапно распахнулась, и какой-то тип вломился в комнату, чертыхаясь:

— Слушай, ты видел?

Заметив меня, он остановился как вкопанный. Это был человек с угловатыми чертами лица, элегантный, хорошо одетый; за стеклами очков в золотой оправе метался затравленный лихорадочный взгляд. Он казался больным или, скорее, замученным. Борено натянуто засмеялся.

— Замечательно! — воскликнул он. — Теперь нас достаточно, чтобы создать группу по изучению социальных проблем и объяснить этим кретинам, — он сделал жест в направлении двора, — как совершить революцию. Ты не узнаешь Деланда, Бюрма?

— Я знал его только как Жана, — ухмыльнулся я, вставая, — но, кажется, теперь, окунувшись в воспоминания, я могу с ходу признать любого из завсегдатаев вегетальянского общежития и окрестностей.

— Бюрма! — воскликнул Несгибаемый. (Точнее, бывший Несгибаемый. Теперь, кажется, он согнулся и отлично приспособился к обществу. Он далеко ушел. Все далеко ушли.) — Бюрма, черт побери! Я бы тебя ни за что не узнал. Да и то сказать, в ту пору ты был еще мальчишкой.

Мы пожали друг другу руки. Рука у него была влажной.

— Мы старше его, — хохотнул Борено. — Он должен относиться к нам с почтением.

Жан Деланд повернулся к нему:

— Еще немного, и сторож не открыл бы мне дверь. Они что, ударились бастовать?

— Да, самая пора… Что с тобой? Ты болен?

— Я что-то такое съел, — схватился тот за живот. — Устрицы, наверно.

Он придвинул стул и сел. Во дворе продолжали митинговать. В дверь постучали. Вошла секретарша.

— Страсти разгораются, мсье, — сказала она.

— Хорошо, я выйду к ним, — сказал Борено устало. — Оставляю вас, друзья мои. У вас есть что сказать друг другу.

Он вышел. Говорить нам было особенно не о чем. Наступила долгая пауза, которую нарушил Деланд.

— Смешно, — сказал он. — Кто бы подумал, что когда-нибудь объявят забастовку против одного из нас. Тебе это не кажется смешным?

— Не очень, — ответил я.

Я чувствовал себя печальным и усталым. Мне было немного не по себе.

— Готово, друзья! — возвестил Борено, возвращаясь. — Послушайте-ка. — Он наклонился к окну, приставив руку к уху. — Послушайте-ка благородную и мужественную песнь труда.

Словно повинуясь его сигналу, снова заработала циркульная пила, вгрызаясь в дерево с радостным визгом.

— Договорился? — спросил Деланд.

— Все можно уладить. Всегда. Никогда не надо отчаиваться. Я удовлетворил их требования. Впрочем, они были законными, а я все же неплохой парень. Надо обмыть все эти дела: возобновление работы и возобновление дружеских отношений. Сейчас я вернусь.

Он вернулся с бутылкой и тремя бокалами.

— За здоровье обитателей вегетальянского общежития!

Мы выпили.

— Наш друг Бюрма пришел по поводу Ленанте.

Я повторил историю с Ленанте Деланду. Ничего полезного он сообщить мне не мог. После этого пошел бессвязный разговор, но я вовсе не был уверен, что напрасно теряю время Мне надо было задать один вопрос, и я выжидал удобный момент. Я узнал, что они оба женаты, что у Борено уже взрослая дочь и что в глазах консьержей и соседей они выглядят добропорядочными гражданами. Впрочем, они ими и были. Никто не подозревал об их прошлых антиобщественных убеждениях. Деланд тоже предприниматель. Он хорошо устроился. В конечном счете только бедняга Ленанте сохранил прежнее мировоззрение.

— Все изменилось, — отметил я. — Такова жизнь. Интересно бы узнать, что сталось с тем, кого мы называли Поэтом? Имени его я никогда не знал.

— Может быть, он стал академиком? — предположил Борено.

— Почему бы и нет? Во всяком случае, хоть я не злой, но я желал бы, чтобы этот тронутый Вшивобородый, разбивавший чужие трубки и пытавшийся заставить нас есть траву на четвереньках, сей момент был уже на том свете. Впрочем, он уже и тогда был немолод. Того же я пожелал бы и Лакору. Много он мне попортил крови, этот напомаженный!

— Лакор, — подпрыгнул Деланд, как будто ему в задницу воткнули булавку.

— В чем дело? — спросил я удивленно.

— У Жана свои предрассудки, — тяжело ухмыльнулся Борено. — Анархистские предрассудки. Он допускает, что человек эволюционирует, меняется, меняет даже свои убеждения. Черт побери, не будем бояться слов! Но он считает, что Лакор зашел уж слишком далеко.

— Как это?

— Пусть он попортил тебе много крови, но больше тебе это не грозит. Он вроде не умер, хотя кто его знает. Провинциальный суд отправил его на каторгу…

— Ты не шутишь? Он что, стал жертвой собственного хвастовства и действительно напал на инкассатора?

— Нет, это смешнее или, скорее, страшнее. Мы прочитали об этом в газетах, с самим Лакором мы не очень-то знались. В конце тысяча девятьсот тридцать шестого года он убил свою жену, потому что она ему изменяла.

— Во имя свободной любви, конечно! Я говорю о его собственном поведении, а не о поведении жены.

— Именно.

— Меня это не удивляет — на него это похоже.

— Присяжные неожиданно проявили чувство юмора.

— Свободного юмора!

— Да уж. Вы говорите, что надо победить ревность, вы проповедуете сексуальную свободу, но как только ваша жена вам изменяет, вы ее убиваете? Так вот, для нас это не обычное убийство в состоянии аффекта. Его отправили на каторгу на десять с лишком лет. На полную катушку! Он расплатился не только за смерть жены, но и за идеи, которые пропагандировал, плюс еще несколько грешков, висевших у него на совести. Надо сказать еще, что он оказал вооруженное сопротивление полицейским, которые пришли его арестовать.

— Какой кретин! — выругался Деланд, вытирая лоб.

Наступил тот момент, когда я мог бросить свою бомбу с криком: «Да здравствует анархия!»

— Кстати, о тысяча девятьсот тридцать шестом годе и инкассаторе, — сказал я вкрадчиво. — Не можете ли вы мне что-нибудь рассказать по поводу дела на мосту Толбиак? Ведь это вы угробили служащего Холодильной компании, не так ли?

Деланд поежился на стуле. Борено помолчал и разлил остатки шампанского. Бокалы мелодично звенели от соприкосновения с бутылкой. По ту сторону двора циркульная пила накручивала прибыль предприятию. Я не повторил вопроса. Я выжидал.

Борено засмеялся фальшиво, как человек, у которого болят зубы.

— Ну, ты даешь, Нестор Бюрма! Никогда и никого мы не отправляли на тот свет. Ни на мосту Толбиак, ни где-нибудь еще. А что это за дело было на мосту Толбиак?

— Мне известно об этом, конечно, гораздо меньше вас, — вздохнул я. — Но в общих чертах попробую вам рассказать, в чем там дело.

— Не стесняйся. Но повторяю: мы никого не отправляли на тот свет.

— «Тот свет» — это всего лишь штамп, готовая фраза. У меня их много таких, нужных для поддержания разговора. Если по правде, я не думаю, что вы угробили этого Даниеля из Холодильной компании. Ленанте, должно быть, участвовал в этом деле, а его принципы мне известны — без крови. С вашей помощью он осуществил то «идеальное преступление», о котором задумывался. Возможно, этот служащий был в сговоре с вами. Так-так… меня это наводит на мысль…

— Так поделись с нами! — заметил иронически Борено. — Такие мысли…

— Идиотские мысли! — взорвался Деланд.

— Я поделюсь с вами всеми моими мыслями. Итак, зимой тысяча девятьсот тридцать шестого года…

И я сообщил им все, что недавно вычитал из газет.

— Очень интересно, — подытожил Борено. — И ты подозреваешь, что это наших рук дело?

— А почему бы и нет?

— Действительно, почему бы и нет? Ведь против нас такие мощные улики: мы живем и работаем оба в квартале рядом с мостом Толбиак. Ты всегда такой проницательный в своих расследованиях? Но ты не учел, что тут еще могли быть замешаны гангстеры из фильма Габена.

— В деле на мосту Толбиак не замешаны ни гангстеры, ни жулье, ни вообще уголовный мир. Инспектор Норбер Бален, который из кожи вон лез, чтобы его раскрыть, — это тоже кино, и жестокое. Отставного инспектора Норбера Балена пырнули ножом прошлой ночью.

— И что, опять мы виноваты?

— Почему бы и нет?

Оба одновременно энергично замотали головами.

— Нет, нет, старик, — сказал Борено. — Ты ошибаешься, и зверски ошибаешься.

Я знал, что ошибаюсь, я просто действовал наобум. Мне хотелось посмотреть, как они будут себя вести, как запротестуют. Разница ощущалась: Борено очень искренне отрицал убийство отставного полицейского (а он действительно не имел к нему отношения), но тем заметнее была фальшь, когда речь шла о другом.

— Допустим, — сказал я. — Вернемся к Балену. Я отметил одну фразу в газетной статье о его смерти…

Деланд перебил меня.

— Ну уж, газеты… — презрительно ухмыльнулся он.

— Не считай меня большим дураком, чем я есть на самом деле, — взорвался я. — Газеты! Ты хочешь сказать, что ты ими не интересуешься? А что означают эти пачки газет, которые ты таскаешь с собой? Уж не потому ли, что в них снова пишут об этом деле на мосту Толбиак в связи со смертью полицейского? Не потому ли ты прилетел сюда, что сильно струхнул; чтобы посоветоваться с Борено и сговориться с ним? Тем более что Борено ни с кем больше и не знается. Знается с Деландом и знался с Ленанте. У него тоже хватает газет на столе, и он здорово выпялился на те, что были у меня под мышкой, когда я сюда ввалился. (Сторож вообще-то тоже смотрел на мои газеты, но тогда это ничего особенного не означало.)

Может быть, Борено поместил в газетах объявление или рекламу? И все-таки странно, что всех нас троих так интересуют сегодняшние газетные публикации…

— Пусть так, — сказал Борено хладнокровно. — Что до газет, то я знаю одного типа, который покупает их дюжинами каждый день. Все это чушь, которая не стоит выеденного яйца. А что это за фраза, на которую ты обратил внимание? Давай мели дальше. Послушаем тебя, а то и присочинить поможем.

— Фраза эта вот какая. — Я поискал ее в статье в «Крепюскюль». — «Осведомители из уголовного мира ничем не могли ему помочь». Она кажется мне многозначительной. Все антисоциальные действия, которые совершают гангстеры, связанные с уголовным миром, быстро раскрываются. И только одиночки, а также люди, не связанные с этой средой, могут надеяться на то, что их не разоблачат. Это, конечно, кому как повезет, но анархисты-экстремисты, которые принадлежат к этой категории, могут рассчитывать на везение больше, чем другие. Они умеют выждать необходимое время после удавшегося преступления, не бросаются в разгул, они связаны с минимальным числом сообщников, что уменьшает возможность предательства. Кроме того, это люди другой закалки. Я тотчас подумал, что дело на мосту Толбиак, судя по таким его признакам, как отсутствие улик, бесполезность осведомителей плюс еще кое-какая информация, полученная мной из личных источников, было делом одного или нескольких идейных бандитов.

— Идейных бандитов? — удивленно переспросил Борено.

— Именно так. Ты стал теперь как будто бояться слов? Впрочем, я их употребляю не в отрицательном смысле. Идейный бандит! Именно так ты говорил в ту пору, когда исповедовал экстремистские убеждения.

— Исповедовал! Это были споры. Все тогда спорили.

— Как бы там ни было, я понимаю это так Если я ошибаюсь, поправьте меня.

— Какого черта я стану тебя поправлять? У нас мозоли на языке вскочат, если поправлять весь тот вздор, что ты городишь!

— Ну, тогда вот что. Ленанте и вы двое сговорились с тем служащим из Холодильной компании и разделили на четверых содержимое его инкассаторской сумки. Разумеется, я не буду входить в детали. Сожалею…

— А мы-то как сожалеем!

— …что меня при этом не было. Даниель, служащий, смывается за границу. Во всяком случае, его больше нет. А вы трое — каждый из вас устраивает свою жизнь по-своему. Но вот снова появляется Даниель. Эта мысль пришла мне только сейчас, советую вам прислушаться. Ваши фамилии ему неизвестны — ведь вы их поменяли. По той или иной причине он собирается действовать против вас. Он встречается с Ленанте и расправляется с ним. Ленанте пытается предупредить вас об опасности и обращается ко мне. Потому что Ленанте был поумнее вас и внимательно следил за моей карьерой. Он знал, что я человек порядочный и без предрассудков. Но в том, что касается вас, я думаю, он ошибся. Боже мой! Я пришел не как враг, мне наплевать, что вы совершили. Но я поставил перед собой цель. Ленанте позвал меня на помощь. Его убили. И я разоблачу убийцу, даже если вы мне не поможете.

— Тебе невозможно помочь, — сказал Борено, — То, что ты говоришь, для нас все равно что китайская грамота. Ты поставил не на ту лошадь, Бюрма. Мы в этом забеге не участвуем. Что же касается истории, которую ты рассказал… — Он улыбнулся. — Сам-то ты в нее веришь?

— Не слишком, — признался я, — но можно поспорить;

— Я считаю, что все споры кончены. Подумай сам. Мы ведь приятели. Если бы мы совершили то, что ты нам приписываешь, я не стал бы тянуть волынку. Во-первых, истечение срока давности. Кого мне — точнее, нам — бояться?

— Срок давности — согласен, — сказал я с улыбкой. — И если дело обошлось без трупа… Но даже без трупа оно обернулось бы скандалом, и обнаружилось бы происхождение ваших капиталов. Комфортабельное существование, которое вы себе обеспечили, могло бы быть сильно поколеблено. А если…

— Если, если, если, — запел Борено. — Ты как пила. С меня хватит той, которая работает во дворе. Пора тебе уматывать. Ну и денек! Век не забуду.

Он встал. Он выставлял меня за дверь — ни больше ни меньше. Я тоже встал. Больше я от них ничего не добьюсь. Но я хотел, чтобы последнее слово было за мной.

— Да, думаю, что этот день ты помнить будешь. И ты, и Деланд. — Я небрежно кивнул в сторону последнего. — Интересно, с чего это он приперся сюда? Ах да: желудок у него расстроился, и он пришел об этом поговорить. Отчего бы это? От устриц или от страха? Пока, ребята. В конце концов вы не обязаны мне доверять. Ленанте доверял, но он был идеалистом. А у меня сложилось впечатление, что вы уже давно не идеалисты. Привет! И пожелайте, чтобы меня не сбила машина или не упал на голову кирпич, иначе мне пришлось бы думать, что не обошлось без вас.

Отличная речь!

Из бистро на улице Гоблен, куда я через несколько минут зашел выпить, чтобы перебить во рту вкус шампанского, предложенного этими иудами, я позвонил домой. Никто не снял трубку. Возможно, я неправильно набрал номер. Я набрал его еще раз, стараясь не ошибиться. Казалось, на том конце провода аппарат насмешливо стрекотал в зловещей, пугающей тишине. Звонок прозвонил пятнадцать раз, я сосчитал. Мой Бог, Ленанте, мост Толбиак, остепенившиеся анархисты — виновные или невиновные, — к чертовой матери все это! Плевать я на все хотел! Никто не отвечает. Никто не берет трубку. Я стремительно выскочил из бистро, поймал таксиста — редкого, единственного, неповторимого, который согласился ехать туда, куда мне надо. Может быть, это добрый знак. Если бы так!

— Белита! — позвал я, как только открыл дверь.

Никто не отозвался. Я прошел в кабинет, в спальню, заглянул на кухню, снова вернулся в спальню. В квартире никого не было. Я вернулся в кухню — выпить, чтобы восстановить силы. Налил полный стакан, но не прикоснулся к нему, смотрел на него, как дурак, не понимая, зачем я его налил. Сходил посмотреть на кровать. На ней лежала записка. На кровати! Красивый почерк, тот, которым был надписан конверт с письмом Ленанте. В записке было: «Мне лучше уйти. С. показал, на что он способен. Если мы будем вместе, он убьет тебя. Я не хочу, чтобы он тебя убивал». Ты не хочешь, чтобы он меня убил, любовь моя? А ты сама… Я усмехнулся, вспомнив о Деланде с его воображаемыми устрицами. Я тоже не ел устриц, но почувствовал спазм в желудке и комок в горле. Я пошел на кухню и на этот раз опрокинул стакан. Чуть позже, проходя перед зеркалом, увидел в нем типа, который выглядел очень скверно. Отвратительная физиономия!

Это был гнусный квартал. Он хватал меня за подошвы как клей, на который ловят птиц. Мне на роду было написано слоняться по нему в поисках чего-нибудь: куска хлеба, убежища, привязанности, Я прочесывал его в поисках Белиты. Вовсе необязательно она должна была сюда вернуться. Очень вероятно, что она была где-нибудь в другом месте, но я сейчас был тут. И может быть, не только для того, чтобы ее найти. Может быть, просто для того, чтобы свести старые счеты с этим кварталом. Зрение проделывало со мной странные фокусы. Как только я видел вдалеке женский силуэт, мне казалось, что та женщина в красной юбке. Платья, пальто, юбки — все были красными. Весь мир окрасился для меня в красный цвет.

Я пошел в проезд Отформ: там никого не было. Никого не было и в Иври, где, по словам Белиты, обреталось ее племя. Сальвадор, Долорес с шайкой смылись, как я и предсказывал. Хоть это хорошо. Я ушел оттуда, разузнав кое-что от одного мальчугана. Он видел цыган в старом бараке в Газовом тупике. Я двинул туда, но и там никого не было. Вернулся в Иври — а вдруг плохо посмотрел в первый раз, — но я хорошо посмотрел: там никого. Я чувствовал, как благотворно действует усталость на мои нервы. Пойдем дальше! Еще несколько километров пешком, и я смогу заснуть. По широкой каменной лестнице поднялся на мост. Тумана на этот раз не было. Решусь сказать, что было даже как-то весело. Спускались сумерки, но последние лучи солнца успешно с ними боролись. Незаметно я оказался на перекрестке улицы Ватта. Здания Армии спасения еще сильнее напомнили мне о Белите. Я представил ее себе такой, какой видел сегодня утром на постели — в моей пижаме.

«— Не так давно Бенуа имел дело с Армией спасения. Он им продал мебель…

— Да. И он был недоволен, поцапался с ними, и они его пырнули ножом.

— Смейся, смейся надо мной. Я тебе, наверно, кажусь дурочкой.

— Да нет же, дорогая…»

Дорогая! Я произнес это так, как если бы рассчитывал, что телепатическим способом ей это сообщится в том месте, где она сейчас находится, и ей будет приятно, что я серьезно отнесся к ее словам. Как бы сентиментальный подарок. Я вошел в одно из зданий Армии спасения.

Просторная комната была разделена барьером в длину на две неравные части. Солдатка Армии спасения, седовласая и с тремя звездочками на погонах, не моргнув, выслушала мою легенду. Она предложила мне обратиться прямо в мастерскую, недалеко отсюда, на улице Кантагрель, вы ведь знаете? Да, я знаю, спасибо. Мне повезло: в мастерской подвернулся молодой человек, который, казалось, был в курсе всего. Еще бы ему не знать старьевщика из проезда Отформ, с которым недавно случилось несчастье! Да, он привез мебель. Да, на груди у него была татуировка. Бравируя, он выставлял ее напоказ. Впрочем, старьевщик этот не казался дурным человеком. И вдруг я перестал его слышать: совсем другие мысли овладели мной. Я подумал об Армии спасения вообще и о ее назначении в частности, о многих милосердных акциях, предпринятых этой организацией. И перед моими глазами так же отчетливо, как только что Белита, предстала фотография, опубликованная недавно в газетах. Я увидел их в потрепанных арестантских робах, с лицами, обожженными тропическим солнцем, в широкополых соломенных шляпах, «Пятнадцать каторжников, — гласила подпись под фотографией, — отбывшие срок или амнистированные, прибыли вчера в Марсель. Заботу о них взяла на себя Армия спасения, которая поможет им адаптироваться к новой жизни».

Подобные сообщения довольно часто появляются в прессе.

— Послушайте, — сказал я болтуну с ангельским личиком. — Простите, что я вас перебиваю, но боюсь злоупотребить вашим доверием. Вы мне очень симпатичны, и мне стыдно, что я вам солгал, особенно в таком учреждении. В действительности я писатель, пишу книгу. Не ради скандального успеха, книгу гуманную, о каторжниках, которые возродились к нормальной жизни. Я решил использовать биографию этого старьевщика, у которого была судимость, короче…

На самом деле я не был кратким, да и он тоже в своем ответе. Но кое-что существенное он сказал. У некоторых рядовых членов организации тоже была, мягко говоря, нелегкая биография. Мне повезло, потому что недавно из провинциального отделения Армии спасения сюда прибыл один из перевоспитавшихся. Конечно, он будет рад сообщить необходимые для вашей книги сведения. Ив Лакор очень услужлив. Я вздрогнул. Страшный человек этот Лакор! От его имени вздрагивали все: недавно вздрогнул Жан Деланд, когда я произнес имя этого подонка, теперь — я, но только по другим причинам.

— Можно его увидеть? — спросил я. Однако выяснилось, что Лакора нет на месте. Не зайду ли я еще раз вечером?..

Еще как зайду!

Милая моя Белита! Видишь, как ты помогла мне в поисках убийцы Ленанте. Теперь он у меня в руках, в этом не может быть никакого сомнения. Я представлял себе, как все произошло, как если бы сам присутствовал при этом. Ленанте встретил Лакора в Армии спасения, когда привез туда ломаную мебель. И в двух шагах от Армии спасения, на улице Ватта, его пырнули ножом, и не один раз. Нож пустил в ход Лакор. Вот только почему он не прикончил Ленанте и даже не прихватил его бумажник? Наверно, ему помешали — такое ведь часто случается. Почему произошла эта стычка? Просто потому, что проснулась былая неприязнь друг к другу? Нет, здесь должна быть другая причина. Ведь когда Ленанте понял, что не сможет связаться с Борено через доктора Кудера, он написал мне из больницы, что «один подонок замышляет грязное дело и надо избавить ребят от неприятностей». Этих ребят, которым угрожал Лакор, я знаю: Борено и Деланд. Это так же верно, как дважды два четыре. Что можно из всего этого заключить? Должно быть, Лакор хотел через Ленанте добраться до Борено и Деланда, но старьевщик не захотел их выдать, из-за чего и получил смертельную рану от ножа пришедшего в бешенство преступника. Лакор, по-видимому, участвовал в деле на мосту Толбиак в тридцать шестом. Но так как вскоре его сцапали из-за дурацкого убийства из ревности, а соучастники воспользовались этим, чтобы надуть его, он явился теперь свести с ними счеты. Не его вина, что это происходит с запозданием. Ведь его услали далеко и надолго. Деланд прямо подпрыгнул от одного его имени. Для него это было как гром среди ясного неба. Ведь я только что рассказал им о гнусных намерениях какого-то неизвестного типа, напавшего на Ленанте; Деланд, конечно, тут же подумал, что это вернулся Лакор, и Борено пришлось заговаривать мне зубы историей с убийством из ревности, чтобы как-то отвлечь мое внимание от того, как болезненно прореагировал наш приятель на имя Лакора. Да, все это вяжется одно с другим. Более или менее. А недостающее мне доскажет сам Лакор. Сегодня вечером я заставлю его выложить мне все! Ради этого я готов поступиться некоторыми принципами. А если так, то чем я лучше Борено и Деланда? Все мы одним миром мазаны. Таков был далеко не утешительный вывод из моих рассуждений.

Я зашел в бистро и позвонил в «Крепюскюль» Марку Кове.

— Привет, — сказал я. — Спасибо за статейку.

— Не стоит благодарности, — возразил он. — Пригодилась?

— В общем, да. Послушайте, мне надо взглянуть на газеты тридцать шестого — тридцать седьмого годов, а в Национальную библиотеку идти поздновато. Не могли бы вы раздобыть мне подшивку в ваших архивах?

— Как вы удачно попали! Мы как раз извлекли ее из пыли — понадобились подробности по поводу этого старого дела на мосту Толбиак. А вы случайно не этим же интересуетесь?

— Нет, я просто прочел заметку о смерти отставного инспектора Норбера Балена. Здесь есть что-нибудь новенькое?

— Ничего. Но мы над этим делом еще поработаем. Такой получается материальчик — живописный и таинственный. А публика обожает тайны… Хм… Все-таки чудно… вы уверены, что нет никакой связи между происшествием, по поводу которого мы изводим по вашей просьбе столько чернил, смертью этого полицейского и…

— Не ломайте себе зря голову. Единственная связь — это то, что все произошло в одном и том же квартале. Единство места. Как в театре.

В редакции «Крепю» я полистал газеты времен Народного фронта. С трудом раскопал хронику из зала суда, в которой сообщалось, что Ив Лакор приговорен к двенадцати годам исправительных работ провинциальным судом присяжных. Вот и все. Заодно я прочел также статьи, шедшие под шапкой «Тайна моста Толбиак»— броский заголовок, «находка» журналистов, — в которых говорилось о таинственном исчезновении на мосту Толбиак (или где-то еще) некоего мсье Даниеля, чиновника, пользовавшегося доверием руководства Холодильной компании и исполнявшего также функции инкассатора. Но почерпнул я лишь некоторые несущественные подробности. Мсье Даниель был в разводе и жил один. В январе 1937-го и позже его жена якобы получала очень короткие письма от бывшего мужа, но этот факт нуждался в проверке. Письма были отправлены из Испании.

Надеясь выведать у меня побольше, Марк Кове пригласил меня пообедать. Я согласился, но за едой был не слишком разговорчив. Я думал о Белите. Все, что я теперь делал, было ради нее. За обедом время прошло быстро. Внезапно я спохватился, что могу снова упустить интересующую меня личность. И поймал такси.

Было около десяти часов. Тумана, против обыкновения, не было, но его с успехом заменял резкий холодный ветер. В заведении Армии спасения мой информатор с ангельским личиком сказал мне:

— Лакора все еще нет. Точнее, он приходил и снова ушел. Можно сказать, что на него сегодня большой спрос. А вы уверены, что у вас нет конкурента в вашем деле, мсье? Вы ведь знаете, как это бывает, когда пишешь книгу, не так ли? То есть я могу только предполагать; например, если имеешь дело с не очень щепетильным человеком. Расскажешь ему сюжет, а он…

— А кто его спрашивал? — перебил я его.

— Один господин недавно заходил. Они ушли вместе.

— А он не сказал, когда вернется?

— Думаю, очень скоро. Такие, как мы с ним, должны подавать здесь пример дисциплинированности, чтобы остальные видели…

Я больше не слушал. Ноги уже вынесли меня на улицу, холодную, пустынную, продуваемую ветром. Я дошел до улицы Ватта. Ну что, Нестор? Ты опять опоздал? Не везет тебе в этом квартале. Ничего не поделаешь. Быстро они сориентировались. Да нет, это невозможно. Просто не может быть. Это я все драматизирую. Он просто вышел — с каким-то господином, субъектом вроде него самого или с какой-нибудь бабенкой вроде барабанщицы Армии спасения, — и он обязательно вернется в лоно этой организации, а иначе как же дисциплина? Мне надо только подождать, пройтись по улице. На ней так хорошо — хлещущий в лицо ветер привел бы в восторг закоренелого мазохиста. И как приятно слушать грохот железного ставня о стену! А уж визг автомотрисы на железнодорожных путях над улицей Ватта и под мостом Толбиак просто напрашивается на сравнение со сладкоголосой сиреной. По ту сторону бульвара Массена мчались автомобили. Ветер дул порывами, завывая в ветвях рахитичных деревьев в: садике перед родильным домом. Под такую мрачную музыку, должно быть, не очень-то приятно рожать. Я бы не смог. Черт побери! Я ведь вообще на это не способен! За кого я себя принимаю? За Грейс Келли? Сильным порывом ветра из боковой улицы вынесло кучу бумажного хлама и что-то округлое, похожее на колесо. Непонятный предмет подкатился к краю тротуара. Я поднял его. Это была фуражка солдата Армии спасения. «Аллилуйя», — как они обычно говорят. Должно быть, и сам владелец недалеко.

Держа в руке фуражку, как будто прося милостыню, я дошел до улицы Толбиак, приблизительно до того места у входа на мост, где прошлой ночью труп Норбера Балена покинул нас, не попрощавшись. На всем пути я ничего не обнаружил. Никакого тела — ни на одном, ни на другом тротуаре. Везение мое кончалось, опять этот чертов квартал! Вечно я теряю в нем трупы. Вот и еще один! Лакор попался как голубчик, и не надо спрашивать кому Быстро они с ним разделались. Не прошло и года. Цепочка «Лакор — каторга — Армия спасения» выстроилась сама собой. После этого ничего не стоило его найти, выманить и пришить.

Тут меня осенило. Я взглянул на темную громаду холодильных складов по ту сторону железной дороги. Мсье Даниель. Бедный мсье Даниель! Его сочли недобросовестным служащим, предавшим интересы компании, а ведь очень может быть, что его уже двадцать лет нет в живых. Но как же тогда с Ленанте? Он ведь был категорически против пролития крови. И он никогда не обратился бы ко мне с просьбой оградить двух других от преступных намерений Лакора, если бы знал, что они совершили убийство. Значит, надо думать, что он не знал. Что те двое, не сумев по той или иной причине скрыть от него свой план, его попросту надули. И вот почему у Борено осталось чувство вины перед Ленанте, которое он пытался заглушить, помогая ему в трудные минуты. Таков человек. В нем не только одно плохое или только одно хорошее. Ленанте получил удар ножом, но не выдал Лакору его бывших сообщников. Старьевщик в этом деле остался чист, а они все в ответе за его смерть. Прощай, Лакор. Ты пошел вслед за Ленанте, мсье Даниелем, инспектором Норбером Баленом. Я все же думал, что ты будешь покрепче, похитрее, поскрытнее и поподозрительнее. А получилось — свистнули, и ты побежал? Неужели ты никак не подстраховал себя? Не может быть… Я вернулся в Армию спасения. Надежды было мало, но посмотрим. Болтун с ангельским личиком уставился на фуражку, которую я держал в руке.

— Ни слова, — сказал я. Требование было чрезмерным, но он подчинился. — Это, конечно, головной убор Лакора, не так ли? Похоже, с ним что-то случилось. Она упала у него с головы не от ветра. Послушайте, друг. Вы хотите у себя скандала? Наверно, нет. Сожалею, но нечто в этом роде вполне может случиться, однако я могу этому помешать. И хотел бы взглянуть на личные вещи Лакора.

— Я должен спросить разрешения…

— Давайте без шума. Буду откровенным…

Когда я откровенен, мне невозможно перечить. Ангельское Личико повело меня туда, где Лакор хранил свои вещи. Не слишком надеясь, я все же нашел там то, что искал, — среди бумаг, которые обязательно были бы просмотрены в случае его исчезновения или продолжительного отсутствия. На конверте была надпись: «Квартальному комиссару». Я вскрыл его и прочел нижеследующую галиматью:

«Комиссар,

меня зовут Ив Лакор, я родился… (Были упомянуты место и дата рождения, социальное происхождение родителей и особые приметы автора обращения.)

…В декабре 1936 года вместе с двумя сообщниками, именуемыми Камил Бернис и Жан Несгибаемый, с которыми я познакомился у анархистов (следовали особые приметы обоих), я завлек в западню инкассатора Холодильной компании мсье Даниеля. В ту пору эта история наделала много шума. Эхо докатилось и до меня в тюрьме. Мсье Даниель находится недалеко от своего бывшего места работы. Он у себя дома. Он жил в небольшом флигеле на улице Брюнессо. Там он и теперь, зарытый в подвале. Мы тогда подумали, что его будут искать повсюду, но не у него дома. К Бернис и Жан меня предали, но я их достану. Или они достанут меня. Если они расправятся со мной, вы прочтете это письмо и будете действовать в соответствии с законом. Вы его прочтете и в том случае, если я умру от гриппа или от чего-нибудь другого. После того как мы сделали дело (но до раздела добычи), я доверял своим сообщникам и поехал в Морле, куда раньше отправил жену. Жене я тоже доверял. Она ничего не знала, но когда узнала, хотела бросить меня, потому что это было опасно. Я не хотел, чтобы она на меня донесла, и я убил ее. Я сказал, что из ревности, потому что не смог скрыться от полицейских. Это дело было сделано хуже, чем дело на мосту Толбиак. Мне не повезло. Меня накрыли. Я схлопотал двенадцать лет каторги. Вот тут-то К. Бернис и Жан меня предали. Я отсидел срок и еще немного ссылки. Вернулся. Вел себя смирно. Я был в провинции. Не так давно мне удалось вернуться в Париж. Искал Берниса и Жана, но они исчезли. Сходил посмотреть флигель мсье Даниеля. Он все на том же месте. В нем никто не живет. Он разрушается. Я узнал, что он продан, но не мог узнать кому. Наверно, его купил один из моих сообщников на те деньги, что причитались мне. Если я когда-нибудь узнаю, кто купил, я Посмотрю. Два анархиста были в курсе нашего дела. Некто Роша и некто Ленанте, фальшивомонетчик. Роша умер. Ленанте еще жив, я думаю. Это был дурак, который думал, что можно сделать яичницу, не разбив яйца. До того, как мы сделали дело, поскольку мы нуждались в его советах, мы его убедили, что дело не будет мокрым, потому что он был против. Он все равно не захотел участвовать в деле, потому что он считал, что экстремизм бесполезен и рано или поздно мы попадемся. Интересно, что он подумал потом, потому что полиция так и не смогла найти убийц-грабителей и даже выяснить, как это произошло. Этот Ленанте был сапожник… (Лакор приводил особые приметы Ленанте с описанием татуировок и т. д.) …бывший фальшивомонетчик. Вот так, комиссар. Когда вы прочтете это письмо, если я умру в больнице или где-нибудь в другом месте, от гриппа или чего еще, ваше дело разыскивать или не разыскивать Берниса и Жана. Но если вы прочтете это письмо, потому что меня сбросили в Сену или погубили другой насильственной смертью, то виноваты будут Бернис и Жан.

Ив Лакор».

К подписи были добавлены отпечатки пальцев автора. Другими чернилами и позже был добавлен постскриптум: «Не беспокойтесь за Ленанте. Я случайно встретил его. Он продает старую мебель. Он старьёвщик. Живет под именем Бенуа. Я расспросил его о Бернисе и Жане, мы поспорили, и я пырнул его ножом. Это услуга, которую я оказал обществу, потому что он был идейный, то есть опаснее для общества, чем некоторые другие».

Я сложил эту записку, предназначенную для полицейских, и сунул ее в конверт. Я сделал еще одно дополнительное движение, чтобы все это положить к себе в карман, но Ангельское Личико, читавшее из-за моего плеча, остановило мою руку.

— Это касается полиции, мсье, — сказал он.

— А скандал касается вашего учреждения…

Он возвел глаза к небу:

— На все воля Божья.

— Как хотите. Но подождите по крайней мере день-два, прежде чем оглашать это завещание.

— Я снесусь с…

Я всучил ему конверт, чтобы предупредить возможное словоизвержение. Он его взял, положил на место и проводил меня на улицу. Квартал уже погрузился в сон. И в двух шагах, по ту сторону бульвара Массена, в своем флигеле мсье Даниель тоже спал вот уже двадцать лет.

Не знаю, как это получилось. Может быть, меня поднесло усилившимся к ночи ветром, но вскоре я уже стоял, облокотившись на парапет набережной, вглядываясь в темноту и пытаясь различить во мраке контуры пресловутого флигеля. Свист ветра смешивался у меня в ушах с гулом работавших круглые сутки машин Компании по производству сжатого воздуха. Где-то далеко пробили часы. Чтобы вывести себя из созерцательного состояния, я набил трубку и направился в сторону улицы Брюнессо. Она была первой справа. Я это знал, потому что запомнил табличку с названием улицы, когда бродил в поисках Белиты с ее цыганами. Эта улица была застроена с одной стороны, а по другую сторону был пустырь с недоделанными спортивными площадками. На застроенной стороне было много всяких мастерских. Я два раза прошел ее из конца в конец, пока не остановился перед чем-то, что в глубине заброшенного сада могло сойти за полуразрушенный флигель. Если ветер будет так дуть и дальше, то эта хибара просто повалится. У входа я дернул за цепочку звонка. Слабые звуки колокольчика подхватил ветер. По соседству залаяла разбуженная собака. Я позвонил еще раз. Вдруг кто-нибудь отзовется…

Никто не отозвался. Собака уже не лаяла, а выла, как по покойнику. Садовая ограда была невысокой. Я перелез через нее и спрыгнул в сад, если это можно было назвать садом, и подошел к флигелю. Вид его отбил бы всякую охоту проникнуть внутрь у любого. В подвал вела лестница. Я спустился по ней и уперся в дверь. Здесь я был один, почти как у себя дома. Только окружавшая обстановка — зловещий свист ветра в оголенных ветвях, вой собаки и затхлый запах, бьющий из подвала, — напоминала фильм о вампирах. Я попробовал открыть замок, он легко поддался. Потом шагнул внутрь, зажег спичку. Замечательно. Не знаю, был ли в подвале труп под землей, но на земле он был. Свеженький труп с гнусной рожей и в униформе солдата Армии спасения. Судя по физиономии, это был Лакор, которого прикончили выстрелом.

Было два часа дня. Я лежал в постели. С двух часов ночи (об эту пору я вернулся домой) я мысленно не расставался с Ленанте. Я его видел, слышал, вникал в его отношения с другими людьми. Какой цинизм! Они ему вкрутили, что дело на мосту Толбиак совершилось самым мирным образом. Подумать только: в какой-то момент я и сам допускал такую возможность. А Ленанте верил в это до самой смерти.

Лакор при встрече не сумел его переубедить и только спросил, как выйти на Берниса и Жана. И тот, не любивший Лакора, давно знавший ему цену, не доверявший ему, не побоялся ножа убийцы и умер, чтобы спасти положение и спокойствие людей, не стоивших даже его мизинца. Людей, недостойных такой жертвы, людей, которые теперь уже не отвертятся.

Слишком они поспешили избавиться от Лакора. Письмо скоро будет у полицейских, а за ними не заржавеет. Было три часа дня. Уже тринадцать часов я мысленно не расставался с Ленанте. У них не осталось абсолютно никаких шансов. Одно мое слово могло ускорить их гибель или отсрочить ее — на выбор. Странный выбор. Они обманули Ленанте, а он умер от их лжи. Было четыре часа дня. Незаметно подкрадывалась темнота, и туман с копотью начинал обволакивать город.

Я нашел в справочнике телефон предприятия Борено и набрал номер. Секретарша сказала, что шеф уехал в порт Аустерлиц получать машины, прибывшие грузовым судном из Англии.

В порту Аустерлиц стояли на причале два черных грузовых судна. Туман размывал их контуры. Урчал невидимый подъемный кран. Тонкий трос вертикально спускался в трюм одного из судов. По ту сторону реки над необозримым пространством крыш и словно обрамленный кирпичными трубами виднелся затуманенный круглый глаз монументальной башни Лионского вокзала. Я внимательно, от столба к столбу, оглядел галерею, идущую вдоль берега. В группе шумно споривших людей я различил Шарля Борено. Я подошел. Он меня заметил и натянуто улыбнулся. Отделившись от группы, он подошел ко мне:

— Чего тебе? — сказал он.

— Может, отойдем в сторону и поговорим спокойно? — спросил я. — Желательно подальше от воды.

— Даже так?

— Да.

— Тогда сюда.

Мы прошли мимо каких-то громадных контейнеров и направились в сторону вокзала. Где-то высоко под крышей тускло мерцали несколько фонарей. Мы вышли на галерею, которая начиналась у моста Берси и упиралась в Аустерлицкую набережную недалеко от площади Валюбер.

— За каким чертом ты сюда явился? — процедил Борено. — Все, что произошло, — это по твоей вине.

— Что именно?

— Да ничего.

— Ты имеешь в виду, что прикончили Лакора?

— А, так ты в курсе, сволочь?

— Немного.

— Все из-за тебя. Деланд сорвался.

— Сорваться-то сорвался, однако успел разузнать, где можно разыскать в Париже бывшего каторжника, а также кое-что другое: в каких кварталах обретался Ленанте, где на него напали ночью и тому подобное.

— На свои глупости Деланд тратит иногда бездну ума.

— Ну уж здесь-то была только глупость.

— Ладно. Где твои приятели, Бюрма?

— У меня такое ощущение, что их нет в живых, — сказал я глухо.

— Где твои приятели-полицейские? Что же ты их не привел?

— Не беспокойся. Очень скоро они тебя достанут. В вещах Лакора осталось письмо, в котором он раскололся.

— Дерьмо!

— Дерьмо — это ты, а точнее — вы, для кого Ленанте… — И я высказал ему все, что во мне кипело, добавив: — Может быть, я и дерьмо, но я здесь для того, чтобы дать тебе небольшой шанс, последний. Ты не знал о письме Лакора. Теперь ты в курсе. Сваливай. Все равно для тебя все кончено, и далеко ты не уйдешь.

— Ну подожди, подонок, — зарычал он, и его голос отдался звучным эхом под сводами галереи, — ну подожди, тебя-то я очень далеко отправлю.

В руках у него сверкнул револьвер. Он выстрелил. Я пригнулся. Пулей мне снесло с головы кепку. Со всех сторон раздались крики. Стали сбегаться люди. Пожалуй, только моряки не утратили спокойствия. Бремен, Гамбург, кровавые разборки и прочее кино — к этому они привыкли. Я выпрямился, стряхнул с себя какого-то таможенника, который непонятно чего от меня хотел, тоже выхватил пистолет и бросился за Борено, который побежал в направлении Аустерлицкой набережной. Выбежав из галереи, я потерял его из виду.

На набережной все было спокойно. Если бы он врезался в толпу пробкой, даже без револьвера, люди бы заволновались. Я быстро огляделся. Спрятаться было негде, и туман был не особенно густым. Борено выдала шляпа. Он занимался странной гимнастикой, и шляпа слетела у него с головы. Элегантный и дорогой головной убор подкатился к моим ногам. Я глянул вверх. Он взбирался на одну из опор, поддерживавших виадук метро. Цепляясь за каменные выступы, служившие украшением, он добрался почти до рельсов. Но не это было его первоначальной целью. Он задумал пересидеть в таком дурацком месте, как эта опора, где его никто не стал бы искать, потому что это был тупик. Я в это время бросился бы на площадь Валюбер, а он спокойно спустился бы со своего насеста и растворился в природе. К несчастью, шляпа свалилась у него с головы.

— Послушай, не надрывайся! — крикнул я ему. — Давай вниз!

Мои слова перебил звук выстрела. Собравшиеся на набережной зеваки бросились врассыпную. Я взбесился. Пропади все пропадом! Я сбросил пальто, чтобы не мешало, выхватил револьвер и бросился на опору. Я добрался до рельсов как раз в тот момент, когда с грохотом проходил поезд. По мне полоснуло огнями вагонов и чуть не сбросило мощным потоком воздуха. Казавшийся маленьким на фоне громадной арки Борено бежал по виадуку… к моргу. Именно к моргу. Скоро он исчез в тумане. В следующую секунду страшный, отчаянный, леденящий душу крик смешался с грохотом идущего во встречном направлении поезда. Я тоже успел пройти несколько шагов по шпалам. И чувствовал, как земля дрожит у меня под ногами. Ослепленный взглядом стального зверя, я бросился в сторону, прижался к одному из столбов, поддерживающих арку, и отчаянно взлетел на балюстраду. Грохочущий поезд обдал меня ледяным ветром, мои оцепеневшие пальцы скользнули по мокрому металлу, и я рухнул в Сену.

Я пришел в себя в помещении, от которого за версту разило полицией, и тотчас опознал пункт по оказанию помощи утопающим. Впрочем, двое полицейских расхаживали в двух шагах от меня. У меня было ощущение, что я вернулся очень издалека. Именно это мне сказал в следующее мгновение Флоримон Фару. Потому что он был рядом, и как только я открыл глаза, он буквально набросился на меня.

— Ну, Нестор Бюрма, вы не умерли?

— Умер, — ответил я.

— Не успели прийти в себя и уже смеетесь над нами?

— У меня нет никакого желания смеяться над вами. Я жив, но очень многое во мне умерло. Сейчас ведь ноябрь, а ноябрь — это месяц мертвых.

— Как бы там ни было, вы должны поставить пудовую свечу речной спасательной команде.

— Не премину это сделать. Я подарю им на Новый год парусник.

— Бросьте его обратно в воду, — засмеялся Фару.

В воду они меня не бросили, но в покое не оставили.

— Как только я узнал о ваших акробатических пируэтах, — сказал Фару, — я мигом примчался. Мне надо было вас видеть, потому что я много чего обнаружил.

— Хочется верить, — кивнул я. — Тип из Армии спасения не стал ждать сутки, чтобы передать полицейским писанину Лакора, ведь так? И тогда вы пошли в старый флигель, принадлежавший мсье Даниелю, и нашли там труп Лакора и побелевшие кости хозяина. Теперь вам нужно найти Камила Берниса и Жана Несгибаемого, сообщников Лакора по делу на мосту Толбиак. С Бернисом будет просто. Это тот парень, с которым я репетировал цирковой номер на Аустерлицком виадуке. Там вы и найдете его труп под колесами вагона метро.

— Его уже вытащили оттуда, — сказал Фару.

— Уже кое-что. Разыскать Жана Несгибаемого вам будет труднее. Разумеется, он живет под другим именем. Сейчас мне его не вспомнить, но, может быть…

— Его зовут Жан Деланд. Мы его прихватили в Иври, когда он закапывал Лакора рядом с останками Даниеля.

— Черт возьми, это тоже неплохо.

— Во всяком случае, это развязывает вам язык. Можете мне все рассказать подробно. А вдруг есть вещи, которых я не знаю?

— Которые, скажем, вы плохо понимаете. Попытаюсь вам их объяснить.

И я объяснил, не упоминая, разумеется инспектора Норбера Балена. Это было разменной монетой, предназначенной совсем для другого.

— К счастью, — ухмыльнулся Фару, когда я закончил рассказ, — дело «Ленанте — Бенуа» было всего лишь обычным ночным нападением.

— Извините, но я этого никогда не говорил. Вы сами настаивали на этом.

— Более или менее. Кстати, по поводу ночного нападения… — Комиссар Фару сурово нахмурил брови. — Я не совсем понимаю, что случилось с Норбером Баленом. Это и в самом деле было обычное классическое ночное нападение или тут постарался один из наших друзей — Лакор, Деланд, Борено?..

— Не думаю. Эта смерть, кажется, напугала их. Они занервничали, и это стало началом их конца.

— Однако странное это совпадение, вам не кажется? Черт возьми, не хочу сказать ничего плохого о несчастном коллеге, но показал он себя не слишком сообразительным. Если бы у него была мысль… не скажу вначале, позже, поскольку он посвятил этому делу жизнь… если бы у него возникла мысль заняться флигелем Даниеля, выяснить, кто его купил и так далее, он бы вышел на след…

— Он не подумал об этом, — сказал я. — Как он не подумал и об экстремистском акте, более или менее анархистском… Но, может быть, со временем…

— Вот-вот. Смейтесь теперь над ним.

Но я не смеялся над ним. Он немного запоздал с мыслью об анархистском покушении, она пришла к нему не тогда, когда было надо. Не тогда, когда это ему было надо, я хочу сказать. Статья Кове привлекла его внимание. Он, должно быть, знал от квартальных полицейских, что Ленанте собирал вырезки из газет. И он решил пойти их посмотреть. Но, повторяю, не в лучший момент. Как раз тогда, когда любезный Сальвадор разыскивал мужчину в куртке с намерением продырявить ее со спины. Но все равно, именно смерть Норбера Валена была той каплей, которая переполнила чашу. В общем, он закрыл это дело посмертно. Не всякому полицейскому дано такое.

— Если мы когда-нибудь узнаем, кто его убил, мы его достанем, — сказал Фару.

— Надеюсь, — ответил я.

— Я оставляю вас, Бюрма, — сказал он. — Вы снова начинаете бредить. С чего это вам вздумалось жалеть полицейских?

Спустя сутки я был на ногах. Но с тринадцатым округом я еще не покончил. И отправился на поиски Белиты, Сальвадора, Долорес. Мне казалось, что я уже чувствую присутствие Сальвадора.

«Послушай, Сальвадор, — мысленно говорил я ему. — Ты оставляешь в покое Белиту и меня, отказываешься от части национальных предрассудков, а я не знаю, что ты убил инспектора Норбера Балена. Но если, к несчастью, ты захочешь каким-то образом ее увести, я устрою так, что тебя накроют, и ты сполна расплатишься за это убийство. Полицейский в отставке — все равно полицейский, а за своих они постоять умеют».

Вот что я хотел предложить Сальвадору. Но еще надо было его найти, и чтобы Белита была с ним. А чтобы найти, следовало искать. Я и искал.

Я бродил по улицам, где мы ходили вместе. Без конца. А однажды днем, недалеко от моста Толбиак…

Я стоял, облокотившись о парапет, и вдруг увидел ее, идущую по улице Шевалере в моем направлении. Она шла плавной, грациозной походкой танцовщицы в своих сапожках без каблуков, в той же самой красной юбке, шуршащей на бедрах, на ней был тот же самый пояс с заклепками, у нее была та же самая непокорная копна волос, те же кольца в ушах. То же милое упрямое личико, та же высокая соблазнительная грудь.

— Белита!

Я заключил ее в свои объятия, сжимая до хруста, и припал губами к ее устам. Это была девочка, ребенок. Иногда и жесты у нее были детские. Когда я ее обнимал, она повисала у меня на шее. Именно так она поступила и тогда, когда я ее обнял в тот ноябрьский день у входа на мост Толбиак, в тот самый момент, когда под нами с металлическим грохотом проносился скорый поезд. Я почувствовал, что она вздрогнула и отчаянно прижалась ко мне. Глаза закатились, взгляд потускнел. У нее вырвался сдержанный стон, и я почувствовал на губах что-то горячее. Белита! Как бы в последней ласке я провел рукой по ее спине. И под пальцами почувствовал нож, вонзившийся по самую рукоятку. Я окаменел, прижавшись щекой к ее волосам. Взглядом я искал подонка, который это сделал. Он стоял невдалеке, засунув руки в карманы кожаной куртки, с довольной ухмылкой. Я поднял Белиту и понес на руках в ближайшее бистро сквозь расступившуюся испуганную толпу. Прежде чем войти в кафе, я бросил последний взгляд на улицу Толбиак, в сторону того места, где полицейские нашли труп отставного инспектора Норбера Балена.

Инспектор, если вы будете отмщены, то вы будете обязаны этим цыганке, дочери того племени, о котором вы были не слишком высокого мнения. Смешно, не правда ли? Я вошел в кафе со своей красно-черной ношей, положил Белиту на скамейку. Тихонько, словно боясь разбудить. И направился к телефону.

Это повторялось трижды в неделю в течение почти полувека. Ровно в час дня каждые понедельник, среду и пятницу он поднимался по наружной лестнице со стороны Дворцового бульвара и, не обращая ни на кого внимания, направлялся к адвокатскому гардеробу. Он считал, что эта прогулка позволяла ему «подышать дворцовым воздухом», без которого он не мог обойтись.

В гардеробе он оставлял зимой фетровую, а летом поблекшую соломенную шляпу и надевал засаленный ток, сдвигая его далеко назад, чтобы прикрыть облысевший затылок. Затем, даже не потрудившись снять свою порыжевшую куртку, облачался в потертую мантию, на которой не было ни планки ордена Почетного легиона, ни знака какой-либо иной награды. Надетая поверх куртки мантия придавала солидность, которой в действительности у него совсем не было, несмотря на его неполные семьдесят лет. Перед началом своего обычного обхода он засовывал под руку старую кожаную папку, в которой не содержалось ничего, кроме издававшегося Дворцом правосудия «Вестника юстиции».

И, только проделав все это, он начинал здороваться с коллегами, полагая, что теперь окончательно погрузился в торжественный мир своей профессии. Во Дворце он знал в лицо всех, начиная с известнейших председателей палат и кончая стряпчими, — бесчисленное количество прокуроров, адвокатов, поверенных, с которыми столько раз встречался в душных залах для заседаний, в пыльных коридорах и на лестничных переходах. Он-то знал всех, но очень немногие имели представление о нем самом. Молодые даже задавались вопросом: зачем слоняется этот лысый призрак с обвисшими усами и болтающимся пенсне в громадном здании?

Но его мало беспокоило мнение профессиональной братии на свой счет. Он ходил из канцелярии в канцелярию, из палаты в палату, изучая объявления о делах, находящихся в производстве. Правда, четыре-пять раз в году его видели в суде, где он пытался добиться снисхождения к какому-нибудь босяку. Впрочем, его профессиональная деятельность и амбиции, кажется, этим и ограничивались. Таким был Виктор Дельо, зачисленный в сословие парижских адвокатов сорок пять лет назад.

Он всегда был один. Редкие старинные знакомые кивком приветствовали его на ходу, предпочитая не задерживаться с бездействующим коллегой, неспособным вывести их на какое-нибудь интересное «дело». Поэтому Виктор Дельо был одновременно удивлен и обеспокоен, когда судебный исполнитель окликнул его в галерее:

— А, мэтр Дельо! Я уже двадцать минут разыскиваю вас повсюду. Шеф адвокатов мсье Мюнье просит вас срочно зайти к нему в кабинет.

— Шеф? — пробормотал старый адвокат. — Зачем я ему понадобился?

— Не знаю, — ответил исполнитель, — но это срочно. Он вас ждет.

— Хорошо. Иду.

Он не слишком спешил, давно зная Мюнье. Они вместе учились на юридическом факультете, вместе стажировались в парижской адвокатуре после того, как Дельо помог своему товарищу написать диссертацию. Этот Мюнье учился без особого блеска, в то время как Дельо покорил выпускную комиссию.

То были далекие времена, потом многое переменилось. В самом начале карьеры Мюнье выпала редкая удача выступить по делу об оскорблении общественных нравов: ему удалось оправдать клиентку, которую заранее осудило общественное мнение. Молодому адвокату оставалось только удержаться на волне нарастающего успеха. Слава эта казалась Дельо незаслуженной и искусственной, потому что он считал своего друга дерьмовым защитником. Не добившись успеха после сорока пяти лет незаметной службы, Виктор Дельо прозябал, подбирая дела, которыми никто из его коллег не хотел заниматься. Ему приходилось довольствоваться крохами со стола правосудия.

В глубине души он искренне ненавидел Мюнье, который, как все выскочки, на своем звездном пути не очень-то радовался встрече со старым товарищем, знавшим его еще в ту пору, когда он сам ничем особенным не выделялся. С того времени как Мюнье был назначен на высокую должность, Дельо иногда случалось встречаться с ним во Дворце: преисполненный сознанием собственной важности, шеф адвокатов едва отвечал на его приветствия. Дельо не очень-то огорчался по этому поводу, хорошо понимая, что в глазах таких людей, как Мюнье, не знавших, что такое постоянное невезение, он был позором сословия. В таком состоянии духа старый адвокат-неудачник робко постучал в дверь кабинета Мюнье.

— Добрый день, — приветствовал его тот с таким дружелюбием, к которому Дельо был совсем не готов — Сколько времени прошло с тех пор, как мы вместе болтали? Какого черта ты никогда не зайдешь ко мне?

Дельо опешил — его старый товарищ почти улыбался ему.

— Ну, знаешь, — пробормотал он, — я не хотел тебя беспокоить, ты всегда так занят.

— Да нет, старик, если речь идет о друге, я всегда готов… Сигару?

Дельо поколебался, прежде чем запустить руку в протянутую ему великолепной работы коробку. Взяв сигару, сказал:

— Благодарю. Попробую сегодня вечером.

— Слушай, бери еще несколько…

Шеф адвокатов протянул ему целую горсть сигар, и сконфуженный Дельо поспешил спрятать их в жилетный карман.

— Ну ладно, садись, старина!

Дельо присел. Мюнье продолжал стоять, а потом зашагал вдоль огромного письменного стола.

— Скажи, ты слышал что-нибудь о деле Вотье?

— Нет.

— Зная тебя, этому не особенно удивишься. Ты станешь наконец другим? Чем ты занимаешься во Дворце целыми днями?

— Я брожу.

— Это-то и огорчает меня. Поэтому я о тебе и подумал.

Дельо широко раскрыл глаза за стеклами пенсне.

— Дело Вотье полгода назад наделало немало шума. Этот Вотье убил одного американца на теплоходе «Грасс» во время рейса из Нью-Йорка в Гавр. Бессмысленное преступление, подлинная причина которого еще не раскрыта. Вотье убил человека, которого он никогда раньше не знал и у которого ничего не взял. Естественно, капитан «Грасса» тотчас же его изолировал и выдал полиции на причале в Гавре. Сейчас он в камере предварительного заключения и через три недели должен предстать перед судом присяжных. Вот и всё.

— Чтобы рассказать этот случай из уголовной хроники, ты срочно вызвал меня к себе?

— Да, потому что я хочу поручить это дело тебе.

— Но я никогда не выступал адвокатом в суде присяжных.

— Дополнительный аргумент, чтобы выступить. Тебе не надоела мелкая уголовщина? Слушай, старина, меня удручает, что человек в таком возрасте и с такими достоинствами теряет время и растрачивает свой талант на дела о раздавленных собаках, возится с мелкими сутенерами и нарушителями договоров. Встряхнись немного, Дельо! Мелкие уголовные дела — это смешно, а вот суд присяжных — это серьезно. Когда на карту поставлена чья-то жизнь, можешь быть уверен, общественное мнение не останется равнодушным. А в нашей карьере оно решает все.

— Наверно, так, — подтвердил Дельо. — Возможно, ты прав, спасибо, что подумал обо мне…

— Должен тебя сразу предупредить: не рассчитывай на большие деньги — с финансовой точки зрения дело Вотье неинтересное. Денег тут нет. Но резонанс, огласка… Это то, что тебе нужно. Да, одна важная деталь: делом уже занимались двое наших коллег — Шармо и Сильв. Ты их знаешь?

— По фамилии.

— Удивительно! Ты и дальше будешь никого не знать? Поэтому ты и не работаешь. Ведь как принято между коллегами — выручать друг друга, обмениваться делами. Профессиональная солидарность много значит… Шармо какое-то время изучал дело, потом отказался от него, не объяснив причины. Я поговорил с Сильвом, блестящим парнем. Тот дал мне понять, что дело Вотье его, возможно, заинтересует. Через несколько дней Шармо передал ему досье. У меня сложилось такое впечатление, что он был счастлив от него избавиться. Все шло отлично, как вдруг на прошлой неделе ко мне заходит Сильв и сообщает, что он решительно не в состоянии заниматься этим делом. И это за три недели до начала процесса! Я тотчас бросился на поиски нового защитника и, поверь, никого не нашел. Все отступились. Я вынужден был, по согласованию с председателем Легри, который поведет процесс, кого-нибудь назначить своей властью. Я подумал о тебе…

При последних словах глаза шефа адвокатов забегали, он уклонился от взгляда Дельо, который наконец понял истинную причину его чрезвычайного дружелюбия.

— Вот досье, — живо продолжал Мюнье, указывая на пухлую, набитую бумагами папку.

Прежде чем ответить, старый адвокат взвесил на руке эту папку.

— Я понимаю… Во всяком случае, прославленных моих предшественников не упрекнешь в отсутствии старания. Надо было потрудиться, чтобы собрать такое впечатляющее количество документов. Будем надеяться, что все они убедительны.

Не говоря больше ни слова, он засунул досье в свою папку, где лежал «Вестник юстиции», и направился к выходу.

— Дельо, — смущенно произнес шеф адвокатов, — ты сильно на меня сердишься?

— Да нет, я не сержусь на тебя. Это твоя работа, вот и все. А я постараюсь сделать свою.

— Ты не прав, думая так. Вчера, прежде чем решиться пригласить тебя, я перелистал дело, чтобы выяснить, почему коллеги от него избавились. Я думаю, что теперь это знаю. Само по себе дело довольно простое: преступление установлено. Впрочем, убийца не делал ни малейшей попытки что-нибудь отрицать. Личность жертвы заурядная, но зато личность преступника, этого Жака Вотье, из самых любопытных. Я думаю, что это и отвратило всех, кто брался за дело.

— Да? Ты хочешь сказать, что это монстр?

— Не буду на тебя влиять. Читай досье, увидишь сам. И может быть, тебе понадобится отсрочка, чтобы подготовить защиту?

— Я сделаю все, что можно, чтобы этого избежать, — ответил Дельо. — Взялся за гуж, не говори, что не дюж: преступление совершено, наказание должно следовать без отсрочки. Или заключенный виновен и должен быть осужден как можно скорее, или, если он невиновен, несправедливо держать его в заключении.

— В данном случае, старина, кажется, что вина твоего клиента не может вызывать сомнений. Впрочем, все в его поведении после преступления свидетельствует о том, что он признает себя виновным.

— Позволь тебе заметить, дорогой шеф, что этот пункт касается только нас двоих — его и меня.

— Разумеется. Но ведь ясно, что убил он! И в конце концов, какое могут иметь значение шесть или семь месяцев предварительного заключения сравнительно с тем сроком, который ему предстоит получить, при условии, конечно, если тебе удастся спасти ему жизнь.

— Через неделю я зайду к тебе и выскажу свои соображения, — вместо прощания просто сказал Дельо.

Он посчитал излишним подать руку этому «шефу», навязавшему ему дело, от которого все отказались.

Проходя по Торговой галерее, у входа в зал ожидания он столкнулся с Берте, одним из многочисленных коллег, которые обычно делали вид, что незнакомы с ним.

— Это вы, Дельо! — воскликнул Берте. — Как поживаете, дорогой друг?

Дельо чуть было не выронил папку. Это был день сюрпризов.

— Желаю успеха, — продолжал собеседник, указывая на пухлую папку. — Предстоит выступление! Дело хоть интересное?

— Да, — ответил старый адвокат, принимая доверительный той, — дело очень громкое.

— В самом деле? В уголовном суде?

— В суде присяжных, — небрежно ответил Дельо и удалился, оставив Берте потерявшим дар речи от изумления.

Проходя в вестибюль, где надо было обменять потертый ток на помятую шляпу, новый защитник Вотье подумал о том, что стоило только произнести всего два слова, магических и пугающих — «суд присяжных», чтобы тут же вырасти в глазах окружающих Теперь во что бы то ни стало надо было добиться успеха. Но что могло там быть, в этом досье, которое никого не привлекло?

Он узнал об этом несколькими часами позже, читая и перечитывая бумаги, собранные двумя предшественниками. Некоторые были испещрены замечаниями Дельо начал с того, что стер их все Сам он никогда не делал никаких замечаний, предпочитая держаться строгой точности документов и полагаться на свою память.

За окном была зимняя ночь, хотя шел всего шестой час вечера. Рабочий кабинет, бывший одновременно приемной и библиотекой в скромной квартире Виктора Дельо, которую он занимал многие годы на пятом этаже старого дома по улице Сен-Пэр, был освещен только настольной лампой с зеленым абажуром. Адвокат шаркающей походкой подошел к стенному шкафу в коридоре, достал выцветший халат и надел его поверх куртки, как мантию. Затем прошел в кухню, разогрел приготовленный служанкой кофе. Отнес кофейник и чашку с отбитым краем в кабинет, кофейник пристроил на печи, единственном источнике тепла в квартире, а чашку оставил на протертом до дыр ковре у ножки древнего кресла, в которое погрузился, закурив одну из сигар, предложенных ему Мюнье.

С полузакрытыми глазами Виктор Дельо размышлял. Он только дважды выходил из этого состояния погруженности в себя — чтобы протянуть руку к телефонному аппарату:

— Алло! Мэтр Шармо? Это Дельо. Не имел чести лично знать вас, поскольку нам еще не приходилось встречаться по профессиональным делам. И поверьте, дорогой собрат, я сожалею об этом. Я позволил себе позвонить вам в связи с делом Вотье, которое я только что унаследовал, если можно так выразиться. Нет, это уже не мэтр Сильв. Что делать, я согласился! Это и есть главная причина, которая заставила меня по-дружески и строго конфиденциально к вам обратиться. Я хотел бы узнать, почему вы предпочли отказаться от этого дела?

Ответ был долгим и невнятным. Виктор Дельо слушал, покачивая головой и время от времени вставляя реплики: «Да, да» или «Как это странно!» Когда Шармо наконец закончил, старый адвокат сказал ему с профессиональной вежливостью:

— Извините еще раз, дорогой собрат, за причиненное беспокойство. Я хорошо понимаю высшие соображения, которые против вашего желания заставили вас отказаться выступить защитником по этому делу. Я чрезвычайно благодарен за вашу любезность и надеюсь на днях иметь счастье ближе познакомиться с вами.

Через несколько минут он набирал новый номер.

— Алло! Я коллега мэтра Сильва, Дельо, и хотел бы поговорить с ним. Да, Дельо, по буквам: д, е, л…

Он отметил, что его имя, должно быть, не часто произносилось в кругу прославленного собрата. Впрочем, ему это было совершенно безразлично.

— Алло! Мэтр Сильв? Это Дельо…

Последовали те же извинения за причиненное беспокойство, тот же вопрос. Он слушал, так же покачивая головой, и положил трубку со словами: «Забавно! Очень забавно!»

В комнате, благоухающей ароматом сигары, установилась тишина. За окном становилось все темнее, но лампа с зеленым абажуром горела до самого утра.

Когда рано утром служанка вошла в квартиру, она с удивлением обнаружила хозяина спящим в кресле. Заглянув в спальню, чтобы проверить, ложился ли адвокат, услышала из кабинета усталый голос Дельо:

— Это вы, Луиза? Который теперь час?

— Восемь, мсье.

— Уже! — проворчал адвокат и добавил: — Каждое утро вам надо повторять, дорогая моя, что обычные смертные нам говорят «мэтр». Почему? Не знаю, но это так. Сделайте мне побыстрее кофе.

— Вы уже все выпили? Вы, наверно, совсем не спали?

— Да, почти…

Во время этой длинной бессонной ночи, вскоре после телефонного разговора с Сильвом, у Виктора Дельо была встреча.

— Добрый вечер, мэтр. Я очень беспокоилась, искала вас повсюду во Дворце.

— Я вернулся раньше, чем обычно.

— Но вы здоровы?

— Да, внучка.

Даниель не была ни его внучкой, ни какой другой родственницей, но он привык так называть студентку, писавшую диссертацию на юридическом факультете. Как и многие другие, подобные ей, Даниель Жени собиралась стать адвокатом. Несколько месяцев назад совершенно случайно в одном из кафе на бульваре Сен-Мишель она познакомилась с Виктором Дельо. Очень скоро между старым волком от юриспруденции и начинающим адвокатом установились добрые отношения. Со своей обычной склонностью к противоречиям Виктор Дельо посоветовал молодой девушке после завершения учебы не вступать в сословие адвокатов, заметив, что право ведет куда угодно при условии, если им не заниматься профессионально. Это озадачило Даниель, которая пять лет назад прибыла в столицу переполненная молодыми амбициями и надеждами. С трогательной искренностью ее новый друг рассказывал о нищете, которая ее ждет, если ей не удастся утвердиться после первых же процессов. Он дал ей понять, что его личный опыт позволяет ему, более чем кому-либо другому, давать такие советы.

Это добродушие и скромность еще более расположили ее к нему. Девушка посчитала, что не следует принимать ворчание старого адвоката за истину в последней инстанции и заупрямилась. Мало-помалу Виктор Дельо заинтересовался ее занятиями. Кроме служанки Даниель была единственной женщиной, которая могла являться в любое время в несколько запущенную квартиру старого холостяка. В какой-то момент Даниель даже подумала: не влюбился ли старый друг в нее? Но она быстро поняла, что Виктор Дельо никогда ни в кого не влюбится. Не то чтобы он был эгоистом, а из принципа — он ненавидел женщин. Может быть, потому, что они никогда особенно не обращали на него внимания. Среди прочих же он более всего презирал женскую адвокатуру и судил о ней коротко:

— Женщины или усыпляют суд, или приводят его в отчаяние, но в любом случае результат — разрушительный.

Даниель все же хотела стать адвокатом, и это была главная причина, заставившая ее привязаться к одинокому суровому человеку, сообщавшему ей уйму интересных вещей и учившему тонкостям ремесла. Она никогда не могла понять, почему Виктор Дельо не сделал карьеру.

В его рабочем кабинете она печатала на старой машинке те немногие письма, которые он не мог не отправлять по долгу службы, несмотря на свое отвращение к любой переписке.

— Внучка, — сказал мечтатель с сигарой, когда студентка вошла к нему в кабинет, — ваш любезный вечерний визит ко мне доказывает, что диссертация может и подождать… Вы окажете мне большую услугу, если прямо сейчас сядете за машинку и отпечатаете под копирку письмо в пяти экземплярах. После этого в текст от руки добавьте обращение «мадам» или «мсье», в зависимости от того, кому будет адресовано письмо. Адреса я вам сейчас дам.

— Какое-нибудь новое дело в уголовном суде? — спросила девушка, садясь за машинку.

— Не совсем… Я только что принял важное решение… Я отказываюсь от защиты в уголовном суде, буду выступать в суде присяжных… Видите это внушительное досье на столе? Это дело человека, которому мне предстоит попытаться спасти жизнь… Дело это скорее невыигрышное… Клиент необычный. Могу даже утверждать, что с тех пор, как стал адвокатом, не припомню ничего подобного. Начать с того, что он не хочет, чтобы его защищали. Это очень досадно, так как из этого следует, что он признает себя виновным, а поскольку я собираюсь защищать его против его воли, то боюсь, мне встретятся какие-нибудь препятствия. Вы готовы? Поставьте сегодняшнее число. Оставьте место для «мадам» или «мсье». Диктую:

— «В качестве защитника Жака Вотье, обвиняемого в убийстве Джона Белла пятого мая текущего года на борту теплохода «Грасс», был бы вам чрезвычайно признателен, если бы вы или назначили мне встречу, или явились ко мне в возможно более короткий срок ввиду того, что первое слушание дела назначено в окружном суде присяжных на двадцатое ноября с. г. Прошу вас незамедлительно мне ответить и т. д…»Так, теперь отпечатайте адреса на конвертах, я подпишу письма, и их срочно надо отнести на почту. Они могут уйти этой ночью, адресаты получат их завтра, и мы выиграем день… Диктую… «Мадам Вотье, отель «Режина», шестнадцать бис, улица Акаций, Париж». Это по документам в досье ее последний адрес. Не забудьте пометку на конверте: «Переслать в случае изменения адреса». Второй адрес: «Мадам Симон Вотье, пятнадцать, авеню генерала Леклерка, Аньер»… Третий: «Мсье доктору Дерво, три, Парижская улица, Лимож». Два последних письма по одному адресу: «Институт Святого Иосифа, Санак, Верхняя Вьенна», адресатам: «Мсье Ивону Роделеку» и «Мсье Доминику Тирмону». Все… У вас есть завтра занятия на факультете?

— Один час: я могу, наверно, его пропустить.

— Пропустите без колебаний. Я хочу, чтобы вы пришли сюда завтра в половине девятого и неотлучно находились здесь. Меня не будет весь день, и вернусь я, может быть, не раньше девяти часов вечера. Вы дождетесь меня и будете отвечать на телефонные звонки. Если кто-нибудь из тех, кому мы написали письма, вдруг отзовется, назначьте встречу на послезавтра, в любое время — я как-нибудь выкручусь. Разумеется, не отлучайтесь на время обеда. Я распоряжусь, чтобы Луиза приготовила вам еду.

— Но, мэтр, вдруг мне понадобится срочно связаться с вами, куда звонить?

— Я еще ничего не знаю. Ждите моего возвращения. Так, письма подписаны. Теперь быстро на почту.

— Мэтр, не будет нескромностью, если я вас спрошу: что это за люди, которым вы отправляете письма?

— Очень нескромно, внучка, но я вам скажу, поскольку вы становитесь моей помощницей в этом деле: мне кажется, что эти пятеро в качестве свидетелей защиты могут быть нам очень полезны. Из этого вовсе не следует, что они все захотят участвовать в процессе. Это уже мое дело — найти аргументы, которые могут их убедить.

Остаток ночи Дельо провел в размышлениях. Раскуривая сигару, он думал о том, что теперь ему необходимо познакомиться с клиентом.

Он не лгал, когда сказал утром Луизе, что почти не спал.

Проглотив незатейливый, приготовленный доброй женщиной завтрак, он снял заношенный старый халат, наскоро совершил утренний туалет и, даже не побрившись, уходя, сказал:

— Луиза, сейчас придет мадемуазель Жени и будет здесь весь день, до моего возвращения. Приготовьте ей обед и не забудьте, что в ее возрасте аппетит бывает изрядный. До завтра, дорогая моя…

Часом позже, совершив необходимые формальности, он шел по тюремному коридору. Сопровождавший его надзиратель спросил:

— Вы хотите видеть чудака из шестьсот двадцать второго номера?

— Да.

— Желаю успеха. Если вам удастся выбить что-нибудь из этого типа, это будет чудом. Он непробиваем, как тюремная дверь.

— Ваша шутка, мой друг, кажется мне не слишком изысканной.

— Ох, мэтр, я это сказал только для того, чтобы предупредить вас. Все приходившие к нему адвокаты отказались его защищать. Беднягу лучше было бы отправить в приют. Говорили, будто бы вообще не удастся найти ему адвоката.

— Вас обманули дважды: мой клиент совсем не бедняга и у него есть защитник — я.

— Пришли, — пробормотал надзиратель, а про себя подумал: «Этот адвокат или чокнутый, или садист какой-нибудь».

Заскрипел ключ, и тяжелая обитая железом дверь отворилась. Они вошли в камеру. Виктор Дельо поправил пенсне, чтобы вглядеться в своего нового клиента.

Тот сидел на корточках в самом темном углу тесной камеры. Несмотря на эту позу, он казался огромным. Квадратное лицо, громадная челюсть, жесткие волосы — в его облике не было ничего человеческого. Адвокат невольно отступил, и у него промелькнула мысль: уж не встретился ли он с каким-нибудь монстром, чудом попавшим сюда из первобытного леса? Невозможно было представить себе более странное существо. Необъятная грудь с висящими вдоль тела волосатыми руками убийцы… руками, ожидающими добычу. В лице больше всего поражало отсутствие жизни: глаза открытые, но потухшие; заросшие выступающие надбровья; толстые выпяченные губы; цвет кожи в сумерках — бледный, трупный. Единственный признак жизни — дыхание, шумное, мощное. Никогда в течение своей жизни, теперь уже долгой, Виктор Дельо не встречал ничего подобного. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы спросить у надзирателя:

— Он всегда в этой позе?

— Почти всегда.

— Как вы думаете, он отдает себе отчет о нашем присутствии? — спросил он еще у надзирателя.

— Он-то? Он догадывается обо всем! Удивительно, до какой степени он понимает все, лишенный способности видеть, слышать и говорить.

— Меня это не удивляет, — ответил адвокат. — Из первоначальных сведений, которые у меня имеются, я знаю, что этот парень образован и очень умен. Вам говорили, что этот «зверь» даже написал книгу?

— Один из ваших предшественников, мэтр Сильв, говорил мне об этом, но я не мог поверить.

— Напрасно. Я вам принесу эту книгу. Чего-чего, а времени у вас здесь хватит, чтобы прочитать роман.

— Как ему это удалось?

— Вместо недостающей с рождения способности видеть, слышать и говорить он использует оставшиеся ему три чувства — осязание, вкус и обоняние. Но это было бы долго вам объяснять.

— Что касается обоняния, мы с товарищами уже давно заметили, что он чувствует нас сразу, как только мы входим в камеру. Я уверен, например: он знает, что сегодня именно мое дежурство.

— Аппетит у него хороший?

— Нет. Надо признать, впрочем, что баланда здесь не самая лучшая.

— Умеет ли он правильно пользоваться ложкой и вилкой?

— Лучше нас с вами, когда захочет. Только большей частью он совсем не притрагивается к миске. Видите ли, больше всего он нуждается в посещениях, Его жизнь в тюрьме хуже, чем у животного в зоопарке. Это может показаться смешным, но он скучает — делать-то он ничего не может. Он не может ни читать, ни писать, ни даже поговорить с нами, когда мы приходим к нему.

— Похоже, вы правы, но ведь надо, чтобы эта нужда в посетителях у него как-то выразилась, а у них чтобы был способ общаться с ним. Как вы думаете, он психически здоров?

— Все врачи, которые его осматривали — а Бог знает, сколько их тут перебывало, — утверждают, что да.

— Каким образом они могли в этом удостовериться?

— Они приходили с переводчиками, которые пытались говорить с ним. Кажется, они говорили, прикасаясь к его пальцам.

— И каков результат?

— Все они утверждали, что он нарочно уклоняется от разговора. Этот тип не хочет, чтобы его защищали.

Клиент Виктора Дельо резко поднялся и, словно опасаясь, что к нему могут приблизиться, встал спиной к стене, готовый к защите. Он был на голову выше посетителей.

— Какой гигант, — прошептал адвокат. — Сложен, как атлет. Неудивительно, что ом шутя расправился со своей жертвой. Почему он переступает так с ноги на ногу?

— Не знаю, привычка, наверно. Это делает его похожим на медведя в клетке. Осторожно, мэтр! Он почуял наше присутствие… Видите, как принюхивается. Не подходите близко! Кто знает!

Адвокат не обратил внимания на это предупреждение и подошел еще ближе. Он положил свои руки на руки несчастного, который быстро их отдернул, словно этот контакт вызвал у него отвращение. Виктор Дельо на этом не остановился и прикоснулся к его лицу — несчастный скорчился и издал хриплый, похожий на животный, крик.

— Пожалуйста, мэтр! — крикнул надзиратель. Но было уже поздно…

Колосс схватил адвоката двумя руками за плечи и, что-то бормоча, начал его трясти. Затем громадные руки потянулись к горлу… Надзиратель успел выхватить дубинку, и удар по затылку заставил гиганта выпустить жертву и с криком от боли отступить к стене.

— Ух! — сказал старый адвокат, наклоняясь, чтобы поднять пенсне.

— Я вас предупреждал, мэтр. Это настоящий зверь.

— Вы в этом уверены? — ответил Виктор Дельо, поправляя пенсне на носу. Затем он снова подошел к своему клиенту и долго рассматривал его, прежде чем сказать:

— Кажется, все, что мне говорили коллеги по телефону, — правда. Я понимаю теперь, почему они отказывались. Похоже, что защищать этого парня опасно, но случай от этого еще интереснее. Хотел бы я знать, почему он нападает на всех, кто пытается его спасти? Я ничего не сделал ему, но он ненавидит меня так же, как Шармо и Сильва. Странно! Если бы мне удалось объяснить, что я желаю ему только добра. Да, но как?

— До вас все пытались сделать то же самое, мэтр.

— Надо думать, они плохо старались. Я найду способ. Знаете, если бы не эта тройная убогость, он был бы почти красивым. Некрасивость иногда может быть восхитительной… Посмотрите: черты лица жесткие, но энергичные, рост громадный, но сложение пропорциональное. Я даже допускаю, что он может понравиться женщине. Не всякой, но одной, которой такой тип симпатичен… Я еще не видел его супругу, но представляю ее себе маленькой, хрупкой, почти воздушной. По вечному закону контраста женщина такого типа должна любить подобного мужчину. Может быть, перед нами новое воплощение сюжета о Красавице и Звере.

— Вы серьезно верите в то, что сейчас говорите? — спросил удивленный надзиратель.

— Верю ли я? Я убежден, что так оно и есть. Пойдемте, оставим его. На сегодня хватит. Завтра я вернусь с кем-нибудь, кто сможет с ним поговорить. Постойте! Прежде чем уйти, я еще раз подойду к нему, чтобы он мог запомнить мой запах. Чтобы он смог узнать меня завтра. Если бы ему пришла мысль дотронуться до меня тоже!

Лицо защитника было в нескольких сантиметрах от лица клиента. Но на этот раз тот не шелохнулся, продолжая держать руки за спиной, прислонившись к стене.

— Решительно ничего он не хочет сегодня знать. Может, он проснется завтра в лучшем настроении? Пошли…

Снова заскрипела дверь, они вышли в коридор. Виктор Дельо шел молча рядом с надзирателем, который, прощаясь, спросил у него:

— Итак, вы решились? Вы будете его защищать?

— Я думаю, что да…

— Это делает вам честь. Такой зверь…

— Я еще не уверен, что этот парень только зверь. Конечно, все внешние факты свидетельствуют против него, но ведь это только внешние факты. Как мы можем это знать наверняка, если он нас не видит, не слышит и не может нам ответить? Для него мы с вами принадлежим к совсем другому миру, с которым он соприкасается только внешне. Мне нужно во что бы то ни стало проникнуть в его собственный мир. И несомненно, мне предстоит открыть, что это — несчастный, который страдает и которого никто не постарался понять. И мы добьемся этого не с помощью дубинки. Вы никогда не задавались вопросом, что если он убил, то, может быть, потому, что у него была для этого причина? И знайте также, что единственно интересные преступники — те, которые не хотят, чтобы их защищали. Прежде чем уйти, я хотел бы нанести визит вежливости вашему директору. Узнайте, может ли он меня принять?

Менар, человек любезный, принял его хорошо.

— Ну, дорогой мэтр, вы только что познакомились со своим клиентом. Можно узнать, каковы ваши первые впечатления?

— Довольно хорошие, — ответил Дельо, к крайнему удивлению собеседника. — Но это не означает, что наша первая встреча была особенно сердечной. Однако у меня теплится слабая надежда, что наши отношения в дальнейшем улучшатся. Впрочем, я пришел к вам не для того, чтобы докучать разговорами обо всем этом, господин директор. Я сейчас здесь только как проситель: могу ли я оставить небольшую сумму денег, чтобы, начиная с сегодняшнего вечера, вы могли улучшить содержание моего клиента, кормить его получше?

— Видите ли, дорогой мэтр, в дополнение к тому, что положено, разрешаются только посылки.

— Мой клиент их получает?

— Никогда.

— Его посещают?

— Насколько я знаю, нет.

— Это немного странно. У него есть близкие, многие из которых живут в Париже.

— Я знаю. Но их никто никогда не видел.

— У него есть мать. Она не изъявляла желания увидеть сына?

— Не думаю.

— А сестра? А зять? По-видимому, они перестали им интересоваться, потому что он с рождения им мешает, а теперь еще и позорит. Надо думать, что они ждут только одного — смертной казни, чтобы люди вообще перестали о нем говорить. А жена?

— Вам так же, как и мне, наверно, известно, что она исчезла сразу после случившегося.

— Исчезновение совершенно необъяснимое, если иметь в виду — и это доказано, — что она непричастна к убийству этого американца. Меня удивляет, что она до такой степени безучастна к судьбе своего мужа, обвиняемого в убийстве и заключенного, с которым она была связана столько лет до преступления…

— Предполагать можно что угодно…

— Именно так, господин директор. Поскольку вы не можете нарушать правила, я зайду сейчас в бистро напротив, которое хорошо знают родственники и друзья ваших подопечных, и закажу еду; вам ее доставят тотчас же. Я надеюсь, вы распорядитесь, чтобы клиент получил ее сегодня же вечером. Это будет простая еда — немного ветчины, хлеб, вареные яйца, шоколад. У меня такое впечатление, что чем лучше он поест сегодня вечером, тем лучше поспит. А хорошо выспавшись, может быть, он захочет поговорить со мной завтра утром?

— То есть вы можете разговаривать со слепоглухонемыми от рождения?

— Нет, но есть, к счастью, другие люди, которые это умеют. Хотя бы те, которые учили моего клиента в детстве. До свидания, господин директор, и заранее благодарен вам за все, что вы для него сделаете. И вот еще что, самое важное: постарайтесь добиться от ваших надзирателей, чтобы они отказались от привычки относиться к заключенному номер шестьсот двадцать два только как к зверю. До того момента, пока не будет доказана его вина, пока он не будет осужден, я буду рассматривать его как невиновного. Что мы знаем о нем? Может, это только болезненно робкое, застенчивое существо! Я только что провел с ним эксперимент, который показался мне поучительным: приблизившись, я сначала дотронулся до его руки, а потом прикоснулся к лицу. Реакция была немедленной: он хотел задушить меня. Если бы ему удалось это сделать, добавился бы еще один случай к уголовной хронике… но особенно меня поразил его нечеловеческий крик. Как рев загнанного зверя, затравленного хищника, у которого вырывается ненависть к извечному своему врагу — человеку. Потрясающе. Думаю, господин директор, вас тоже это потрясло бы до глубины души, потому что я уверен: вы человек с сердцем. Этот крик — выражение нестерпимого нравственного страдания… Человек страдает… Страдает от того, что чувствует себя униженным. Страдает, может быть, от боли, природу которой мы не знаем и которая толкнула его на преступление. Он страдает нечеловечески — и в этом вся проблема. До скорого свидания, господин директор.

Спустя два часа Виктор Дельо вошел в книжный магазин, расположенный неподалеку от Одеона.

— Дорогой мэтр! — воскликнул владелец. — Каким счастливым ветром вас занесло?

— Дорогой Боше, вы не подозреваете, что перед вами человек, обессиленный хождением по книжным лавкам. Я был уже в четырнадцати и нигде не мог найти того, что искал… Почему я сразу не подумал о вас, дорогой Боше? Ведь у вас в завалах всегда найдется книга, которой нет у других. Не попадался ли вам роман под названием «Одинокий»?

— Да… Довольно странное произведение: автор, кажется, слепоглухонемой от рождения.

— Когда вышел роман?

— Сейчас я вам скажу…

Хозяин лавки полистал толстый алфавитный справочник. Наконец палец его остановился против фамилии.

— Он вышел пять лет назад.

Виктор Дельо произвел в уме расчет, установил, что автору было в ту пору только двадцать два года, и воскликнул:

— Черт возьми! Совсем мальчик! Ранний талант!

— Если это произведение вас интересует, я попрошу помощника поискать — кажется, где-то в запасах остался еще один экземпляр. Хорошо помню, что этот «Одинокий» за границей имел больший успех, чем во Франции, и после его выхода автор уехал в Америку, где выступал с лекциями о слепоглухонемых. Здесь же о нем перестали вспоминать, и в печати он больше не выступал.

— Лекция слепоглухонемого, наверно, недоступна широкой публике, даже заинтересованной и доброжелательной, какой в большинстве случаев бывает американская публика?

— Я думаю, что лектор выступал в паре с переводчиком, который устно переводил знаки дактилологического алфавита. А вот и нужная книга — она слегка запылилась, и на ней сохранилась рекламная лента.

— Не рвите ленту! — воскликнул адвокат. — Посмотрим, что на ней написано. «Одинокий, или Человек, который сумел создать свой собственный мир»! Неплохо! И «Одинокий» — неплохое название. О чем идет речь в этой истории?

— Помнится, что главный герой, как и автор, слепоглухонемой от рождения, влюбляется в молодую женщину, она его бросает, и несчастный какое-то время чувствует себя совершенно потерянным. Затем постепенно он замыкается в себе и отказывается в своем одиночестве от малейших контактов с окружающими людьми.

— Действительно, дорогой Боше, вы — лучший книготорговец из всех, известных мне. Покупаю книгу.

— Вам не будет скучно ее читать, вы увидите.

Через десять минут защитник Жака Вотье выходил из автобуса перед Национальной библиотекой.

Он вошел в нее как завсегдатай этого почтенного учреждения, как человек, влюбленный в архивы, точно знающий, где следует искать нужные ему документы. Его интересовали газеты, вышедшие 6 мая и в последующие дни, в которых излагались — с обилием мрачных деталей в одних и сдержанно в других — трагические события, послужившие причиной ареста его клиента. Одна статья, с заголовком «Странное, чудовищное преступление на борту теплохода «Грасс»», особенно привлекла его внимание. В статье события были изложены в основных деталях: «По радио, 6 мая. Вчера, после обеда, в то время как теплоход «Грасс» совершал свой обычный рейс Нью-Йорк — Гавр, начавшийся тремя днями раньше, в каюте класса «люкс», которую занимал богатый американец Джон Белл, было совершено почти непостижимое по своей жестокости преступление. Этот молодой, 25 лет, человек, единственный сын влиятельного члена Конгресса США, совершал свое первое путешествие в Европу. На борту «Грасса», в каюте первого класса, находились также мсье и мадам Вотье. Жак Вотье — тот самый слепоглухонемой от рождения, который несколько лет назад опубликовал очень любопытный роман «Одинокий», принесший ему в ту пору некоторую известность. Книга была переведена на многие языки и имела большой успех в Соединенных Штатах. Приглашенный американским правительством для чтения лекций о проблемах слепоглухонемых от рождения и об успехах, достигнутых в этой области во Франции, Жак Вотье в течение пяти лет жил в Америке и Канаде. Его сопровождала жена, которая была ему неоценимой помощницей.

Последняя, имевшая привычку прогуливаться по палубе после обеда, в то время как муж отдыхал в каюте, с удивлением обнаружила, вернувшись с прогулки, что мужа в каюте нет. Поскольку отсутствие Жака Вотье затягивалось, жена отправилась искать его по палубам теплохода. Не найдя, она высказала свое беспокойство комиссару Бертену, обратив его внимание на то, что можно ждать самого худшего, так как Вотье слепоглухонемой. Тотчас была объявлена тревога, чтобы выяснить, не упал ли он за борт.

На «Грассе» начались тщательные поиски. Проходя мимо каюты Джона Белла, стюард, специально обслуживающий класс «люкс», заметил, что дверь, выходящая в коридор, приоткрыта. С некоторым усилием открыв ее до конца, стюард Анри Тераль увидел ужасающую картину: молодой американец стоял на коленях, судорожно вцепившись в дверную ручку. Он был убит. Вытекавшая из шеи струйка крови замочила пижаму и растеклась по ковру. На койке неподвижно, в застывшей позе, с бесстрастным лицом сидел Жак Вотье. Взгляд его слепых, без выражения, глаз, казалось, уставился на собственные, залитые кровью, руки. Стюард тотчас же сообщил об этом комиссару Бертену, который прибыл в каюту. При аресте и заключении в бортовую тюрьму Жак Вотье не оказал ни малейшего сопротивления. Его несчастная жена по просьбе капитана «Грасса» согласилась быть переводчицей на первом допросе. Кроме нее, на борту не оказалось ни одного человека, который мог бы общаться с ее слепоглухонемым мужем.

Последний дал понять жене, что не станет объяснять мотивы преступления, в совершении которого он формально признал себя виновным. Его позиция оставалась неизменной на всем протяжении оставшегося пути, несмотря на повторные вопросы жены.

Мотивы преступления кажутся тем более странными, что, по утверждению мадам Вотье, ни она, ни тем более ее муж никогда не имели ни малейшего контакта с жертвой, с Джоном Беллом они знакомы не были. Предварительное обследование преступника, проведенное корабельным доктором, позволяет сделать вывод, что он психически здоров. По прибытии теплохода в Гавр убийца будет передан в руки уголовной полиции».

В статье этой же газеты от 12 мая сообщались подробности, связанные с прибытием в порт:

«Главный инспектор Мервель в сопровождении судебно-медицинского эксперта и специального переводчика, знающего язык слепоглухонемых, попытался провести еще один допрос по прибытии «Грасса» в Гавр. Убийца Джона Белла через переводчика повторил тот же ответ, который им был дан жене сразу после убийства. Перед заключением в тюрьму странный преступник будет подвергнут тщательному медицинскому обследованию, имеющему целью выяснить, нормальный это человек или несчастный, внезапно впавший в безумие по причине своего тройного недуга».

По своей обычной привычке Виктор Дельо не сделал ни одной выписки, быстро вышел из читального зала Национальной библиотеки и поехал на автобусе в Латинский квартал. По дороге адвокат задумался: никаких сомнений относительно состояния здоровья его клиента не оставалось. Из множества медицинских справок, содержавшихся в досье, которое лежало на столе в его рабочем кабинете, следовало, что Жак Вотье, за исключением своего тройного недуга, был абсолютно нормален. Да и сам он на многочисленных допросах в течение шестимесячного следствия повторял, что действовал на теплоходе «Грасс», отдавая себе во всем полный отчет, что не сожалеет о содеянном и что, случись еще раз такое, он снова убил бы этого Джона Белла. Но он всегда отказывался назвать подлинные мотивы своего преступления.

Все это было странно и указывало Виктору Дельо на то, что его первое впечатление верное: под обличьем зверя была совсем другая душа… «Душа» — может быть, немного громко сказано, но во всяком случае — стальная воля в сочетании с умом редким, специфическим, непостижимым для людей нормальных. Ум, способный ввести в заблуждение кого угодно, то есть тех, кто совершает ошибку, считая себя проницательными потому, что могут видеть, говорить, слышать. Адвокат даже спросил себя: удалось ли когда-нибудь и кому-нибудь догадаться и узнать, что такое подлинный Жак Вотье? Он выяснит это, когда встретится с родственниками слепоглухонемого, в особенности с его матерью. Обычно мать хорошо знает своего ребенка. Есть также те, кто его учили, помогали выйти к свету из окружавшей его ночи. Есть еще, что особенно важно, его жена — эта Соланж Вотье, которая, кажется, сейчас скрывается. Именно она должна больше всех помочь защитнику. Совершенно необходимо ее разыскать.

И когда на углу улиц Сен-Жак и Гей-Люссак Виктор Дельо выходил из автобуса, он думал, что ему действительно очень трудно будет защищать своего клиента.

Он остановился перед порталом дома по улице Сен-Жак, над которым была вывеска: «Национальный институт глухонемых».

Виктор Дельо, переславший директору института визитную карточку, ждал недолго. Кратко изложив руководителю учреждения мотивы своего визита, защитник Жака Вотье спросил:

— Нет ли случайно среди ваших подопечных слепоглухонемого от рождения?

— Нет, мэтр. Мы лечим и воспитываем только глухонемых. Слепыми занимается фонд Валентина Гюи. Это совершенно нормально, поскольку методы диаметрально противоположны: для воспитания глухонемых главное наше средство — их зрение. Для слепых же, напротив, — слух и речь.

— А как же обстоят дела с теми, которые рождаются слепоглухонемыми?

— Только один способ воспитания — комбинированное использование трех оставшихся чувств: осязания, вкуса и обоняния.

— И бывают хорошие результаты?

— Бывают ли? Знаете, некоторые слепоглухонемые от рождения так воспитаны и образованны, что нормальные люди могли бы им позавидовать.

— И где совершаются эти чудеса?

— Во всем мире только пять или шесть учреждений такого рода. Во Франции есть институт в Санаке, Верхняя Вьенна, где монахи братства Святого Гавриила терпением и упорством достигают поистине удивительных результатов. Я очень советую там побывать. Впрочем, я припоминаю сейчас, что этот Жак Вотье, которого вы будете защищать, вышел из института в Санаке, где он был одним из самых блестящих учеников. Я вижу у вас его роман «Одинокий». Вы его прочитали?

— Еще нет.

— Эта книга — самое убедительное свидетельство того, чего могут достичь в подобном случае настоящие воспитатели.

— Не могли бы вы мне кратко, в общих чертах рассказать о характере этого воспитания?

— Охотно… Мне случалось много раз бывать в Санаке, где работает замечательный человек — мсье Роделек. Можно сказать, что именно он окончательно усовершенствовал этот метод. Если бы он не принадлежал к религиозному братству, правительство давно наградило бы его красной лентой. Ивон Роделек, к которому я отношусь с искренним восхищением, считает, что слепоглухонемому от рождения ребенку сначала надо внушить представление о «знаке», чтобы он мог уловить отношение, существующее между «знаком» и «вещью», или, если хотите, между осязаемым предметом и мимическим знаком, который его выражает. Чтобы достигнуть этой первоначальной цели, используются хитроумные приемы. Вы все увидите сами в Санаке.

— Если я правильно понимаю, — сказал адвокат, — вы имеете в виду, что ребенок осваивается в мире с помощью мимики, двигаясь от известного к неизвестному?

— Именно так. Только после этого он может освоить дактилологический алфавит. Но чтобы получить представление о букве, ему надо выучить сначала двадцать шесть положений пальцев — достигнуть этого он может только благодаря послушанию, доверию к учителю и, может быть, очень смутному, инстинктивному стремлению к новым знаниям. Постепенно, мало-помалу он научится обозначать предмет двумя способами — мимическим знаком и дактилологическими буквами.

— То есть, — спросил Виктор Дельо, указывая на «Одинокого», — если бы я был воспитателем и захотел дать своему странному ученику представление о «книге», я должен был бы вложить ему том в руки, давая понять, что он может обозначить книгу или мимическим знаком, или воспроизводя пальцами пять букв: к, н, и, г, а?

— Вы поняли совершенно верно, дорогой мэтр.

— Все это хорошо, но как потом учат говорить такого ребенка?

— Воспитатель «произносит» каждую дактилологическую букву на руке ученика. Затем при произнесении каждой буквы он заставляет его с помощью осязания определять взаимное расположение языка, зубов и уголков губ, степень вибрации грудной клетки, передней части шеи и крыльев носа, до тех пор, пока сам будет в состоянии воспроизвести этот «звук», который он не слышит и не знает, как произнести. Грудная клетка учителя становится для слепоглухонемого своеобразным камертоном, по которому он настраивает звук, регулируя собственные вибрации… Не будете ли вы так любезны, дорогой мэтр, произнести какой-нибудь губной звук, неважно какой?

— Б, — произнес Виктор Дельо.

— Вам не приходилось задумываться о том, какую работу надо произвести для произнесения этого простого звука? Работу, которую мы проделываем механически и без усилий благодаря еще с детства приобретенной практике? Чтобы издать этот скромный звук «б», язык должен быть расслаблен, свободно лежать в полости рта, губы слегка сжаты, углы губ оттянуты слегка назад, дыхание задержано. В таком положении, слегка приоткрывая губы, мы выталкиваем часть воздуха изо рта, и при губном взрыве образуется требуемый звук «б».

— Боже, — сказал, улыбаясь, адвокат, — должен признаться, что никогда не задумывался обо всем этом. И к счастью! Если бы нужно было сначала думать о том, как ты говоришь, я был бы вообще не в состоянии выступать.

— Ребенок, — продолжал директор, — должен самым тщательным образом освоить этот физический механизм произнесения каждой буквы. Когда он этим механизмом овладеет, то сможет выражаться устно. Речь несовершенная, но для посвященных понятная. Тотчас же воспитатель поможет ему понять тождество между дактилологической буквой-знаком, буквой произносимой и обычной рельефно воспроизведенной буквой — таким образом он научится читать на ощупь текст для зрячих. Наконец, чтобы для него стали доступными все средства выражения, воспитатель поможет ему установить еще одно, последнее, тождество — между дактилологической буквой и точечной буквой алфавита Брайля. Таким образом, благодаря точечному письму его сможет понимать всякий, в частности вы, взявший на себя неблагодарную роль его защитника.

— Благодарю вас, дорогой директор. Все начинает становиться на свои места. И вывод, который я делаю, подтверждает первые впечатления, полученные от изучения досье и утреннего визита к моему клиенту: написав роман, он в максимальной степени использовал возможности, которые предоставляет воспитание в Санаке, и, значит, он прекрасно владеет всеми средствами выражения. Следовательно, он владеет даже устной речью… разумеется, в большей или меньшей степени, но ведь владеет! И если он молчит, то потому, что хочет молчать?

— Вы так же, как и я, хорошо знаете, что самый глухой — это тот, кто не хочет слышать, а самый немой — тот, кто хочет молчать. Между тем я должен обратить ваше внимание на то, что ваш клиент, будучи незрячим, не может читать по движениям губ слова, как это делают глухонемые. Вы должны, следовательно, говорить с ним «руками», используя дактилологический алфавит. Если он в конце концов решится вам отвечать устно, вам невероятно трудно будет его понять. Было бы лучше всего, если бы вы общались с ним с помощью точечного алфавита Брайля.

— Поскольку я не владею этими двумя способами, — возразил Виктор Дельо, — мне самому понадобится переводчик. Это вынуждает меня просить вас еще об одной небольшой услуге: не могли бы вы завтра утром сопровождать меня в тюрьму? Мне хотелось бы заставить заговорить моего клиента.

— Охотно, дорогой мэтр, но не считаете ли вы, что для этой «беседы» лучше было бы использовать одного из братьев ордена Святого Гавриила, которые воспитывали Жака Вотье?

— Я сразу подумал об этом и уже написал в Санак. Я убежден, что кто-нибудь из них согласится помочь в деле, к которому обязывает простое и тем более христианское милосердие. Но надо спешить. Мне кажется, что прямо завтра с утра необходимо войти в контакт с моим клиентом. Вы один можете помочь мне выйти из затруднительного положения. В случае, если важные дела, которыми вы заняты, не позволят вам сопровождать меня, может быть, вы посоветуете мне обратиться к кому-нибудь из преподавателей вашего института? Я обеспокою его только однажды.

Подумав, директор ответил:

— Я пойду сам! Чтобы засвидетельствовать свое восхищение вашим мужеством. Никто из ваших коллег, о которых вы упоминали в начале беседы, не дал себе труда прийти ко мне, чтобы получить самые элементарные сведения.

— Напрасно, — сказал адвокат. — Беседа с вами была для меня очень поучительной. Я покидаю вас, дорогой директор, чтобы завтра снова встретиться с вами в девять утра перед входом в тюрьму Санте.

Когда наконец Виктор Дельо добрался до дома, в коридоре его встретила Даниель:

— Как жаль, что вы не вернулись часом раньше! К вам приходили.

— Кто-нибудь из свидетелей? Уже? Отлично! И кто это был?

— Мадам Симона Вотье.

— Да? Прекрасно. И что она вам сказала?

— Что она получила ваше письмо сегодня утром и тотчас же поехала…

— Немедленно воспользуемся этим обстоятельством! Я ухожу.

— Куда вы, мэтр?

— К этой даме, в Аньер… Думаю, что она уже вернулась, а если не вернулась, я ее дождусь. У меня есть чем заняться.

Он показал на книгу, которую держал в руке. Взглянув на обложку, студентка удивленно спросила:

— Вы стали читать романы, мэтр?

— Почему бы и нет? Никогда не поздно начать. Вас ничем не удивила эта обложка?

— Нет. Название? «Одинокий» — как-то грустно звучит.

Вдруг глаза Даниель округлились.

— Ах да! Имя автора?

— Да, он! Видите ли, внучка, я убежден, что в этих трехстах страницах — ключ к процессу. До скорого свидания! Самое главное — не уходите отсюда. Кто знает?

Вдруг появится еще кто-нибудь из возможных свидетелей.

Он вернулся только в полночь со словами:

— Я вымотался, но доволен. Не осталось ли там кофе?

— Я вам приготовила, мэтр.

— Вы мой добрый ангел, Даниель. А сейчас быстро возвращайтесь к себе — пора спать.

— Но ангелы не спят, мэтр.

— Я в этом не так твердо уверен, как вы. Мой ангел-хранитель на ногах не стоит от усталости.

— Вы встречались с дамой?

— Да, я ее видел, — кратко ответил Виктор Дельо. — Спокойной ночи, внучка. Возвращайтесь сюда на дежурство завтра утром в половине девятого.

Оставшись один, он облачился в старый халат, надел тапки и погрузился в кресло, чтобы насладиться третьей сигарой из тех, что дал ему шеф адвокатов. Затем он стал читать «Одинокого». Он даже перечитал несколько страниц, где автор описывал состояние своего героя, как и он, слепоглухонемого, до того момента, когда тот наконец вошел в прямой контакт с окружающим миром:

«Он был тот, — читал Виктор Дельо, — кто никогда не видел, не говорил, не слышал, кто ничего не знает, не выражает, кто живет, окруженный непроницаемыми тишиной и мраком, даже не отдавая себе отчета в том, что такое жизнь; кто связан с внешним миром — который из глубины своей бездны он не может и не пытается даже представить — только осязанием, вкусом и обонянием. Он из отбросов человечества и последняя степень человеческого отчаяния. Сидя у открытого окна, позволявшего испытывать одно из редких доступных ему ощущений — тепла и холода, — он заключал в себе бесполезную и враждебную силу, которая в любую минуту могла оглушить его сначала неясным, а потом все более отчетливым чувством своей беспомощности.

…Страх в нем чередуется с отупением, когда его ведут и он не знает куда, ему кажется, что его бросят, забудут и никто никогда не вернется за ним. Неважно, что он из буржуазной, живущей в достатке семьи. Он будет всегда беден, и единственным его богатством останется тело, которое ведут, останавливают, укладывают, одевают, раздевают, поднимают, усаживают… Кто все это делает? Другие, подобные ему, хотя более подвижные и решительные? Или, может, существа высшего порядка? Учителя, доступные для осязания, о присутствии которых догадываешься?..

…Зарождающаяся и уже изнуренная чрезмерным усилием мысль не движется дальше у этого слепоглухонемого, который бьется во мраке своей ночи, как глубоководная морская рыба, осужденная жить и лениво сновать в самых темных глубинах в придонной грязи среди водорослей. Иногда крайним и бесполезным усилием плавников она пытается подняться вверх, но отказывается от тщетной попытки и с тяжелым, грустным смирением камнем падает в мрачное отчаяние своих лабиринтов.

…Но вот однажды, в какой-то миг, который сохранится как прекраснейшее из воспоминаний, он, полумертвая и полуживая вещь, замечает, что прикосновение к одному из таинственных существ, которые его перемещают в пространстве, приобретает особое значение, кажется, что вместе с ним появляются воля, желания, мысль, попытка выразить себя, обозначить что-то… оно само становится знаком чего-то, перестает наконец быть случайным прикосновением, чтобы стать выражением терпеливо и упорно работающего сознания!

И вот он уже весь настороже, потерявшийся, возбужденный от любопытства, дрожащий, страдающий, во власти невыразимой тоски. Он инстинктивно напрягает все свои оцепеневшие способности, прилагает все свое рвение, чтобы полностью уловить смысл того нового знака, который передал ему некто, кто царапается в дверь его тюрьмы. Он еще не знает, чего от него хотят, но в глубине своего одиночества он догадался, что чего-то хотят. Есть кто-то, кто только что, прикоснувшись к нему, толкнул дверь, вошел, ворвался в его почти неорганическую до сих пор жизнь. Отныне между двумя существами есть связь — между узником, желающим освободиться, и его освободителем, который уже расшатывает стены его тюрьмы…»

Подобные страницы озадачивали адвоката: только исключительному человеку может быть свойственна такая острота мысли. Поскольку Вотье с таким чувством описал самый первый контакт слепоглухонемого с человеком, который вывел его из окружавшей его ночи, он сам, должно быть, пережил этот нечеловеческий момент. Кто был этот человек? Мужчина или женщина? Виктор Дельо подумал, что это мог быть тот самый гениальный воспитатель, принадлежащий к братству Святого Гавриила, на протяжении многих лет воспитывавший Вотье в Санаке, о котором ему говорил директор института глухонемых. Адвокат, следовательно, поступил правильно, написав накануне Ивону Роделеку. С нетерпением ждал он от него ответа.

На другое утро служанка снова застала Дельо дремавшим в кресле. Она задумалась над тем, какие перемены могли произойти в его жизни за последние двое суток. Пока она думала об этом, адвокат еще сонным голосом спросил:

— Который час, Луиза?

— Восемь, мсье…

— Я отказываюсь просить вас называть меня «мэтр», дорогая моя. У вас это не получится…

— Вам письмо. Мне его передала консьержка.

Адвокат улыбался, читая письмо: кажется, этот доктор Дерво — человек любезный и уж во всяком случае вежливый. Ответил сразу же. Единственное неудобство заключается в том, что надо будет ехать в Лимож, чтобы поговорить с ним. Ну что ж, это необходимые издержки профессии.

В девять часов Дельо вместе с директором института глухонемых был во «временном жилище» своего клиента — так он называл тюремную камеру. Тот же самый надзиратель проводил их в шестьсот двадцать второй номер, но на этот раз воздержался от каких бы то ни было вопросов. В тот момент, когда он открывал дверь, адвокат ему сказал:

— Я прочел роман вашего странного подопечного. Он любопытен и хорошо написан. Кстати, он получил вчера посылку?

— Да, мэтр.

— Ну вот, видите… Он хоть оценил ее?

— Он с жадностью съел вареные яйца и шоколад.

Дельо обернулся к директору института.

— Мы делаем успехи. Может быть, я нашел способ его приручить? Совсем простой способ! Почему мои предшественники его не использовали? Теперь нужно совсем немного, чтобы между ним и мной, его защитником, установились необходимые доверительные отношения. Именно поэтому мне нужен был опытный переводчик. Давайте условимся, что мы не выйдем сегодня из этой камеры до тех пор, пока я его не завоюю! Ну что ж, дорогой Вотье, кто кого?

Как только тяжелая дверь открылась, узник, сидевший на кровати, отступил к стене.

— Надо же, — воскликнул Дельо, — он мне кажется еще более громадным, чем вчера! И так же топчется, как медведь. Но в сущности, почему он так вздыбился? Он не мог слышать, как мы вошли?

— Повторяю вам, мэтр, — сказал надзиратель, — что он догадывается о малейшем присутствии — нюхом…

— Вы произнесли, мой друг, самую умную фразу за время нашего знакомства. Наблюдение точное: он чувствует нас по запаху. Он так чувствует всех. Ну, дорогой переводчик, что вы думаете о моем клиенте?

Директор института стоял как вкопанный на пороге и не сразу ответил:

— Это личность, внушающая беспокойство.

— Другое точное наблюдение, — отметил Виктор Дельо. — Я даже в главном дополню вашу мысль, дорогой друг: вы задаетесь вопросом — возможно ли, чтобы под таким обличьем скрывался организованный ум? И между тем вы читали его книгу. Странный, в самом деле, автор!

Адвокат приблизился к колоссу и, даже не оборачиваясь, сказал надзирателю:

— Видите, я вчера поступил правильно, когда дал ему возможность запомнить мой запах, прежде чем выйти из камеры. Теперь он уже спокоен: он знает меня. Даже забавно и довольно странно думать, что ему было достаточно меня однажды «понюхать», чтобы потом узнать! Это не означает, что мы уже друзья. Скажем, мы еще только присматриваемся друг к другу. Между тем здесь есть некто, кто смущает его. Это вы, дорогой переводчик! Он чувствует новый — третий запах. Мой и надзирателя ему уже знаком. Нужно, чтобы он к вам привык тоже, но сейчас, поскольку я не вполне доверяю его реакциям и не хотел бы такой же неожиданной встречи для вас, какую он устроил мне вчера, я попытаюсь преодолеть отчуждение небольшой любезностью.

Говоря это, Виктор Дельо вложил пачку сигарет в правую руку Вотье. Не колеблясь, слепоглухонемой достал левой рукой из пачки сигарету и поднес ее к губам. Адвокат чиркнул старой зажигалкой. Выходящие из ноздрей густые клубы дыма доказывали, что Вотье оценил проявленное внимание.

— Он курит, — сказал адвокат. — Это свидетельствует о том, что перед нами цивилизованное «животное».

И по всему видно, что он это любит, чертов сын! Что же, никто до сих пор не предложил ему сигарету?

— Никому не пришло в голову, — сказал надзиратель. — Что же вы хотите? Как узнаешь, что он любит, чего он хочет? Он только ворчит!

— Заметьте, мой друг, что сейчас он курит без всякого ворчания. И давайте побыстрее воспользуемся этим блаженным состоянием и попробуем его допросить. Слушайте, он, кажется, сегодня побрит?

— Он брился сегодня утром, — подтвердил надзиратель.

— Сам?

— Да. Он ловко работает руками.

— Да, я это вчера заметил, — поморщившись, сказал адвокат. — Мой дорогой переводчик, я думаю, вы можете теперь без опасений приблизиться к нему: у него было достаточно времени освоиться с вашим запахом.

Переводчик не выглядел столь уверенным.

— Не бойтесь! В сущности, он славный парень. Почти доступный для общения: свежевыбритый, с сигаретой. Скоро мы сделаем из него ягненка. Уступаю вам слово. Хотелось бы, чтобы для начала вы дали ему понять, что я — новый его защитник, а вы только переводчик. Объясните ему также, что я — его лучший друг, пусть он не сомневается, и что я буду продолжать следить за тем, чтобы его кормили и снабжали сигаретами.

Переводчик стал осторожно трогать пальцами фаланги слепоглухонемого. Тот не противился, но лицо его оставалось непроницаемым.

— Что он говорит? — с беспокойством спросил адвокат.

— Он не отвечает.

— Неважно. Главное — он понял, кто я. Скажите ему, что мне очень понравился его роман «Одинокий».

Переводчик снова пробежал по фалангам пальцами. Лицо Жака Вотье просветлело.

— Так, так! — воскликнул Дельо. — Мы нащупали чувствительную струнку — авторское самолюбие. Скажите, что я добьюсь разрешения, чтобы ему выдали все необходимое для письма по Брайлю, и, воспользовавшись своим вынужденным одиночеством, он сможет набросать замысел своего нового романа. Дайте ему понять, что его впечатления от пребывания в камере могли бы очень заинтересовать публику.

Переводчик приступил к делу. Когда его проворные пальцы остановились, пальцы Вотье забегали по фалангам его молчаливого собеседника.

— Наконец-то он отвечает! — воскликнул адвокат. — Что он говорит?

— Что он благодарит вас, но это бесполезно — он никогда не будет больше писать.

— Терпеть не могу безответственных заявлений! Скажите ему, что, по моему мнению, он хорошо сделал, что убил американца.

— Вы думаете, я могу ему это сказать? — не скрывая удивления, спросил переводчик.

— Вы должны это сделать! Разумеется, то, что я говорю сейчас, — не слишком обычно, но необходимо, чтобы мой клиент уверовал в абсолютную поддержку своего защитника, иначе между нами не могут установиться доверительные отношения.

Переводчик передал то, о чем просил защитник, и Дельо показалось, что на неподвижном лице мелькнула тень удивления.

— Добавьте, — поспешно сказал адвокат, — поскольку он действовал правильно, то, следовательно, не виновен, и задайте ему пять вопросов. Во-первых, почему он признает себя виновным?

— Он не отвечает, — сказал переводчик.

— Второй вопрос: почему он до сих пор не хотел, чтобы его защищали?

— Не отвечает.

— Третий вопрос: хотел бы он встретиться с матерью?

— Нет.

— Определенный ответ. Четвертый вопрос: хотел бы он встретиться с женой?

— Нет.

— Очень интересно, — пробормотал адвокат. — Пятый и последний вопрос: хочет ли он, чтобы я ему устроил здесь свидание с Ивоном Роделеком?

— Не отвечает.

— Он не отвечает, но и не говорит: нет! Остановимся на этом, мой дорогой директор: я знаю уже достаточно. Еще раз простите, что злоупотребил вашим ценным временем. Прежде чем уйти, я хотел бы, чтобы вы объяснили моему клиенту, что мне совершенно необходимо пожать ему руку — это единственный для меня способ выразить ему не только мою симпатию, но и привязанность.

В то время как переводчик передавал смысл фразы слепоглухонемому, Дельо протянул руку. Но Вотье с застывшими руками не шелохнулся.

Когда оба посетителя вышли на улицу, адвокат спросил:

— Скажите искренне, что вы думаете о моем клиенте?

— То же, что и вы, дорогой мэтр. Вы правы: это умный и хитрый парень, который говорит только тогда, когда захочет, и умеет использовать свою внешность, чтобы обмануть собеседника.

— Да, я тоже так думаю. Ах, дорогой мсье, я прихожу к убеждению, что умных людей защищать иногда труднее, чем дураков.

Виктор Дельо сразу вернулся домой, где Даниель с нетерпением ждала его, чтобы передать письмо. По штемпелю было видно, что оно из Санака. Пробежав его глазами, адвокат заявил:

— Я уезжаю. Времени в обрез, чтобы успеть на дневной экспресс, который прибывает в Лимож в семь вечера… Там мне надо кое-кого увидеть. Затем, я надеюсь, с утренней почтой будет еще корреспонденция — перед восходом солнца… Если оно взойдет! И даже если бы оно не взошло, в этом темном деле я все равно пойду до конца. Разумеется, пока я не вернусь, вы будете дежурить здесь.

— Когда вы вернетесь, мэтр?

— Не знаю. Посчитаем: из пяти человек, которым мы писали, я виделся пока с одним — с матерью. Сегодня вечером в Лиможе встречусь еще с одним — с доктором. Завтра еще с двумя. Остается последняя встреча — с женой. Это будет самое трудное. Получит ли она мое письмо? А если получит, то ответит ли? Загадка! Несмотря ни на что, я сильно на это надеюсь. Немного здравого смысла — и самые запутанные дела проясняются. Жаль, что у вас уже много сделано по диссертации, а то я предложил бы вам отличную тему: «Может ли защитник морально оправдать убийство?» Подумайте над этим во всяком случае. И если вам это улыбается, можно все начать сначала. Вы не будете исключением: у меня такое ощущение, что я в свои шестьдесят восемь лет заново начинаю карьеру. До свидания, внучка.

Его не было четыре дня. Даниель была сильно обеспокоена, когда раздался характерный звонок. Было десять часов вечера.

— Наконец, мэтр! Прибыли!

— Добрый вечер, внучка. Не осталось ли чего-нибудь поесть? Проголодался как волк. Желудок уже не может приспособиться к сомнительной роскоши вагонно-ресторанной пищи.

— Все есть, мэтр. Вы, наверно, устали?

— Меньше, чем можно подумать. Давайте поболтаем с вами, пока я ем, а потом вы отправитесь домой.

Он занялся едой. Девушка не осмелилась его отвлекать. Он заговорил первым, разрезая грушу:

— Вижу, что вы умираете от любопытства. Хотите знать, чем я занимался. И поскольку вы меня ни о чем не спрашиваете, я вам сейчас расскажу. Я был свидетелем некоторых экспериментов.

— Экспериментов?

— Над человеческими существами, рожденными с отсутствием зрения, слуха, речи.

— И они живут?

— Лучше, чем вы предполагаете.

Он продолжал отрезать кусочки от груши, наблюдая за молодой помощницей, которая казалась ему озабоченной.

— Что с вами? — спросил он. — Вас что-то беспокоит?

— Я даже не хотела говорить вам об этом, мэтр, потому что вы слишком сейчас заняты. Но дело в том, что во время вашего отсутствия каждый вечер в одиннадцать часов были странные звонки. Женский голос, один и тот же, спрашивал вас. Когда я говорила, что вас нет, сразу же вешали трубку.

— Это все?

— Да, мэтр.

— Мало! Если бы у меня была сумасшедшая любовница, я мог бы думать, что это она, но у меня ее нет. Теперь, внучка, возвращайтесь к себе. На завтра я отпускаю вас. Зайдите на всякий случай послезавтра. Спокойной ночи.

Оставшись один, Дельо облачился в халат и на этот раз устроился не в кресле, а за столом — стал просматривать пачку брошюр с грифом на обложке: «Региональный институт слепоглухонемых, Санак»., которые он привез из поездки. Телефонный звонок оторвал его от чтения.

— Алло? Да, я у телефона, мадам. С кем имею честь? А, прекрасно! Мое письмо нашло вас? Это доказывает, что не так уж невозможно вас разыскать, как утверждали мои предшественники. Я очень хотел бы встретиться с вами, мадам Вотье. Вы одна можете пролить свет на это тяжкое дело. Умоляю, мадам! Речь идет о вашем муже, о человеке, имя которого вы носите. Вы сами должны быть в этом заинтересованы. Причины вашего исчезновения и молчания истолковываются дурно. Я знаю: во всей этой драме вы ни при чем. Поэтому мне нужна ваша помощь. Это придало бы еще большую цену вашим свидетельским показаниям. Я к вашим услугам. В день и час, которые вы захотите назначить. Вы не хотели бы прийти ко мне? Очень хорошо понимаю. Может быть, вы хотите, чтобы я пришел к вам? Тоже нет? Вы предпочитаете сохранить инкогнито? Тоже допускаю. Где же мы тогда увидимся? В саду Багатель? Прекрасное место, скорее предназначенное для влюбленных. Хорошая мысль: в это время года там мало народу. Обещаю вам, что буду один, — профессиональная тайна. Завтра утром? Можете в десять часов? В аллее розария? На вас будет темно-синий костюм с серым шарфом? Меня вы легко узнаете: я стар и очень близорук, всегда в черном! Мое почтение, мадам.

Виктор Дельо снова погрузился в чтение. Лицо его не выражало ни малейшего чувства удовлетворения.

Он пришел на свидание в точно назначенное время. Женщина в темно-синем костюме с серым шарфом уже прогуливалась в аллее розария. В этот утренний час сад Багатель был пустынным. Адвокат, направляясь к незнакомке, поправил пенсне: ему хотелось получить о ней общее цельное впечатление. Оно оказалось в точности таким, какого он ожидал. Соланж Вотье являла собой поразительный контраст своему мужу: блондинка, в то время как он был брюнетом, стройная, почти болезненная по виду, но идеально красивая. Легкое, воздушное существо, словно порожденное мечтательным воображением или явившееся из романтической легенды с берегов Рейна. Она была небольшого роста, но так же пропорционально сложена, как ее муж. Словом, это было совершенно восхитительное создание.

— Извините, мадам, что заставил вас ждать, — сказал адвокат, снимая шляпу.

— Это не имеет никакого значения, — ответила молодая женщина со странной грустной улыбкой, которая поразила ее собеседника. — Я вас слушаю.

— Постараюсь быть кратким, мадам. В двух словах — вы мне нужны! И когда я говорю «мне», можете считать, что «нам» — вашему мужу и мне.

— Вы в этом уверены, мэтр? — ответила она с сомнением. — После преступления Жак сделал все, чтобы избежать встречи со мной. Я старалась увидеться с ним в тюрьме, но он всегда отказывался. Кажется, он сознательно избегает меня. Почему?

— Пока я еще не могу ничего объяснить, мадам. Я пытаюсь разобраться, сомневаюсь… Единственное, что я точно знаю, потому что чувствую это, — вы можете, вы должны мне помочь!

— Я тоже хочу этого, мэтр!

— Тогда почему, мадам, вы не захотели оказать эту услугу моим предшественникам?

— Я не доверяла им. Они смотрели на моего мужа только как на средство для того, чтобы утвердить себя в общественном мнении. Уже одно то, что эти так называемые защитники были убеждены в виновности Жака, в то время как я-то знаю, что Жак не убивал!

— Какие основания у вас утверждать это, мадам?

— Интимное, глубоко личное чувство. Жак не способен убить! И у меня больше оснований, чем у кого бы то ни было, утверждать это, потому что никто не знает его лучше меня.

— Не сомневаюсь в этом, мадам. Именно поэтому вы можете очень мне помочь.

— Нет, мэтр! Я могла бы быть вам сколько-нибудь полезной, если бы Жак хотел, чтобы его защищали. Но он не хочет. Он хочет, чтобы его осудили. Я знаю это, знаю! Ни вам и никому в мире не удастся проникнуть в его тайну, если даже мне это не удалось на теплоходе во время допросов сразу после преступления.

— Как бы это ни противоречило моим первоначальным выводам, должен вам признаться, мадам: я убежден, как и мои предшественники, что ваш муж — единственный убийца молодого американца. Уйма доказательств в подтверждение этому: отпечатки пальцев, собственные признания…

— Но почему всем вам хочется, чтобы он убил человека, которого не знал, о существовании которого даже не подозревал?

— Вы одна, мадам, в состоянии помочь мне ответить на это «почему». У меня есть все основания думать: мотивы этого преступления настолько серьезны — впрочем, я вчера через переводчика уже дал знать об этом вашему мужу, — что для меня не составит труда его оправдать.

Молодая женщина, прежде чем ответить, посмотрела на адвоката долгим взглядом.

— У Жака не было никакой разумной причины совершить это преступление…

— Хорошо, что эти слова, мадам, вы произнесли только предо мной, защитником вашего мужа и, следовательно, вашим другом. Если бы вы стали упорствовать и повторили бы их на процессе, где я твердо намерен заявить о вас как о свидетеле защиты, были бы основания опасаться, что они повлияют на обвинительный приговор Вотье. Думаю, мадам, что нам следовало бы встретиться еще раз у меня, чтобы поговорить обо всем этом обстоятельно. Будем считать, что эта встреча на свежем воздухе была только началом знакомства. Я согласен на любое время… надо спешить!

— Позвольте мне подумать. Я позвоню вам вечером около одиннадцати.

— Как вам угодно. Но прежде чем расстаться, мне хотелось бы, мадам, задать вам еще один, последний и пустячный вопрос.

— Слушаю вас.

— Вы только что сказали мне, что ваш муж упорно отказывался увидеться с вами с момента преступления: это в точности совпадает с теми сведениями, которые у меня уже есть. Вы утверждали также, что вы сделали невозможное, чтобы встретиться с ним против его воли: соглашаюсь верить этому, хотя, по моим сведениям, все было наоборот. Некоторые утверждали даже, что вы скрывались… Признайтесь, что ваше поведение в отношении защитников до сих пор подтверждает это предположение. Это дает мне право спросить вас: «Мадам Вотье, хотите ли вы помочь мне спасти вашего мужа, обвиняемого в убийстве, да или нет?»

Неуверенный взгляд голубых глаз молодой женщины еще раз скользнул по лицу собеседника. Губы ее задрожали, но она не произнесла ни звука. Вдруг, резко отвернувшись, с глазами, полными слез, она почти побежала по аллее розария. Ошеломленный, старый адвокат смотрел вслед быстро удалявшемуся хрупкому силуэту, но не сделал никакой попытки догнать мадам Вотье. Не бросаются вслед за истиной, которая убегает. Он снял пенсне, протер стекла клетчатым носовым платком и направился к выходу из сада. «Вот, — говорил он себе, — самая странная чета, которую только можно себе представить… Красавица и Зверь… Красавица, должно быть, злая. Зверь, несомненно, — добрый… Но какая между ними тайна, чтобы ни тот, ни другая не хотели друг с другом встретиться?»

Спустя неделю после того, как защиту Жака Вотье шеф адвокатов поручил Виктору Дельо, этот последний снова появился во Дворце правосудия.

— Ну, — спросил Мюнье, принимая его в своем кабинете, — насколько продвинулось твое дело?

— Я почти готов, — ответил Дельо небрежным тоном, который удивил друга его молодых лет.

— Браво! Но ты, наверно, пришел просить отсрочки?

— Нет. Я буду готов к первому слушанию — к двадцатому ноября.

— В добрый час. Тебе удалось распутать дело так быстро? И что ты думаешь о своем клиенте?

— Позволь мне не отвечать тебе.

— Как тебе угодно! В общем, ты доволен? Ты не сердишься на меня за это поручение?

— Я поблагодарю тебя позже. Сейчас я хотел бы встретиться со своим противником.

— Вуареном? Ты его знаешь?

— Мне известна его репутация.

— Ты будешь иметь дело с сильным противником. Это посольский адвокат. Он почти всегда защищает американских подданных, особенно убитых у нас. Он должен быть сейчас во Дворце, я попрошу его пригласить.

Пока шеф адвокатов отдавал распоряжение курьеру, Дельо сказал ему:

— В сущности, ты оказываешь мне услугу. Я спрашивал себя, захочет ли знаменитый собрат унизиться до знакомства с такой мелкой сошкой, как я.

— Вуарен любезный человек, несмотря на немного высокомерный вид. Хотя он тебя никогда не видел, я уверен, что он с уважением относится к собрату, взвалившему на себя тяжелое бремя защиты Вотье. Ваши профессиональные отношения могут быть только превосходными. Впрочем, вот и он. Входите, дорогой друг! Вот ваш противник в деле Вотье, мой добрый старый товарищ Дельо.

Рукопожатие, которым обменялись два адвоката, было вялым. Мэтры Вуарен и Дельо были совсем непохожи друг на друга. Внешне Вуарен выглядел хорошо: он был на двадцать лет моложе противника, выражался не без изящества и, кажется, любил слушать только себя самого. Внутренне они отличались еще больше: Виктор Дельо думал о своих клиентах, Андре Вуарен думал прежде всего о себе. С этой первой встречи защитник гражданской стороны пожелал установить дистанцию:

— Кажется, дорогой собрат, вы впервые выступаете в суде присяжных?

— Это действительно так, и поэтому я не очень в себе уверен.

— Как я вас понимаю! Войти в новую роль всегда трудно. Сам я предпочитаю передавать дела по уголовному суду своим сотрудникам.

Старый адвокат не повел бровью и с любезным видом сказал:

— Поскольку мне повезло, дорогой собрат, встретиться с вами в кабинете шефа адвокатов, могу я спросить, сколько вы предполагаете вызвать свидетелей?

— Добрую дюжину. А вы?

— Наполовину меньше.

— Это меня не удивляет. От ваших предшественников я знаю о трудностях, с которыми им пришлось столкнуться.

— Они неглубоко копали, — улыбаясь, сказал Дельо. — Мы увидимся с вами, дорогой собрат, на первом слушании.

Как только Виктор Дельо вышел, элегантный Вуарен доверительно сказал шефу адвокатов:

— Странный малый. Откуда он взялся? Из провинции?

— Ошибаетесь, мой дорогой. Очень скоро Дельо будет старейшиной гильдии адвокатов Парижа.

— Верится с трудом! Можно узнать, дорогой шеф, почему вы поручили это дело ему?

— По трем причинам. Во-первых, никто не захотел брать на себя защиту. Во-вторых, мне казалось справедливым поручить такому человеку, как Дельо, дело, благодаря которому его наконец признали хотя бы коллеги, решительно не желающие его замечать. В-третьих, я считаю, что ваш противник талантлив.

— В самом деле? — скептически спросил Вуарен.

— В нем нет внешнего блеска, но зато у него есть качество, которое становится все более и более редким: он любит свое дело.

До сих пор будущему адвокату Даниель Жени не удавалось присутствовать на суде присяжных, потому что места, зарезервированные для членов коллегии адвокатов, распределялись среди тех, кто на виду. Но сегодня, 20 ноября, в день открытия процесса Вотье, девушка могла быть довольна. Сидя на скамье, предназначенной для защиты (Дельо представил ее во Дворце как «лучшую свою сотрудницу»), она с любопытством разглядывала зал и собравшихся в нем людей. В тоге и лихо посаженной на черные кудри адвокатской шапочке она чувствовала себя в своей стихии. Первым, кого встретил ее любопытный взгляд, был, конечно, ее ближайший сосед: добрый, замечательный Виктор Дельо. Казалось, большие эти события никак не повлияли на его внешний вид: та же порыжевшая тога, болтающееся на большом носу пенсне, пышные усы. Старого адвоката нимало не заботили устремленные на него взгляды пятисот пар глаз, выражавших одновременно сочувствие и удивление. Каждый задавался вопросом: откуда мог взяться этот ископаемый чудак и каким образом он надеется с честью выйти из весьма деликатного положения?

Виктор Дельо в это время с сосредоточенным вниманием вслушивался в тихий голос своего соседа слева — директора института с улицы Сен-Жак. Этот последний тоже страстно увлекся делом. Он предложил свои услуги в качестве основного переводчика между обвиняемым и судом на все время процесса, и они были приняты. Уже много раз в течение трех недель, предшествовавших процессу, этот благородный человек сопровождал Виктора Дельо в тюрьму, и благодаря высокому профессионализму ему удалось получить от обвиняемого некоторые важные показания. Жак Вотье в конце концов привык к этому переводчику, и для успешного хода процесса его выбор был со всех точек зрения «оправданным.

Быстро оглядев публику, состоявшую в основном из элегантных и праздных женщин, Даниель остановилась на противнике — на мэтре Вуарене. У него была — почему бы это и не признать — представительная внешность, он выглядел совсем иначе, нежели скромный и незаметный Дельо. Вместе с ним был внушительный штаб сотрудников, включавший даже одного известного адвоката. В отличие от Виктора Дельо мэтр Вуарен снисходительно разглядывал публику, уже предвкушая эффект от своих ораторских приемов, которые обеспечивали этому самодовольному человеку томные взгляды его привычных почитательниц.

Чувствовалось, что и на этот раз известный адвокат рассчитывает на победу. Эта его уверенность смущала Даниель, и она с еще большей отчетливостью представляла глубину пропасти, на краю которой был ее старый друг. Действительно, этот Вуарен был всем хорош, кроме разве того, что симпатичным он не был.

Наконец ввели обвиняемого, и на нем остановился ищущий взгляд девушки. Она его еще никогда не видела, а описания Дельо были беглыми и неопределенными. Для тонкой, чувствительной Даниель это был нервный шок, у нее перехватило дыхание. Никогда она не могла бы вообразить себе, что может быть на земле подобное существо, к тому же принадлежащее к человеческому роду. Всклокоченные волосы, животное лицо, бульдожья челюсть, чудовищная, тяжело посаженная голова на огромном теле… Его ввели два жандарма, казавшиеся хрупкими рядом с таким гигантом. В себе самой девушка ощутила попятное движение мысли: клиент Виктора Дельо не мог быть тем несчастным существом, о котором адвокат говорил ей с таким сочувствием. Достаточно было только взглянуть на него, чтобы почувствовать в нем зверя, законченного зверя, встречающегося очень редко.

Даниель была в ужасе. Она страдала от мысли, что ее старый друг взялся защищать подобное существо. Взгляд ее переместился на группу присяжных, в молчаливом ожидании рассматривавших странного обвиняемого, окаменелое лицо которого не выражало никакого чувства. Этот Жак Вотье, замурованный в себе самом тройным недугом, отдавал ли он себе отчет в том, какая здесь сейчас должна разыграться трагедия, жертвой которой должен стать он сам? Появление этого неподвижного слепоглухонемого вызвало в зале не поддающееся описанию тревожное чувство.

Вошли судьи, и их появление на короткое время отвлекло девушку от грустных размышлений. При появлении председателя Легри с заседателями зал встал. В качестве прокурора выступал генеральный адвокат Бертье — человек, которого Виктор Дельо боялся неизмеримо больше, чем Вуарена. Недавно произведенный в это высокое звание, генеральный адвокат, кажется, считал делом чести добиваться высшей меры наказания для всех обвиняемых, которые ему попадались. Для Дельо этот Бертье был чудовищем, снедаемым жаждой того, что он высокопарно называл «справедливостью». Защите предстояло столкнуться с изворотливым, ловким противником, красноречие которого действовало на присяжных.

Секретарь суда монотонным голосом прочитал обвинительное заключение. В нем не было ничего нового: оно содержало в себе обобщенное изложение в юридических терминах тех фактов, которые были уже всем известны из газет. После чтения обвинительного заключения начался допрос с целью установления личности подсудимого — переводчик передавал вопросы председателя Легри с помощью дактилологического алфавита, прикасаясь к фалангам пальцев Вотье. Чтобы исключить малейшую ошибку при переводе, суд разрешил обвиняемому пользоваться точечным алфавитом Брайля. Как только тот заканчивал выдавливать буквы на перфорированной бумаге, другой переводчик устно пересказывал его ответы суду и присяжным. Хотя такой способ занимал много времени, он был выбран как самый надежный и единственный, который исключал искажение в вопросах и ответах.

Этот допрос мог бы показаться публике довольно скучным, если бы работа переводчиков не вызывала самый живой интерес.

— Ваше имя?

— Жак Вотье.

— Время и место рождения?

— Пятого марта тысяча девятьсот двадцать третьего года, улица Кардине, Париж.

— Имя вашего отца?

— Поль Вотье, скончался двадцать третьего сентября тысяча девятьсот сорок первого года.

— Имя вашей матери?

— Симона Вотье, урожденная Арну.

— У вас есть братья и сестры?

— Одна сестра, Режина.

Присяжные узнали таким образом, что Жак Вотье, родившийся с тройным недугом в Париже, на улице Кардине, в квартире родителей, провел первые десять лет жизни в кругу семьи, специально порученный заботам совсем юной бонны (она была всего на три года старше его) Соланж Дюваль, мать которой, Мелани, также была в услужении у Вотье. Юная Соланж занималась в доме только несчастным, состояние которого требовало постоянного постороннего присутствия. Отчаявшись дать ему воспитание, родители — состоятельные коммерсанты — стали обращаться в различные специализированные институты, чтобы выяснить, не могут ли те принять несчастного ребенка. В конце концов Региональный институт в Санаке, основанный братством Святого Гавриила, где при воспитании нескольких подобных детей были достигнуты превосходные результаты, согласился принять ребенка у семьи Вотье. Сам руководитель института, брат Ивон Роделек, прибыл за ним в Париж на улицу Кардине. Следующие двенадцать лет Жак Вотье прожил в Санаке, где он, обладая живым умом, быстро прогрессировал в развитии.

Дважды с блеском выдержав экзамен на бакалавра — в восемнадцать и девятнадцать лет, — он по совету Ивона Роделека, почувствовавшего в нем склонность к литературе, начал писать роман «Одинокий», который спустя три года был опубликован и произвел сенсацию. Молодому начинающему писателю помогала бывшая юная бонна, Соланж Дюваль, которая благодаря заботам Ивона Роделека также получила приличное образование. Соланж Дюваль освоила шесть различных знаковых систем, необходимых ей в общении со слепоглухонемым: язык мимики, дактилологию, алфавит Брайля, типографический алфавит Баллю, английское письмо и даже устную речь по методике для глухонемых, которой пользуются довольно редко.

Спустя полгода после появления «Одинокого» Соланж Дюваль в Санаке вышла за Жака Вотье замуж. Обвиняемому было в ту пору двадцать три года, а его жене двадцать шесть Вскоре молодая чета собралась в Соединенные Штаты. Приглашенный американской ассоциацией, Жак Вотье в течение пяти лет в большим успехом выступал с лекциями перед широкой американской публикой, рассказывая о замечательных успехах, достигнутых французами в обучении слепоглухонемых от рождения. Все это время Соланж Вотье была помощницей и переводчицей своего мужа. Драма на борту «Грасса» произошла при возвращении из этого путешествия.

Председатель произнес ритуальную фразу: — Введите первого свидетеля обвинения…

Это был высокий и стройный молодой блондин, скромно одетый, с открытым приятным лицом: взгляд присутствующих отдыхал на нем после тяжкого впечатления от созерцания подсудимого. Даниель не особенно хотелось признаваться себе в этом, но свидетель, о котором она ничего не знала, ей понравился. И поскольку он ей нравился — а под строгой тогой у нее билось девичье сердце, готовое растаять от первого солнечного луча, — можно было считать, что он нравился многим женщинам.

— Ваше имя?

— Анри Тераль. — Голос был немного смущенным.

— Время и место рождения?

— Десятого июля тысяча девятьсот пятнадцатого года, Париж.

— Национальность?

— Француз.

— Ваша профессия?

— Стюард на теплоходе «Грасс» Генеральной трансатлантической компании.

— Поклянитесь говорить правду, только правду, всю правду. Поднимите правую руку. Скажите: «Клянусь…»

— Клянусь!

— Мсье Тераль, среди кают класса «люкс», обслуживаемых вами на борту «Грасса», была каюта, которую занимал Джон Белл. Могли бы вы сказать суду, каким образом вы оказались первым, обнаружившим преступление, совершенное днем пятого мая?

— Господин председатель, пятого мая после обеда я проверял каюты в то время, когда отдыхающих пассажиров обычно не беспокоят. Делал я это по приказу комиссара Бертена. Всему персоналу он приказал разыскать исчезнувшего пассажира — мсье Вотье. Мы все знали, по крайней мере внешне, этого мсье Вотье, слепоглухонемого, который время от времени прогуливался под руку с женой по палубе и, следовательно, со своим тройным недугом не мог остаться незамеченным на теплоходе. Поэтому искать его было нетрудно. Заглянув в некоторые каюты класса «люкс» — ключи у меня всегда при себе — и извинившись за беспокойство перед пассажирами, большинство из которых разбудил, я был удивлен, когда увидел, что каюта, занятая при отправлении из Нью-Йорка американским пассажиром Джоном Беллом, была приоткрыта… Не без труда я толкнул дверь — казалось, что кто-то навалился на нее с внутренней стороны. Проникнув в каюту, я понял, почему дверь поддавалась с трудом: стоявший на коленях Джон Белл судорожно вцепился в дверную ручку. Мне не нужно было много времени, чтобы убедиться, что передо мной еще теплый труп…

— …Мсье Джон Белл, — продолжал стюард, — был только что убит. На этот счет не могло быть ни малейшего сомнения: вытекавшая из шеи струйка свернувшейся крови, замочив пижаму, растеклась по ковру.

— Господин председатель, — произнес Виктор Дельо со своей скамьи, — я хотел бы задать вопрос свидетелю… Скажите нам точно, мсье Тераль, где находился Жак Вотье, когда вы проникли в каюту.

— Мсье Вотье сидел на койке. Он казался ошеломленным и безразличным. Больше всего меня поразили его руки с растопыренными пальцами, которые он держал прямо перед собой и, казалось, с отвращением их рассматривал, хотя он и не мог их видеть… руки, залитые кровью.

— И из этого вы заключили, — продолжал Виктор Дельо, — что он убийца?

— Я вовсе ничего из этого не заключил, — спокойно ответил стюард. — Передо мной были два человека, один из которых был мертв, а другой — живой. Оба были в крови. Впрочем, кровь была всюду: на ковре, на одеяле и даже на подушке. Неописуемый беспорядок указывал на то, что была отчаянная борьба. Жертва, несомненно, сопротивлялась, но противник оказался намного сильнее. В этом каждый может убедиться сам, посмотрев на мсье Вотье.

— Как вы поступили дальше? — спросил председатель.

— Я бросился из каюты, чтобы позвать на помощь товарища. Я велел ему оставаться на всякий случай у входа в каюту, чтобы мсье Вотье из нее не вышел, а сам побежал за комиссаром Бертеном. Когда я с ним вернулся, мы, на этот раз втроем, вошли в каюту. Вотье не шелохнулся, он по-прежнему сидел на койке в оцепенении. Нам с товарищем оставалось только выполнять приказания мсье Бертена.

— Какие приказания?

— Приблизившись, соблюдая предосторожности, к Вотье, мы убедились, что он был без оружия. Рядом с трупом никакого оружия тоже не было. Это отметил комиссар Бертен. Я даже хорошо помню, что он сказал: «Странно! Судя по ранению, оно нанесено кинжалом. Где же он? У этого Вотье не спросишь, поскольку он не слышит и не может говорить. Ладно! Потом узнаем… Самое важное сейчас — обезопасить нас от этого парня, который, судя по всему, и есть преступник. В целях предосторожности его следует сейчас же поместить в корабельную тюрьму. Вот только как его туда отвести?» Против наших ожиданий, Вотье не оказал ни малейшего сопротивления. Можно было подумать, что сразу после преступления он смирился со своей участью и намеренно продолжал сидеть на койке убитого, чтобы никто не усомнился в его виновности. Затем мсье Бертен и я отвели его, как ребенка, в корабельную тюрьму, в то время как мой товарищ продолжал дежурить у входа в каюту. Я же остался караулить у железной двери камеры, пока кто-то из экипажа по приказу капитана не сменил меня через полчаса.

— Вы снова вернулись в каюту, в которой было совершено преступление?

— Да, но когда я подошел к двери, то увидел, что капитан, мсье Шардо, приказал ее опечатать. Комиссар Бертен тогда же запретил мне пользоваться моим ключом и входить в каюту, где ничего нельзя было трогать до прибытия в Гавр. Кроме того, капитан Шардо сказал оказавшимся поблизости стюардам и членам экипажа, что не следует преждевременно распространяться об этом среди пассажиров, которые и так все узнают.

— Суд благодарит вас, мсье Тераль. Вы свободны. Пригласите следующего свидетеля.

Свидетель явился в форме.

— Андре Бертен, первый корабельный комиссар теплохода «Грасс».

Рассказ комиссара Бертена в точности совпадал с тем, что говорил стюард.

— Господин комиссар, — сказал председатель, — предыдущий свидетель мсье Анри Тераль заявил, что вы, так же как и он, были удивлены, не найдя в каюте оружия, которым было совершено преступление.

— Да, господин председатель, и самое странное в этом деле то, что, несмотря на последующие поиски, это оружие так и не было найдено.

— В этом нет ничего удивительного, — перебил генеральный адвокат Бертье. — В дальнейшем ходе процесса для суда и присяжных прояснится характер этого оружия и то, каким простым образом, как свидетельствует сам преступник, он от него избавился.

— Господин комиссар, — снова заговорил председатель Легри, — скажите нам точно, что вы сделали после того, как заключили Жака Вотье в корабельную тюрьму?

— Позволю себе заметить суду, — сказал Виктор Дельо, — что защита выражает удивление по поводу немедленной и по крайней мере смелой инициативы комиссара Бертена, который заключил в тюрьму — и, следовательно, арестовал — моего клиента, хотя ничто не доказывало, что Джона Белла убил именно он.

— Как ничто? — задохнулся комиссар. — Ну и ну! Это уж слишком! Любой здравомыслящий человек поступил бы так же на моем месте. Не мог же я позволить свободно разгуливать по теплоходу человеку, которого я только что обнаружил сидящим с окровавленными руками рядом с еще теплым трупом!

— Я заявляю протест, — крикнул мэтр Вуарен, — против этого вторжения защиты! Комиссар Бертен вел себя именно так, как требовал от него долг. Впрочем, правильность такого поведения едва ли не через час была подтверждена собственными признаниями Вотье, который в присутствии многих свидетелей безоговорочно признался в том, что он — убийца.

— Инцидент исчерпан, — спокойно сказал председатель, — и вернемся к моему вопросу, на который вы так и не ответили, господин комиссар.

— Господин председатель, как только Вотье отвели в камеру, я направился к капитану, которого поставил в известность о том, что обнаружен труп. Капитан тотчас спустился в каюту, где было совершено преступление и где все было оставлено на своих местах, за исключением Вотье, которого мы вынуждены были увести. Тело жертвы оставалось в прежнем положении, пальцы по-прежнему сжимали дверную ручку. Капитана Шардо сопровождал бортовой врач Ланглуа, который произвел первоначальный медицинский осмотр. Тем временем по совету капитана, сопровождавшего меня до моего кабинета, и в его присутствии, я посчитал своим долгом поставить в известность о случившемся мадам Вотье. Когда я ей это рассказал, она упала в обморок. Придя в себя, мадам Вотье согласилась пойти с нами в камеру и быть переводчиком на предварительном допросе ее мужа. Должен подчеркнуть ради репутации Генеральной трансатлантической компании, что все было сделано с максимальной аккуратностью. К несчастью, мы были обязаны сообщить об убийстве французской полиции и просить ее подняться на борт теплохода по прибытии в Гавр. Пересылка такой телеграммы, хотя и шифрованной, не исключает чьей-то возможной нескромности. К вечеру следующего дня все пассажиры знали, что на борту было совершено преступление.

— Каким было поведение Жака Вотье во время первого допроса в корабельной тюрьме, в присутствии его жены? — задал вопрос председатель.

— Он казался спокойным. Единственный ответ, которого с помощью жены мы могли от него добиться, был: «Я убил этого человека. Я официально признаю это и ни о чем не жалею». Ответ, который сам Жак Вотье написал с помощью точечного алфавита Брайля и который был передан капитаном Шардо следователю по прибытии в Гавр.

— Документ, о котором идет речь, — уточнил генеральный адвокат Бертье, — находится в распоряжении суда.

— Хочу обратить внимание господ присяжных, — сказал мэтр Вуарен, — на основополагающую важность этого заявления, написанного рукой самого обвиняемого, в котором он признает, что убил Джона Белла.

— Свидетель может нам сказать, — спросил Виктор Дельо, — какой была реакция мадам Вотье, когда она узнала от самого мужа, что он убил?

— Мадам Вотье, — ответил комиссар, — держалась очень мужественно. Помню, что, прочитав ответ, написанный с помощью алфавита Брайля, она сказала нам, капитану Шардо и мне: «Жак напрасно утверждает и письменно заявляет, что он убил этого человека. Я утверждаю, что это невозможно! Жак не преступник и не может им быть! Зачем он стал бы убивать человека, которого он никогда не встречал, которого ни он, ни я не знали и с которым у нас не было ни малейших отношений со времени отправления из Нью-Йорка?».

— Вы уверены в словах, которые сейчас сообщаете? — спросил председатель свидетеля.

— Это собственные слова мадам Вотье.

— В свою очередь обращаю внимание господ присяжных на тот основополагающий факт, что мадам Соланж Вотье отказывается допустить мысль о виновности мужа.

— Было бы удивительно, если бы утверждалось обратное, — вставил генеральный адвокат Бертье.

— В этом зале, господин генеральный адвокат, — ответил Виктор Дельо, — случалось видеть и слышать и более удивительные вещи.

— У защиты есть еще вопросы к свидетелю? — спросил председатель.

— Других вопросов нет.

— Суд благодарит вас, господин комиссар. Можете быть свободны. Пригласите третьего свидетеля — капитана Шардо.

— Господин председатель, — начал капитан «Грасса», — о преступлении мне сообщил первый комиссар Бертен, который из соображений предосторожности намеревался заключить предполагаемого преступника в корабельную тюрьму. Также он хотел получить от меня инструкции. Хотя пассажир или член команды может быть подвергнут заключению только по моему официальному приказанию, я одобрил решение комиссара Бертена, который действовал таким образом, чтобы избежать огласки этого злополучного дела. Вместе с комиссаром Бертеном и корабельным доктором Ланглуа мы направились в каюту класса «люкс», которую занимал Джон Белл. У ее двери дежурил стюард. Я приставил к нему еще и матроса. Убедившись, что все в каюте остается на прежних местах, я велел опечатать дверь. Передо мной стояла одна проблема: в Гавр мы прибывали только через неделю, и невозможно было, следовательно, оставить труп в каюте — он разложился бы. После тщательного осмотра тела доктором Ланглуа я решил ночью, когда пассажиры спят, переместить его в холодильник, чтобы по прибытии в Гавр следователь и судебно-медицинский эксперт нашли его в полной сохранности. Затем я направился в кабинет комиссара Бертена, где обеспокоенная мадам Вотье ждала известий о пропавшем муже. Стараясь щадить ее, насколько это было возможно, мы сообщили ей о драме, в которой ее муж оказался серьезно замешанным.

— Какова была реакция мадам Вотье? — спросил Виктор Дельо.

— Мадам Вотье упала в обморок. Только спустя час она смогла проследовать с нами в камеру к мужу.

— Как держали себя супруги в тот момент, когда они встретились? — спросил защитник Жака Вотье.

— Сцена была душераздирающая. Мадам Вотье бросилась к мужу, который прижал ее к себе. Она громко повторяла в отчаянии: «Ты не совершал этого, Жак! Это невозможно, любовь моя! Почему?»

— Прошу господ присяжных обратить внимание на то, — сказал Виктор Дельо, — что Жак Вотье не мог слышать и понимать эти слова отчаяния, произнесенные его женой. Позволю себе задать последний вопрос свидетелю: держала ли мадам Вотье мужа за руки?

— За руки? — с удивлением переспросил капитан «Грасса». — Теперь я уже не помню. Кажется, да…

— Вспомните, капитан, это очень важно, — с настойчивостью произнес Виктор Дельо.

— Суд позволит мне выразить удивление, — язвительно сказал мэтр Вуарен, — по поводу того упорства, с которым защита пытается подвергнуть сомнению свидетельские показания, добросовестность которых очевидна…

— Речь здесь идет не о добросовестности, дорогой собрат, — воскликнул Виктор Дельо, — а о человеческой жизни! Все имеет значение! Малейшие детали! Если я настаиваю на этом частном пункте, то просто потому, что, держась за руки, оба супруга могли переговариваться незаметно для комиссара Бертена и капитана Шардо.

— И что дальше? — заметил генеральный адвокат Бертье. — Даже если супруги Вотье и переговаривались, как это может отразиться на ходе процесса?

— Это могло бы существенным образом все изменить, господин генеральный адвокат! Я попытаюсь показать это в ходе процесса, но я хотел именно к этому пункту привлечь внимание господ присяжных.

Виктор Дельо сел.

— Что произошло далее в тюрьме, — спросил председатель, — когда волнение супругов улеглось?

— Я тотчас же приступил к допросу, протокол которого вел комиссар Бертен. Мадам Вотье переводила вопросы. Жак Вотье отвечал, используя пуансон, картонную бумагу и трафарет, — все это его жена всегда имела в сумочке при себе. Ответы, написанные собственной рукой Жака Вотье, приложены к протоколу комиссаром Бертеном.

— Все эти документы находятся в распоряжении суда, — заявил генеральный адвокат Бертье.

— Какие вопросы вы задали Жаку Вотье, капитан? — спросил председатель.

— Первый вопрос: «Вы признаете, что убили Джона Белла?» Ответ: «Это я убил этого человека. Я признаю это и ни о чем не жалею». Второй вопрос: «Чем вы его убили?» Ответ: «Ножом для бумаги». Третий вопрос: «Что это был за нож?» Ответ: «Тот, что лежал на ночном столике, они есть в каждой каюте. Такой же есть в моей каюте». Четвертый вопрос: «Что вы сделали с этим ножом? В каюте его не оказалось». Ответ: «Я избавился от него, выбросив через иллюминатор в море». Пятый вопрос: «Зачем же вы его выбросили в море, если так легко признаетесь в своем преступлении? Ваш поступок был бессмысленным». Ответ: «Этот нож внушал мне отвращение». Шестой вопрос: «Были ли вы знакомы с жертвой до убийства?» Ответ: «Нет». Седьмой вопрос: «Тогда почему вы его убили?» На этот вопрос Жак Вотье не ответил. «Для того чтобы ограбить?»— спросил я. Ответ: «Нет». Восьмой вопрос: «Может быть, потому, что Джон Белл был виноват перед вами или нанес вам тяжелый ущерб?» Опять Жак Вотье не ответил и, начиная с этой минуты, не отвечал больше ни на один мой вопрос. Нам с комиссаром Бертеном не оставалось ничего другого, как удалиться, пригласив мадам Вотье присоединиться к нам. Она покорно согласилась, поцеловав мужа.

— Вы давали разрешение мадам Вотье видеться с мужем во время дальнейшего следования теплохода? — спросил председатель.

— Она виделась с ним ежедневно в моем присутствии и в присутствии комиссара Бертена. Мы нуждались в ней как в переводчице, поскольку она была единственным человеком на борту, знавшим алфавит для глухонемых и письмо Брайля для слепых. Но по совету доктора Ланглуа я соблюдал осторожность и не оставлял мадам Вотье наедине с мужем. Хотя доктор и полагал, что у Жака Вотье нет никаких признаков психического расстройства, можно было допустить, что он совершил преступление в приступе внезапного помешательства и что возможен рецидив в отношении его жены.

— Как проходили эти свидания?

— Мадам Вотье все больше и больше впадала в отчаяние. Я пытался задавать и другие вопросы ее мужу, но он не отвечал. Жена напрасно его умоляла, становилась на колени, пыталась его убедить в том, что в его интересах было давать ответы, что мы были не судьями, а почти друзьями… Ничто не помогло. Последнее свидание было за три часа до прибытия в Гавр. Я еще слышу слова, сказанные мадам Вотье мужу: «Жак! Ведь они тебя осудят! А ты не убивал, я в этом уверена!» В этот раз я хорошо помню, как пальцы мадам Вотье лихорадочно бегали по фалангам пальцев мужа. Тот высвободил свои руки из рук жены, давая тем самым понять: он уже сказал все, что хотел сказать, и мало придает значения последствиям совершенного. Спустя три часа я сам передавал заключенного в руки инспектора Мервеля с жандармами, поднявшимися на борт вместе с лоцманом…

— Суд вас благодарит, капитан. Вы можете быть свободны. Пригласите четвертого свидетеля.

Это был корабельный доктор Ланглуа.

— Защита запросила вашего свидетельства, — сказал председатель Легри, — чтобы ознакомиться с результатами медицинского освидетельствования трупа Джона Белла, которое вы произвели в каюте.

— Придя с капитаном Шардо и комиссаром Бертеном в каюту, я тотчас установил, что орудием преступления разорвана сонная артерия. Смерть последовала через несколько секунд. Рана не оставляла никакого сомнения относительно использованного оружия: остроконечный, в виде стилета, нож для бумаги. Когда комиссар Бертен предъявил мне один из тех ножей для бумаги, которые есть в каждой каюте на теплоходах Трансатлантической компании, я смог утверждать, без малейшего риска ошибиться, что преступник использовал именно такой нож.

— Вы не думаете, доктор, что смерть могла быть вызвана другой причиной?

— Нет. Смерть наступила почти мгновенно из-за остановки кровообращения — сонная артерия, подающая кровь от сердца к мозгу, была перерезана. К тому же покойный был молодым, совершенно здоровым человеком.

— Капитан Шардо просил вас обследовать Жака Вотье после первого допроса в корабельной тюрьме? — спросил генеральный адвокат Бертье.

— Да. Первый осмотр был довольно беглым, — признался свидетель, — но затем я осматривал его каждый день на всем протяжении оставшегося пути и не обнаружил никаких симптомов, указывающих на болезненное состояние. О своих наблюдениях я рассказал доктору Буле, судебно-медицинскому эксперту, поднявшемуся на борт в Гавре вместе с инспектором Мервелем. Из холодильника, куда я сопровождал Буле для осмотра трупа, мы направились в тюремную камеру к Вотье, где уже был Мервель. Тщательный осмотр с помощью переводчика, приглашенного инспектором Мервелем и задававшего вопросы исключительно медицинского характера, подтвердил мои первоначальные наблюдения: несмотря на тройной врожденный дефект — зрения, слуха и речи, Жак Вотье совершенно здоров умственно и физически. Все органы функционируют нормально.

— Обращаю внимание господ присяжных, — сказал генеральный адвокат, — на весьма существенное показание свидетеля, слово в слово зафиксированное письменно в медицинском освидетельствовании, составленном совместно свидетелем и известным судебно-медицинским экспертом доктором Буле. Следовательно, мы располагаем не только формальным признанием обвиняемого в совершении преступления. Очень важно, что это признание — отнюдь не следствие расстроенного воображения свихнувшегося человека, непонятно из каких соображений взвалившего на себя ответственность за преступление, которого он не совершал. Это достоверная истина, высказанная человеком, контролирующим свое душевное состояние. Суд оценит…

Виктор Дельо не шелохнулся и, казалось, почти не придавал значения показаниям доктора Ланглуа.

— Суд благодарит вас, доктор, — сказал председатель Легри. — Вы можете быть свободны. Перед тем как заслушать показания следующего свидетеля, секретарь, зачитайте медицинское заключение, подписанное докторами Буле и Ланглуа.

Секретарь монотонным голосом прочитал заключение: оно по всем пунктам совпадало с показаниями доктора Ланглуа. Когда чтение было закончено, председатель произнес:

— Пригласите старшего инспектора Мервеля.

— Будьте любезны сообщить нам, инспектор, что вы констатировали, когда поднялись на борт «Грасса» в Гавре.

— Сначала я присутствовал при осмотре трупа в холодильной камере, затем направился в каюту, где было совершено преступление. Я велел снять отпечатки пальцев в разных местах, в частности с ночного столика, простыни и подушки, запятнанных кровью. Угол простыни убийца использовал для того, чтобы вытереть окровавленные после преступления руки, — отпечатки, снятые с простыни, были особенно ценными. Когда эта работа была закончена, я решил воспроизвести картину преступления, основываясь на показаниях стюарда Анри Тераля, комиссара Бертена и доктора Ланглуа.

Для этого я попросил привести Жака Вотье в каюту. На пороге он издал странный вой и хотел бежать. Жандармы удержали его силой и заставили войти в каюту, где на койке лежал один из моих подчиненных, одетый в пижаму, похожую на ту, в которой был Джон Белл, Незаметно я подталкивал Вотье к койке и ночному столику, на который я положил нож для бумаги. Когда руки Вотье коснулись лежавшего на койке нашего сотрудника, он снова издал хриплый крик и попятился. Я взял его правую руку и приложил ее к находившемуся на столе ножу для бумаги. Вотье содрогнулся, несколько секунд его била нервная дрожь. Затем, казалось, он успокоился. Правой рукой спокойно взял нож для бумаги и занес его, одновременно наклоняясь над телом инспектора, изображавшего спящего Джона Белла. Левой рукой он уперся в грудь лежавшего человека, чтобы помешать ему двигаться. Если бы я вовремя не отвел руку, готовую нанести удар в шею моему сотруднику, Вотье совершил бы повторное преступление.

Самым странным при воссоздании картины преступления мне показалась точность движений слепого, который, не видя жертву, действовал как автомат. Можно было подумать, что у него большой опыт в такого рода убийствах. Однако одна мысль не давала мне покоя: каким образом Джон Белл с перерезанной сонной артерией нашел в себе силы добраться до двери каюты, где рухнул окончательно, вцепившись в дверную ручку? Судебно-медицинский эксперт, с которым я консультировался, сказал, что подобный последний рывок умирающего человека возможен. С другой стороны, опрокинутая мебель в каюте и кровавый след, ведущий от койки к двери, свидетельствовали еще и о том, что между жертвой и убийцей была борьба. Лучше всего это было бы объяснить тем, что убийца хотел помешать жертве добраться до двери. Несмотря ни на что, этот пункт по-прежнему остается неясным, поскольку Вотье категорически отказался давать какие-либо объяснения.

Я провел еще один эксперимент: тот же одетый в пижаму сотрудник расположился перед дверью в позе, в которой был обнаружен труп, — на коленях, с судорожно вцепившимися в дверную ручку пальцами. Еще раз мы спровоцировали Вотье, заставив его подойти к двери с вытянутыми вперед руками. Коснувшись пальцами шеи «жертвы», Жак Вотье снова издал вой и попятился в глубь каюты, увлекая за собой жандармов. Они опять хотели подтолкнуть его к двери, но он бросился на пол, жандармы попадали вместе с ним — сила у него большая… Вызвав у испытуемого неожиданный психологический шок, я тотчас воспользовался им, чтобы через переводчика задать ему ряд точных вопросов. Жандармы силой удерживали руки слепоглухонемого, чтобы переводчик мог обозначать на фалангах пальцев знаки дактилологического алфавита. Это был напрасный труд: Жак Вотье не ответил ни на один вопрос. Я велел снять отпечатки с его пальцев — они были те же, что на мебели в каюте, на подушке и на окровавленной простыне. Когда мне показалось, что Вотье успокоился, я возобновил допрос. Он согласился ответить только на один вопрос: «Признаете ли вы, что убили здесь этого человека?» Ответ был такой: «Я признаю, что совершил это убийство. Ни о чем не жалею. Если бы пришлось начать все сначала, я совершил бы то же самое». Но когда я у него спросил: «Вы убили его таким же ножом для бумаги, какой я только что вложил вам в руку?»— он только пожал плечами, давая этим жестом понять переводчику, что для него имел значение только сам факт убийства американца, а способ, каким он его убил, — дело для него второстепенное. Наконец, мой третий вопрос: «Был ли ваш жест по отношению к моему сотруднику, лежавшему на месте жертвы, точным повторением того, которым вы убили Джона Белла?» — остался без ответа. После этого мне не удалось добиться от него ни одного слова — ни по алфавиту Брайля, ни по какому другому…

Тщательной проверкой мы установили впоследствии, что причиной убийства было не ограбление — из вещей убитого ничего не пропало. Достоверно также и то, что Вотье не был знаком с жертвой — до убийства он не имел с Джоном Беллом никакого контакта. Поэтому уголовной полиции невозможно было установить подлинные мотивы преступления. Лично я продолжаю оставаться в убеждении, что этот акт человекоубийства следует считать внезапным бессмысленным жестом помешанного или садиста… Поскольку ничего больше добиться от него я не мог, мне оставалось только снять его с теплохода. На машине его доставили в Париж, в тюрьму Санте. Начиная с этого момента моя роль считалась исчерпанной, и делом я больше не занимался.

— Господин профессор Дельмо, — обратился председатель, прерывая обычную процедуру установления личности шестого свидетеля, — можете ли вы сообщить нам результаты обследования психического и физического состояния Жака Вотье, произведенного медицинской комиссией под вашим председательством?

— В течение шести сеансов мы обследовали подсудимого. Отчеты о каждом обследовании, произведенном известными профессорами Серецким, Эрмитом и мной, были включены в подробное медицинское заключение, направленное судье Белену. В заключении сказано, что Жак Вотье, хотя и поражен с рождения тройным недугом — отсутствием зрения, слуха и речи, является человеком совершенно нормальным. Его интеллектуальные способности даже гораздо выше среднего уровня. Он основательно владеет всеми способами выражения, позволяющими ему общаться с внешним миром. Если он не отвечает на некоторые вопросы, то делает это, следовательно, совершенно сознательно. Что касается остального, суд может отнестись с полным доверием к подробному медицинскому заключению, о котором я только что говорил. Больше добавить мне нечего.

— Суд благодарит вас, господин профессор.

Даниель, внимательнейше слушавшая различные показания, воспользовалась моментом, пока уходил свидетель, чтобы украдкой взглянуть на своего старого друга Дельо. Тот сидел с полузакрытыми глазами и казался погруженным в глубокие размышления. Девушка поддалась искушению и тихо спросила:

— Что вы обо всем этом думаете, мэтр?

— Я ничего не думаю, внучка. Я жду, — пробурчал сквозь зубы Виктор Дельо. Похоже, он не хотел доверить ей свою мысль: «Во всем этом деле только один пункт по-настоящему не дает мне покоя с того самого момента, когда я впервые прочитал досье, — отпечатки пальцев. Эти проклятые отпечатки пальцев, которые, кажется, с удовольствием и щедро оставлял на месте преступления мой клиент. С такими доказательствами можно отправить человека на эшафот!»

Даниель всматривалась в присутствующих. Настроение у всех было мрачное: уже первые показания убеждали, что этот Жак Вотье, сознательно упорствующий в своем молчании — а это не самая лучшая тактика, — ведет очень опасную игру и рискует жизнью. Сможет ли он хотя бы воспользоваться смягчающими обстоятельствами? Теперь уже ни публика, ни Даниель не были в этом уверены. Оставалась единственная надежда на то, что обвиняемому зачтется его тройной недуг. В любом случае задача у защиты оставалась трудной… Инстинктивно все взгляды устремлялись к неизвестному старому адвокату, которого до сего дня никто никогда не видел и не слышал. Мрачный и одинокий на своей скамье, он, казалось, ждал конца всего этого кошмара.

Напротив, скамья, где сидели представители обвинения, была очень оживленной: окруженный помощниками мэтр Вуарен, казалось, был в своей лучшей форме. Он знал, что в этот первый день слушаний предпримет решительные шаги. Кроме того, он чувствовал, что его задачу существенно облегчит опасный генеральный адвокат Бертье, внешнее спокойствие которого вплоть до настоящей минуты не предвещало ничего хорошего для подсудимого.

Все это Даниель понимала лучше, чем кто бы то ни было из присутствующих. И против воли, несмотря на внутреннее сопротивление, она еще раз остановила взгляд на зверином облике обвиняемого. Чем больше она вглядывалась в Вотье, тем больше он казался ей законченным типом преступника, который бы был вполне под стать галерее знаменитых убийц криминологического музея. Как же девушка, какой бы она ни была, могла согласиться стать женой подобного человека? Это было недоступно для ее понимания.

Но чувство отвращения, которое переполняло Даниель, сразу исчезло, как только председатель монотонным голосом вызвал седьмого свидетеля, который уже подходил к барьеру.

— Томас Белл, — представился свидетель, о национальности которого можно было судить по ярко выраженному акценту, золотым очкам и покрою костюма. — Родился девятого апреля тысяча восемьсот девяносто седьмого года в Кливленде, в США. Национальность — американец.

— Ваша профессия?

— Сенатор от штата Огайо, член Конгресса в Вашингтоне.

— Господин сенатор, в качестве председателя суда я хотел бы публично выразить признательность одному из самых больших друзей нашей страны в Америке. Это обстоятельство усугубляет горечь возложенных на меня обязанностей. Нам известно, господин сенатор, что вы сами захотели специально прибыть во Францию, чтобы выступить в качестве свидетеля на суде. Уместно было бы попросить вас рассказать о сыне?

— Джон был у меня единственным сыном, — начал сенатор в застывшей от напряженного внимания аудитории. — Ему досталась вся моя нежность с момента его появления на свет шестнадцатого февраля тысяча девятьсот двадцать пятого года в Кливленде, поскольку его мать умерла при родах. Он был прекрасным ребенком. Когда подрос, учился в Гарвардском колледже. Я хотел, чтобы он знал французский язык, и он свободно говорил на нем. Для практического пользования этим языком я давал ему читать лучших ваших писателей. Я старался передать ему свою любовь к Франции и обещал после окончания университетского курса отправить его для продолжения учебы в Париж. К несчастью, началась вторая мировая война. Джону было восемнадцать лет, когда мы узнали о катастрофе на Пёрл-Харбор. Несмотря на юный возраст, он, с моего одобрения, поступил на службу во флот Соединенных Штатов. Его зачислили в морскую пехоту, и через год он отправился на Тихий океан, где прослужил всю войну и получил четыре боевые награды. После капитуляции Японии он демобилизовался и вернулся в Кливленд. На войне он возмужал и по возвращении решил заняться делами, связанными с экспортом продовольствия в Европу. Его работа была связана с частыми разъездами между Вашингтоном, Чикаго, Сан-Франциско и Нью-Йорком. Сам я был поглощен работой в Конгрессе, и в последние годы мы виделись с Джоном редко и нерегулярно. Но всякий раз, когда мы встречались, это был настоящий праздник, мы проводили время как два товарища. Я гордился своим сыном и думаю, что он тоже гордился своим отцом; он рассказывал мне обо всех своих делах. Самым интересным для него в его работе было то, что она давала ему возможность общаться с французскими кругами в Нью-Йорке. Я сказал ему, что понять по-настоящему французскую культуру, менталитет французов можно, только посетив вашу замечательную страну, побывав во всех ее провинциях и городах. Именно в этот день было принято решение о его поездке во Францию.

Несмотря на свое искреннее желание побывать во Франции, Джон все же немного колебался. Должен здесь упомянуть об одной из его слабостей: он влюбился в какую-то танцовщицу с Бродвея, что мне совсем не нравилось. Лучшим способом расстроить это знакомство было поторопить его с отъездом. Спустя месяц я провожал его на теплоход «Грасс»; мне казалось, что он был очень счастлив. За несколько минут до того, как убрали трап, я спросил, сожалеет ли он о своей подруге с Бродвея. Со смехом он ответил: «О нет, папа! Я очень хорошо понял, почему ты торопил меня с отъездом. Ты был прав: эта девушка не для меня…» Обнимая его в последний раз, я сказал: «Может быть, ты скоро привезешь француженку? Кто знает… но я всем сердцем желал бы этого!» Больше я Джона не видел. Я описал его таким, каким он был…

Простота, с которой были произнесены эти последние слова, глубоко потрясла присутствующих.

— Суд благодарит вас, господин сенатор, за то, что вы прибыли рассказать о столь привлекательной личности вашего единственного сына.

— Господа присяжные, — подчеркнул мэтр Вуарен, — господин сенатор Белл не сказал вам, в каком душевном состоянии прибыл он свидетельствовать на этом процессе. Следует видеть в нем не отца, который думает об отмщении, а, скорее, друга Франции, прибывшего просить французский суд присяжных о справедливости, о том, чтобы подобная трагедия не повторилась в будущем. Присутствие господина сенатора в этом зале означает, что американский народ устами одного из самых достойных его представителей спрашивает французский народ о том, смогут ли в дальнейшем славные сыновья Америки прибывать в нашу страну без риска быть убитыми. Проблема серьезная, господа присяжные, подумайте об этом. Не забудьте, что, когда вы будете выносить приговор, на вас будет смотреть вся Америка!

Сделав театральный жест, он сел. Тихо поднялся Виктор Дельо.

— Глубоко сочувствуя отцовскому горю господина сенатора Белла, защита полагает, что слова, произнесенные мэтром Вуареном, слишком обобщают дело. Если бы американский народ требовал у нас отчета о смерти Джона Белла, то у французского народа тоже были бы все основания требовать отчета о смерти французов на земле Соединенных Штатов. Вы, господа присяжные, не можете поддаться аргументам такого рода, потому что вы, как и я, знаете, что преступление не есть привилегия исключительно одного какого-нибудь народа.

— Странно видеть, — язвительно произнес генеральный адвокат Бертье, — как с самого начала процесса защита всячески старается свести слушание дела на бытовой уровень.

— Защита позволит себе возразить господину генеральному адвокату, что судят на основании фактов, а не ораторских домыслов!

— Прошу вас, господа! — сказал председатель. — Инцидент исчерпан. Господин сенатор, не могли бы вы сказать нам о ваших чувствах по отношению к обвиняемому?

— У меня их нет, — ответил свидетель. — И откуда они могли бы быть? Я искренне сочувствую ему в том, что он явился в мир со своим тройным недугом, но разве это давало ему право убить такого прекрасного человека, каким был Джонни, который не сделал ему ничего плохого и которого он даже не знал? Я убежден, господин председатель, что, если бы мой сын знал Вотье, он заинтересовался бы им: у Джонни была добрая душа, и ему было тяжело, когда кто-нибудь рядом с ним страдал. Больше мне сказать нечего.

— Господа присяжные оценят эти слова, — добавил мэтр Вуарен.

Присутствующие сочувственными взглядами провожали отца Джона Белла, пока он шел к выходу. Затем взгляды, уже осуждающие, переместились на Жака Вотье, но поскольку каждый понимал, что никаких чувств на его лице не прочитать и даже догадаться о них нельзя, возрастающую в зале враждебность должен был почувствовать один только Дельо.

Даниель не осмеливалась даже взглянуть на своего старого друга. Она вдруг почувствовала величие и тягость профессии, о чем ей так часто говорил Дельо. Ей казалось несправедливым, что он один в этот момент испытывает гнет всеобщего осуждения, которого не заслужил. Но зачем же тогда он взялся быть защитником в этом деле?

Она представила себе бедного Джонни — одного из тех замечательных красавцев джи-ай, которыми восхищался мир за их беззаботное мужество и обаятельную непосредственность. Ей было жаль отца, с таким достоинством переносившего горе. И причиной этого страдания было преступление, совершенное полусумасшедшим! Ведь сказал же инспектор Мервель: это необъяснимое убийство могло быть совершено только помешанным, возжаждавшим внезапно крови, или садистом из зависти к настоящей мужской красоте. Отвращение Даниель и всех присутствующих к обвиняемому особенно усугубляло то, что Вотье оставался неподвижным в своей загородке, безучастным ко всему происходящему. А между тем он знал обо всем, потому что переводчик на фалангах его пальцев передавал ему каждое сказанное слово. Ему было хорошо известно, например, что тут присутствует отец его жертвы, — даже в этот миг он не дрогнул.

Пригласили восьмого свидетеля.

— Ваше имя?

— Режина Добрей, — опершись на барьер, ответила элегантная молодая женщина.

— Какова степень вашего родства с обвиняемым?

— Я его сестра.

— Можете вы нам рассказать, мадам, о вашем брате?

Виктор Дельо приоткрыл глаза и с любопытством стал наблюдать за свидетельницей. Молодая женщина тотчас приступила к рассказу.

— Не знаю, виновен Жак или невиновен, но когда я узнала из газет о преступлении на «Грассе», была не слишком удивлена… Потому что прожила с братом первые десять лет его жизни в доме родителей на улице Кардине. И могу сказать, что все это время Жак был для нас причиной ежедневных мучений. Мы совершали невозможное, чтобы попытаться воспитать его и сделать его жизнь сносной. Любовь усиливалась жалостью к этому ребенку, который не мог ни видеть, ни слышать, ни говорить с нами. Отец приставил к Жаку дочь нашей служанки Мелани, чтобы кто-то постоянно о нем заботился. Отец принял это решение только после того, как убедился, что Жак ненавидит нас всех. В семь лет брат был уже зверенышем, который впадал в ярость, встречал нас воплями, когда мы заходили к нему в комнату. Я могу утверждать, что Жак был не только тяжелым испытанием для нашей семьи, но и подлинной причиной собственного моего несчастья…

— Объяснитесь, мадам.

— Я вышла замуж, когда Жаку было только семь лет. Мой жених, Жорж Добрей, был с Жаком мягким и терпеливым; приходя к нам в дом, всегда приносил ему сласти. Но Жак никогда не испытывал благодарности и швырял подарки на землю. Из опасения, что родители жениха могут воспротивиться нашему браку, мы решили не говорить им о существовании моего ущербного брата. Родители мужа могли бы подумать, что в семье дурная наследственность. Вскоре после этого Ивон Роделек из братства Святого Гавриила приехал и увез Жака в институт в Санаке.

Больше я никогда не видела брата, но муж, которого я буду любить до конца своих дней, постепенно стал отдаляться от меня. Не то чтобы он перестал меня любить, а просто боялся, что если у нас родится ребенок, то он будет похожим на неполноценного родственника. Это его опасение стало почти болезненным. Измученный мыслью о том, что у него может быть ущербный ребенок, он рассказал о Жаке своим родителям. Это было ужасно. Родители мужа никогда нам не простили — мне и моим родителям — то, что мы скрыли правду. Начиная с этого дня они стали оказывать давление на Жоржа, чтобы он потребовал развода, пока я еще не забеременела. Муж в конце концов уступил. Что касается меня, то религиозные принципы запрещали мне разводиться. Мы просто стали жить раздельно и живем так уже четырнадцать лет. Могу сказать без всякой злобы, что косвенным образом моя жизнь была разбита моим неполноценным братом.

— Вы только что сказали, мадам, что не виделись с братом со времени его отъезда в Санак. Поскольку вашему брату сейчас двадцать семь лет, пытались ли вы когда-нибудь увидеться с ним в течение семнадцати лет?

— Нет, господин председатель. Спустя год после его отъезда в Санак мать была у него в институте. Она вернулась счастливой от того, что Жак добился невероятных успехов в своем развитии, но расстроенная от того, как он ее встретил. Я запомнила эту фразу матери: «Жак нам уже не принадлежит. У него совсем нет желания с нами видеться». Затем умер отец, я стала жить отдельно от мужа… Мать ездила каждый год к Жаку, но у меня, признаться, никогда не хватало сил поехать с ней.

Однажды — это было двенадцать лет спустя — из телефонного разговора с мужем я с изумлением узнала, что Жак написал и опубликовал роман под названием «Одинокий». Я тотчас же отправилась в книжный магазин и купила книгу, о которой некоторые критики очень хорошо отзывались. Ночью я прочитала ее и ужаснулась тому, как брат изобразил семью главного героя, слепоглухонемого от рождения, подобного ему самому. В отталкивающем персонаже сестры можно было узнать меня.

— Если можно было узнать свидетельницу, — произнес лукаво Виктор Дельо, — значит, изображение было верным!

Режина Добрей повернулась к перебившему ее Дельо:

— У сестры в романе были некоторые мои черты, но чудовищно преувеличенные! Эта книга, в которой на трехстах страницах слепоглухонемой, всем обязанный близким, демонстрирует свою ненависть, должна была бы быть запрещена. Впрочем, главную ответственность за публикацию романа несет Ивон Роделек…

— Как я только что понял, — продолжал Виктор Дельо, — появление мсье Роделека на улице Кардине означало избавление для всей вашей семьи?

— Поначалу мы все поверили в этого старика, прибывшего вырвать брата из мрака. Но со временем мы разгадали замысел директора института в Санаке. Для мсье Роделека брат был только еще одним ребенком в дополнение к тем, которых он уже воспитал. Когда мсье Роделек прибыл в Париж к родителям, он познакомился с дочерью Мелани — Соланж, которая была тремя годами старше брата и занималась им. Уже в тринадцать лет Соланж не была обычной девочкой — упрямая, честолюбивая, несмотря на детский возраст, она знала, чего хотела. Я с большим удивлением узнала, что она и Мелани оставили службу в доме матери и подались в Санак, где мсье Роделек предложил обеим работу в институте. К этому времени двадцатилетняя Соланж стала дерзкой девицей, которой повезло родиться привлекательной. Возросшее честолюбие заставило ее освоить с помощью мсье Роделека различные способы общения, которыми пользовался в институте Жак. Очень скоро ей удалось приобрести такое влияние на брата, что он на ней женился. Таким образом дочь бывшей нашей служанки превратилась в мою невестку. Но верхом всего было то, что нас — меня с матерью — поставили перед свершившимся фактом — нас даже не пригласили на церемонию. Никто из семьи Жака не присутствовал на бракосочетании в институтской часовне в Санаке.

— У защиты есть еще вопросы к свидетельнице? — спросил председатель.

— Вопросов нет, — ответил Виктор Дельо.

— Даже странно, — вполголоса бросил реплику генеральный адвокат.

— …вопросов нет, — продолжил Виктор Дельо, приподнимаясь с места, — но я хотел бы сделать небольшое замечание с намерением привлечь внимание господ присяжных. Считают ли они, по совести, что место мадам Режины Добрей в этом суде должно быть на стороне обвинения? Считают ли они нормальным, что старшая сестра, знавшая брата только в то время, когда он был несчастным, изолированным от мира ребенком, является обвинять его через семнадцать лет? Даже допуская, что Жак Вотье в десять лет был, по ее собственному выражению, зверенышем, абсурдом было бы считать его и сейчас таким же. Никаких доказательств этому нет. Кто из нас, господа судьи и господа присяжные, не изменился за семнадцать лет? Одним словом, поведение мадам Добрей, ее потрясающая бесчувственность могут объясняться только одной причиной — расчетом. Позже мы беремся доказать это.

— Какой расчет? — со злостью спросил генеральный адвокат Бертье.

— Если господин генеральный адвокат еще не догадался, тем более для него это будет интересным, когда придет время, — сказал Виктор Дельо. — Ведь мадам Добрей дала нам понять, что Соланж Дюваль вышла замуж только из честолюбивых соображений. В самом деле, господа присяжные, почти непостижимо, чтобы девушка, которой, по словам самой свидетельницы, повезло родиться привлекательной, и вдобавок далеко не глупая, ограничила свои амбиции браком со слепоглухонемым от рождения!

— Этот брак дал ей возможность, — тотчас возразила Режима Добрей, — выбиться из своей среды и, проникнув в нашу, подняться тем самым вверх по социальной лестнице.

— Если допустить, что это действительно честь — выбиться из народа в буржуазию, — бросил реплику старый адвокат, покачивая головой.

— Господин защитник, кажется, забыл, — напористо вступила сестра Вотье, — что Соланж вышла замуж только после появления «Одинокого», когда Жак стал богат и известен. Хотя тираж был сравнительно небольшим во Франции, он был значительным в Соединенных Штатах.

— Свидетельница, конечно, предпочла бы сама воспользоваться щедротами младшего слепоглухонемого брата? — заметил Виктор Дельо. — Я не ошибался, утверждая, что чувствами мадам Добрей в отношении брата руководит расчет.

— Я, я не позволю… — начал мэтр Вуарен.

Председатель резко перебил его:

— Инцидент исчерпан. Суд благодарит вас, мадам. Можете быть свободны.

Элегантная молодая женщина удалилась под шумок в зале. К барьеру подходил ее муж, биржевой маклер Жорж Добрей.

— Мсье Добрей, суд хотел бы услышать ваше мнение о характере вашего шурина Жака и о его взаимоотношениях с семьей.

— Я очень мало виделся с Жаком, господин председатель. Когда я женился на его старшей сестре Режине, он был семилетним ребенком. В квартире родителей жены он занимал отдаленную комнату, откуда его выводили очень редко. Должен сказать, что я неоднократно возражал против того, что несчастного ребенка изолируют от людей. Но должен также признать в поддержку родителей жены, что Жак со своим тройным врожденным недугом был для близких источником постоянного беспокойства. До его отъезда в Санак мой шурин казался мне капризным ребенком, хотя было почти невозможно представить себе, о чем он думал или чего хотел, потому что в то время он был настоящим зверенышем…

Не было дня, чтобы он не впадал в ярость, какую трудно представить себе у ребенка такого возраста. Он принимался вопить и хватать все, что попадалось под руку, чтобы запустить в тех, кто к нему приходил. И поскольку, несмотря ни на что, у него все же было смутное сознание своего бессилия, он начинал кататься по полу, слюни обильно текли у него изо рта. Можно было подумать, что он взбесился. Много раз нам вдвоем с тестем приходилось на него наваливаться — можете представить, насколько уже тогда он был силен.

— Но все же чем вы объясняете эти приступы бешенства? — спросил председатель.

— Ничем, просто нашим присутствием. Больше всего в Жаке меня удивляло то болезненное отвращение, которое внушали ему все члены семьи. Когда после моей женитьбы он понял, что я тоже вошел в семью, мне не было пощады, как и другим. И никогда я не мог себе объяснить, каким образом он, лишенный всякого общения с внешним миром, отличал меня от других.

— Каковы были чувства родителей вашей жены по отношению к ребенку?

— Я думаю, что тесть, ныне покойный, испытывал если не любовь к сыну, то по меньшей мере какую-то нежность…

— А ваша теща?

— Я не хотел бы отвечать на этот вопрос.

— А ваша жена?

— Мне тоже трудно отвечать. Мы с Режиной живем раздельно уже много лет.

— Мадам Добрей в своих показаниях ваше раздельное проживание связывает с тем фактом, что вы будто бы опасались рождения такого же неполноценного ребенка, как ваш шурин.

— Элементарная стыдливость обязывает меня ответить, господин председатель, что причины, по которым супруги расходятся, никого не касаются.

— Мог бы свидетель нам сказать, — спросил Виктор Дельо, — был ли, по его мнению, в непосредственном окружении Жака Вотье в детстве кто-нибудь, способный удержать его от приступов бешенства, не прибегая к физической силе?

— Да. Единственный человек достигал этого лаской — маленькая Соланж, которая была чуть старше его и которая впоследствии стала его женой.

— Как вы можете это объяснить? — спросил председатель.

— Я ничего не объясняю, я только привожу факты.

— И каким образом Соланж это делала?

— Очень просто: она приближалась к Жаку, гладила ему руки или лицо. Этого было достаточно — он успокаивался.

— Все это странно, — тихо произнес председатель и добавил: — Господин Добрей, вы виделись с Жаком после его отъезда в Санак?

— Нет, но я прочел его книгу…

— Считаете ли вы, что он описал в ней свою собственную семью?

— Несомненно.

— Суд благодарит вас. Можете быть свободны. Пригласите следующего свидетеля.

— Ваше имя?

— Мелани Дюваль, — ответил робкий голос. Это была пятидесятилетняя скромно одетая женщина.

— Мадам Дюваль, — обратился к ней председатель, — в течение восьми лет вы были служанкой в семье Вотье, проживавшей на улице Кардине.

— Да, господин судья.

— Называйте меня «господин председатель».

— Хорошо, мой председатель.

— Скажите, что вы думаете о Жаке Вотье.

— Я о нем ничего не думаю. Это слепоглухонемой, а о человеке, который не такой, как все, не знаешь что и сказать.

— Ваша дочь была счастлива с ним?

— Моя Соланж? Должно быть, она была очень несчастна. В некотором смысле это даже почти счастье, что он в тюрьме, — я чувствую себя наконец спокойной.

— В общем, замужество вашей дочери вам не нравилось?

— Я не хотела, чтобы она выходила за неполноценного человека. Несчастье в том, что у Соланж слишком доброе сердце… Занимаясь с Жаком-ребенком, она позволила заморочить себя этому Ивону Роделеку, который соблазнил нас работой в институте в Санаке. Я была кастеляншей, а Соланж, которую мсье Роделек выучил языку слепоглухонемых, помогала Жаку готовиться к экзаменам. Вы знаете, что случилось дальше: они поженились. Я сто раз говорила Соланж, что это безумие, но она не хотела меня слушать. Вы только подумайте! Умная и хорошенькая, она могла бы выйти за красивого и богатого нормального парня. Я уверена, что за Жака Вотье она вышла замуж из жалости. Не выходят по любви за несчастного. Потом они отправились в свадебное путешествие. Помню, как они вернулись через месяц. Если бы вы ее видели, бедняжку! Когда я ее спросила, счастлива ли она, Соланж из гордости ничего не ответила, только разрыдалась. Я рассказала об этом мсье Роделеку, который сказал, что надо запастись терпением, что им предстоит интересное путешествие в Америку, где все уладится, — словом, наговорил всякого, разную чепуху, как он это умеет. И какой результат? Через пять лет, встречая их в Гавре, я увидела, как зять спускается на пристань в наручниках… А бедняжка плакала! Если бы вы только видели! Я пыталась ее утешить, когда мы возвращались вдвоем в Париж на поезде, но она отказалась поселиться в доме, где я сейчас работаю, у хороших хозяев, которые приготовили ей комнату. Она поцеловала меня на вокзале Сен-Лазар, и больше я ее не видела. Она где-то прячется. Разве что время от времени пришлет открытку: дескать, все хорошо. Она стыдится! И есть чего! Быть женой убийцы!

— Защита обращает внимание свидетельницы, — сказал Виктор Дельо, — что у нее нет права квалифицировать обвиняемого таким позорным словом, пока не вынесен приговор.

— Мадам, вы вначале сказали суду, — заметил председатель Легри, — что для вас невозможно иметь какое-либо мнение о вашем зяте. Это заявление расходится с тем, что вы говорите о нем теперь.

— Когда он был маленьким, господин председатель, Жак, должно быть, не был плохим ребенком… дети — они не злые… Хотя он всегда был резким; единственный, кто мог его успокоить, была моя Соланж. Еще бы! Она знала, как к нему подойти! Очень просто — она делала с ним все, что хотела.

— Это заставляет предположить, — заметил Виктор Дельо, — что, выходя за него замуж, она отдавала себе отчет о последствиях?

— Если Соланж вышла замуж за этого несчастного, так я вам скажу — это по вине мсье Роделека, который считал, что ни у кого нет права помешать жениться ущербному. Я же утверждаю обратное. Такие люди не должны размножаться!

— У них не было детей! — вставил адвокат Жака.

— К счастью! Что бы из этого вышло! — воскликнула Мелани.

— Ваша дочь рассказывала вам о своих отношениях с мужем? — спросил генеральный адвокат Бертье.

— Нет. Я никогда не могла от нее добиться ни слова об этих делах. Когда подумаю, что моя Соланж… Не хочу об этом говорить, у меня заходится сердце!

— Мадам Дюваль, считаете ли вы, что родители вашего зятя были хорошими родителями по отношению к их несчастному сыну в те годы, которые вы прожили на улице Кардине? — спросил председатель.

— Были ли они хорошими родителями… Это трудно сказать. Ребенок ни в чем не нуждался, это надо признать. Но что касается привязанности — ее было не слишком много. Если бы у Жака не было Соланж! Добрая душа! Золотое сердце! Она пожертвовала собой!

— Семья Вотье, так же как и вы, не хотела этого брака?

— Да, они его не хотели. Надо поставить себя на их место — им совсем не льстило, что дочь их бывшей служанки входит в семью и будет носить их имя. За время, что я служу в буржуазных семьях, я научилась их понимать — больших эгоистов трудно себе представить. Они думают только о деньгах.

— Тогда кто же хотел этого брака? — настаивал председатель.

— Я вам повторяю, господин председатель, это мсье Роделек.

— Но вы же не станете пытаться убедить суд, мадам, что уважаемый представитель братства Святого Гавриила, руководитель учреждения, где воспитывают слепоглухонемых от рождения, превратил свой институт в матримониальную контору!

— Я этого не говорю, господин председатель, но вы не хотите понять, что слепоглухонемые от рождения, воспитанные мсье Роделеком до Жака, оставались неженатыми. И тогда он захотел провести эксперимент со своим новым учеником — он заметил, когда был на улице Кардине, что Соланж была нежна с Жаком… И, хитрый, он использовал это чувство девочки. Когда он нас вызвал в Санак под тем предлогом, что даст нам работу, он имел в виду совсем другие цели. Соланж и я — мы верили этому старому человеку в сутане и ни о чем не догадывались. Вы поймите меня: я уверена, что он околдовал мою дочь.

— Мадам, вам следует выбирать выражения. Члены братства Святого Гавриила доказали преданность делу и продемонстрировали знания, к которым нельзя относиться без почтения.

— Ну да, — продолжала женщина, — они говорят о преданности, а сами обделывают свои дела! Посмотрите на результат: кончается тем, что их ученики оказываются под судом.

— Короче, мадам, вы считаете, что брак совершился против вашей и семьи Вотье воли?

— Совершенно верно, господин председатель.

— И вы совершенно не допускаете, что ваша дочь Соланж действительно могла быть влюблена в того, за кого она вышла замуж?

— Я повторяю вам: она пожертвовала собой!

— Суд благодарит вас, мадам Дюваль. Можете быть свободны. Пригласите декана филологического факультета из Тулузы господина Марнея.

— Господин декан, суд хотел бы услышать ваше мнение об интеллектуальных способностях обвиняемого.

— На нашем факультете Жак Вотье сдал первый экзамен на бакалавра двадцать восьмого июня тысяча девятьсот сорок первого года с оценкой «очень хорошо», которая выставляется весьма редко. Его сочинение было образцовым. В следующем году кандидат с такой же легкостью выдержал второй экзамен. На первом и втором экзаменах ему было предложено в письменной форме ответить на те же вопросы, что и нормальным кандидатам, но в присутствии преподавателя-переводчика, специально присланного Фондом Валентина Гюи. Сочинения, написанные по системе Брайля, этот преподаватель переводил на обычное письмо. Для устных вопросов — я при этом решил присутствовать сам, учитывая необычность эксперимента, — был другой переводчик, из Национального института с улицы Сен-Жак, который был посредником между кандидатом и экзаменаторами. Могу сказать со всей ответственностью, что Жак Вотье, воспитанник института в Санаке, был одним из самых блестящих бакалавров, которые прошли через филологический факультет в Тулузе: по просьбе членов братства Святого Гавриила кандидату не было сделано ни единой поблажки.

— Возможно, факультет в Тулузе принимал экзамены и у других слепоглухонемых кандидатов, представленных институтом в Санаке?

— Именно так, господин председатель. До Жака Вотье мы выдали диплом шести кандидатам о сдаче двух экзаменов и дипломы бакалавров философии и математики — трем кандидатам. Вместе с Жаком Вотье это в общей сложности десять слепоглухонемых кандидатов за двадцать лет.

— Вы знакомы с директором института в Санаке мсье Ивоном Роделеком?

— Побывав на приеме экзаменов у Жака Вотье, я посчитал долгом лично отправить письмо мсье Роделеку и поздравить его с замечательными — скажем даже, необыкновенными — результатами. Мсье Роделек ответил мне и пригласил побывать у него в институте. Я отправился туда вместе с двумя коллегами с естественнонаучного и юридического факультетов. Мы были восхищены применяющимися там методами. Я и мои коллеги вернулись из Санака с редким ощущением того, что мы наконец встретили гениального воспитателя. Невозможно рассказать, сколько терпения нужно было мсье Роделеку, чтобы применить на практике свой метод, в сущности экспериментальный, выводя своих подопечных из глубокого мрака, в который они погружены с рождения.

— Мсье Роделек высказывал вам свое мнение о Жаке Вотье?

— Он считал, что Жак Вотье, девятнадцатый по счету слепоглухонемой из воспитанных им за пятьдесят лет, намного превосходил способностями всех его прежних учеников. Он его очень хвалил и даже спросил меня в тот день: «Что подумали бы на факультете, если бы этот девятнадцатилетний юноша стал известным писателем?» Помню, что я ему ответил тогда: «Это было бы удивительно, но есть ли у него для этого способности?» Мсье Роделек без колебаний заверил: «Есть». Появление три года спустя «Одинокого» подтвердило, что директор института не ошибался.

— Можно узнать ваше мнение об этой книге?

— Если смотреть на нее с точки зрения психологии слепоглухонемых от рождения, то эта книга во всех отношениях замечательная. Она хорошо написана. Автора разве что можно упрекнуть в том упорстве, с которым он изображает монстрами нормальных, окружающих героя людей. Это не согласуется с принципами жизни и в особенности с бесчисленными проявлениями доброты, свидетелем которых он был в течение двенадцати лет, проведенных в Санаке.

— Свидетель полагает, что этот роман написан человеком умным и проницательным? — спросил генеральный адвокат Бертье.

— Более того! — подчеркнул декан. — «Одинокий» — произведение человека неординарного.

— Выражая благодарность господину декану Марнею, — продолжал генеральный адвокат, — давшему показания, авторитетность которых несомненна, я очень хотел бы обратить внимание господ присяжных на тот факт, неопровержимо теперь доказанный, что обвиняемый не только отдает себе отчет в малейших своих поступках, но и как человек исключительного ума их обдумывает. И в особенности мы хотим подчеркнуть тот факт, что не следует обманываться внешностью Жака Вотье. Что он зверь — мы не сомневаемся в этом ни одной минуты, сам характер преступления это доказывает, но мы должны добавить, что это умный и хитрый зверь. Поэтому мы вправе заключить, что преступление, совершенное на «Грассе», заранее долго обдумывалось, было умышленным, преступник осознавал последствия.

— Выводы, сделанные господином генеральным адвокатом, — сказал Виктор Дельо, — кажутся преждевременными. Разумеется, редкий ум Вотье не вызывает никакого сомнения, но нет никаких оснований считать, что он употребил свой дар на совершение преступления.

— Суд благодарит вас, господин декан, — сказал председатель. — Пригласите следующего свидетеля.

Свидетеля вел к барьеру швейцар, так как тот был слепым.

— Ваше имя?

— Жан Дони.

— Время и место рождения?

— Двадцать третьего ноября тысяча девятьсот двадцатого года, Пуатье.

— Ваша профессия?

— Органист в соборе в Альби.

— Мсье Дони, — начал председатель, — в течение одиннадцати лет вы были товарищем по учебе и другом юности Жака Вотье в институте в Санаке. Вы сами вызвались быть свидетелем на суде, когда узнали из газет о преступлении, в котором обвиняется ваш бывший друг. Вы утверждали в разговоре со следователем, что можете сообщить очень важные сведения об обвиняемом. Суд слушает вас.

— Господин председатель, могу сказать, что в течение первых шести лет пребывания Жака Вотье в Санаке я был его лучшим другом. Когда он прибыл в институт, я считал его гораздо более несчастным, чем сам, — я только слепой. Я мог говорить и обладал очень развитым слухом. Он был моложе меня на три года. В течение первого года директор института мсье Роделек занимался с ним только сам, а потом вызвал меня и сказал: «Я заметил, что ты интересуешься успехами своего младшего товарища и что ты добр к нему. Поэтому теперь, когда он знает дактилологическую азбуку и алфавит Брайля, вы будете вместе гулять, играть и даже заниматься, потому что он уже освоил различные способы общения». Начиная с этого дня я стал в некотором роде ближайшим помощником мсье Роделека, и так продолжалось в течение шести лет, пока Жак не достиг семнадцатилетнего возраста. Тогда меня заменили той, которая через шесть лет вышла за него замуж. Должен сказать, что прибытие Соланж Дюваль с матерью произвело дурное впечатление в институте, где до тех пор не появлялась ни одна женщина. Хотя я убежден, что директор, мсье Роделек, пригласил Соланж Дюваль с самыми лучшими намерениями.

— Какое впечатление произвела тогда на вас Соланж Дюваль?

— Лично на меня — никакое, господин председатель. Но я знал от товарищей, глухонемых, которые могли ее видеть, что она была очень красивая девушка. Единственное, что мы, слепые, могли отметить — ее приятный голос. Но по некоторым интонациям — слух нас никогда не обманывает — можно было почувствовать, что за этой внешней мягкостью, которая могла ввести в заблуждение зрячих, скрывались железная воля и готовность идти на все…

— «На все» — что вы под этим подразумеваете? — спросил Виктор Дельо.

— На брак с Жаком Вотье, — ответил свидетель.

— Это дает основания предполагать, — заметил председатель, — что чувство Соланж Дюваль к вашему товарищу было искренним, когда она выходила за него замуж. Ведь оно было у нее на протяжении многих лет?

— Я в этом не так уверен, как вы, господин председатель.

— Что имеет в виду свидетель? — спросил его Дельо.

— Ничего… или, точнее, по поводу этого деликатного пункта я хотел бы оставить свое мнение при себе.

— Мсье Дони, — вмешался председатель, — вы сами захотели выступить в качестве свидетеля, и суд вправе ждать от вас точных, а не двусмысленных показаний. Высказывайтесь до конца.

— Я действительно не могу, господин председатель. Жак все же был моим товарищем и, я сказал бы даже, моим протеже в течение многих лет.

— Вы поклялись говорить правду, всю правду! — сурово сказал председатель.

— Ну, будь что будет! — поколебавшись, сказал слепой. — Соланж Дюваль, к двадцати годам уже сложившаяся девушка, не могла любить Жака Вотье — семнадцатилетнего неопытного мальчика. Я уверен в этом!

— Вы можете доказать это суду?

— Да, господин председатель: она сама мне много раз в этом признавалась.

— Мсье Дони, обращаю ваше внимание на ответственность, связанную с подобными утверждениями.

— Я осознаю всю ее меру, а также отдаю себе отчет в том, что сейчас скажу. Мы с Соланж были одного возраста. Она знала, что в институте я был лучшим другом Жака. Поэтому она говорила мне некоторые вещи, которые никогда не осмелилась бы сказать мсье Роделеку или матери. Конечно, она испытывала глубокую нежность к Жаку, но до любви было еще далеко.

А он? У вас было впечатление, что он любил эту девушку?

— Трудно утверждать, имея в виду Жака, господин председатель. Он всегда был очень замкнутым. Никогда нельзя было знать, о чем он думает. Тройной недуг усиливал его скрытность, но я не решился бы сказать, что Жак мне всегда казался хитрым. У нас, незрячих, есть особое чутье, которое позволяет нам догадываться о настроениях окружающих, незаметно для них улавливать самые интимные их чувства. Их физический облик не вводит нас в заблуждение. Мы легче догадываемся об их моральных страданиях, потому что наше погруженное во мрак сознание более сосредоточено.

— Однако, — сказал Виктор Дельо, — вы ведь никогда не слышали голоса слепоглухонемого Жака Вотье!

— Вы забываете об осязании, господин адвокат! Вы и представить себе не можете его выразительную силу… После шести лет, проведенных вместе, я знал Жака Вотье наизусть. Мы «разговаривали» руками: его душа была для меня открытой книгой.

— Вы же только что нам сказали, что никогда нельзя было знать, о чем он думает, — заметил председатель. — Вы противоречите себе.

— Нет, господин председатель! Я знаю, что говорю: именно потому, что только мне одному была доступна замкнутая его душа, могу утверждать, что некоторые вещи Жак скрывал от меня сознательно. Человек, способный быть до такой степени скрытным в раннем возрасте, впоследствии может быть способен на многое. Он, впрочем, и доказал это в Санаке спустя несколько месяцев после того, как я перестал с ним заниматься. Факты, о которых я попытаюсь рассказать со всей правдивостью, и заставили меня попроситься в свидетели. Услышав их, суд поймет, почему я не удивился полгода назад, когда узнал из газет и по радио, что мой бывший протеже обвиняется в убийстве. Я долго колебался, прежде чем принять тяжелое для меня решение, которое может серьезно отразиться на мнении присяжных. Из Альби в Париж к следователю я решил ехать только после того, как убедился, что Жак будет упорствовать в своем молчании. Для меня это был вопрос совести; должен ли я отмалчиваться, когда все думают, что Жак не способен совершить преступление, или, напротив, мне следует показать, что это была не первая попытка для обвиняемого? Долг, как бы это ни было трудно по отношению к другу юности, к которому я сохранил добрые чувства, обязывал меня прояснить истину. Именно поэтому я здесь.

— Суд вас слушает.

— Это случилось двадцать четвертого мая тысяча девятьсот сорокового года около десяти часов вечера. Помню, это был чудесный весенний день. Наступал теплый тихий вечер. Закончивший вторым по классу органа в консерватории, я должен был через два месяца окончательно расстаться с институтом и начать работать младшим органистом в соборе в Альби. Этим местом я был обязан всегдашней доброте мсье Роделека. Я прогуливался один в глубине парка, в котором мне были известны самые потаенные уголки, и мысленно сочинял пьесу для органа. Весь переполненный музыкой, я направился к дощатому домику, где я обычно набрасывал на картон пуансоном первые музыкальные фразы задуманного произведения. Этот домик без окон институтский садовник Валентин использовал как кладовую для инвентаря. Дверь была всегда заперта, но Валентин вешал ключ на гвоздь справа от нее. Я брал ключ, вставлял его в замок и заходил в домик, а уходя, запирал дверь на два оборота и вешал ключ на место. Кроме инвентаря и горшков с какими-то растениями там были простой деревянный стол и колченогий стул — как раз то, что мне было нужно. Поскольку окон в домике не было, Валентину, чтобы разобраться в своем хозяйстве, приходилось пользоваться керосиновой лампой, которая всегда стояла на столе, а рядом лежал коробок спичек. Лично у меня в этой лампе не было никакой нужды…

Вечером двадцать четвертого мая, протянув руку, чтобы снять ключ, я с удивлением обнаружил, что его не было на месте и что он уже был вставлен в замочную скважину. Я подумал, что Валентин забыл его повесить на обычное место, и нажал на дверную ручку. Приоткрыв дверь, я услышал изнутри слабый крик. Как будто кто-то хотел позвать на помощь, но кто-то другой зажал звавшему рот рукой. Я сделал шаг вперед и получил сильный удар по затылку, от которого закачался и потерял сознание. Придя в себя, почувствовал резкий удушающий запах и услышал, как потрескивает огонь — домик горел. Соланж Дюваль вцепилась в меня с криком: «Быстрее, Жан! Сгорим! Жак поджег домик, опрокинув лампу, и убежал, закрыв нас с вами на ключ!» Я мгновенно вскочил на ноги. Инстинкт самосохранения вернул мне силы, я уперся в дверь, чтобы выломать замок. Соланж в страхе плакала. Я все сильнее чувствовал жар — пламя, которого я не видел, уже почти касалось нас. Наконец дверь поддалась, и мы выскочили наружу в тот момент, когда брат Доминик, привратник, и брат Гаррик, главный смотритель, подбегали к домику. Вскоре от постройки осталась только куча пепла. Жак исчез. «Что случилось?» — спросил брат Гаррик. «Виновата моя неловкость, — быстро ответила Соланж. — Простое любопытство завело меня в этот домик, но поскольку там было очень темно, я зажгла керосиновую лампу на столе. К несчастью, я опрокинула лампу рукой и возник пожар. Я испугалась и стала звать на помощь. Жан Дони, прогуливавшийся поблизости, тотчас же прибежал и вел себя очень мужественно, вовремя помог мне выбраться».

В тот момент я был так ошарашен этим объяснением, что не произнес ни слова. По дороге в главное здание института я шепотом спросил Соланж Дюваль: «Зачем вы выдумали эту историю, а не сказали правду?» Она тогда мне ответила: «Умоляю вас, Жан, говорите то же, что я. Зачем навлекать бесполезные неприятности на бедного Жака, который был в ненормальном состоянии?» Я не нашелся, что ответить, и подумал, что в конце концов Соланж, может быть, права. Потеря домика не была таким уж непоправимым делом, и никто не пострадал. Я направился прямо в комнату Жака и с удивлением обнаружил его в постели, он притворялся спящим. Только там, уже лежа в постели, я задумался о событии, невольным участником которого стал и которое могло закончиться трагически. Мои выводы были простыми и ясными: несмотря на свой юный возраст, Жак увлек девушку в затерявшийся в глубине парка домик, чтобы попытаться овладеть ею. Мое неожиданное появление помешало ему. В приступе внезапной ярости он попытался меня оглушить, и именно он, а не Соланж, нарочно смахнул со стола лампу. Почувствовав по запаху, что начинался пожар, он бросился вон и запер нас с Соланж, чтобы мы сгорели заживо. Получается, что ровно за десять лет до того, как совершилось преступление на «Грассе», он уже пытался погубить двух человек.

Раздался хриплый нечеловеческий крик, от которого у присутствующих пошел мороз по коже. Слепоглухонемой поднялся со скамьи — несколько секунд он потрясал в воздухе своими чудовищными кулаками, затем вяло осел на свое место между двумя жандармами.

— Обвиняемый хочет что-то сказать? — спросил у переводчика председатель.

Пальцы переводчика быстро забегали по фалангам Жака Вотье, и через несколько секунд он сказал:

— Нет, господин председатель, он не говорит ничего.

— Инцидент исчерпан, — объявил председатель, затем спросил у свидетеля: — Вы хотите еще что-нибудь добавить?

Но свидетель молчал, держась руками за барьер: казалось, он оцепенел от крика, который только что слышал. Зал тревожно молчал. Тишину нарушил Виктор Дельо:

— Свидетель — он нам сказал, что у него не было нужды зажигать керосиновую лампу, и это понятно! — может сказать суду, кто же зажег эту злополучную лампу?

— Соланж Дюваль. Спустя два дня она призналась мне, что на нее вдруг нашел страх при мысли, что она может оказаться в темноте вдвоем с Жаком Вотье.

— Каким образом свидетель может с уверенностью утверждать, — продолжал Виктор Дельо, — что Жак Вотье сбросил со стола лампу нарочно, чтобы устроить пожар?

— Потому что Соланж Дюваль тоже мне об этом сказала на другой день. Впрочем, она объяснила этот безумный жест приступом ярости, для него необычным.

— И вы не подумали о том, — продолжал старый адвокат, — что Соланж Дюваль пыталась скрыть вину Жака потому, что, может быть, она его любила?

— Я подумал, что у нее была просто жалость к нему, к его душевной угнетенности. Впрочем, считаю, что сказал все, что знал. Больше я не буду отвечать ни на один вопрос.

— Прежде чем свидетель удалится, — заявил генеральный адвокат Бертье, — хочу привлечь внимание господ присяжных к только что прозвучавшим показаниям чрезвычайной важности. С большой взвешенностью в суждениях — это придает значимость его показаниям, и это следует отметить особо, — мсье Жан Дони открыл нам, что подсудимый уже десять лет назад был способен на двойное убийство в припадке ярости. После показаний мсье Дони становится более понятной та злоба, с которой Жак Вотье расправился с Джоном Беллом в каюте «Грасса». В момент, когда завершается опрос свидетелей, приглашенных обвинением, я еще раз призываю господ присяжных не упускать из виду того факта, что не следует доверяться внешнему спокойствию Вотье, которое он сохраняет с самого начала процесса. Все продумано, все рассчитано в его поведении: чем больше будет казаться, что он не понимает происходящего, что он только бесчувственный зверь, тем больше у него шансов на снисходительное отношение со стороны присяжных.

— Суд вас благодарит, — обратился к свидетелю председатель. — Можете быть свободны.

Когда свидетель удалился, он добавил:

— Объявляется перерыв. Слушание продолжится через пятнадцать минут и начнется с выступления первого свидетеля со стороны защиты.

Когда суд удалился, в зале снова началось гудение. Мэтр Вуарен казался довольным. Виктор Дельо разговаривал с переводчиком. Многим хотелось бы расслышать слова, которые старый адвокат произносил вполголоса.

— За исключением недавнего инцидента, — спрашивал он у директора института с улицы Сен-Жак, — когда мой клиент с криком поднялся с места, выражал ли он еще каким-нибудь образом нетерпение или недовольство — вы не обратили на это внимание, когда переводили ему показания свидетелей?

— Нет. Он оставался совершенно спокойным — у него даже не дрожали руки.

— Он у вас спрашивал о чем-нибудь?

— Нет. Он только фиксировал без малейших замечаний все, что я ему говорил.

— Не было ли у вас впечатления, что показания членов семьи были ему неприятны?

— Нет. Именно ими, как мне показалось, он меньше всего интересовался.

— Он давно уже знает, чего можно ждать от своей семьи. Помню, как мой преподаватель гражданского права, тонкий психолог, говорил: «Самая стойкая ненависть та, которая рождается в детстве».

— Не будет нескромностью, дорогой мэтр, узнать ваше мнение обо всех этих свидетелях?

— Действительно, это было бы нескромностью, дорогой директор… А если бы я задал вам тот же самый вопрос?

— Я был бы в затруднении — некоторые свидетельства убийственны… Факты… Доказательства, хотя бы те же самые отпечатки пальцев по всей каюте. Но, несмотря на все это и на формальное признание вины Жаком Вотье, я продолжаю упорно верить, что ваш клиент невиновен.

— Как вы это понимаете: «невиновен»?

— Я хочу сказать, что у него была веская причина для убийства…

— Я тоже так думаю, дорогой директор и переводчик. К сожалению, с правовой точки зрения убийство всегда незаконно.

Впервые с начала процесса Виктор Дельо, торопливо нацарапавший несколько слов на клочке бумаги, казалось, заинтересовался своей молодой соседкой:

— Дорогая Даниель, вам придется воспользоваться этим перерывом, чтобы сбегать на почту и отправить телеграмму в Нью-Йорк. Сможете разобрать мой почерк? Побыстрее, вы успеете вернуться как раз к продолжению процесса.

Выходя из зала, девушка успела заметить, как ее старый друг примостился на краю скамьи, полуприкрыв глаза и слегка запрокинув голову, — это была его обычная поза, когда он задумывался. Вдруг Виктор Дельо открыл глаза и неожиданно обратился к наблюдавшему за ним соседу:

— Дорогой директор, что бы вы сказали, если бы я стал утверждать, что «невиновен» означает для меня «невинный»?

— Не понимаю.

— Поясню: Жак Вотье не убивал этого Джона Белла.

— Боюсь, дорогой мэтр, что вам тяжело будет с присяжными… Это было бы возможно доказать только в одном случае — если бы вы им представили истинного убийцу.

— Все для этого сделаю, — спокойно и твердо ответил Дельо, — Но очень многое будет зависеть от ответа на телеграмму, которую я только что отправил в Нью-Йорк.

Даниель в это время бежала на почту. Текст телеграммы, составленной по-английски, был для нее непонятен и не имел значения. Сейчас ее воображение больше всего занимала произнесенная генеральным адвокатом фраза: «Все продумано, все рассчитано в его поведении: чем больше будет казаться, что он не понимает происходящего, что он бесчувственный зверь, тем больше у него шансов на снисходительное отношение со стороны присяжных». Но ведь это в точности совпадало с мнением самого Дельо! Разве он не говорил и не повторял ей, Даниель, что под обманчивой внешностью его странного клиента скрывался замечательный ум? Мнения обвинителя и защитника не совпадали только в одном: последний, в противоположность генеральному адвокату Бертье, справедливо или несправедливо считал, что это не лучший способ защиты. У девушки не было никакого сомнения: Виктор Дельо сделает невозможное, чтобы заставить Вотье заговорить и показать свое истинное лицо. Удастся ли ему это? Несомненно, этот несчастный очень умен. Но в таком случае он не зверь, как с ужасом думают все присутствующие. «Зверь» начинал очень интересовать Даниель…

А что означал этот нечеловеческий крик, который вырвался у несчастного, когда один из его лучших друзей по институту обвинил Вотье в попытке убийства, совершенной несколькими годами ранее? Это был не только крик бессильной ярости, иначе у присутствующих не пошел бы мороз по коже. И сама Даниель так не содрогнулась бы — было в этом крике еще и отчаяние от непереносимого нравственного страдания. А как только «зверь» начал страдать, она стала его жалеть…

Быстро отправив телеграмму, девушка заняла свое место рядом со старым другом как раз в тот момент, когда вызвали первого свидетеля со стороны защиты. Это была пятидесятилетняя, еще стройная женщина в элегантном черном костюме.

— Мадам, — обратился к ней председатель, — как бы ни тяжело вам было находиться здесь, суд просит вас собраться с силами и рассказать все, что вы знаете о своем сыне. Вы не можете не знать, мадам, что свидетельство матери имеет первостепенное значение.

— Я знаю, господин председатель, — ответила Симона Вотье дрожащим от волнения голосом.

— Суд слушает вас…

— Господин председатель, мне нужно было сделать большое усилие над собой, чтобы прийти свидетельствовать на процессе по делу моего сына, который навсегда останется для меня маленьким Жаком. Должна сразу признать, что этот до крайности впечатлительный и нервный ребенок, кажется, совсем не был счастлив в течение первых десяти лет своей жизни в нашем доме на улице Кардине. Хотя понимать его в ту пору было почти невозможно, но я догадывалась о глубине его душевных страданий. Муж — он был самым образцовым отцом — также страдал вместе со мной. Чтобы облегчить жизнь нашему несчастному ребенку, мы делали все, что было в человеческих силах. Мы доверили его воспитание институту в Санаке только после того, как сами испробовали все средства. Я была в отчаянии от того, что он уезжает, но мое горе облегчилось при мысли, что мсье Роделеку, может быть, удастся вывести ребенка из мрака.

— То есть мсье Вотье и вы доверяли мсье Роделеку?

— Поначалу да… Побывав в Санаке через год после отъезда Жака, я была поражена необыкновенными его успехами, но одновременно меня убило поведение моего сына при встрече. Это было ужасно. Свидание происходило в присутствии мсье Роделека, высказавшего перед тем восхищение редким умом моего сына. Я была счастлива, когда открылась дверь и появился Жак. Он изменился — сильно вырос, плечи стали широкими. Он держался прямо, с гордо поднятой головой. Меня удивило то, что он сразу направился прямо ко мне, без трости, уверенно, как если бы он меня видел или слышал мой голос. Его спокойная, уверенная походка была почти такой же, как у нормального ребенка. Не верилось, что этот повзрослевший мальчик был тем же самым ребенком, который год назад и шагу не мог сделать, чтобы на что-нибудь не наткнуться.

Я была так взволнована, что едва могла протянуть руки ему навстречу… прижала его к груди и заплакала, но он сразу напрягся, стал отбиваться, словно хотел вырваться из материнских объятий. Отвернулся от меня. Я была в панике. Мсье Роделек пришел на помощь, быстро взял его руки в свои, делая на них знаки и говоря: «Послушай, Жак! То, что ты делаешь, — нехорошо! Наконец-то тебя обнимает мать, которую ты так долго ждал и о которой я часто тебе рассказывал». Лицо сына не дрогнуло. Тогда мсье Роделек взял его правую руку и поднес к моему лицу, чтобы он прикоснулся к нему. Никогда не забуду это ощущение… дрожащая рука против воли погладила мой лоб, спустилась по носу, обвела губы и застыла на щеке, по которой текла слеза. Жак как будто удивился и поднес влажный указательный палец к губам, словно пробуя мои слезы на вкус. Его лицо исказилось, и он издал ужасный вопль. Тот самый вопль, с каким он раньше каждый раз встречал меня дома, когда я заходила к нему в комнату. Я ослабила объятия, он этим воспользовался и бросился из приемной. Я так опешила, что не могла говорить. Мсье Роделек подошел ко мне со словами: «Вы не должны сердиться на Жака, мадам. Он еще не очень хорошо понимает, что делает». Помню, я его спросила тогда: «Мсье, я и впредь буду слышать этот крик? Это все, что он может сказать матери после года занятий с вами?» Мсье Роделек ответил мне с невозмутимым спокойствием, как если бы он считал свой ответ совершенно нормальным: «Но ведь он, мадам, совсем не знал вас, когда жил дома».

В тот момент я поняла, что сын не только никогда не будет меня любить, но что в этом институте сделали все для того, чтобы оторвать его от семьи. Этот мсье Роделек навсегда украл у меня сына. Да, теперь я уверена, что его сильное и пагубное влияние было долгим. Если бы в Санаке дали себе труд по-настоящему привить несчастному ребенку нормальную любовь к матери, возможно, он не оказался бы сейчас на этой позорной скамье.

— Ничто не мешало вам, мадам, — сказал председатель, — забрать сына после первого же приезда в Санак, если его воспитание показалось вам опасным.

— Все мне мешало… Прежде всего успехи, явные успехи в умственном развитии Жака: я всегда считала и буду считать, что члены братства Святого Гавриила используют превосходные методы в работе с несчастными. Мне не нравится только нравственное влияние, которое оказал на Жака мсье Роделек, посчитавший, что он лично должен заниматься с ним. Я должна была дать возможность сыну закончить трудную и необычную его учебу. После этого у меня было намерение его забрать. Таким образом, я тогда пожертвовала материнской любовью ради интересов своего ребенка. Еще раз я поверила в мсье Роделека, который сказал при моем отъезде в Париж: «Дайте мне его убедить, мадам. Когда вы вернетесь сюда в следующий раз, вы увидите, что сын полюбит вас. Это очень чувствительная душа, потрясенная первым непосредственным контактом с матерью, о которой я ему столько рассказывал и которую он ждал с волнением, смешанным со страхом. В Париже он не выделял вас из окружавших его людей, он даже не знал такого понятия — «мать». Теперь он знает. Он, должно быть, плачет сейчас в своем углу. После вашего отъезда я постараюсь его утешить. Обещаю вам, что он не заснет сегодня, не помолившись за вас».

Я поверила этим словам и уехала немного успокоенная. Время шло. Регулярно, каждый год, я приезжала к Жаку посмотреть на его успехи. Хотя он и не издавал своего ужасного крика при моем появлении, но раз от разу встречал меня со все большей холодностью. Кажется, мое посещение не доставляло ему никакой радости, несмотря на обещания мсье Роделека. Эти свидания в приемной стали для меня сущей пыткой, путешествие в Санак — мучением. Я была в отчаянии. Жак между тем освоил различные способы общения с нормальными людьми — он мог бы воспользоваться обычным английским письмом, чтобы спросить меня о чем-нибудь, поверить свои мысли, которые естественно должны были приходить ему в голову в присутствии матери. Я сама, без помощи переводчика, читала бы написанное им. Тут же могла бы составлять и ответы из этих больших рельефных букв, которых было много по всему институту, — он читал бы эти ответы на ощупь. По крайней мере, основное мы могли бы сказать друг другу. К несчастью, Жак ни разу не захотел воспользоваться этим способом для разговора со мной. Как и сейчас, он предпочитал пользоваться алфавитом Брайля, а это предполагает присутствие третьего лица в качестве переводчика. В Санаке я ни разу не оставалась наедине со своим сыном — мсье Роделек, вечный мсье Роделек всегда был между нами!

Чем больше Жак взрослел и развивался, тем больше он сознательно не хотел говорить со мной. Что я могла сделать? Ничего… Я чувствовала себя бессильной перед этим притворным волевым воспитателем, который делал вид, что смиренно подчиняется рефлексам несчастного ребенка. Всякий раз, когда Жак был неласков со мной, встревал мсье Роделек и лицемерно распекал его своим сладким голосом: «Послушай, Жак! Это нехорошо!» Затем он поворачивался ко мне и говорил: «Как все очень умные люди, Жак — личность, которую почти невозможно усмирить и к которой я должен приспосабливаться… Это не всегда легко!» Вечно мой бедный мальчик был виноват в своем поведении и никогда — мсье Роделек! Не имея больше сил выносить это, я велела спросить у Жака, когда он сдал второй экзамен на бакалавра — ему было тогда девятнадцать лет, — хочет ли он вернуться домой. Он категорически отказался. Мсье Роделек дал мне понять, что Жаку лучше бы оставаться еще какое-то время в Санаке, где можно сосредоточиться и обдумать книгу, которую он мечтал написать и публикация которой могла бы стать трамплином для его необыкновенной карьеры. Имела ли я право помешать этой карьере? Я уступила в последний раз, с беспокойством ожидая публикации этой книги, которая наконец появилась спустя три года.

— Что вы думаете об этом произведении, мадам? — спросил председатель.

— «Одинокий» — хороший роман, который растрогал меня. Я гордилась своим сыном, когда видела его имя в витринах книжных лавок.

— Вас не шокировал тот факт, — спросил генеральный адвокат, — что семья главного героя, страдающего тем же недугом, что и ваш сын, описана в романе весьма нелестно?

— Ничуть. Я всегда относилась к этому произведению только как к роману.

— Поскольку господин генеральный адвокат еще раз напомнил об этом «Одиноком», позволю себе обратить внимание суда и господ присяжных на тот факт, что автор в своей книге ни разу не упоминает о матери героя, — сказал Виктор Дельо.

Мадам Вотье казалась смущенной. И пока Дельо садился, председатель спросил:

— Скажите, мадам, вы виделись с сыном после публикации его книги?

— Не сразу. Несмотря на свою материнскую гордость за сына, я была немного рассержена на него, потому что он ее мне даже не прислал. И все-таки я ему написала и поздравила его. Он мне не ответил. Очень удивленная, я решила еще раз поехать в Санак. Меня сопровождал один знакомый журналист, который хотел взять интервью у Жака и написать о нем для парижской газеты. На этот раз я вытерпела самое страшное для матери оскорбление: Жак не захотел меня видеть и в то же время согласился принять журналиста в своей комнате. Я была возмущена. Естественно, что в приемную явился не кто иной, как мсье Роделек, и сообщил мне об этом решении моего ребенка в выражениях, не оставлявших никаких сомнений. Едва выбирая слова, он дал мне понять, что нам с Жаком лучше больше никогда не встречаться, чтобы впредь избежать тяжких ненужных сцен. Он добавил, что мой сын теперь совершеннолетний, имя его известно и он может летать на своих крыльях. Ему, Ивону Роделеку, удалось найти для Жака дивную подругу в лице Соланж Дюваль, которая будет для Жака гораздо более надежной опорой, чем семья. Под конец он сказал, что его роль как воспитателя закончена, что он совсем расстанется с Жаком, как только тот женится. Так я впервые услышала об этом предполагавшемся браке с дочерью моей бывшей служанки.

— Однако вы знали, что мсье Роделек устроил в Санаке Соланж Дюваль с матерью, когда превратности судьбы не позволили вам сохранить их у себя на службе? — спросил председатель.

— Да, и это решение директора института мне не понравилось.

— Что вы ответили мсье Роделеку по поводу брака?

— Я ответила ему, что этот брак совершится без моего согласия. К сожалению, мое мнение мало значило: Жак был совершеннолетним. Я вернулась в Париж и только спустя полгода получила письмо от мсье Роделека, из которого узнала, что брачная церемония состоится на следующей неделе. Сын даже не дал себе труда сообщить мне о своем решении. Я, впрочем, убеждена, что он непременно сделал бы это, но ему помешали.

— Кто?

— Мсье Роделек и его будущая жена.

— Свидетельница может нам сказать, — спросил генеральный адвокат, — что она думает о Соланж Вотье?

— В подобных обстоятельствах трудно полагаться на мнение свекрови, — с живостью ответила Симона Вотье. — Поэтому я предпочитаю его не высказывать… Мне не хотелось бы дать повод подумать, будто я настроена против той, которая, хоть и наперекор моей воле, стала моей невесткой, из-за ее скромного происхождения. Соланж не лишена достоинств. Это хорошенькая женщина, тонкая, умная, доброжелательная, терпеливая. Терпение помогло ей ждать Жака с тринадцати лет до двадцати пяти, поскольку сын моложе ее на три года.

— Может быть, это, мадам, скорее свидетельствует о любви? — мягко вставил Виктор Дельо.

— О любви, которая знает, чего она хочет: выйти замуж. Соланж Дюваль с помощью мсье Роделека в Санаке сделала все для того, чтобы мой бедный сын забыл, что у него есть еще и мать, которая может его лелеять. Своим замужеством она доказала, что готова отречься даже от матери ради достижения собственных целей. Мелани, действительно добрая, очень простая женщина, благодаря своему народному здравому смыслу поняла тогда, что брак ее дочери с сыном бывших хозяев был ошибкой. Она приехала в Париж, чтобы мне это сказать. Несмотря на это, Соланж настояла на своем, и брак был заключен в институтской часовне. Ни одной матери там не было.

Разумеется, излишне добавлять, что в течение пяти лет после свадьбы ни сын, ни невестка, ни даже мсье Роделек не написали мне ни одной строчки. Только совершенно случайно я узнала об отъезде молодых в Соединенные Штаты. Материнское сердце жестоко страдало от того, что они уезжают не попрощавшись, но я подумала, что в конце концов этот мсье Роделек, может быть, и прав: мой сын нашел свое счастье. Я начинала привыкать к этой мысли, как вдруг — жестокий удар, страшная новость, однажды утром вычитанная из газеты: мой сын обвиняется в преступлении! Я думала, что упаду в обморок, но у меня достало сил, чтобы узнать, когда прибывает «Грасс», и поехать в Гавр, где мне не разрешили поговорить с сыном. Он прошел в нескольких метрах от меня сквозь онемевшую от ужаса толпу, не подозревая, что мать была там, на пристани, готовая всеми своими слабыми силами помочь ему в новой беде. Ведь он был один! Жена спряталась… Я видела, как мое дитя в наручниках усадили в полицейскую машину между двумя жандармами. Я увидела его тогда в первый раз со времени моей предпоследней поездки в Санак шесть лет назад.

Симона Вотье смолкла. Перед судьями была только мать, в слезах цеплявшаяся за барьер, чтобы не упасть. Виктор Дельо подошел поддержать ее.

— Если вы хотите, мэтр, — предложил сочувственно председатель, — мы можем прервать заседание, а затем продолжим слушать показания свидетельницы.

Но Симона Вотье выпрямилась и почти закричала сквозь слезы:

— Нет! Я не уйду! Я все скажу! Я пришла сюда, чтобы защитить своего сына против всех, кто его обвиняет… кто ему сделал зло и кто по-настоящему виноват. Он не убивал! Это невозможно! Он невиновен! Мать не может ошибиться… Даже если он был нервным и немного резким в детстве — это не причина, чтобы он стал убийцей. Я знаю, что все здесь заодно против него, потому что сбиты с толку его внешностью. Знаю, что его внешность может вызвать беспокойство, но это ничего не доказывает. Умоляю вас, господа присяжные, оставьте его! Отпустите его! Верните его мне! Я увезу его, он будет при мне, клянусь вам… Он будет наконец со мной! Никто больше никогда о нем не услышит…

— Поверьте, мадам, суд понимает ваши чувства, — сказал председатель Легри, — но вам нужно найти в себе силы, чтобы ответить еще на один, последний вопрос: вы виделись с сыном после его заключения? Признался ли он вам в чем-нибудь?

— Нет, я его не видела — Жак не пожелал. Бедный, он не понял, что я только хотела ему помочь…

Эти слова были произнесены на последнем дыхании. Симона Вотье повернулась к огороженному месту, где сидел обвиняемый. Его руки неподвижно лежали на барьере, и переводчик, прикасаясь к фалангам пальцев, переводил все сказанные матерью слова.

— Умоляю вас, господин переводчик, скажите ему, что мать здесь, рядом с ним, чтобы ему помочь! Мать умоляет, чтобы и он сам защищался тоже — ради него самого, ради имени, которое он носит, ради памяти отца! Мать, которая прощает ему безразличное отношение к ней с детства… Умоляю тебя, Жак, подай какой-нибудь знак, любой! Просто протяни ко мне руки…

— Обвиняемый отвечает? — спросил председатель у переводчика.

— Нет, господин председатель.

— Суд благодарит вас, мадам.

Симона Вотье рухнула. Служащие унесли ее под взглядами оцепеневшей публики.

Даниель была потрясена: ведь и в самом деле мать должна знать своего сына лучше, чем кто бы то ни было. Если она с такой уверенностью утверждает, что сын — добрый, значит, так оно и есть. Однако был ли он хоть раз добр с матерью, которая пришла его защищать из последних сил? Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда переводчик передавал ему патетическую мольбу матери. Если слезы родной матери его не трогают, то кто же может его расшевелить?

Девушка снова вглядывалась в несчастного, словно зачарованная этим монстром с отсутствующим взглядом. Она подумала: мог ли этот Вотье хоть раз за всю свою, пусть и короткую, жизнь показаться кому-нибудь красивым и человечным? По правде сказать, Даниель не могла до конца разобраться в своих путаных и противоречивых чувствах по отношению к обвиняемому. Ей пришлось сделать усилие над собой, чтобы отвлечься от Вотье и перевести взгляд на старого своего друга: Виктор Дельо, покрасневший и по-прежнему бесстрастный, протирал клетчатым платком пенсне. Председатель вызвал следующего свидетеля.

Выглядел он довольно странно. Высокий, слегка сутулый, в сутане, из-под которой выглядывали брюки, спадавшие на грубые башмаки с квадратными подкованными носами. Единственным украшением его черного облачения были прямоугольные голубые брыжи. Седые волосы обрамляли румяное, в красных прожилках лицо со стального цвета глазами. От всей его фигуры исходило ощущение доброты и застенчивости. Не надо было долго приглядываться к нему, чтобы определить — он был из тех, кто с детства привык видеть людей и вещи только с лучшей их стороны и совсем не замечать сторону дурную. Неловкий, он стоял перед барьером с видом просителя и вертел в руках черную фетровую треуголку.

— Ивон Роделек, родился третьего октября тысяча восемьсот семьдесят пятого года в Кемпере, директор Института Святого Иосифа в Санаке.

— Мсье Роделек, будьте добры сказать суду все, что вы знаете и думаете о Жаке Вотье.

— Когда я семнадцать лет назад прибыл за ним в Париж, чтобы отвезти его в Санак, Жак обитал в квартире родителей в дальней комнате, выходившей окнами во двор. Войдя к нему, я увидел, что он сидит за столом. Единственное проявление жизни выражалось у него только в том, что он без конца лихорадочно вертел лежавшую на столе тряпичную куклу. С неутомимой жадностью ощупывал он пальцами контуры игрушки. Напротив сидела девочка чуть постарше. Соланж; она с сосредоточенным вниманием вглядывалась в непроницаемое лицо Жака, как будто хотела проникнуть в его тайны. С первого взгляда мне показалось, что с этих дрожащих губ готовы были сорваться самые разные вопросы, самые нежные слова. У мальчика же с широко открытым ртом губы были безжизненны. Это придавало его лицу странное выражение. При моем появлении девочка встала, он же не шелохнулся — никакие звуки до него не доходили. Комната была небольшая, но чистая, — я понял, что Соланж заботливо ее прибрала. Сам несчастный был хорошо ухожен — на школьном фартуке не было ни единого пятнышка. Лицо умытое, руки чистые. Таким, господин председатель, я впервые увидел девятнадцатого слепоглухонемого от рождения, которого мне предстояло воспитывать, чтобы попытаться сделать из него почти нормальное существо.

После короткой паузы старик мягко продолжал:

— Я сел за стол между двумя детьми, чтобы лучше рассмотреть несчастного. Сначала я попытался раздвинуть его зажатые веки, но он задрожал от прикосновения и с ворчанием резко отклонил голову. Поскольку я настаивал, недовольство перешло в гнев — вцепившись руками в стол, он топал ногами, его била нервная дрожь. Помогла девочка — она тоже приложила пухлые ручки к его векам, погладила лицо Жака. Благотворное действие этого прикосновения для мальчика было огромным, он тотчас же успокоился. Я разговорился с девочкой, спросил, как ее зовут, сколько ей лет и давно ли она занимается с Жаком. «Три года», — ответила она. «Ты уже начинаешь его понимать?» — «О да!» — воскликнула она с неожиданным воодушевлением. «Ты уверена, что он абсолютно ничего не видит, не слышит, не может говорить?» — «Если бы это было иначе, мсье, я давно бы уже заметила. Эти три года я была с ним постоянно». Я легко поверил ей — было видно, что она его очень любит. Поэтому я у нее спросил: «А он любит тебя?»— «Не знаю, — грустно ответила она. — Он не может этого выразить». Тогда я объяснил Соланж, что скоро ее маленький друг научится выражать свои чувства, и добавил: «Тебе приятно было бы услышать, если бы Жак сказал, что ты — его самый большой друг?» — «Зачем вы говорите о невозможном? — ответила она. — В чем я уверена, так это в том, что он предпочитает меня всем остальным людям, которые здесь живут. Он не хочет, чтобы кто-нибудь, кроме меня, гладил ему лицо». — «Даже мать?» — «Даже чтобы она», — ответила Соланж, опустив голову. Затем она резко ее подняла, чтобы спросить меня с детской недоверчивостью: «Кто вы, мсье?» — «Я? Просто отец многочисленного семейства. У меня три сотни детей. Это тебе о чем-нибудь говорит?»— «И вы их всех любите?» — «Ну конечно!»

Милая Соланж не могла опомниться, но между нами уже установилось доверие, и она стала мне рассказывать, что ей удалось научить Жака многим вещам, что они умеют очень хорошо понимать друг друга: «Они все думают, что Жак не может ничего понимать. Это неверно! Я, например, знаю, что он очень умный…» — «А как тебе удалось это узнать?» — «Благодаря Фланелли». — «Кто такая Фланелль?» — спросил я с удивлением. «Моя кукла, которую он сейчас держит в руках. У него нет игрушек и ничего такого, чем он мог бы заниматься». — «Так ты сама уже не играешь с куклой?» — «Мне больше нравится играть с Жаком, это важнее — никто больше не хочет играть с ним. Я даю ему куклу и время от времени забираю обратно. Он очень любит Фланелль и, когда хочет играть с ней, просит ее у меня. Для этого я придумала простой знак: указательным пальцем он нажимает на ладонь моей правой руки. Это означает для него: «Дай мне куклу», и я ему ее даю. Когда мне нужно, чтобы он вернул куклу, я делаю тот же знак». — «Как тебе пришла эта мысль — объясняться знаками?»— заинтересовавшись, спросил я. «Когда я первый раз дала ему Фланелль и забрала ее перед обедом, он рассердился и, катаясь по полу, издавал звуки, похожие на собачий лай. Пришлось куклу ему вернуть. Какое-то время он ее подержал в руках, и я снова ее забрала, но одновременно сделала знак. Он снова разозлился, но я отдала Фланелль только после того, как ему самому пришла мысль сделать такой же знак. С того дня он засыпает только с куклой в руках». — «И тебе не жалко было Фланелль?» — «Нисколько! Это как если бы она была нашим ребенком, моим и Жака». — «Чему ты научила его еще?» — «Просить еду, которую он любит… Мама потихоньку ему готовит». — «Кто твоя мать?» — «Служанка мадам Вотье».

Я все больше и больше удивлялся и спросил: «Жак может попросить с помощью знаков любую еду, которая ему нравится?» — «Не любую, но ту, которую особенно любит. С первых дней, как меня приставили к нему, я заметила, что он очень любит яйца и хлеб. Однажды, когда он с жадностью ощупывал яйцо всмятку, я его забрала и пальцем изобразила небольшой овал на его левой ладони. Он рассвирепел, но не хотел повторить новый знак. Поэтому яйцо я ему не отдала, а вместо него положила на тарелку мясо. Жак был недоволен и ощупывал все блюда на столе — искал яйцо. На другой день я снова положила яйцо на тарелку и снова забрала, изобразив на левой ладони овальный знак. На этот раз он его повторил — и я вернула ему яйцо. С этого дня я начала придумывать новые знаки — для хлеба и другой еды». — «Знаешь, милая Соланж, ты была бы мне ценной помощницей в Санаке». — «Так вы живете не в Париже?» — «Нет. И я приехал, чтобы забрать с собой Жака». — «Вы хотите отобрать его у меня?» — взволновалась она. «Через какое-то время ты его снова увидишь. Пойми меня… Жак не может всю жизнь оставаться таким. Конечно, ты его уже многому научила, и я тебя поздравляю. Но этого же мало: ему нужно развить свои первоначальные знания и образоваться, чтобы из него что-нибудь получилось». — «За Жака я спокойна — он такой умный! Иногда мне кажется, что он все понимает, только прикоснувшись к моей руке. Если бы я только могла придумать еще какие-нибудь знаки! Но я их придумала уже все, какие могла. Больше не получается. Всю прошлую ночь я думала, как ему объяснить, что у него тоже, как у меня, есть мать». — «И ты придумала?» — «Нет». — «Раз ты сама признаешь, что больше ничего не можешь придумать, значит, нужны какие-то другие способы, чтобы продолжить работу, так хорошо начатую тобой». — «Если бы я больше знала, то, уверена, справилась бы одна. Ему никто не нужен». — «Конечно, знаки, которые ты придумала, — интересные, но с их помощью Жак мог бы объясняться только с тобой одной. Нужно, чтобы он мог попросить Фланелль или яйцо у любого другого. Он научится этому, но только когда будет знать алфавит и сможет им пользоваться так же, как ты и я». Соланж была готова заплакать, она не понимала, как Жак мог бы обойтись без нее. «Если вы увезете Жака, то ведь ненадолго?» — «Это будет зависеть от его успехов. Тебе ничто не мешает приезжать иногда в Санак повидаться с ним. Можешь рассчитывать на меня: он будет помнить тебя». Никогда бы я не поверил тогда, что познакомился с той, которая будет впоследствии носить имя моего нового ученика.

Ивон Роделек замолчал.

— Вы нам дали понять, — сказал председатель Легри, — что семья Вотье совсем не занималась сыном?

— Я далек от этой мысли, господин председатель. Я пришел сюда не для того, чтобы судить других, а чтобы помочь ближнему.

— Как прошло первое путешествие с вашим новым учеником? — спросил председатель.

— Лучше, чем я предполагал. Соланж — мать ей разрешила провожать нас на Аустерлицкий вокзал — захватила с собой Фланелль, которую Жак гладил всю дорогу, пока мы ехали. Вечером мы прибыли в Санак, я велел там приготовить для ребенка комнату, сообщавшуюся с моей. Нельзя было и думать, чтобы поместить его в общей спальне с глухонемыми или слепыми.

— Были ли среди трехсот ваших воспитанников, — спросил председатель, — еще слепоглухонемые от рождения, кроме Жака Вотье?

— Нет. Его предшественник, мой восемнадцатый ученик с такими же недостатками, прошедший курс обучения, уехал за полгода перед этим. Он устроился учеником столяра — мне удалось подыскать для него это место. Впрочем, для быстрого развития лучше, чтобы он был один. Я хотел, так же как и с предыдущими восемнадцатью учениками, лично заниматься с Жаком, опыт у меня был уже большой. Начать я решил прямо со следующего утра, сразу после сна.

— Считаю необходимым, — заявил генеральный адвокат Бертье, — чтобы свидетель рассказал суду о методе воспитания, с помощью которого бесчувственный звереныш, каким был десятилетний Жак Вотье, превратился в нормального интеллектуально развитого человека. Господа присяжные могут составить себе подлинное представление о его личности, скрывающейся за обманчивой внешностью.

— Суд разделяет точку зрения господина генерального адвоката. Слушаем вас, мсье Роделек.

— Ту первую ночь, когда Жак мирно спал под крышей нашего института, я провел в молитве и размышлениях о той тяжкой борьбе, которая предстояла мне начиная с завтрашнего утра. Я молил о помощи Богоматерь. Она всегда приходит к нам, бретонцам, на помощь в трудных делах. Она меня и просветила.

Я еще не знал, какой мне выбрать метод для воспитания звереныша. Действительно ли Жак был умен, как утверждала добросердечная, милая Соланж? Или это был ребенок обычный, средних способностей? Проявится ли этот дремлющий ум в активном желании вырваться из мрака, или он будет только пассивно регистрировать поступающие извне сигналы? Узнать это было можно только одним способом: обратиться к тем нескольким предметам, которые добрая девочка использовала как единственное средство общения между нею и Жаком. Тут могли помочь кукла, ложка, тарелка, стакан… Нужно было идти почти на ощупь от известного к неизвестному. Я знал, что любой ребенок задолго до того, как он познакомится с алфавитом и элементами грамматики, способен уловить общий смысл фразы, которую он еще не может ни произнести, ни проанализировать. В этом ему помогает привычка слушать и наблюдать за лицом говорящего, а еще, может быть, необъяснимая интуиция, которая рождается в нем вместе с первым криком.

Для Жака помощником станет натренированная рука: она будет одновременно и слухом и зрением, с помощью которых воспринимается речь, а также она заменит язык и голос. Мне предстояло быть настороже, напрягаться душой недели, месяцы, годы, чтобы отыскать в этом необозримом мраке искру разума, беспорядочно блуждавшую далеко от всякого света, горя и радости — далеко от жизни.

Пробуждение на следующее утро было нормальным. Трудности начались с утренним туалетом, к которому я должен был принудить Жака насильно: он хорошо чувствовал, что его намыливают, моют, причесывают другие руки. В бешенстве он несколько раз переворачивал таз и катался по полу. Всякий раз я помогал ему встать, снова наливал в таз воду, старался не проявлять нетерпения: столкнулись его и моя воля, между нами началась упорная глухая борьба. Закончиться она могла только полной моей победой. И чем труднее был этот первый утренний туалет, тем легче был следующий, а потом он стал и вовсе обычным. В воспитании Жака все должно было сводиться к методическому повторению простейших действий, которые требуются от человека в обычной повседневной жизни. И каждая схватка позволяла мне обнаружить какие-то новые черты характера моего странного ученика. Конечно, вначале были только очень неясные проявления (иногда резкий крик, иногда гримаса, чаще всего — какой-нибудь бессмысленный дикий жест), но долгий опыт научил меня придавать значение и малейшим признакам чего-то нового.

Однажды я подставил на несколько секунд под струю холодной воды его правую руку и сильно ее сжал. Раз десять повторил я это упражнение, пока рука его не замерзла. Из-под опущенных по-прежнему век потекли слезы — впервые я увидел, как брызнули слезы из потухших глаз. Я радовался этим слезам — ведь это была сама жизнь. Жак успокоился — он смирился с неприятным ощущением от холодной воды. Тогда я взял его руку и приложил ее к своей щеке: по контрасту ребенок почувствовал удовольствие от тепла. Ощущение тепла и холода укоренилось в нем.

Затем, водя его рукой по краю таза, я сделал на его безжизненной и готовой все воспринять ладони другой характерный, не похожий на предыдущий, знак. Вдруг мой ученик побледнел, затем покраснел и наконец замер в каком-то восторге. Плотный туман рассеялся — он понял! Пробившись из глубины небытия, яркий свет внезапно озарил его дремлющее сознание, и он понял, что каждый из двух новых знаков соотносится с одним из предметов, которые он осязал, — холодной водой и металлическим тазом. Внезапным прозрением он усвоил понятия «содержимое» и «содержащее». Смутно он чувствовал также, что сможет в будущем просить, получать, слушать, понимать, систематически обмениваясь знаками с кем-то неведомым для него тогда, кто постоянно прикасался к нему. Он наконец вырвался из того слишком тесного мира, придуманного Соланж, который сводился к еде и тряпичной кукле.

Опьянев от безумной радости, Жак принялся ощупывать в комнате все подряд: стол, на котором стоял таз, полотенце, местами сухое, местами мокрое, мыло, выскальзывающее из рук, губку, которую лихорадочно сжимал, чтобы выдавить из нее холодную воду. Инстинктивно он подносил каждый предмет к лицу, чтобы его понюхать, вдохнуть и почувствовать его особенный запах. Морщась, он кусал мыло, губку — у мыла был неприятный вкус. Я позволял ему делать все, что он хочет, как бы в вознаграждение за проведенные во мраке десять лет. Чудо свершилось на моих глазах, три чувства, с помощью которых предстояло воспитывать Жака, начинали взаимодействовать, чтобы помочь проясниться сознанию. Запах и вкус пришли на помощь к осязанию. Все это происходило самым простым образом: я наблюдал за беспорядочными, механическими жестами ребенка и видел, как он сначала ощупывал каждый предмет дрожащими пальцами, затем нюхал и наконец пробовал его жадными губами на вкус.

Казалось, что и лицо, непроницаемое до сих пор, жаждало узнавания новых предметов. У Жака появился ключ к пониманию вещей. У меня было теперь доказательство живого ума — доброе сердце Соланж не ошиблось. Прошел час, два, три — часы, насыщенные новой жизнью, в это время я последовательно его заставлял ощупывать, обнюхивать уже знакомые предметы, давая им наименования осязаемым знаком на его жадных ладонях. Руки вспотели, он часто дышал. Я понял, что не следует слишком затягивать этот первый урок, иначе сознание — еще слабое — не выдержит потрясения. Завтра я начну с тех же самых знакомых предметов утреннего туалета и добавлю новые.

А до тех пор, я считал, надо дать ему возможность двигаться, подышать свежим воздухом. Чрезмерная мозговая работа в течение нескольких часов требовала успокоительной разрядки. Я отвел его в институтский парк и заставил следовать заранее обозначенным маршрутом. Для этого между некоторыми деревьями были натянуты веревки. Жаку оставалось только идти от дерева к дереву вдоль веревок, деревья служили вехами. Спустя три дня он мог уже прогуливаться один. Так он узнал понятие «пространство». Очень быстро он понял значение слова «движение» и обнаружил, что ноги контролируются его волей.

Естественно, я был рядом с ним во время этих прогулок, чтобы что-нибудь не случилось, но не указывал ему дорогу — позволял действовать самостоятельно. Как только он заучил наизусть этот маршрут, я обозначил ему веревками другой. Не нужно было, чтобы он постоянно проделывал один и тот же путь. Когда я научил Жака обозначать каждый предмет мимическим знаком, я стал с ним общаться только как с глухонемым, заставил его осваивать дактилологический алфавит, который считывается кожным покровом, — именно этим алфавитом пользуется сейчас переводчик. Затем я стал с ним общаться как со слепым и обучил его алфавиту Брайля, который позволил ему читать. Но он мог пока узнавать и обозначать только конкретные предметы и простейшие действия. Для того чтобы обращаться непосредственно к его душе и сердцу, нужно было ему внушить представление о некоторых понятиях.

Я начал с понятия «величина», для чего дал ему возможность тщательно ощупать двух товарищей — большого и маленького. Затем продолжил в этом же духе. Однажды вечером, когда к нам в институт явился нищий бродяга, чтобы попросить крова и хлеба, я отвел его к Жаку, и мой ученик ощупал рваную одежду и стоптанные башмаки несчастного. Эксперимент был жестокий, но необходимый. Жак очень резко выразил свое отвращение при этом первом непосредственном соприкосновении с бедностью. Сразу же после этого я дал ему возможность ощупать добротную одежду, тонкое белье, часы с браслетом и новые туфли институтского врача Дерво. Жак тотчас же с помощью мимического языка заявил: «Я не хочу быть бедным! Не люблю нищих!»— «Ты не имеешь права так говорить, — ответил я. — Ты меня немного любишь?» Лицо его выразило нежность. «Ты любишь меня, — сказал я ему, — а между тем я тоже бедный».

Жак понял тогда, что нет ничего позорного в том, чтобы любить бедных, и в то же время усвоил понятия «богатство» и «бедность». Воспользовавшись этим подходящим моментом, я взял его руки и приложил их к своему лицу. Он долго ощупывал мои морщины, затем сравнил мое лицо со своим — чистым и молодым. Я объяснил ему, что придет день, и у него тоже будут морщины, — так в его сознании возникло представление о старости. Он запротестовал, заявил, что никогда не будет таким, всю жизнь собирается оставаться молодым и что у него никогда не будет морщин. Невероятно трудно было ему объяснить, что стареют все, что старость не будет грустной, если она сумеет окружить себя молодостью. Ведь единственно настоящая молодость — это та, которая у нас в душе.

Когда спустя несколько дней Жак прогуливался вдоль веревок в парке под моим наблюдением, мне пришла мысль внушить ему еще одно необходимое понятие: «будущее». Объяснения, несмотря на все мои усилия, были бы трудными и недостаточными, если бы ребенок впервые меня не опередил. Жак сделал простой жест, который доказывал, что он все прекрасно понял: вытянув руки вперед, он быстро шел впереди меня, не обращая внимания на вехи маршрута. Самостоятельно, внутри себя он нашел вечное сравнение жизни с дорогой, о котором замечательно сказал Боссюэ. Вернувшись с этой волнующей прогулки, открывшей перед ним необозримые горизонты, Жак впервые соприкоснулся с понятием «смерть». Теперь, когда он представлял себе, что такое «будущее», я считал его вполне подготовленным к восприятию смерти.

Брат Ансельм — наш эконом — только что почил в мире, прослужив пятьдесят лет во благо нашему институту. Жак был сильно привязан к брату Ансельму, который при встрече всегда совал ему в карман плитку шоколада. Я стал спокойно говорить своему ученику об умершем, о том, что он заснул навсегда, что он больше не встанет, не будет ходить, не положит плитку шоколада в его карман. «А кто же тогда мне его даст?»— спросил с беспокойством Жак. Я предложил ему сходить к умершему. Прикоснувшись к нему, лежащему, он был поражен холодностью трупа. Узнав, что он тоже умрет, что его тело будет таким же холодным, как у брата Ансельма, Жак опять запротестовал: чудовищное это открытие заставило его разрыдаться. Я объяснил ему, что я тоже умру и что не боюсь смерти. Однако нельзя было оставлять в его сознании такое материалистическое и неполное представление о смерти. Для этого нужно было дать ему представление о существовании «души».

Всегда живое присутствие Соланж в сердце Жака помогло запустить механизм, который привел конкретный ум к восприятию более абстрактных понятий. Я спросил у него: «Ты любишь Соланж? Но чем ты ее любишь? Руками? Ногами? Головой?» В ответ на каждый из вопросов Жак отрицательно качал головой. «Ты прав, милый Жак. Что-то есть в тебе, что любит Соланж. Это любящее что-то заключено в твоем теле, оно зовется душой. В момент смерти душа расстается с телом. Когда брат Ансельм умер, ты, прикоснувшись к его телу, заметил, что оно холодное, — это потому, что душа покинула его. Она теперь в другом месте. Тебя любила его душа, не тело, она жива по-прежнему и продолжает тебя любить». Так начали зарождаться в сознании Жака представления о сложных абстрактных понятиях, о бессмертии души. Мне оставалось только довести его до главного пункта, до кульминационного момента во всяком воспитании — дать представление о понятии «Бог». Чтобы этого достигнуть, я использовал самый яркий известный людям символ — Солнце.

Звезда, от которой зависит жизнь, ее возрождение и обновление; ее благотворные лучи проникают в самые мрачные углы, они ласкают и лицо Жака. Солнце за его тепло мой ученик любил так же страстно, как ненавидел смерть, которая приносит с собой только холод. Каждый раз, прогуливаясь с Жаком, я замечал, до какой степени он любил исходящее от солнца тепло. Он протягивал руки в направлении того места, откуда, ему казалось, оно исходило, и пытался иногда залезть на деревья только для того, чтобы быть ближе к солнцу.

Однажды, когда он убежал в поле и вернулся ко мне загорелый, счастливый, сияющий, переполненный детской радостной благодарностью к светилу, давшему ему эту радость, я спросил его: «Жак, кто сделал солнце? Может быть, столяр?» — «Нет, — ответил он, — это булочник». В своем сознании, где теснилось столько новых понятий, он наивно сблизил солнечное тепло с теплом от печки в пекарне. Я ему объяснил, что булочник не мог сделать солнце, ему это не по силам, что булочник — всего лишь человек, как он, как я, что ему доступно только искусство месить тесто. «Тот, кто сделал солнце, Жак, — более сильный, более могущественный, чем булочник, чем мы, умнее, чем весь мир». Жак слушал меня с восхищением. Я рассказал ему о сотворении мира, о дивном небе с луной и звездами.

Постепенно я продолжал урок. Скоро он знал наизусть основные сюжеты из Священной истории, которые, как и всех детей, приводили его в восторг. После Ветхого завета последовал рассказ о страстях господних. Жак был очень взволнован, и, поскольку представление о времени было у него еще не совсем точное, он с беспокойством спросил: «Папа тоже был среди тех злых людей, которые убили Христа?» — «Нет, дитя мое. Твой отец, так же как и ты, как все мы, только часть тех, для кого Господь стал искупителем». Я воспользовался упоминанием об отце, чтобы развить еще смутное у него понятие о семье. Я объяснил, что у него есть еще мать, которую ом должен любить всем сердцем и уважать. Много раз он выражал удивление по поводу того, что не часто встречается со своими близкими и в особенности с матерью. Я только и мог ему ответить: «Она скоро приедет…» Действительно, она приехала почти через год. К сожалению, это свидание, на которое я возлагал большие надежды, было удручающим.

— Мадам Вотье сама нам здесь рассказала об этом, — сказал председатель Легри.

Ивон Роделек как будто удивился этому замечанию и, покачав головой, не спеша сказал:

— О чем мадам Вотье, несомненно, не знала, так это о том, что ее сын хотел покончить жизнь самоубийством после того, как выбежал из приемной, где она напрасно пыталась удержать его в своих объятиях.

— Объяснитесь, мсье Роделек, — попросил председатель.

— Детали не имеют значения: Жак, забравшись на чердак главного здания института, прыгнул вниз, как только понял, что я его там нашел. К счастью, он попал на копну сена, которая смягчила удар. Только спустя несколько дней мне удалось вырвать у него признание, почему он сделал это. Он сказал мне: «Я подумал, что вы пришли для того, чтобы снова отдать меня этой женщине. Лучше умереть, чем встретиться с ней снова. Напрасно вы будете говорить, что она моя мать: я знаю, что она меня не любит. Она никогда меня не любила. Я узнал ее по запаху. Она не занималась мной, когда я у нее жил. Никто меня там не любил, кроме Соланж». Я долго размышлял об этой семейной драме. И в конце концов пришел к выводу, что с взрослением Жака конфликт будет ослабевать, постепенно, со временем все образуется. Между тем я урезонил Жака, он меня выслушал и сделал над собой большое усилие, чтобы лучше встретить мать, когда она еще раз приехала через год. Но во время этого второго свидания я понял, что мой ученик никогда не будет любить ни свою мать, ни кого-нибудь другого из членов своей семьи. Долго я оставался в недоумении, спрашивая, в чем причина такой озлобленности…

— И вы нашли ее? — скептически спросил генеральный адвокат.

— Думаю, что да. Впервые приехав в Париж за Жаком, я не мог не заметить, что его отъезд в Санак был большим облегчением для всей семьи, в том числе и для матери, — надо это сказать. Видеть это было тяжело, и я понял, что именно мне предстояло создать для несчастного ребенка новую семью, в которой он чувствовал бы себя любимым и окруженным заботами всего нашего братства.

После второго приезда мадам Вотье в Санак я посчитал, что было бы разумным реже устраивать эти свидания сына с матерью. Был ли я не прав? Не думаю. Если бы я продолжал настаивать, произошло бы самое худшее — Жак перестал бы доверять мне, он перестал бы верить всем, а между тем для успешного развития было необходимо, чтобы он сохранил доверие.

— У Жака Вотье были хорошие отношения с другими воспитанниками?

— Он был отличным товарищем. С самого начала все его полюбили в Санаке за доброжелательность. Через несколько месяцев им восхищались, удивлялись упорству, с каким он учился.

— Был ли среди его товарищей Жан Дони, который специально занимался им?

— Да, был. Я специально выбрал Жана Дони — слепого, — чтобы он опекал Жака. Выбор был продуман — они стали неразлучными друзьями на многие годы.

— До прибытия в Санак Соланж Дюваль, — вставил генеральный адвокат Бертье.

— Когда Жаку пришло время сдавать экзамены, я подумал, что Соланж Дюваль могла бы стать ему лучшей помощницей. Будучи неплохим человеком, Жан претендовал на особые права в дружбе — ему не понравилось, что девушка стала занимать большое место в жизни Жака. Он был не прав. Я объяснил ему, что в дальнейшем он все равно не сможет заниматься со своим младшим другом: ведь всего через несколько месяцев ему предстояло занять место органиста в соборе в Альби, где он работает до сих пор. Соланж Дюваль должна была его заменить. Жан Дони согласился с моими доводами и доказал, что не помнит обиды, когда нарочно приехал из Альби, чтобы самому сесть за орган в нашей часовне в день бракосочетания.

— Свидетель может нам сказать, — спросил генеральный адвокат Бертье, — какими мотивами он руководствовался, приглашая Соланж Дюваль с матерью в Санак?

— Никакими мотивами я не руководствовался, — спокойно сказал Ивон Роделек, — я только подчинился необходимости. Воспитание Жака было бы неполным, если бы он не испытал нежности в той форме, которая есть любовь, доведенная до самоотречения. Нужно было дать этому чрезвычайно чувствительному ребенку полное представление о понятии «любовь» — о любви к ближнему, о любви к самому себе, что позволило бы ему осознать свое человеческое достоинство. Только Соланж Дюваль могла дать ему представление о нежности. Чем больше размышлял я о странной судьбе этих двух детей, тем больше обретал уверенность в том, что мой девятнадцатый слепоглухонемой не предназначен в будущем к одиночеству, как это было с его предшественниками. Я поговорил с нашим врачом — доктором Дерво, — он придерживался такого же мнения. Разве не лучше было бы, если бы в нем заговорили самой природой обусловленные стремления и желания, вплоть до желания плоти? Такой день придет, и никакой закон не запрещает Жаку радоваться человеческими радостями. Человек не создан для того, чтобы жить в одиночестве, если только он самим небом не предназначен для спасения душ человеческих. Разве не само Провидение в его бесконечной мудрости устроило так, что на пути несчастного ребенка встретилась Соланж Дюваль?

Каждую неделю Соланж писала Жаку. Я внимательно читал эти письма, отвечал на них вместо Жака, который еще не мог этого делать, и складывал в ящик письменного стола. Однажды наконец я перевел их по Брайлю и вручил Жаку. Он с жадностью прочитал их. Успехи сделал не только мой ученик. Повзрослевшая Соланж писала совершенно замечательно. Уроки, которые с согласия матери по моей просьбе давала ей в Париже сестра Мария из приюта Милосердия, пошли на пользу. К совершеннолетию Соланж могла бы иметь солидные знания, необходимые для того, чтобы помогать Жаку. Ибо я был теперь уверен, что мой ученик не сможет в будущем жить один и что ему нужна внимательная подруга. И я позаботился о том, чтобы монахиня подготовила такую подругу, — она регулярно писала мне из Парижа и рассказывала об успехах своей воспитанницы.

Я посоветовал сестре Марии постараться, чтобы тонкая и чувствительная девушка не заподозрила о наших дальних планах в отношении ее будущего и особенно чтобы она не догадалась, что из ее писем мы знаем о ее чувствах, очень чистых, к Жаку. Мы с сестрой Марией решили, что Провидение само распорядится, когда придет время. Соланж с Жаком были еще очень молоды, нужно было ждать их совершеннолетия. Сначала его достигнет Соланж, а когда Жаку будет двадцать один год, ей исполнится двадцать четыре. Но это и неплохо — лучше, если спутница жизни будет постарше, хотя бы для того, чтобы руководить в семье.

Таким образом, читая и перечитывая письма, переведенные мной по Брайлю, Жак узнал сердце девушки, которая когда-то научила его просить любимые кушанья и подарила Фланелль. «Когда она приедет?» — спрашивал он без конца. Поэтому, узнав от мадам Вотье, что она не может больше держать служанку, я написал мадам Дюваль и предложил работу в институте — она будет кастеляншей, а двадцатилетняя хорошо образованная Соланж заменит Жана Дони. Мадам Дюваль с радостью согласилась. Через месяц рядом с моим учеником была та, которую он так долго ждал и которая, как он считал, не должна больше его покинуть. Ошибался ли я, поступая так? Не думаю.

— То есть вы полагаете, — спросил председатель Легри, — что Соланж Дюваль была идеальной подругой для юноши с его тройным недугом?

— Она была единственно возможной подругой. Но зачем об этом говорить в прошедшем времени? Соланж Вотье до сих пор остается идеальной спутницей жизни для своего мужа.

— Только он сам мог бы сказать нам об этом, — заметил генеральный адвокат Бертье. — К сожалению, поведение подсудимого по отношению к жене после преступления свидетельствует скорее о том, что он не вполне ей доверяет.

— Защита не признает за прокуратурой права на это замечание, которое не основано ни на каких точных фактах! — воскликнул Виктор Дельо. — Пока не будет доказано обратное, мы утверждаем, что чета Вотье продолжает жить в добром согласии.

— Тогда каким образом защита может объяснить тот факт, — язвительно спросил генеральный адвокат Бертье, — что обвиняемый с момента заключения упорно отказывался встретиться с женой?

— Обвиняемый не хотел встречаться ни с кем — ни с женой, ни с матерью. Это скорее доказательство мужественного достоинства, — ответил Виктор Дельо.

— Боюсь, господа, мы отклонились, — заметил председатель. — Можете нам сказать, господин Роделек, когда и при каких обстоятельствах решился вопрос о браке?

— Когда моему ученику исполнилось двадцать два года, а Соланж — двадцать пять, Жак уже не мог обойтись без Соланж, которая помогла ему закончить образование и собрала материалы для будущего романа «Одинокий». На другой день после выхода этой книги Жак стал известен, пресса заинтересовалась им, а одновременно и нашим институтом. Сама Америка с ее обычным великодушием захотела познакомиться со странным автором этой книги. Но я не мог сопровождать своего ученика в турне по Соединенным Штатам. Более важные дела удерживали меня в Санаке. Хотя я и знал, что это турне с лекциями сделает результаты нашего труда достоянием широкой публики, возможно, обеспечит необходимые нам субсидии и будет способствовать распространению малоизвестного французского метода воспитания слепоглухонемых от рождения. Должен сказать, что представитель Министерства национального образования специально прибыл из Парижа в Санак, чтобы сообщить о благоприятном отношении правительства к этой поездке и о его готовности помочь в ее организации. Имел ли я право отказываться? Наконец, и сам Жак хотел ехать. Одно только его угнетало — разлука с Соланж. Разве что… Он сам сказал мне о своем горячем желании жениться на ней. Я посоветовал ему хорошенько подумать. Он ответил, что у него для этого было достаточно времени в течение пяти лет, которые он провел рядом с Соланж. Мне оставалось только склониться перед его желанием и согласиться, по его настоятельной просьбе, поговорить с той, кого он хотел сделать своей супругой.

— Какова была первая реакция Соланж Дюваль? — спросил председатель.

— Я почувствовал, что она радостно взволнована, но немного и обеспокоена. Я успокоил ее, напомнил, что они полюбили друг друга с самого детства. Спустя три месяца впервые в нашей часовне произошло бракосочетание слепоглухонемого от рождения — для нашего братства это была прекраснейшая из всех церемоний. Мы видели, как наш Жак, наш маленький Жак, прибывший двенадцать лет назад почти в животном состоянии, сияющий, улыбающийся, выходил под руку из часовни с той, которая будет ему опорой в жизни, с ее зоркими глазами, тонким слухом, благозвучным голосом, а также — почему не сказать об этом? — с ее женскими руками, которые защитят его в жизни и приласкают, дадут ему то, чего он был всегда лишен.

— Молодая чета сразу же оставила институт? — спросил председатель.

— В тот же вечер они отправились в свадебное путешествие в Лурд. Жак дал обет поклониться чудотворной Богоматери Лурдской, если Соланж согласится стать его женой. Разве это не было похоже на чудо?

— Сколько раз вы видели Жака Вотье с женой после свадьбы?

— Один раз, после их возвращения из свадебного путешествия. Отправляясь на теплоход в Гавр, они проезжали через Санак.

— Они казались вам счастливыми?

Ивон Роделек, прежде чем ответить, слегка заколебался. Это не осталось незамеченным Виктором Дельо.

— Да… Правда, молодая женщина поделилась со мной некоторыми затруднениями интимного порядка, которые надо было преодолеть. Я посоветовал ей запастись терпением, сказал, что прочный союз требует долгого времени. Через месяц я с удовлетворением прочел большое письмо из Нью-Йорка, в котором Соланж писала, что я был прав и что она счастлива.

— У свидетеля сохранилось это письмо? — спросил генеральный адвокат Бертье.

— Да, оно у меня в Санаке, — ответил Ивон Роделек.

— Таким образом, — спросил председатель, — за истекшие пять лет вы видите своего бывшего ученика впервые?

— Да, господин председатель.

— Не могли бы вы теперь повернуться к нему и внимательно на него посмотреть? — продолжал председатель. — Изменился ли он с тех пор, как вы видели его в последний раз?

— Действительно, он сильно изменился.

Ответ вызвал некоторое замешательство.

— Что вы имеете в виду?

Ивон Роделек ответил не сразу. Он подошел к скамье для защиты, где стоял переводчик. Кисти рук обвиняемого по-прежнему лежали на барьере, и переводчик, прикасаясь к фалангам, переводил все произнесенные в зале слова. Остановившись перед Жаком, его воспитатель обернулся к председателю:

— Суд разрешит мне прямо задать бывшему моему ученику один вопрос?

— Суд разрешит вам это, мсье Роделек, при условии, что вы сформулируете его сначала устно, до того как обратитесь к подсудимому с помощью дактилологического алфавита.

— Вот мой вопрос: «Жак, дитя мое, скажите, почему вы не хотите защищаться?»

— Можете задать этот вопрос, — разрешил председатель.

Пальцы старика забегали по фалангам несчастного, который при этом прикосновении вздрогнул.

— Он отвечает? — спросил председатель.

— Нет, он плачет, — ответил Ивон Роделек, возвращаясь к барьеру.

Впервые судьи увидели, как слезы текут по лицу Вотье, непроницаемая бесстрастность которого сменилась выражением мучительного страдания.

— Суд разрешает вам, мсье Роделек, задать обвиняемому и другие вопросы, — предложил председатель, который, как и все присутствующие, понял, что от появления этого старика в сутане и его слов сердце Вотье впервые дрогнуло.

— Все мои усилия будут напрасными, — ответил Ивон Роделек с грустью. — Жак будет молчать — я хорошо его знаю, — но не подумайте, что из гордости. Боюсь, что он хочет скрыть что-то, чего мы никогда не узнаем.

— Свидетель хочет сказать, что он тоже рассматривает подсудимого как виновного? — спросил генеральный адвокат.

Ивон Роделек не ответил. В публике воцарилось неловкое молчание. Виктор Дельо поспешно встал с места:

— Если мсье Роделек не отвечает, господин генеральный адвокат, то исключительно потому, что он ищет истинную причину, которая определила необъяснимое поведение Жака Вотье с момента драмы на теплоходе.

— Защита позволит мне заметить ей, — возразил генеральный адвокат, — что прокуратура, напротив, считает: поведение обвиняемого было неизменным с момента совершения преступления. Преступления, в совершении которого он неоднократно и безоговорочно признался, даже не пытаясь оправдываться. Что об этом думает его бывший учитель?

Голос Ивона Роделека снова зазвучал, на этот раз с такой горячностью, которая еще ни разу не прорывалась во время его долгих показаний:

— Я думаю, что Жак Вотье испытывает в эту минуту страдания человека, взявшего на себя вину за прегрешение, которого он не совершал. И это для того, чтобы спасти жизнь истинного преступника, которого знает он один. Поскольку суд меня просил об этом, я задам непосредственно Жаку, без особой надежды впрочем, второй вопрос.

Он снова подошел к несчастному, взял его за обе руки и, пока его длинные сухие пальцы бегали по неподвижным фалангам, громко переводил суду:

— Жак! Скажи мне, кто убийца? Я чувствую, что ты знаешь. Я уверен. Это не ты, дитя мое! Ты не способен совершить такое. Ты не можешь скрыть правду от меня, твоего учителя, который научил тебя понимать и быть понятым. Почему ты не назовешь имя виновного? Он дорог тебе? Потому что ты его любишь? Даже если это и так, ты должен назвать его, ты ведь всегда жаждал правды. Это твой долг — ты не имеешь права позволить осудить себя, поскольку ты невиновен. Почему ты молчишь? Ты боишься? Боишься чего? Кого? Ах, Жак, если б ты знал, какую боль мне сейчас причиняешь!

Обескураженный, старик медленно направился к барьеру для свидетелей, повторяя:

— Он не убивал, господин председатель! Нужно сделать невозможное, чтобы найти настоящего преступника!

— Утверждения свидетеля, несомненно, достойны сочувствия, — сухо произнес генеральный адвокат Бертье. — К несчастью, мсье Роделек забывает, что обвиняемый не только признался в убийстве, но и расписался в этом отпечатками пальцев.

— Даже если бы мне привели и более убийственные доказательства, — ответил старик, — я не поверил бы в виновность Жака…

— Суду, — перебил председатель, — известно, что вы лучше всех знаете обвиняемого. И он просит вас ответить на следующие вопросы. Повинуясь голосу совести, скажите, вы уверены, что Жак Вотье невиновен?

— По совести, — с ударением ответил Ивон Роделек, — я уверен в этом!

— В таком случае не могли бы вы высказать суду ваши предположения относительно личности истинного преступника?

— Как я могу? О смерти молодого американца я узнал только из газет — как все.

— Полагаете ли вы, что, несмотря на упорное молчание и отказ отвечать, Жак Вотье вменяем?

— Я уверен в этом. Только какая-то неизвестная нам тайна заставляет его молчать.

— Его интеллектуальные способности, которые вы развивали в течение многих лет, действительно очень высокого уровня?

— Жак — один из самых организованных умов, какие я когда-либо встречал в течение своей долгой жизни.

— Вывод, следовательно, простой: все, что делает Жак Вотье, он делает умышленно. Что вы думаете о его романе «Одинокий»?

— Я о нем такого же хорошего мнения, как и все, кто его прочел без предвзятости, — ответил старик мягко.

— Он написал его один или с чьей-либо помощью?

— Жак написал свою книгу алфавитом Брайля исключительно сам. Моя роль сводилась только к тому, чтобы переписать ее с помощью обычного алфавита.

— Считаете ли вы, что книга отражает подлинные чувства автора?

— Я думаю, что да… Это одна из причин, не позволяющая мне допустить, чтобы человеку, написавшему такие превосходные страницы о милосердии, могла даже на мгновение прийти мысль причинить зло ближнему.

— Среди этих страниц, квалифицируемых свидетелем как «превосходные», — заметил генеральный адвокат, — есть и посвященные собственной семье автора, которые с моральной точки зрения обычному читателю могут показаться довольно сомнительными.

— Я всегда сожалел об этом, — признался Ивон Роделек. — Но мои попытки уговорить Жака исключить некоторые страницы оказались напрасными. Юный автор неизменно отвечал: «Я написал и всегда буду писать только то, что я думаю, иначе я был бы неискренним по отношению к себе самому».

— Суд благодарит вас, мсье Роделек, и считает необходимым отметить, прежде чем вы покинете зал заседаний, важность того благородного дела, которым вы с вашими сотрудниками заняты в тиши института в Санаке.

— Я предпочел бы, господин председатель, — ответил старик угасшим голосом, — никогда не удостаиваться подобной похвалы в таком месте и при таких обстоятельствах.

Сгорбившись и опустив голову, Ивон Роделек направился к выходу. Этот прекрасный человек не сознавал, какое впечатление его спокойные и взвешенные, трогательные в своей искренности показания произвели на суд, присяжных и всех присутствующих.

Даниель Жени испытывала те же чувства, что и большинство из находившихся в зале людей. Даже не прилагая особых усилий, благодаря только своему здравому смыслу и благородству, директор института пролил свет на темную до тех пор личность подсудимого. Кульминацией в его долгом выступлении был тот момент, когда у обвиняемого после прямого вопроса учителя потекли из потухших глаз слезы. Завеса вдруг спала, и Даниель, как и многие другие, подумала, что сильный человек, способный плакать, должен иметь сердце. Эта мысль резко ослабила впечатление от животной физиономии, сквозь которую стало вдруг проглядывать человеческое лицо. Она убеждала себя, что слезы сделали Вотье почти красивым. Может быть, ей это только казалось? Однако она была уверена, что заметила в ту минуту выражение чувства на грубом, бесстрастном лице. У нее было ощущение, что слепоглухонемой видел и слышал лучше, чем нормальные люди, — таким внезапно открытым выглядело его лицо.

Впрочем, это была только искра, которую усилием воли Вотье быстро погасил и снова надел маску бесчувственного монстра. Теперь, снова всматриваясь в него, Даниель спрашивала себя, не стала ли она, как и все присутствующие, жертвой коллективной галлюцинации? Но нет, «зверь» плакал…

— Доктор Дерво, — сказал председатель после традиционного выяснения личности свидетеля, — нам известно, что, имея обширную клиентуру в Лиможе, вы работаете одновременно в институте в Санаке, где бываете три раза в неделю для оказания медицинской помощи воспитанникам. Следовательно, когда в этом была нужда, вам приходилось лечить Жака Вотье?

— Да, действительно. Но я должен сразу сказать суду, что благодаря своим исключительным физическим данным Жак Вотье почти никогда не болел. На другой день по прибытии в Санак я тщательно его обследовал в присутствии мсье Роделека. Состояние здоровья ребенка было нормальным. Впоследствии он удивительно быстро развился. Поэтому мсье Роделек без всяких опасений мог заниматься его воспитанием, в чем он достиг замечательных успехов.

— Свидетель считает, что воспитание, данное Жаку Вотье мсье Роделеком, — замечательное? — с иронией спросил генеральный адвокат Бертье.

— Надо быть просто недобросовестным, чтобы не признать этого. И мое мнение тем более беспристрастно, что, в отличие от членов братства Святого Гавриила, я всегда верил не в чудо, а в науку. Мсье Роделеку удалось постепенно преодолеть физическую ущербность Жака Вотье, лишенного некоторых чувств, интенсивным развитием тех, которые у него оставались и нормально функционировали. В отличие от мсье Роделека я всегда считал, что доброта прекрасно может существовать без того, чтобы на нее навешивать религиозный ярлык. Поэтому, когда через несколько дней после прибытия Жака Вотье мсье Роделек высоко отозвался об уме своего нового ученика, я сказал ему примерно следующее: «Почему бы вам не попытаться воспитать этого маленького Жака, не забивая ему голову Евангелием? Доверьтесь больше естественному ходу вещей, хотя бы по системе Жана Жака Руссо, которую он описал в «Эмиле»».

Мсье Роделек ответил, что если мне положено заниматься телом Жака, то он займется его душой. «Вдвоем мы прекрасно сделаем то, что нужно», — заключил он. И вот теперь, несмотря на видимость, свидетельствующую против нас, я продолжаю упорно думать, что мсье Роделек и я прекрасно сделали свою работу.

— То есть, если суд понимает правильно, — резюмировал генеральный адвокат Бертье, — свидетель готов разделить с мсье Роделеком ответственность за воспитание Жака Вотье, приведшее его к преступлению?

— Я горжусь тем, — резко ответил доктор Дерво, — что в течение многих лет работал с человеком такого масштаба, как Ивон Роделек, помогая ему облегчить судьбу несчастных детей, и категорически протестую, когда, обвиняя, справедливо или несправедливо, одного из этих детей в преступлении, хотят заставить думать, что оно является закономерным следствием воспитания, полученного в Санаке. Это безумие! Поверьте, господа, если бы этих зверенышей не подобрал и не воспитал такой человек, как Ивон Роделек, они, по мере того как возрастали и увеличивались их желания и аппетиты в хаосе животной жизни, становились бы страшной опасностью, даже бичом для общества. Мир должен благодарить таких людей, как Ивон Роделек. И я утверждаю: если есть на земле школа, совершенно несовместимая с какой бы то ни было преступностью, так это — институт в Санаке, где главный принцип воспитания детей — любовь к ближнему.

— Суд, — заявил председатель, — только что публично воздал должное мсье Роделеку, чтобы показать, что он ни на мгновение не ставит под сомнение качество его воспитания. Поскольку вы были врачом в институте, не могли бы вы нам объяснить природу некоторых неожиданных рефлексов Жака Вотье, вроде его попытки самоубийства после первого свидания с матерью?

— Этот случай надолго меня озадачил. Мы много говорили об этом с мсье Роделеком и согласились в одном: паническое бегство ребенка от матери доказывает, что отвращение к ней — а это именно отвращение — очень давнего происхождения. За несколько месяцев мсье Роделеку с его редким терпением удалось изменить чувства Жака. К несчастью, в своем стремлении сделать добро воспитатель, по-видимому, слишком идеализировал понятие «мать» в возбужденном сознании ребенка. Входя в приемную, где его ждала воображаемая чудесная мама, он надеялся встретиться почти с идеальным существом. Но, подойдя к мадам Вотье и почувствовав ее запах, он резко изменился в лице. Он мгновенно вспомнил, что это присутствие ему ненавистно, и в то же время понял, что эта ненавистная женщина и есть та самая идеальная мать, представление о которой ему — не без труда, правда, — внушил мсье Роделек. Он был потрясен. Ивон Роделек в тот же вечер признавался мне: «Это ужасно, доктор. Ребенок убежден, что я его обманул, внушая идеальное представление о человеке, который таковым для него не был. Если эти сомнения в отношении меня не развеются, я ничего не смогу от него добиться. Вы так же, как и я, знаете, что никогда нельзя обманывать доверие нормального ребенка и тем более — ненормального. Вся моя система построена на абсолютном доверии ученика к учителю. Вы сами увидите, что положение тяжелое. Помогите мне, доктор».

Поскольку он был уверен, что Жак никогда не полюбит мать, я посоветовал сосредоточить его внимание на каком-то другом образе — лучше всего было бы, если бы чья-то нежность заменила ему материнскую. Мсье Роделек часто говорил мне о Соланж и о ее письмах к Жаку. Он считал, что Соланж могла бы заменить ему мать и, может быть, впоследствии даже стать ему женой. Он напомнил мне, что в свое время я советовал ему не забивать голову Жака Евангелием, и добавил, что после долгих размышлений он решил в некотором смысле последовать моему совету — сделать из Жака человека в полном смысле этого слова. Чтобы достигнуть этой цели, он хотел рассчитывать на меня. Я был счастлив, что этот святой человек принял решение в согласии с законами природы, и обещал ему помочь чем смогу. В свою очередь я стал с большим любопытством приглядываться к этому мальчику, которым мсье Роделеку и мне предстояло заниматься особенным образом. В то время как его воспитатель внушал ему основные понятия, я внимательно следил за его физическим развитием. Очень скоро я отметил, что сексуальный инстинкт будет играть в его жизни слишком большую роль. Жак не сможет обойтись без женщины. Своими наблюдениями я поделился с мсье Роделеком. Мы знали, что девушка думает только о Жаке. Почему бы так не могло быть и с молодым человеком? У него все это было еще на стадии невыраженного желания. Жак знал в самой общей форме — в четырнадцать лет мы давали это предварительное знание всем нашим глухонемым и слепым, — что такое женщина и половой акт, но, поскольку он был слепоглухонемым, проблема оставалась слишком деликатной. Прекрасный воспитатель, но очень набожный человек, мсье Роделек полагал, что все в руках Божьих, два существа соединятся только тогда и так, как этого захочет Провидение. К сожалению, мне было лучше знать, что неловкость мужчины при первом физическом контакте может этот союз непоправимо испортить. Мне нетрудно было представить, что от Жака с его тройным недугом можно было ждать любых неловкостей.

Меня долго смущала мысль о том, что Соланж, единственно возможная подруга для Жака, может стать предметом для эксперимента — роль для нее чудовищная. Не будет ли это связано для нее — молодой, целомудренной — с тяжкими, унизительными страданиями? Залечится ли потом эта рана? Не возникнет ли чувство отвращения при физическом контакте с неполноценным человеком и не перерастет ли оно затем в ненависть? Достаточно ли велика будет нежность, чтобы это чувство уравновесить?

Что делать? Единственное решение — каким бы шокирующим оно ни могло казаться — дать Жаку возможность узнать сначала других женщин. Но тут тоже было препятствие. Не говоря уже о христианской морали, это могло быть просто опасно. Дать Жаку познать вкус к женщине без чувства того, что эта женщина — единственная, необходимая подруга. Не лучше ли было бы привить ему прочное убеждение, что только одна Соланж могла бы физически его удовлетворить? Этому способствовало и то обстоятельство, что Соланж была единственной женщиной, готовой заниматься им с преданностью и нежностью. Постоянное присутствие Соланж было бы для Жака счастьем — вот что было важно. И кроме того, Ивон Роделек мог поступить только в соответствии с христианской моралью.

Я навсегда запомнил день, когда девушка приехала в Санак. Свидание состоялось в приемной, в нашем присутствии. Ступив через порог, Соланж словно окаменела, увидев Жака, которого она знала еще ребенком и который предстал перед ней теперь мужчиной. Бледная, с золотистыми волосами, ома стояла как вкопанная. Первые шаги навстречу сделал Жак — он медленно двинулся к ней, словно притягиваемый таинственной силой. Приблизившись, остановился, чтобы глубоко вдохнуть, — позже он мне признался, что в ту незабываемую минуту вспомнил «запах Соланж», запах, который так отличался от запаха ненавистной матери. И как непохожа была эта встреча на встречу с матерью! На этот раз у него не было желания убежать, он протянул руки и с нежностью ощупал контуры уже любимого лица. Соланж, неподвижная как статуя, едва могла дышать, пока он таким образом узнавал ее. Вдруг он резко взял ее руки в свои, пальцы забегали по ее прозрачным пальчикам — они спешили сказать наконец прямо все то, что Жак хранил в течение многих лет в своем сердце.

Какими были эти первые слова любви, ни мсье Роделек, ни я никогда не узнали. Но встреча эта была на всю жизнь.

В течение пяти лет молодая девушка постоянно была рядом с Жаком, поэтому мне пришлось коснуться некоторых физиологических проблем, которые его беспокоили. Хотя выражение может показаться несколько вольным — заранее прошу меня простить, — но оно тем не менее точно передает физическое состояние, в котором Жак тогда находился: он постоянно чувствовал возле себя «запах женщины». Для того чтобы его неудовлетворенное любопытство не вылилось в болезненные формы, нужно было, чтобы о женщине он имел полное представление.

Ивон Роделек позволил мне действовать самостоятельно, ограничив свою роль воспитателя интеллектуальной и моральной сферами. Конечно, никто, кроме врача, не сделал бы этого лучше, но моя задача была бы невероятно сложной, если бы сама Соланж не оказалась понимающей и ценной для меня помощницей. Она согласилась продемонстрировать Жаку строение женского тела так, как это обычно делают на медицинских факультетах. Она решила, что будет лучше» если она сама, а не кто-то другой откроет ему тайну женщины. Когда Соланж разделась, я взял его руки, чтобы он ощупал женскую шею, женскую грудь, женские бедра. Я в это время делал пояснения. Его лицо просветлело, когда он понял высокий смысл кормления материнской грудью. Когда я ему объяснил любовный акт, отмеченный совокуплением двух существ, он это нашел нормальным. Именно этого я и хотел. Этот странный урок естествознания заключал в себе нечто библейское. У меня было ощущение, что я приобщаю нового Адама, чистого и целомудренного, к познанию вечной Евы. Слепоглухонемого пронизала божественная дрожь. Его телесные желания теперь естественным образом сосредоточивались на Соланж, как того и хотел Ивон Роделек. Низкие инстинкты у Жака незаметно превратились во властную потребность творить жизнь с этой идеальной подругой, которую судьба послала ему на его пути.

Прошло несколько дней; я чувствовал, что он все больше и больше мучается, одержимый неотвязной мыслью. У него была потребность до конца познать женщину С беспокойством я ждал того момента, когда он сам придет ко мне и признается наконец, что страстно желает Соланж. Когда это случилось, я тотчас же предупредил мсье Роделека. Жаку было двадцать два года, Соланж — двадцать пять. Никаких препятствий. Через три месяца Соланж Дюваль стала мадам Вотье.

— Вы искренне считаете, доктор, что этот брак был удачным? — спросил председатель.

— Он был бы более удачным, если бы был ребенок.

— Что-нибудь мешает этому? — спросил генеральный адвокат Бертье.

— Ничего. Супруги хорошего телосложения, и если бы в течение пяти лет, что они состоят в браке, у них появился ребенок, он был бы, несомненно, нормальным. Слепота, немота и глухота по наследству не передаются. Лучшее пожелание, которое я мог бы выразить Соланж и Жаку, состоит в том, чтобы у них наконец появился ребенок. Естественно, когда вся эта история кончится. Сын или дочь окончательно скрепит их брак.

— Это пожелание, доктор, — сказал председатель, — наводит на мысль, что вы убеждены в невиновности подсудимого.

— Именно так, господин председатель. Узнав из газет о преступлении на борту «Грасса», я упорно доискивался причины, которая могла бы заставить Жака Вотье его совершить. И я ее не нашел… или, скорее, нашел! Я, глубоко изучивший Вотье за многие годы, отыскал причину, но она показалась мне настолько неправдоподобной, что я не стал задерживаться на ней…

— Назовите ее суду, доктор, — подсказал Виктор Дельо.

— Хорошо… Жак слишком любил жену, чтобы позволить кому-нибудь отнестись к ней без должного уважения Не хочу оскорблять память жертвы, тем более что ничего не знаю о молодом американце. Но чувственные желания Жака Вотье, сосредоточенные на единственном существе — жене, могли заставить его попытаться устранить — не скажу «соперника»: о сопернике не может быть и речи с такой безупречной в нравственном отношении спутницей жизни, как Соланж, — просто какого-нибудь незнакомца, бездумно решившего поухаживать за хорошенькой женщиной. Сила у него геркулесова — он мог бы, наверно, убить, даже не желая того. Это единственное правдоподобное объяснение его многократных признаний, подтвержденных отпечатками пальцев.

— Выводы доктора Дерво, выступающего, впрочем, свидетелем со стороны защиты, — живо подхватил генеральный адвокат Бертье, — достойны самого пристального внимания господ присяжных: они основаны на здравом смысле. Возможно, в самом деле, здесь кроется истинная причина преступления, которую обвиняемый так упорно от нас скрывает.

— Нет, господин генеральный адвокат! — воскликнул Виктор Дельо. — Пытаясь из благих намерений найти причину, оправдывающую отчаянный акт Жака Вотье, свидетель совершает ошибку. Причина преступления — даже если допустить, что обвиняемый его действительно совершил, — должна быть гораздо более серьезной. Защита полагает, что у Жака Вотье были серьезные основания, чтобы убить этого Джона Белла, и, когда придет время, берется это доказать. Дело только в том, что Жак Вотье не осуществил своего намерения.

— Что вы имеете в виду, мэтр Дельо? — спросил председатель.

— Только то, господин председатель, что Жак Вотье не совершал преступления, в котором его обвиняют.

В зале на короткое время возникло замешательство, раздались протестующие возгласы.

— В самом деле? — воскликнул мэтр Вуарен. — А как вы объясните, дорогой коллега, отпечатки пальцев и признания обвиняемого?

— Боже, эти отпечатки действительно Жака Вотье, но… здесь я тоже прошу суд отнестись к этому факту со всей внимательностью. Мне кажется, что следствие не велось с той тщательностью, которой требовало бы подобное странное преступление. Это мы тоже беремся доказать в нужный момент. Что касается признаний, то сама их многократность и готовность, с которой они делались с самого момента совершения преступления, заставляют задуматься Несмотря ни на что, мы не теряем надежды заставить нашего клиента отказаться от своих слов еще до конца процесса. Но это случится только в том случае — в этом мы давно уже убеждены, — если мы представим Жаку Вотье неопровержимые доказательства его невиновности и он не сможет более упорствовать в своей, скажем так, прекрасной лжи.

— Вы подразумеваете, — спросил председатель, — что обвиняемый в течение полугода на допросах говорил неправду?

— Он лгал, господин председатель… Мой клиент лгал должностным лицам на теплоходе, полицейским инспекторам, врачам, следователям, собственной своей жене, мне, взявшемуся его защищать против его воли. Жак Вотье лгал всем!

— Но с какой целью? — спросил генеральный адвокат.

— О, господин генеральный адвокат, именно здесь и скрыта загадка всего процесса, — ответил Виктор Дельо. — Как только мы достоверно выясним, почему мой клиент обвиняет себя в убийстве, которого он не совершал, и тем самым хочет спасти жизнь ему одному известному истинному убийце, — это уже дал понять мсье Роделек в своих замечательных показаниях, — нам нетрудно будет этого убийцу найти.

— Прокуратура, — иронически заметил генеральный адвокат Бертье, — имеет все основания опасаться, что этот «истинный» убийца никогда не будет обнаружен только потому, что он не существует в природе. Есть только один преступник, господа присяжные, не плод химерического воображения, а живой, реальный. Он перед вами, господа присяжные, — это Жак Вотье.

— Защита возражает против того, чтобы прокуратура квалифицировала моего клиента, используя оскорбительные термины, до вынесения обвинительного приговора, — резко произнес Виктор Дельо.

— Ни прокуратура, ни господа присяжные, — в том же тоне ответил генеральный адвокат Бертье, — не поддадутся безответственным заявлениям со стороны защиты. Нелишне будет напомнить здесь, что суд вершится только на основании фактов. Если защита и дальше пойдет по этому же пути, мы вправе будем попросить ее назвать нам этого пресловутого неизвестного преступника и первыми потребуем безусловного оправдания Жака Вотье. Мы так же, как и защита, хотим справедливости, и наша роль заключается в том, чтобы восторжествовало Право. Но мы также хорошо знаем, что в этом тяжком деле есть только один преступник.

— Инцидент исчерпан, — прервал председатель и обратился к ожидавшему у барьера доктору Дерво: — У вас есть еще какие-нибудь заявления?

— Да, господин председатель… Боюсь, что суд может неправильно истолковать слова, которые только что неосторожно у меня вырвались и вызвали эту дискуссию. Я высказал только предположение, которое могло бы объяснить мотивы преступления, но само это предположение никогда полностью не удовлетворяло меня, потому что мне, проработавшему двенадцать лет в Санаке, лучше, чем кому бы то ни было, известен образ мыслей Жака Вотье. Несмотря на все улики против него, он не мог убить, потому что моральные принципы, привитые ему Ивоном Роделеком, таковы, что человек, которому выпало счастье обладать ими, может посвятить себя только добру. Жак Вотье отправился в Америку с целью познакомить с успехами в области воспитания обездоленных судьбой людей. Невозможно представить, чтобы человек, уехавший с такой благородной миссией, вернулся с руками, обагренными кровью.

— Суд благодарит вас, доктор Дерво. Можете быть свободны.

Закончившиеся показания заставили Даниель задуматься об одной деликатной проблеме. Мысль эта еще не приходила ей в голову — о физических взаимоотношениях между слепоглухонемым и женщиной, которая согласилась выйти за него замуж. Даниель сначала содрогнулась при мысли, что женщина, молодая и прекрасная, какой, по описаниям многих свидетелей, должна быть Соланж, может отдаться ласкам такого зверя… Однако некоторые высказывания Ивона Роделека и доктора Дерво — людей, лучше всего знавших Жака Вотье, — заставили ее теперь задуматься. В безграничной любви слепоглухонемого к Соланж сомневаться не приходилось. В сущности, этой Соланж Дюваль в некотором смысле повезло с такой любовью. Многим ли женщинам удается до такой степени покорить себе сильного мужчину? В конце концов Даниель пришла к мысли, что эта Соланж совсем не была столь уж несчастной со своим «зверем», как это могло показаться обычным смертным. Чем больше девушка наблюдала за Вотье, тем чаще ей казалось, что ощущения от объятий этого колосса должны быть необыкновенными. Да и кроме того, этот Вотье был человеком большого ума. Сердце его было способно к чувству — все присутствующие могли убедиться в этом. Но даже если предположить, что он был только зверем, для любви, может быть, это не так уж и плохо. В сущности, как многие женщины и девушки, с любопытством следившие за ходом процесса, Даниель, не отдавая себе в том отчета и почти против своей воли, растрогалась. Ей не терпелось увидеть наконец эту Соланж Дюваль, о которой некоторые свидетели говорили в восторженных выражениях, хотя большинство отзывалось о ней плохо. Во всяком случае, женщина, возбуждающая к себе столь различное отношение, не может быть существом заурядным.

Вышедший к барьеру новый свидетель был, как и Ивон Роделек, в черной сутане с голубыми брыжами. Но в отличие от рослого Ивона Роделека привратник института в Санаке брат Доминик Тирмон был толст и коротконог. Его добродушное лицо лучилось вечной веселостью.

— Мсье Тирмон, можете ли вы рассказать суду все, что знаете и думаете о Жаке Вотье?

— Такой милый ребенок! — воскликнул брат Доминик. — Я о нем думаю только хорошо, как и обо всех наших учениках. Они очень славные!

— Вы занимались Жаком Вотье в то время, когда он находился в институте в Санаке?

— Скорее, эту задачу взвалил на себя наш директор… но мне часто случалось «поболтать» с этим милым ребенком с помощью дактилологического алфавита. И меня, так же как и других преподавателей нашего института, поражал его ум. Думаю, что он привязался ко мне с того дня, как я сшил новое платье для его куклы Фланелли, которую он принес ко мне в швейцарскую. Наверно, это было спустя год после его прибытия. Хорошо помню наш разговор в тот день. Чтобы подтрунить над ним, я сказал: «Платье и волосы Фланелли уже вышли из моды — они слишком длинные». — «Какого цвета будет новое платье Фланелли?» — спросил меня тотчас Жак. Меня так удивил этот вопрос слепого ребенка о «цвете», что я какое-то время колебался, прежде чем ответил: «Красного. А как ты себе представляешь красный цвет?» — «Это, должно быть, теплый цвет», — ответил он. «Ты прав, Жак. Мсье Роделек тебе уже говорил о солнечном спектре?» — «Да, он мне уже объяснял, что такое радуга». Самое замечательное, что в ответе этого милого ребенка не было и следа бахвальства. Он составил себе представление о цвете по аналогии со вкусом и запахом. Например, различие между запахом апельсина и груши, абрикоса и персика давало ему представление о различии между черным и белым или зеленым и красным. Методом дедукции он приходил к заключению о существовании тонов и оттенков. Думая о предмете, он инстинктивно окрашивал его в какой-нибудь цвет радужного спектра.

— Свидетель может нам сказать, было ли точным представление о цвете в сознании ребенка? — спросил Виктор Дельо.

— Нет. На этот недостаток я сразу обратил внимание. К сожалению, он не был преодолен и впоследствии. Когда он у меня спросил, какого цвета глаза у Фланелли, я ответил, что глаза голубые, а волосы черные. Ребенок был сильно разочарован: «Мне это не нравится, — сказал он. — Фланелль была бы красивее, если бы глаза у нее были желтыми, а волосы голубыми». Я не стал возражать ему тогда, подумав, что на портретах у современных художников цвета бывают и похуже. Сознание Жака выработало свою индивидуальную палитру, где зеленый цвет ассоциировался со свежестью, красный — с силой и необузданностью, белый — с искренностью и чистотой. И если воображаемый цвет не соответствовал истинному, это было не страшно, потому что абсолютной истины в том, что касается цвета, нет. Многие ли зрячие согласны в точном определении того или иного цвета?

— Все эти соображения относительно чувства цвета у обвиняемого, несомненно, интересны, — заявил генеральный адвокат Бертье, — но, по нашему мнению, они не относятся к делу.

— Нет, господин генеральный адвокат, — ответил Виктор Дельо. — Мы дали высказаться мсье Тирмону о восприятии цвета обвиняемым исключительно потому, что цвет, как бы неправдоподобно это ни выглядело, сыграл решающую роль в убийстве, которое до сих пор несправедливо приписывается Вотье.

— Мэтр Дельо, — воскликнул генеральный адвокат Бертье, — решительно закидал нас сюрпризами! Если бы я не опасался показаться непочтительным по отношению к тому месту, где мы находимся, то сказал бы, имея в виду загадочные фразы защитника, что все у нас происходит как в детективном романе.

— А почему бы и нет? — ответил старый адвокат. — В любом детективном романе преступника находят на последних страницах. Повторяю: тот, кто совершил преступление на «Грассе», будет установлен в последние минуты процесса.

— Почему же защита не назовет его нам сразу, по скольку, как кажется, имя его ей известно? — спросил генеральный адвокат Бертье.

— Защита никогда не утверждала, что она знает убийцу, — спокойно ответил Виктор Дельо. — Она утверждала только, что клиент не совершал преступления и что он один знает преступника. Трудность, и громадная, — суд должен признать это вместе с защитой, — заключается в том, чтобы с помощью психологического шока или каким-то иным образом заставить Жака Вотье сказать все, что он знает. Сейчас защита может утверждать только то, что три человека могли иметь серьезные причины для убийства Джона Белла. Среди них, несомненно, и обвиняемый, но убил не он — это мы докажем. Что касается другого человека, поведение его сомнительно, хотя он защищен некоторым алиби. Остается третий — он, по всей вероятности, и есть убийца. К несчастью, защите еще пока неизвестна эта третья личность, иначе процесс бы уже закончился. И наконец, в ответ на замечание господина генерального адвоката, поставившего под сомнение уместность показаний мсье Доминика Тирмона о чувстве цвета у обвиняемого, мы просим господ присяжных не упускать из виду тот факт, что наиболее важен для человека тот цвет, который он любит, даже если этот цвет — воображаемый, как в случае с Жаком Вотье.

— Считаете ли вы, мсье Тирмон, — спросил председатель, чтобы еще раз решительно прервать полемику между защитой и прокуратурой, — что Жак Вотье способен совершить преступление, в котором он обвиняется?

— Жак! — воскликнул брат Доминик. — Но он был самым добрым воспитанником из всех, какие когда-либо были в нашем институте! У него было инстинктивное отвращение к злу и жестокости. Наш старый садовник Валентин сказал мне о нем: «Жак Вотье — убийца? Он же так любил цветы!»

— Это тот Валентин, — продолжал председатель, — который хранил садовый инвентарь в домике а глубине сада?

Брат Доминик выслушал вопрос с изумлением.

— Да, господин председатель… Вы бывали у нас в Санаке?

— Нет, — ответил председатель Легри. — Но не теряю надежды побывать там теперь. Этот домик по-прежнему на месте?

— То есть он отстроен после пожара на прежнем месте.

— Какого пожара?

— В результате несчастного случая, — К счастью, без тяжелых последствий. Вспоминаю сейчас, что Соланж Дюваль, которая через пять лет стала мадам Вотье, была причастна к этому.

— Вы можете рассказать об этом несчастном случае? — спросил председатель.

— Если не ошибаюсь, мы с братом Гарриком, прогуливаясь весенним вечером в парке, заметили, что домик охвачен пламенем. Мы побежали к домику, уверенные, что его нечаянно поджег Валентин. Но, к большому нашему удивлению, перед догорающим строением мы увидели Соланж Дюваль и Жана Дони, одного из наших воспитанников; их одежда и лица были в саже. Валентина там не было.

— Когда вы направлялись к домику, вам не встретился Жак Вотье, бежавший к главному зданию института?

— Нет, господин председатель, но ваш вопрос напомнил мне странный разговор с Жаном Дони на другой день после пожара у меня в швейцарской. Он вошел, когда я разбирал почту, и сказал: «Вы слышали, что ответила вчера Соланж брату Гаррику, когда тот спросил, что случилось?» — «Да, — ответил я, — ну и что?» — «Соланж, — поведал мне Жан Дони, — солгала, говоря, что пожар произошел из-за ее неловкости. Не она опрокинула керосиновую лампу — это Жак нарочно швырнул ее, чтобы поджечь домик, а потом закрыл нас на ключ — меня и Соланж, — сам же убежал». — «Что это вы такое говорите, — ответил я Жану Дони. — Вы сознаете, какое это тяжкое обвинение? Вы не имеете права клеветать на товарища! Начать с того, что Жака там вообще не было!» — «Он там был, брат Доминик, но успел убежать, пока я пытался выбить дверь изнутри. Если бы в последнюю минуту она не поддалась, вы нашли бы два обугленных трупа — Соланж и мой. Жак попытался нас уничтожить!» — «Вы совсем с ума сошли, Жан! Какой смысл ему было делать это?» — «Потому что он ревнует ко мне, — ответил Жан Дони. — Он думает, что Соланж любит меня, а не его».

Несколько дней я не знал, что делать: поверить Жану Дони, который был одним из самых образцовых наших воспитанников и через несколько недель от нас уезжал? Или лучше рассказать об этой странной беседе директору? Я боялся, что Ивон Роделек, зная мою склонность к болтливости, скажет: «Вы, брат, с вашим хорошо подвешенным языком, суетесь в дела, которые вас совсем не касаются». И мсье Роделек был бы прав. Было еще одно возможное решение — предпринять собственное расследование, чтобы выяснить истину. Однажды, когда Жак зашел ко мне в привратницкую, я ему сказал: «Бедный Жак, вы, наверно, очень переживали, когда узнали, что Соланж и ваш лучший друг чуть не сгорели заживо в садовом домике». Жак только и ответил: «Не понимаю, как это могло случиться… Знаю только, что Жан мне уже не лучший друг». Больше я ничего не смог от него добиться. Я пытался снова разговориться с Жаном Дони, но он, возможно сожалея о неосторожно вырвавшихся у него словах, всячески избегал меня. Я решил забыть о том, что мне сказал Жан Дони. И правильно поступил, потому что он обрадовал меня своим приездом из Альби, чтобы самому сесть за орган на свадебной церемонии Соланж и Жака. Из этого я заключил, что никакой обиды между ними не было.

— Что вы думаете о Соланж Дюваль? — спросил председатель.

— Думаю о ней только хорошее, так же как, должно быть, наш директор.

— Было у вас впечатление на свадьбе, что молодые супруги счастливы?

— Были ли они счастливы, господин председатель? Лица их сияли счастьем, когда они, соединившись на всю жизнь, выходили из нашей часовни. Все были счастливы в этот день. Какая была прекрасная церемония! Я видел и надеюсь еще увидеть много праздников в Санаке, но не думаю, что какой-нибудь из них мог бы сравниться с этой свадьбой — первой в нашем институте. У меня было ощущение, что все мы немного причастны к этому счастью.

— Вы видели молодых после?

— Однажды, когда они вернулись из свадебного путешествия, перед поездкой в Америку.

— Они по-прежнему были счастливы, так же как в день свадьбы?

— Мне кажется, что да, и я воздал благодарность Всевышнему за это их счастье. Это дает мне надежду думать, что Бог не мог оставить Жака после того, как он помог ему стать полноценным человеком. Я верю — не в его милосердие, потому что не могу считать этого ребенка виновным, — а в то, что он поможет ему с честью выйти из этого испытания.

— Суд благодарит вас. Можете быть свободны. Пригласите следующего свидетеля.

Появление молодой блондинки с бирюзовыми глазами, изящная фигурка которой резко контрастировала с атлетическим сложением Вотье, произвело сенсацию. Присутствующие поочередно переводили взгляды с хрупкой женщины с очаровательным, слегка покрасневшим личиком, которая казалась смущенной от того, что находится в подобном месте, на колосса, неизменно сохранявшего бесстрастное выражение лица. Соланж вышла к барьеру, не поворачивая головы в сторону обвиняемого, и застыла перед председателем, словно боясь взглянуть на человека, в пользу которого она пришла давать показания.

«Вот и она наконец! — подумала Даниель Жени. — Она точно такая, какой я ее себе представляла!» Самые восторженные отзывы свидетелей не преувеличивали ее красоту — Соланж была очень хорошенькой. Будущий адвокат даже ощутила в себе что-то похожее на ревность. Это было глупо, но она ничего не могла с собой поделать. Она дошла даже до того, что вообразила, будто Жак — так она называла теперь в мыслях бывшего «зверя» — смотрит на них обеих и сравнивает ее с Соланж. Тройной его недуг значил теперь гораздо меньше. В открытом, чистом лице Соланж она искала черты, которые свидетельствовали бы об эгоизме: «Ведь она совсем не позаботилась о несчастном с тех пор, как он в тюрьме». Об этом она узнала от самого Виктора Дельо, и это был ее основной упрек молодой женщине.

— Мадам Вотье, — доброжелательно обратился к ней председатель Легри, — суду уже известно, что вы знали Жака Вотье задолго до того, как вышли за него замуж, то есть с тех времен, когда вы оба были детьми.

Молодая женщина не спеша рассказала о своих впечатлениях той поры, о жалости к ребенку, о возмущении родственников. Вспомнила о том, как тяжело ей было расставаться с ним, когда его увозили в Санак, как она надеялась увидеться с ним снова, рассказала о своих занятиях с сестрой Марией.

— Все те семь лет, которые предшествовали вашему приезду в Санак, вы переписывались с Жаком Вотье?

— Я писала ему каждую неделю. Первые два года вместо него мне отвечал мсье Роделек. Затем Жак стал писать сам с помощью алфавита Брайля, который я хорошо понимала. Отвечала я ему таким же образом.

— Вы помните товарища Жака Вотье, который был немного постарше его и тоже воспитывался в Санаке, Жана Дони?

— Да, — спокойно ответила Соланж.

— Суду важно, мадам, получить ваше разъяснение по одному конкретному пункту. Жан Дони утверждал в этом зале, будто у вас был с ним некий доверительный разговор.

— Какой разговор? — быстро откликнулась Соланж.

Председатель обратился к секретарю:

— Зачитайте мадам Вотье показания свидетеля Жана Дони.

Молодая женщина молча выслушала зачитанные секретарем показания. Затем председатель спросил:

— Вы согласны, мадам, с содержанием этих показаний?

— Жан Дони, — твердо ответила она, — в связи с этим несчастным случаем, не имевшим, к счастью, тяжелых последствий, позволил себе сделать лживые утверждения, которые выставляют его в благородном свете, хотя в действительности его поведение было далеко не таким. Чтобы Жак затащил меня в этот садовый домик и попытался овладеть мной! Это смешно! Жак слишком уважал меня. Я не могу сказать этого о Жане Дони, моем ровеснике, чьи манеры мне всегда не нравились Именно он сыграл в тот день гнусную роль и несет ответственность за все случившееся.

— Что вы имеете в виду, мадам?

— Я надеюсь, господин председатель, что суд меня достаточно хорошо понял, и нет нужды возвращаться к событию, которое никакого интереса не представляет. И я настаиваю, что никогда никакого доверительного разговора с Жаном Дони у меня не было.

— Суд принимает к сведению ваше заявление и хотел бы знать теперь, мадам, следующее: участвовали ли вы в написании романа Жака Вотье?

— Нет. Жак один написал «Одинокого». Я только собирала по его просьбе документы, которые ему были нужны. А мсье Роделек взялся переложить роман на обычное письмо.

— Но все же, мадам, не были ли вы в какой-то степени вдохновительницей произведения, в частности тех страниц, где речь идет о семье героя? — с намеком задал вопрос генеральный адвокат Бертье.

— То, что вы сказали сейчас, мсье, не очень красиво, — ответила молодая женщина. — Если я правильно поняла смысл ваших слов, вы хотите сделать меня виновной в том, что Жак так резко высказался о своих близких? Ну так знайте же раз и навсегда, что я никогда на него не влияла — ни до, ни после замужества.

— Кажется, мадам, Жак проявил большую робость, когда пришло время просить вашей руки?

— Какой же мужчина, господин председатель, в этих обстоятельствах не испытал подобного душевного состояния?

— Это верно, мадам, но суд хотел бы услышать из ваших уст, каким именно образом действовал директор института, в некотором смысле заменивший Жака Вотье — слишком робкого, чтобы самому осмелиться просить вашей руки?

— Полагает ли суд, что подобный вопрос, ответ на который ставит свидетеля в щекотливое положение, необходим для нормального хода процесса? — спросил Виктор Дельо.

— Суду, — ответил председатель, — необходимо выяснить характер отношений между подсудимым и его женой в тот момент, когда встал вопрос о браке.

— В таком случае отвечайте, мадам! — бросил Виктор Дельо слегка покрасневшей женщине.

— Прибыв в Санак, я встретила порывистого молодого человека, подлинные чувства которого по отношению ко мне проявились очень скоро. Я была и счастлива, и немного встревожена. Я любила его, но это еще не была любовь-страсть: в моей нежности было слишком много жалости. Людей, к которым испытывают жалость, не любят. Им сострадают! Так прошло пять лет, к счастью занятые напряженным трудом, затем подготовкой к написанию «Одинокого».

Роман наконец появился, и Жак стал известен. Вскоре после этого мсье Роделек постучался однажды вечером в дверь моей комнаты. Этот замечательный человек сказал мне: «Не сердитесь на меня, милая Соланж, за то, что я пришел к вам в такой поздний час, но у меня к вам важный разговор. Вы давно поняли, что Жак влюблен в вас. Но он робок и не осмеливается признаться вам в своих чувствах. Поэтому его приемный отец пришел просить руки прекрасной девушки. Не подумайте только, что я хочу как-нибудь повлиять на вас. Подумайте хорошенько. У вас с Жаком есть время».

Поскольку я молчала, мсье Роделек посмотрел на меня долгим пристальным взглядом. «Я не могу поверить в то, что вы не любите Жака настоящей любовью. Все в вашем поведении по отношению к нему говорит об обратном — ваша детская нежность, письма, которые вы писали каждую неделю, радость, с которой встретились с ним здесь, усердие, с которым помогали мне сделать из него человека. Все это говорит в пользу того, что ваш союз будет прочным. Жака, несомненно, ждет карьера мыслителя и писателя. Его уже пригласили в Америку. Кому же, как не жене, сопровождать его туда? Кто, кроме вас, мог бы окружить его постоянной заботой, вниманием, любовью, в которых он так нуждается? Подумайте об этом, Соланж. Вы сами, можете ли вы сами жить без него? Пусть сердце подскажет вам ответ на этот вопрос. Спокойной ночи, милая Соланж».

Часами я думала обо всем, что мне сказал мсье Роделек. Сердцу легко было ответить на любой из его вопросов, кроме последнего: «Вы сами, сможете ли вы сами теперь жить без него?» Я поняла, что люблю Жака любовью, которая сильнее всего, сильнее моей нежности к нему. Сила этой любви ничего не оставила от чувства жалости, которое я испытывала к тому, кого долгое время считала своим «подопечным». Через три дня я дала мсье Роделеку ответ: «Я буду женой Жака».

— Это прекрасная история любви, мадам, — признал председатель. — И вы не испытали сожаления, почувствовав, что вы уже на всю жизнь связаны с Жаком Вотье?

— Я была счастлива, господин председатель, — ответила она после недолгого колебания.

— И долго вы были счастливы? — резко спросил генеральный адвокат Бертье.

Она разрыдалась.

— Успокойтесь, мадам, — мягко сказал председатель.

Виктор Дельо уже поднимался со своего места:

— Мы считаем, что вопрос, только что заданный господином генеральным адвокатом, неуместен.

— Прокуратура, — ответил генеральный адвокат, — считает этот вопрос важным.

Соланж подняла заплаканное лицо.

— Даже если бы Жак совершил преступление, в котором его обвиняют и к которому, я уверена, он непричастен, я и сегодня была бы счастлива, если бы знала, что он любит меня по-прежнему. Но после этой ужасной драмы я уже не знаю… Он ничего не захотел сказать мне на «Грассе», кроме того, что ложно обвинил себя в преступлении, в котором не виноват. Он даже не захотел встретиться со мной, несмотря на мои просьбы, переданные через его защитников. Одному из них, мэтру Сильву, он сказал, что я больше для него ничего не значу… Он сердится на меня, но я не знаю за что. Он больше не доверяет мне, а когда кому-нибудь не доверяют, значит, уже не любят. После этого преступления я потеряла слепую, преданную любовь, которая была у Жака ко мне с детства. Вот единственная причина моего несчастья.

— Суд понимает ваше смятение, мадам, — сказал председатель. — Однако не могли бы вы сообщить еще некоторые необходимые детали, связанные с вашей семейной жизнью? Мсье Роделек в своих показаниях обмолвился о том, что по возвращении из свадебного путешествия вы говорили ему о некоторых сложностях интимного порядка, которые мешали вашему счастью.

— Может быть. Но время все уладило, как и предвидел мсье Роделек, Жак стал для меня идеальным мужем.

— И это счастье продолжалось в течение всего вашего пребывания в Америке?

— Да. Мы переезжали из города в город, и нас везде прекрасно встречали.

— Вспомните, мадам, — спросил председатель, — за время пятилетнего путешествия по Соединенным Штатам вам никогда не случалось встречать жертву — Джона Белла?

— Нет, господин председатель.

— А в течение первых трех дней путешествия на теплоходе вы или ваш муж говорили с Джоном Беллом?

— Нет. Лично я не знала о его существовании. То же самое я могу утверждать и в отношении Жака, который выходил из каюты только вместе со мной дважды в день на часовую прогулку по палубе. Остальное время мы проводили в каюте, куда нам приносили еду.

— Как вы объясните тогда, почему ваш муж озлобился на незнакомого ему человека?

— Я себе этого не объясняю, господин председатель, по той причине, что уверена — этого американца убил не Жак.

— Чтобы иметь такую уверенность, мадам, надо подозревать кого-нибудь другого.

— Я подозреваю всех, действительно всех, кроме Жака, потому что я, его жена, знаю: он не способен причинить зло другому.

— Но все же, мадам! — воскликнул генеральный адвокат. — Как вы объясните, что ваш муж, который, по вашему же признанию, в течение трех дней выходил из каюты только вместе с вами, как он мог ускользнуть из-под вашего внимательного присмотра, да так, что вы сами вынуждены были сообщить о его исчезновении корабельному комиссару, — и это случилось именно в момент преступления!

— После обеда я воспользовалась тем, что Жак задремал, и вышла подышать свежим воздухом на верхнюю палубу. Вернувшись через двадцать минут, я с удивлением обнаружила, что его койка пуста. Подумала, что он проснулся и пошел меня искать. Это меня испугало: я знала, что он плохо разбирается в бесконечных коридорах и лестницах на теплоходе. Я тотчас же вышла из каюты. Полчаса его разыскивала и снова вернулась в каюту в надежде, что Жак уже там. Но его по-прежнему не было. Обезумев от мысли, что он мог стать жертвой несчастного случая, я бросилась к комиссару, которому рассказала о своих страхах. Что было дальше, вы знаете.

— Свидетельница, — сказал Виктор Дельо, — могла бы внести ясность по поводу одного пункта, не отмеченного следствием. Мадам Вотье, вы только что сказали, что ваше отсутствие после того, как вы оставили мужа спящим в каюте, продолжалось двадцать минут. Вы уверены, что это было именно так?

— Возможно, что я оставалась на верхней палубе двадцать пять минут, но уверена, что в целом время моего отсутствия не превышало получаса.

— Прекрасно, — сказал Виктор Дельо. — Будем считать — полчаса. Затем вы вернулись и снова отправились на поиски мужа еще на полчаса. В целом — это уже час. Вернувшись во второй раз в каюту и увидев, что мужа там нет, вы пошли к комиссару Бертену. Ему вы объяснили причины вашего беспокойства — допустим, это заняло у вас десять минут. И только после этого комиссар и экипаж теплохода начали официальные поиски, то есть через час десять минут после того, как вы видели мужа в последний раз спящим в каюте. Сколько времени продолжались эти поиски до того момента, когда вашего мужа обнаружили сидящим на койке в каюте, где было совершено преступление?

— Может быть, минут сорок пять, — ответила молодая женщина.

— Где находились вы в течение этих сорока пяти минут?

— Я ждала в кабинете комиссара Бертена — он сам посоветовал мне там оставаться, потому что все сведения в первую очередь должны были поступать туда. Это долгое ожидание было ужасно. Самые разные мысли приходили мне в голову, кроме одной: что Жак станет не жертвой несчастного случая, а преступником! Наконец вернулся комиссар Бертен, с ним пришел капитан теплохода, они рассказали, при каких обстоятельствах обнаружили моего мужа. И когда капитан Шардо сказал, что, судя по всему, американца убил Жак, я потеряла сознание. Когда я пришла в себя, они попросили меня отправиться с ними в корабельную тюрьму, куда заключили Жака, и быть переводчицей на предварительном допросе, который ему предстоял. Я подбежала к Жаку, быстро схватила его руки, чтобы по дактилологическому алфавиту спросить: «Это неправда, Жак? Ты этого не делал?» Он мне ответил тем же способом: «Не беспокойся! Я беру все на себя. Я люблю тебя». — «Но ты с ума сошел, любимый! Именно потому, что ты меня любишь, ты не должен напрасно наговаривать на себя, признаваться в преступлении, которого не совершал». Я умоляла, валялась у него в ногах, но он мне больше ничего не сказал. И когда капитан попросил меня задать ему роковой вопрос, он, к моему ужасу, ответил: «Этого человека убил я. Я признаюсь в этом и ни о чем не жалею». Это все, чего мне удалось от него добиться. На другой день и в следующие, вплоть до прибытия в Гавр, каждый раз он повторял то же самое. Подобное же заявление он написал по алфавиту Брайля и подписал его в присутствии многих свидетелей.

— Суд простит мне, — встал Виктор Дельо — если я еще раз вернусь к вопросу о времени, но мне кажется очень важным обратить внимание господ присяжных на то, что если подытожить время, прошедшее с той минуты, когда мадам Вотье в последний раз видела мужа спящим в своей каюте, до того момента, когда стюард Анри Тераль обнаружил его в каюте Джона Белла, мы получим минимум два часа. Два часа — это более чем достаточно, чтобы совершить преступление!

— Что вы имеете в виду, мэтр Дельо? — спросил председатель.

— Я просто напоминаю суду предыдущее заявление, в котором я утверждал, что три человека по крайней мере могли быть заинтересованы в том, чтобы убрать Джона Белла. Из трех предполагаемых преступников Жак Вотье более всего несовместим со злодеянием. Если бы он его совершил, то только, как бы неправдоподобно это ни выглядело, под давлением обстоятельств.

Но у Жака Вотье — этим мы обязаны замечательным принципам, привитым ему Ивоном Роделеком, — была и всегда будет совесть, которая указывает ему верный путь. Именно совесть и заставляет его сейчас брать на себя ответственность за преступление, которого он не совершал. Но есть и другая, более прозаическая причина, свидетельствующая о невиновности подсудимого: даже если допустить, что совесть не удержала Жака Вотье от зла, у него просто не было времени совершить это убийство, потому что настоящий преступник опередил его на эти два роковых часа.

— В самом деле? — спросил генеральный адвокат. — И кто же этот преступник?

— Придет время, и мы это узнаем.

— А до тех пор, — резко вступил председатель Легри, — суд хотел бы услышать от самой мадам Вотье, что она делала после того, как в Гавре ее муж был передан в руки полиции.

— Мы вернулись с матерью в Париж поездом, на вокзале Сен-Лазар расстались, хотя мать хотела, чтобы я жила у нее.

— Создается впечатление, мадам, что вы как будто скрывались в то время, пока шло расследование.

— Ничуть, господин председатель, я трижды являлась к следователю Белену по его повесткам. И только после того, как он сказал, что не будет больше меня допрашивать, я решила избавить себя от навязчивого любопытства прессы.

— Поскольку ваш муж не хотел во время заключения встречаться с вами, сегодня, следовательно, вы впервые оказались вместе?

— Да, — тихо ответила молодая женщина, опустив голову.

— Скажите, — спросил председатель у переводчика, — какова была реакция обвиняемого, когда он узнал, что его жена находится в зале?

— Ни малейшей реакции, господин председатель.

— Задавал ли он вам вопросы или делал ли какие-либо замечания во время показаний мадам Вотье?

— Нет, господин председатель. Он ничего не сказал.

— Такое поведение все же озадачивает, — заключил председатель.

— Но не меня, господин председатель, — сказал Виктор Дельо, вставая. — Думаю, что я нашел ему объяснение, но чтобы быть до конца уверенным, прошу суд разрешить мне воспользоваться присутствием в зале свидетельницы и провести с обвиняемым эксперимент.

Посовещавшись с заседателями, председатель спросил:

— Что вы имеете в виду под «экспериментом», мэтр?

— Просто прикосновение.

— Суд позволяет вам.

— Мадам Вотье, — обратился Виктор Дельо к молодой женщине, — будьте добры, подойдите, пожалуйста, к вашему мужу.

Казалось, Соланж выполнила просьбу адвоката не без некоторого отвращения. Когда она была в нескольких сантиметрах от рук слепоглухонемого, он обратился к переводчику:

— Возьмите, пожалуйста, правую руку обвиняемого, и пусть он ею слегка прикоснется к шелковому шарфу на шее мадам Вотье.

Как только рука коснулась шарфа, подсудимый нервно затрепетал всем телом и издал хриплый крик, пальцы его лихорадочно забегали по фалангам переводчика.

— Наконец-то он заговорил! — торжествующе воскликнул Виктор Дельо.

— Что он говорит? — спросил председатель.

— Он повторяет без конца один и тот же вопрос: «Какого цвета шарф у моей жены?» — ответил переводчик. — Мне ему ответить?

— Постойте! — крикнул Виктор Дельо. — Скажите ему, что шарф — зеленый.

— Но он серый! — удивился генеральный адвокат Бертье.

— Знаю! — рявкнул Виктор Дельо. — Разве один из свидетелей, брат Доминик, уже не объяснил здесь, что реальный цвет совсем не совпадает с тем, каким его воображает себе Жак Вотье? И сам я разве не говорил, что один из цветов спектра сыграл решающую роль в убийстве, в котором несправедливо обвиняют моего клиента? Ложь, на которой я настаиваю, абсолютно необходима. Нужно ему сказать, что шарф, который сейчас на шее у его жены, зеленого цвета.

Переводчик сообщил ответ обвиняемому. Слепоглухонемой вскочил с места и стал огромными руками искать перед собой. Ему удалось уцепиться за шарф, и он стал стягивать его с шеи жены. Несмотря на отчаянные усилия жандармов, он продолжал тащить его к себе. Жена успела только прошептать: «Ты мне делаешь больно, Жак»; лицо ее стало лиловым. Виктор Дельо с переводчиком бросились на помощь жандармам. Потребовались усилия четырех мужчин, чтобы справиться со слепоглухонемым. Со звероподобным застывшим лицом он как мешок рухнул на свое место. Виктор Дельо поддерживал молодую женщину, которая мало-помалу приходила в себя.

— Ничего, ничего, мадам. Простите меня, но это было необходимо.

Когда подсудимый набросился на жену, присутствующие с возгласами ужаса повскакивали со своих мест, а затем в зале разом установилась тишина. Публика пыталась разобраться в случившемся. Даниель закусила губу, чтобы не закричать. Сейчас, когда опасность миновала, девушка снова с тревогой задавалась вопросом: не бывает ли в самом деле этот Вотье временами настоящим зверем? Разве Виктор Дельо не рассказывал ей, что слепоглухонемой и его хотел задушить во время первой встречи в тюремной камере? А эта история с подожженным садовым домиком? А рассказы членов семьи о том, как он еще в детстве бросался наземь с пеной у рта от ярости? Все это было странно. Несмотря ни на что, ей хотелось верить, что она, как и все сейчас, ошибается в характере Жака. Очень скоро она стала даже искать оправдание этой выходке: если уж мысль задушить жену возникла в мозгу несчастного, значит, для этого была какая-то серьезная причина. Этот шарф, цвет которого он себе неправильно представлял, играл, по-видимому, какую-то важную роль в его жизни. От него было много зла, и Виктор Дельо уже разгадал эту тайну. Иначе зачем ему был нужен этот эксперимент?

Тишину нарушил саркастический вопрос генерального адвоката Бертье:

— Защита удовлетворена своим «экспериментом»?

— Вполне удовлетворена, — ответил Виктор Дельо, успевший уже вернуться на свое место.

— Суд ждет от вас, мэтр Дельо, что вы объясните причину и этого эксперимента, и публично заявленной лжи.

— Суд, конечно, будет немного недоволен мной, — ответил, улыбаясь, Виктор Дельо, — но я прошу его потерпеть до завтра. Обязуюсь все разъяснить в своей речи. И кроме того, разве нам не предстоит многое узнать из замечательной обвинительной речи, с которой непременно выступит господин генеральный адвокат?

— Суд благодарит вас, мадам, — сказал председатель. — Можете быть свободны. Слушание дела будет продолжено завтра в час дня. Заседание закрыто.

Надзиратели уже увели подсудимого. Зал пустел. Даниель Жени подошла к Виктору Дельо, спокойно вытиравшему пенсне носовым платком.

— Замечательно, мэтр!

— Что замечательно, внучка?

— Ну, то, как вы заронили у присяжных сомнение в виновности подсудимого.

— Да… это удалось, правда? — сказал старый адвокат со слабой улыбкой. — И потом, это было крайне необходимо: после выступления свидетелей обвинения общее мнение складывалось не в нашу пользу. Вы могли сами судить об этом по реакции зала.

— Но, мэтр, вы уверены, что все это удастся доказать?

— Ах, вот вы о чем! Уж не считаете ли вы меня выжившим из ума?

— Нет, что вы, мэтр! Я уверена, как и вы, что Жак не убивал. Он не мог убить. Он слишком умен для такого идиотского преступления. И потом… под внешностью зверя я чувствую в нем очень доброго человека.

Старый друг смотрел на нее с добродушным любопытством, а она не решалась вслух признаться в своих мыслях: «Жак — добрый зверь. Даже, наверно, в объятиях. «Зверь», который понравился бы многим женщинам. Мне? Не знаю… Такого мужчину надо только время от времени уметь усмирять. Это, должно быть, не так уж трудно. Но вот, однако же, у этой Соланж не очень-то получалось. Разве что когда она была девочкой, а он еще ребенком. А потом, когда она стала женщиной, а он сильным мужчиной? Под влиянием Ивона Роделека она вышла за него замуж из самопожертвования, а не по любви. А этому бедному Жаку нужна была бы такая любовь…»

И вдруг странная, сумасшедшая мысль вспыхнула в возбужденном сознании девушки: в конце концов, что доказывало, что эта не очень хорошая жена не могла быть преступницей? Она вполне могла бы убить этого американца, подстроив дело так, чтобы вся ответственность пала на Жака: это был бы легкий способ избавиться от слепоглухонемого, которого она, возможно, уже не могла выносить. «Нет! Это было бы ужасно! То, что я думаю сейчас, — чудовищно, недостойно меня и этой женщины».

Даниель, устыдившись, зажала ладонями голову, словно хотела спрятаться.

— Ну, что с вами, внучка, померещилось что-то страшное? — забеспокоился Виктор Дельо.

— Да, да, мэтр, вы правильно сказали: именно — померещилось.

— В вашем возрасте, — мягко сказал адвокат, — это нездорово. Кстати, рано утром я получил ответ на телеграмму, которую вы отправляли вчера. Мне позвонили по телефону прямо из Нью-Йорка. Какое чудесное изобретение этот телефон! И практичное к тому же! Воистину: с его помощью можно отправить на гильотину того, кто никак на это не рассчитывает…

— Слово предоставляется адвокату от прокуратуры мэтру Вуарену.

— Господа судьи, господа присяжные заседатели, — начал противник Виктора Дельо, — моя роль ограничится исключительно защитой памяти Джона Белла, зверски убитого пятого мая этого года на борту теплохода «Грасс». Считаю излишним возвращаться к обстоятельствам, при которых было совершено это преступление и которые были подробно изложены суду. Свою задачу я вижу в том, чтобы дать представление о личности жертвы. Можно утверждать, что этому молодому двадцатипятилетнему американцу было уготовано блестящее будущее, если вспомнить о том, какой многообещающей была его юность. Закончив с отличием Гарвардский университет, где он считал делом чести выучить наш язык и овладел им в совершенстве, Джон Белл в восемнадцать лет записался в одно из лучших войсковых соединений, которое не нуждается в похвале, — в морскую пехоту Соединенных Штатов. После капитуляции Японии он вернулся с четырьмя наградами. Как очень многие молодые люди, молодость которых была отмечена страданиями войны, Джон Белл мог бы предаваться радостям жизни, но он поступил иначе. На войне он окончательно созрел и, зная ее разрушительные последствия в различных частях земного шара, более пострадавших, чем Америка, без промедления решил посвятить себя неблагодарному делу — снабжению разоренной войной Европы.

Его отец, сенатор Белл — мы могли оценить здесь сдержанность и уравновешенность его показаний, из которых был исключен малейший намек на чувство мести по отношению к убийце единственного сына, — разве он не поведал нам о том, что самой большой радостью для сына в его новой миссии были постоянные контакты с французскими кругами в Нью-Йорке? Разве Джон Белл не пошел на разрыв с красавицей с Бродвея, чтобы иметь возможность побывать во Франции, которую он так любил, хотя никогда ее еще не видел? И разве отец, обнимая его в последний раз перед отплытием «Грасса», не сказал ему: «Может быть, из путешествия ты привезешь француженку. Всем сердцем я желал бы этого!» Мне кажется, господа присяжные, что было бы трудно сильнее любить Францию, и между тем спустя три дня, находясь на борту французского теплохода «Грасс», то есть уже на территории Франции, молодой американец был зверски убит одним из наших соотечественников.

Конечно, мотивы остаются неясными, и мы должны отдать должное защите: ей удалось заронить в умы сомнение на этот счет, но преступление — вот оно! — налицо, дважды удостоверенное — многими отпечатками пальцев, снятыми на месте происшествия, и неоднократными признаниями убийцы. Можно также позволить себе растрогаться тем печальным фактом, что преступник страдал от рождения тройным недугом, серьезно отягощавшим его существование. Было бы нелепо отрицать, что положение слепоглухонемого от рождения — очень незавидно, но является ли это оправданием для убийства? Допуская даже, что Жак Вотье с детства был одержим злобой против окружающих, против тех, кто имел счастье видеть, слышать и говорить, все равно спросим себя: давала ли эта звериная ненависть право на убийство? Допустимо ли набрасываться на незнакомого человека, к тому же иностранца, который не сделал ничего плохого, — на этого молодого американца, отец которого без колебаний заявил: «Я убежден, что если бы мой сын познакомился с Вотье, он им заинтересовался бы — душа у него была благородная».

Единственным возможным оправданием поступка Вотье — если допустить, что вообще можно оправдать преступление, — могла бы быть его невменяемость. Некоторым из вас, господа присяжные, в начале процесса могло показаться, что мы имеем дело с опасным сумасшедшим. Справедливый приговор в таком случае мог бы быть иным: поскольку это снимало бы ответственность с подсудимого, защитники могли бы надеяться отправить его в дом для душевнобольных, где он закончил бы свои дни, не представляя постоянной опасности для общества. Но показания свидетелей, осведомленность, авторитет и независимость которых вне всяких сомнений, доказали, что Жак Вотье — вменяем.

Зверем он только выглядит — хорошо зная, какое тягостное впечатление на других производит его внешность, он пользуется этим, чтобы обмануть всех. При необходимости он готов публично симулировать страшный истерический припадок, чтобы усилить ложное представление о себе. Все эти гортанные нечеловеческие крики, слюна, которая течет изо рта, жесты убийцы — только орудие самозащиты, которым он умело пользуется. Он очень хорошо знает: то, что склонны простить человеку грубому, неспособному себя контролировать, никогда не простят человеку культурному. А перед нами именно интеллектуал, действующий сознательно, рассчитывающий малейшие свои поступки. Его упорное молчание с того момента, когда он сознался в своем преступлении, — лишнее тому доказательство: этим он надеется убедить суд, несмотря на свои признания и отпечатки пальцев, что не несет ответственности за убийство. Разве нам не давали понять, что Жак Вотье признался в преступлении только для того, чтобы скрыть имя подлинного убийцы, одному ему хорошо известного?

К сожалению, эти утверждения, согласно которым кто-то другой или даже двое других могли убить Джона Белла, ни на чем не основываются, в то время как отпечатки пальцев — неопровержимое доказательство, и против него бессильны любые речи. Благодаря богатому воображению мэтра Дельо дело обретало в какие-то моменты такой же оборот, как в детективном романе. Но лучшие романы этого жанра всегда заканчиваются обнаружением преступника. И когда он известен — а в данном случае он известен с того момента, когда стюард Анри Тераль первым проник в каюту жертвы, — наказание должно быть неотвратимым, иначе в этом мирг не останется справедливости.

Считаю необходимым напомнить здесь некоторые заявления свидетелей со стороны обвинения. Для начала — точные показания комиссара теплохода: «Единственный ответ, которого с помощью жены мы могли от него добиться, был: «Я убил этого человека. Я официально признаю это и ни о чем не жалею». Ответ, который сам Жак Вотье написал с помощью точечного алфавита Брайля и который был передан капитаном Шардо следователю по прибытии в Гавр».

Эти показания подтверждены капитаном Шардо.

Показания бортового врача Ланглуа и профессора Дельмо — председателя медицинской комиссии, тщательно обследовавшей физическое и психическое состояние Жака Вотье, — свидетельствуют о том, что подсудимый действовал в здравом рассудке. Профессор Дельмо клятвенно заверил, что «его интеллектуальные способности даже гораздо выше среднего уровня; он основательно владеет всеми способами выражения, позволяющими ему общаться с внешним миром».

Напомню также слова, произнесенные собственной сестрой подсудимого: «Не знаю, виновен Жак или невиновен, но когда я узнала из газет о преступлении на «Грассе», была не слишком удивлена». Это показание подтверждается выступлениями и других членов семьи, в частности зятя и тещи Жака Вотье — мадам Дюваль.

Разве ректор Марией в ответ на точно сформулированный вопрос председателя Легри не заявил, что роман Жака Вотье — «произведение человека неординарного»?

К этим показаниям можно добавить собственные заявления основных свидетелей защиты — мсье Ивона Роделека и доктора Дерво. Первый заявил в конце показаний о своей уверенности в том, что, несмотря на упорное молчание подсудимого, он полностью вменяем и что Жак Вотье — один из самых организованных умов, какие он когда-либо встречал в течение своей долгой жизни. Что касается второго, то разве он не представил нам, как заметил господин генеральный адвокат, очень правдоподобное объяснение преступления, которое Жак Вотье мог совершить в слепой ревности по отношению к любому нормальному мужчине, позволившему себе приблизиться к его жене?

В заключение, господа присяжные, скажу, что доказательств, признаний и свидетельств более чем достаточно. Они не противоречат друг другу и указывают нам на убийцу Джона Белла. Думаю, что мои полномочия в качестве защитника жертвы не будут превышены, если я буду просить суд о наказании преступника. Не забывайте, господа присяжные, что за нами наблюдает вся Америка и что, несмотря на некоторые утверждения защиты, значение этого процесса выходит за рамки одной только нашей страны. Последствия его будут ощутимы за рубежом. Вы сумеете принять решение, достойное возложенной на вас миссии: почтить память жертвы, наказав виновного по всей строгости закона. Только при этом условии союзная нация, приверженная справедливости, потерявшая за период двух войн стольких славных своих сыновей на нашей земле, павших за ее освобождение, будет по-прежнему с уважением относиться к французской юстиции.

Мэтр Вуарен сел, скользнув взглядом вокруг себя, чтобы увидеть, какое впечатление произвела его речь на публику. Публика осталась к ней безразличной. Бросив взгляд на скамью для защиты, он увидел Виктора Дельо, который, казалось, дремал с закрытыми за стеклами пенсне глазами.

Даниель не сводила со старого друга глаз. Она была уверена, что он, несмотря ни на что и вопреки всему, сумеет спасти своего клиента. Это было надо, надо…

Начав свою обвинительную речь с подробного описания обстоятельств, при которых было совершено преступление на борту «Грасса», и показав, что виновность подсудимого не подлежит сомнению, поскольку собственные его признания и отпечатки пальцев указывали на него как на единственного возможного преступника, генеральный адвокат Бертье продолжал:

— Между тем остается один пункт в этом тяжком деле, который господам присяжным может казаться неясным, — мотивы преступления. Если бы это преступление было делом рук какого-нибудь садиста или свихнувшегося, мы нашли бы ему объяснение — просто в наслаждении от убийства. Но у нас есть все основания полагать, что это предположение несостоятельно: поведение подсудимого до и после преступления, показания свидетелей, таких, как доктор Ланглуа, профессор Дельмо, ректор Марией и даже мсье Роделек, доказали, что Жак Вотье был не только в здравом уме, но и что он никогда не поступал необдуманно. Мы узнали также из показаний свидетелей, что у Жака Вотье было ярко выраженное предрасположение к насильственным действиям.

Мсье Жан Дони показал нам, на что был способен обвиняемый уже тогда, когда сбросил со стола керосиновую лампу в садовом домике. Мадам и мсье Добрей признали у барьера, что их юный брат и шурин уже в детстве был настоящим зверенышем. Разве образчик такого поведения не был нам представлен здесь, в этом зале, когда мэтр Дельо производил то, что он назвал «экспериментом»?

Мудрые принципы поведения, привитые замечательным воспитателем, до поры до времени усмиряли инстинктивные позывы к насилию, но ничто не доказывает, что на борту «Грасса» в Вотье вдруг не проснулся зверь, что заявили о себе подавленные религиозной моралью дурные инстинкты, которые нашли удовлетворение в чудовищном преступлении. В ходе процесса никто не обратил внимания на то, каким образом в сознании слепоглухонемого могла зародиться мысль об убийстве. Но один из свидетелей, приглашенных защитой, доктор Дерво, пролил на этот факт новый свет. Как и все, заинтересовавшиеся в последние месяцы странным случаем Жака, врач, в течение двадцати двух лет постоянно наблюдавший за воспитанниками в Санаке и в течение двенадцати лет изучавший психологию обвиняемого, заявил здесь, что он упорно искал причину, которая могла заставить Жака Вотье совершить подобное преступление. И в конце концов он нашел только одно достоверное объяснение. Позволю себе процитировать собственные слова свидетеля: «Жак слишком любил жену, чтобы позволить кому-нибудь отнестись к ней без должного уважения. Не хочу оскорблять память жертвы, тем более что ничего не знаю о молодом американце. Но чувственные желания Жака Вотье, сосредоточенные на единственном существе — жене, могли заставить его попытаться устранить соперника… Сила у него геркулесова — он мог бы, наверно, убить, даже не желая этого. Это единственное правдоподобное объяснение его многократных признаний и его деяния».

Разумеется, мэтр Дельо поспешил заверить суд, что свидетель совершает ошибку. Всегда неприятно, когда показания свидетеля, на которого рассчитывали, оборачиваются против вас. Ибо любой не может не признать здесь, что выдвинутое предположение тем более убедительно, что пристрастие доктора Дерво, если оно есть, может быть только в пользу подсудимого. Что касается нас, то мы полагаем — и не устанем это повторять, — что вывод, сделанный доктором Дерво, основывается на здравом смысле: Жак Вотье убил под влиянием неосознанного порыва дикой ревности по отношению к незнакомцу, который, как ему показалось в возбужденном воображении, посягает на его жену. Хорошо понимаем, что нам могут возразить: «Как вы объясните, что Жак. Вотье набросился именно на незнакомого ему Джона Белла, а не на какого-нибудь другого пассажира на теплоходе?» На это мы ответим: единственное свидетельство, на которое может опираться суд, допуская, что обвиняемый и жертва никогда не встречались до момента преступления, — показания Соланж Вотье, собственной жены подсудимого. Но свидетельство жены, явившейся в суд с единственной целью — способствовать оправданию мужа, — можно ли его считать достаточно веским? Судить господам присяжным.

Что касается нас, мы убеждены, что Жак Вотье очень хорошо знал жертву до своего преступления, без малейшего колебания и без всякого труда добрался до каюты молодого американца, чтобы совершить убийство. В этом преступлении все было обдумано, рассчитано, взвешено. После обеда Жак Вотье притворился спящим, ему это нетрудно было сделать, потому что он спал после обеда каждый день с начала путешествия. Он знал, что жена этим воспользовалась, чтобы выйти подышать на верхнюю палубу. Как только она ушла, он встал, пошел по коридору, в который выходили каюты первого класса, и поднялся по лестнице на площадку, откуда был доступ к каютам класса «люкс». Подойдя к каюте Джона Белла, он постучал в дверь. Молодой американец, который, должно быть, отдыхал в пижаме, поднялся, чтобы открыть дверь и встретить посетителя. У Джона Белла не было никаких причин заподозрить в чем-либо безобидного с виду слепоглухонемого, с которым он был знаком. Он закрыл выходившую в коридор дверь и спокойно снова улегся на койке: это важный момент, здесь мы расходимся с инспектором Мервелем, полагающим, что преступник воспользовался сном жертвы, чтобы ее убить. Это предположение кажется нам сомнительным — как тогда Вотье мог проникнуть в каюту?

Что же сделал слепоглухонемой, когда Джон Белл снова лег на койку? Несомненно, он сделал то, что отказывается сделать с момента ареста: издал несколько тех гортанных восклицаний, которые могут создать впечатление, что он в состоянии объясниться устно. Возможно даже, Вотье присел на край койки и, воспользовавшись тем, что внимание молодого американца было отвлечено попыткой его понять, протянул руку к ночному столику с тайной надеждой обнаружить на нем какой-нибудь пригодный для убийства инструмент. Чуткими пальцами он прикоснулся к ножу для бумаги. Он уже больше не колебался. Резким движением схватил нож и нанес удар. Этот самый жест он без колебаний, с механической точностью воспроизвел по прибытии теплохода в Гавр, когда инспектор Мервель воссоздавал картину убийства.

Все произошло мгновенно: сильно заостренный нож для бумаги — следователь Белен представил суду его копию — перерезал несчастному молодому человеку сонную артерию. Из последних сил, с хрипом тот сумел добраться до двери, чтобы позвать на помощь. Об этом свидетельствует кровавый след, который тянется от подушки по ковру и до самой двери. Рухнув окончательно, он успел судорожно вцепиться пальцами в дверную ручку. Его тело мешало открыть дверь в каюту. Обезумевший от содеянного преступник в это время опустился на койку и стал вытирать о простыню окровавленные руки. Затем он впал в прострацию, забыв даже прикрыть дверь, на ручке которой повис убитый. Впрочем, зачем ему запирать дверь, если он и не собирался отрицать убийства? У него не возникло даже желания покинуть каюту и вернуться к жене, чтобы признаться в совершенном в припадке ревности убийстве. Прежде чем сесть на койку, он сделал только одно — подошел к открытому иллюминатору и выбросил в море нож, который, как он сказал капитану Шардо, внушал ему омерзение. После этого он стал ждать, пока кто-нибудь явится в каюту и обнаружит преступление, о котором он не сожалел. Сколько времени продолжалось это состояние прострации? Как долго оставались наедине слепоглухонемой убийца и подпиравшая дверь коленопреклоненная жертва? Полчаса, максимум — час, до тех пор, пока их не обнаружил стюард Анри Тераль.

Чудовищное, почти непостижимое преступление, поводом для которого явилась глупая и совершенно неоправданная ревность. Потому что даже на мгновение мы не можем предположить какие-нибудь ухаживания со стороны жертвы за мадам Вотье — это было бы оскорблением памяти убитого. В равной мере мы не можем предположить, что Соланж, поведение которой и отношение к мужу были всегда образцовыми, могла быть неверной мужу. Нет! Слепая ревность — вот причина этой роковой драмы! «Виновата страсть», — скажут одни. «Безумие», — скажут другие. «Обдуманное преступление», — утверждает прокуратура. И если нас спросят: «Каким образом могло возникнуть это чувство ревности по отношению к Джону Беллу у слепоглухонемого?» — мы можем ответить просто: «Благодаря запаху».

В самом деле, вспомним произнесенную здесь вчера слепым Жаном Дони фразу: «У нас, незрячих, есть особое чутье, которое позволяет нам догадываться о настроениях окружающих, незаметно для них улавливать самые интимные их чувства». У Жака Вотье, который не мог ни видеть, ни говорить, ни слышать, единственное чувство развилось до такой степени, что могло заменить все другие: это чувство обоняния. Развитое до опасной тонкости обоняние могло указать ему на присутствие в его жизни соперника. Жаку Вотье достаточно было только однажды идентифицировать Джона Белла во время какой-нибудь случайной встречи, чтобы потом уловить его запах где угодно, даже и на одежде жены, — ведь, как нам ясно объяснил мсье Ивон Роделек, для слепоглухонемого каждый человек обладает своим неповторимым характерным запахом. Этого запаха могло быть достаточно для того, чтобы тотчас родилась ревность, притом что ни Джон Белл, ни Соланж не подавали для нее ни малейшего повода.

Разве нас, зрячих, не настораживают шевелящиеся губы двух далеко от нас беседующих людей, когда мы их не можем слышать? Нам кажется — чаще всего несправедливо, — что они говорят о нас, и нам это неприятно. Никто никогда не узнает, какая разрушительная работа совершилась в возбужденном воображении Жака Вотье в результате простого совпадения запахов. Можно быть уверенным только в том, что он свою месть вынашивал. Впрочем, к необдуманным крайностям он прибегал не впервые. Вспомните, господа присяжные, пожар в садовом домике! Лучший друг подсудимого — слепой Жан Дони — разве не признал у этого барьера, что ровно за десять лет до убийства на «Грассе» Жак Вотье уже пытался убить двух человек? Из этих двоих одна была той, которая должна стать его женой. Единственным мотивом для того, чтобы учинить пожар, обошедшийся, к счастью, без тяжелых последствий, уже была ревность. Жгучая ревность в отношении лучшего друга, в котором он подозревал — тоже несправедливо — соперника. А привратник института Доминик Тирмон разве не воспроизвел нам беседу с Жаном Дони на другой день после пожара, когда собеседник на его вопрос: «Почему вы думаете, что Жак совершил этот бессмысленный поступок?» — не задумываясь произнес слова, которые не оставляют никаких сомнений: «Потому что он ревнует ко мне. Он вообразил, что Соланж любит меня, а не его».

Эта же жгучая ревность заметна и на страницах «Одинокого», посвященных семье героя, которая изображена с досадной язвительностью. Тут Жак Вотье тоже дал волю своей ненависти по отношению к тем, кто его окружал и кому он всем обязан.

В противоположность тому, что можно было бы ожидать, Жак Вотье не чувствовал себя духовно ущемленным по причине своего тройного недуга. Напротив, мы, скорее, склонны думать, что его интеллект развился необычайно. Перед вами, господа присяжные, не слабое существо, угнетенное своими физическими недостатками, а человек сильный, упорно боровшийся для того, чтобы достигнуть интеллектуального уровня себе подобных и даже его превзойти. Человек скрытный, хитрый, который необычайную физическую силу в сочетании с умом Макиавелли умеет использовать для того, чтобы произвести на других впечатление угрюмого животного и строить свое поведение соответствующим образом, когда этого требуют его мрачные инстинкты. Осознав в юности, что нормальным людям его тройной недуг внушает жалость, он понял: без особого риска ему можно делать все, в том числе и причинять зло. Кто бы стал противостоять человеку, до такой степени обиженному судьбой? У кого вместо сердца камень? И он пользуется этим. Никто не осмелился в ходе процесса сказать об этом вслух, но каждый про себя думал именно так.

Конечно, нам искренно жаль Вотье, которому от природы не даны все человеческие чувства, но нам ясно, что он не любит, чтобы его жалели, он не нуждается в жалости, он чувствует себя достаточно сильным, уверенным в себе, чтобы противостоять всем, даже своему защитнику, который, как нам кажется, напрасно пытается изо всех сил спасти его от справедливого наказания. Защита дошла до того, что пыталась нам внушить, будто есть еще по крайней мере два человека, заинтересованных в том, чтобы убрать молодого американца. Абсолютно безответственное утверждение, как только что справедливо сказал мэтр Вуарен. Признания подсудимого, его отпечатки пальцев навсегда останутся в архивах уголовной полиции — это неопровержимые доказательства.

Защита, увлекшая нас домыслами из детективных романов, признала все же, что подсудимый — несомненно один из трех таинственных персонажей, которые могли убить Джона Белла. Но он будто бы не совершил преступления по двум причинам: ему не позволила бы совесть и, кроме того, у него будто бы не было для этого времени: истинный убийца на несколько минут его опередил. Серьезное утверждение. Не признает ли тем самым защита тот факт, что у Жака Вотье было «намерение убить»? И поскольку с первых минут следствия на борту «Грасса» доказано, что, кроме него, нет иного возможного преступника, сам защитник подтверждает нашу мысль: преступление было обдуманным.

Мое заключение простое: ссылаясь на триста вторую статью уголовного кодекса, предусматривающую смертную казнь за умышленное убийство, прошу суд вынести решение, которое общество вправе от него ожидать. Я верю в справедливость вынесенного приговора и одновременно подчеркиваю, что в отношении Жака Вотье не могут быть приняты во внимание смягчающие обстоятельства, связанные с его тройным недугом, который, как это доказали самые квалифицированные специалисты, никоим образом не отразился на его умственных способностях. И поскольку в ходе процесса подсудимого нередко определяли словом «зверь», не поддаваясь общему впечатлению, уточним, однако: Вотье — лицемерный зверь, с прекрасно развитым умом, подготовивший преступление, которым он гордится и в котором никогда не раскается.

Краткая обвинительная речь, которую генеральный адвокат Бертье произнес сознательно суховатым тоном, подействовала на публику как холодный душ. Даниель с беспокойством отметила, что Вотье еще больше побледнел, когда переводчик перевел ему слова о смертной казни. Девушка отвела печальные глаза от подсудимого и встретила спокойный взгляд Виктора Дельо. В сотый раз с начала процесса поправив на носу пенсне, он скромно встал со своего места.

— Господа судьи, господа присяжные, сначала я должен попросить у вас снисходительного к себе отношения и даже простить меня за мою речь, которая, в отличие от речи моего замечательного коллеги мэтра Вуарена и прекрасной речи господина генерального адвоката Бертье, похоже, будет довольно долгой. Мне предстоит тяжелая задача — спасти Жака Вотье от наказания, которому уважаемые люди, составляющие суд присяжных, посовещавшись и в соответствии с велениями собственной совести, его подвергнут, если мне не удастся показать, что перед нами достойная сожаления юридическая ошибка.

В самом деле, с начала процесса все способствовало тому, чтобы установить и даже еще больше усугубить вину Вотье — этого действительно странного подсудимого, личность которого постоянно влияла на ход процесса. Многие свидетели более или менее удачно эту личность нам описали. Я говорю намеренно: «более или менее». У меня такое впечатление, что если мы теперь лучше знаем Вотье — ребенка и юношу, мы мало что знаем о нем взрослом. Разве это не серьезное упущение? Прежде чем осудить человека за такое тяжкое деяние, какое вменяется Вотье, мне кажется необходимым, чтобы у тех, кому надлежит вынести приговор, не было сомнений относительно того, что он за человек.

Итак, перед нами Жак Вотье, слепоглухонемой от рождения, двадцати семи лет, обвиняется в убийстве Джона Белла на борту теплохода «Грасс» пятого мая сего года.

Кто этот человек? Никто не описал его душевное состояние лучше, чем он сам, изображая главного героя в начале романа «Одинокий». Героя, который похож на него, как брат. Тот, кто прочитает роман, узнает Жака Вотье. Но, по совести говоря, много ли здесь таких, и в частности среди вас, господа присяжные, кто прочитал хотя бы несколько страниц этого необычного произведения? И если такое желание возникло у кого-то, не кажется ли вам, что ключ к той тайне, которой подсудимый себя окутал, — в этом романе?

Прежде всего давайте вспомним поразительную вещь: к десяти годам Жак Вотье уже пробыл десять лет в тюрьме. Он был узником ночи, узником окружавшего его с рождения мрака. Действительно, это был только зверь, но зверь, прозябавший в инстинктивном ожидании события, которое перевернуло бы его животную жизнь. Можно сказать, что смутно, даже не осознавая этого чувства, маленький Вотье надеялся. Возможно, он пребывал бы в этом состоянии еще и по сей день, если бы скромная девочка, всего тремя годами старше его, маленькая Соланж, с восхитительным детским упорством не постучалась в дверь его тюрьмы. Соланж была первой, разрушившей стены мрака, открывшей слепоглухонемому окно в мир.

У открытого одна сидят двое детей — такую картину увидел Ивон Роделек, когда впервые оказался в этом неблагополучном доме. Отныне перед нами три главных героя драмы, которую нам предстоит пережить. Я скажу даже больше: это единственные герои, которые для нас имеют значение, — Жак, Соланж, Ивон Роделек. Остальные — только статисты. Давайте определим истинную цену каждому и избавимся от этих статистов, одного за другим, в том самом порядке, в каком они предстали перед судом. Освободив сцену, мы сможем вернуться к основным героям.

Сначала поговорим о свидетелях обвинения. Я умышленно не буду особо распространяться о показаниях стюарда Анри Тераля, комиссара Бертена, капитана Шардо, доктора Ланглуа, инспектора Мервеля и профессора Дельмо. У меня есть все основания думать, что эти первые шестеро свидетелей только объективно рассказали об обстоятельствах, при которых на борту «Грасса» было обнаружено преступление, и об аресте и предварительных допросах предполагаемого преступника. Позже, когда речь пойдет о характере самого преступления, я вернусь к некоторым деталям в этих показаниях, оставшимся, на мой взгляд, недостаточно проясненными. Сейчас же мне кажется уместным начать с показаний седьмого свидетеля — сенатора Томаса Белла.

Томас Белл нарисовал нам очень лестный и — признаем это — трогательный портрет своего сына Джона. Любой отец, если только он не лишен человеческих чувств, будет защищать память единственного сына, неожиданно ушедшего из жизни при трагических обстоятельствах. Такой отец искренне считает, что выполняет свой долг; ошибки и умолчания, которые могут случиться в его показаниях, в сущности, понятны и извинительны. Сенатору Беллу, как всем несчастным отцам, не удалось этого избежать. Но прежде всего, хочу подчеркнуть: я полностью согласен с моим глубокоуважаемым коллегой мэтром Вуареном, утверждавшим, что из показаний сенатора Белла «исключен малейший намек на чувство мести по отношению к убийце единственного сына». Я тоже совершенно убежден, что свидетель не испытывает враждебных чувств по отношению к обвиняемому. Им владеют другие чувства, он пересек Атлантический океан только для того, чтобы громко заявить за границей о достоинствах дорогого ему человека. Я сказал «за границей», потому что в собственной стране молодого Джона, к сожалению, далеко не так ценили, как хотел нам дать понять его уважаемый отец. В действительности Джои Белл пошел совсем не по отцовским стопам! Если в юности он записался в морскую пехоту, то только потому, что отец заставил его это сделать после скандала, связанного с любовными похождениями. Самое малое, что можно сказать по этому поводу, это то, что этот темпераментный молодой человек отнюдь не стеснялся водить постоянную компанию с приятными, но малодобродетельными особами, обитающими в барах Манхэттена и ночных клубах Бродвея. Джон достойно исполнял свой воинский долг и вернулся с войны с четырьмя наградами, однако, в противоположность тому, что растроганно утверждал отец, перенесенные на войне лишения ничуть не умудрили его. Даже напротив — казалось, что жажда женщин стала его неуемной страстью.

Именно в эту пору он познакомился с соблазнительным созданием, Филис Брук. Ее официальная профессия — платная партнерша для танцев в одном из высокоразрядных дансингов на Пятой авеню — служила прикрытием для неофициальной, менее достойной, на которую полиция часто закрывает глаза, но мораль осуждает. Среди бесчисленных друзей, которых она принимала у себя дома, был и Джон Белл, быстро поддавшийся ее чарам до такой степени, что поначалу даже хотел жениться на ней. Отец, старавшийся разорвать любой ценой эту позорную для чести семьи связь, вынудил Джона отправиться на ближайшем теплоходе — им оказался «Грасс» — во Францию.

Я упомянул этот факт исключительно потому, что он может иметь важное значение в моей дальнейшей речи, а также чтобы опровергнуть ту мысль, которую мэтр, Вуарен и господин генеральный адвокат Бертье ловко заронили в сознание господ присяжных, будто бы Джон Белл отправился в путешествие «из любви к Франции». В действительности причиной для этой поездки, решение о которой было принято в последнюю минуту, стала банальная история, связанная с женщиной. Разве господин сенатор Белл не повторил здесь фразу, произнесенную его сыном перед отплытием, которая дает законченное представление о ситуации: «Я очень хорошо понял, папа, почему ты поторопил меня с отъездом. Ты был прав: эта девушка не для меня…»

Следовательно, как я уже дал понять, это совсем не то преступление, которое могло бы дать повод великой союзной нации требовать отмщения из чувства патриотизма. Соединенные Штаты доказали, что у них достаточно здравого смысла, чтобы не рассматривать частный случай как межгосударственную проблему. Разумеется, и я не устану это повторять, господину сенатору Беллу простительно выступать во французском суде присяжных в роли отца-заступника, но, как я полагаю и как это подтвердят впоследствии факты, большая сдержанность была бы для него предпочтительнее. Желающий доказать слишком много обычно ничего не доказывает. Дополнив таким образом показания этого важного свидетеля, перейдем к следующему — родной сестре обвиняемого Режине Добрей.

Мадам Добрей явилась свидетельствовать против брата с таким напором, который не мог не удивить присутствующих. Но ничего нового из ее показаний мы не узнали, разве что убедились в одном: если в сердце Жака для сестры не нашлось места, то и сестра платит ему тем же. Она его не любит, даже ненавидит. Я попытался выяснить причину этой ненависти, которая проходит через все ее показания. Мадам Добрей напрасно прикрывалась здесь своими так называемыми «религиозными принципами», не позволившими ей развестись с Жоржем Добреем, с которым она живет раздельно четырнадцать лет. Действительная причина гораздо более прозаическая: Режина Добрей не развелась с Жоржем Добреем просто потому, что муж продолжает выплачивать ей солидное содержание, которое и позволяет мадам Добрей так элегантно одеваться — уважаемая публика имела возможность это отметить. Если бы у Режины Добрей в самом деле были серьезные религиозные убеждения, то любовь к ближнему выразилась бы и в любви к брату. Словом, я повторяю: она его ненавидит. Эта ненависть, впрочем, есть закономерное продолжение двух других чувств, глубоко укорененных в душе свидетельницы, — корыстолюбия и гордости. Корысть дала о себе знать, когда Добрей по совету родителей, боявшихся дурной наследственности, решил развестись с женой. Гордость же сквозит в той уничтожающей оценке, которую она не постеснялась дать книге своего брата, где в одном из персонажей узнала себя. И в особенности — в ее отношении к нежной и доброй Соланж. Невестка — дочь служанки! Этого она ей никогда не простит. Впрочем, я убежден, господа присяжные, что на ваше решение едва ли повлияют ее показания. Перехожу к следующему свидетелю.

Выступление мсье Жоржа Добрея нам показалось не лишенным человеческого достоинства. Мы благодарны ему за то, что он неоднократно протестовал против того, что несчастного ребенка изолировали от внешнего мира. Но мы не можем простить свидетелю того, что раздельное проживание с женой он объяснил исключительно страхом иметь ребенка, похожего на своего юного шурина. Жорж Добрей, известный в Париже биржевой маклер, просто боялся потерять престиж из-за тройного недуга Жака. Вызывает удивление, что у этого не слишком отважного человека явилась потребность выступить в хоре вместе с другими и хоть немного добавить к обвинениям по адресу шурина, о чем свидетельствует его заявление об «очень выраженном отвращении, которое внушали Жаку члены семьи».

Теперь мы подошли к теще подсудимого — Мелани Дюваль. Эта добрая женщина поведала нам, что «когда Жак был маленьким, он не был плохим ребенком». Следовательно, можно заключить, что в ту пору служанка семьи Вотье жалела слепоглухонемого мальчика. Но эти чувства резко переменились, когда встал вопрос о браке Соланж с Жаком. Несмотря на свое скромное происхождение — а может быть, именно вследствие этого, — Мелани считала, что ее дочь могла бы выйти замуж за какого-нибудь нормального и богатого парня вместо того, чтобы связывать свою судьбу с убогим, у которого не было ни гроша. Это возмущало здравый смысл Мелани, женщины из народа, которая всю жизнь тяжело работала, чтобы сделать из своей дочери даму. И к тому же главный упрек, даже позор, — я цитирую собственные слова свидетельницы — «думать, что такая красивая девушка могла связать жизнь с человеком, который ее никогда не видел и никогда не сможет увидеть».

С этого времени более упорного врага, чем Мелани, у Жака не будет. Той Мелани, которая явилась сюда, чтобы прокричать со всей злобой, копившейся у нее годами: «Вы думаете, Соланж весело быть женой убийцы!» Ибо у Мелани, которая, впрочем, ничего не знает о преступлении, нет никаких сомнений — ее зять, безусловно, убийца. Она желает даже, чтобы ее зять как можно скорее был осужден к высшей мере наказания и ее дочь, став свободной, могла бы начать новую жизнь.

Вспомните, господа присяжные, что ненависть ограниченного ума — беспощадна. И естественно, эту ненависть Мелани перенесла на Ивона Роделека, прекрасного воспитателя, на которого она навешивает все мыслимые грехи только за то, что он «подстрекал» ее дочь к браку. Старая служанка не останавливается перед утверждением, что «этот мсье Роделек загипнотизировал ее дочь», не останавливается она и перед бессмысленными суждениями обо всем братстве Святого Гавриила.

Причины, заставившие Мелани Дюваль свидетельствовать против зятя, — малодостойны и лишены юридического основания. Суд уже оценил их должным образом.

Последним свидетелем со стороны обвинения был Жан Дони. Здесь мы сталкиваемся с позицией иного рода, но — увы! — не менее тягостной, чем в предыдущих случаях. Показания этого так называемого товарища юных лет самые хитроумные, и в них кроется более всего ненависти. Мсье Дони удалось даже, господа присяжные, заронить серьезные сомнения в ваши души в связи с его своеобразной версией пожара в садовом домике. Этому пожару, похоже, придали куда более серьезное значение, чем он того заслуживает. В действительности же событие, которое могло иметь драматический исход, было всего лишь проявлением ревности Жана Дони по отношению к Жаку Вотье.

В том, что Жак Вотье любил Соланж с юности, — нет никаких сомнений. В дальнейшем я покажу на фактах, что глубокая любовь Жака к девушке, которая впоследствии станет его женой, с годами только усиливалась. То, что Соланж в ту пору, когда она прибыла в Санак, испытывала нежное чувство к Жаку, — в этом тоже нет никаких сомнений, несмотря на вполне понятные колебания, испытанные несколькими годами позже, когда мсье Роделек посоветовал ей выйти замуж за Жака. Верно также и то, что Жан Дони сам был безумно влюблен в эту хорошенькую и обаятельную девушку. Впрочем, следовало бы удивиться, если бы было иначе: небольшое расследование, которое я недавно провел в Санаке, убедило меня в том, что Соланж Дюваль оставила там неизгладимое впечатление. Можно даже сказать, что весь институт был влюблен в эту яркую, приветливую девушку; само ее присутствие вносило в суровую, наполненную учением жизнь воспитанников немного той женственности, о которой с сочувствием говорили мсье Роделек и доктор Дерво. Жан Дони не мог не поддаться этому общему чувству по отношению к ней. Ведь он сам сказал: «Я знал от товарищей, глухонемых, которые могли ее видеть, что она была очень красивая. Единственное, что могли отметить мы, слепые, — ее приятный голос».

Ах, господа, какие мечты, какие новые и пылкие чувства должно было вызвать в сердцах этих молодых людей одно присутствие женщины! Но и ревность должна была появиться тоже. У Жана Дони она была двоякого свойства: ревность мужчины, понимающего, что женщина, о которой он мечтает, никогда не будет принадлежать ему, и в то же время ревность по отношению к девушке, занявшей его многолетнее место «покровителя» Жака. Сколько желчи в этих словах свидетеля: «По некоторым интонациям Соланж Дюваль — слух нас никогда не обманывает — можно было почувствовать, что за этой внешней мягкостью, которая могла ввести в заблуждение зрячих, скрывалась железная воля!» Из-за этой ревности он сам себе противоречит в своих показаниях. Он любит Соланж и в то же время ее ненавидит. Он тоже явился сюда по своей доброй воле свидетельствовать против бывшего друга и тем самым — косвенно — против той, которая некогда отвергла его ухаживания. Это показания озлобленного человека. Известность, которую спустя несколько лет приобрел Жак после выхода «Одинокого», только усилила эту злобу. Соперник не только остался единственным избранником Соланж, но слава придала ему еще больше значения в глазах любимой женщины. Люди с такой душой, как у Жаиа Дони, трудно переносят подобные вещи. То, что он приехал на свадьбу и сел за орган, — всего-навсего итог настойчивых просьб мсье Роделека.

Узнав о преступлении на «Грассе», неудачливый соперник Жан Дони решил, что час отмщения пробил. Он дошел даже до того, что свой добровольный визит к следователю объяснил требованием совести. Воспроизвожу собственные его слова: «Должен ли я отмалчиваться, когда все думают, что Жак Вотье не способен совершить преступление, или, напротив, мне следует показать, что это была не первая попытка для обвиняемого? Долг, как бы это ни было трудно по отношению к другу юности, к которому я сохранил добрые чувства, обязывал меня прояснить истину». Разве такие слова, господа присяжные, должен был бы произнести перед вами человек, назвавшийся лучшим другом Жака Вотье в юности?

Рассказ о пожаре — это изощренная ложь. Он совершенно не соответствует действительности, как с целомудренным достоинством дала нам это понять Соланж Вотье. Так же как и она, и брат Доминик, мы не будем распространяться об этом пожаре. Заметим только, что господин генеральный адвокат не преминул в своей речи сослаться на лживые показания Жана Дони, утверждая, что случившееся на «Грассе» было не первой попыткой Вотье совершить преступление. По нашему скромному мнению, заключение господина генерального адвоката, не побоявшегося поставить в один ряд простую ссору между молодыми людьми и преступление, совершенное десятью годами позже, представляется по меньшей мере неожиданным.

Теперь мы переходим к разбору показаний свидетелей со стороны защиты. Как бы странно это ни выглядело в глазах суда, мы не вполне удовлетворены этими показаниями, несмотря на выраженные в них чувства привязанности и уважения по отношению к подсудимому. У нас даже сложилось впечатление, что чрезмерная любовь такой матушки, как мадам Вотье, веселая болтовня такого славного человека, как брат Доминик и доброжелательная проницательность такого опытного доктора, как мсье Дерво, могли заронить сомнение в души присяжных и больше навредили обвиняемому, чем ему помогли.

Мадам Симона Вотье изливалась перед судом с пылом раскаивающейся матери. Я тщательно взвешиваю свои слова: как и другие члены семьи, Симона Вотье в течение первых десяти лет пренебрегала несчастным Жаком Интерес к нему проснулся, когда его уже не было рядом с ней. Тут она просто подчинилась тому странному чувству, благодаря которому мы открываем новые качества в покинувших нас людях. Тяжела вина Симоны Вотье: мать у которой нет ни малейшей привязанности к своему несчастному ребенку, — чудовище. Ребенок это инстинктивно почувствовал и отдалился от женщины, присутствие которой ему сначала было безразлично, а потом стало невыносимо. Ничего нельзя было сделать, чтобы сблизить сына и мать, — показания Ивона Роделека и доктора Дерво не оставляют сомнений на этот счет. Всякие попытки сближения заканчивались плачевно. Если у кого-то из господ присяжных и были еще сомнения относительно характера взаимоотношений между сыном и матерью, они могли получить о них точные представления по тому равнодушию, с которым обвиняемый отнесся к запоздалым слезам Симоны Вотье, умолявшей его защищаться и кричавшей перед всеми здесь о невиновности ее Жака.

В том, что мать убеждена в невиновности сына, нет ничего удивительного, но страдания Симоны Вотье — это, в сущности, только крик дважды раненного самолюбия: во-первых, бешеная злоба от того, что другой, Ивон Роделек, заменил ее в сердце Жака, и, во-вторых, вполне понятное отчаяние от того, что имя, которое она носит, оказалось связанным с преступлением.

Мои слова у некоторых вызовут удивление: зачем же я тогда пригласил эту свидетельницу? Отвечу им, что место матери может быть только среди защитников. Лучше уж истерические упреки Симоны Вотье тем, кто, как она напрасно считает, украл у нее любовь ее ребенка, чем ненависть старшей сестры. Материнская искренность Симоны Вотье, стыд за свое прежнее поведение показали, что хотя в прошлом все члены семьи вели себя как монстры по отношению к слепоглухонемому ребенку, но теперь по крайней мере один из них способен искупить свою вину. Как и я, вы, господа присяжные, забудете достойные сожаления чувства, выраженные по отношению к тем, кто имел более сильное, чем она, влияние на ее сына, и сохраните в памяти только образ этой несчастной, в бессильном отчаянии простершейся перед вами после восклицания: «Умоляю вас, господин переводчик, скажите ему, что мать здесь, рядом с ним, чтобы помочь… Мать, которая знает лучше кого бы то ни было, что он не способен убить…»

Я искренне полагаю, что мать должна догадываться, убивало ее чадо или не убивало. Для Симоны Вотье ее сын Жак — невиновен. Это свидетельство, которым пренебречь нельзя.

Мсье Доминик Тирмон, симпатичный институтский привратник, — добрый человек и одновременно, как это часто бывает среди привратников, — добродушный болтун. Он с большим удовольствием и своеобразно поведал нам о сгоревшем садовом домике. Для него это был всего лишь несчастный случай, и не будем больше возвращаться к этому. Зато его разговорчивость оказалась нам полезной в другом отношении — подробно, в деталях он рассказал нам о чувстве цвета у подсудимого.

Таким образом мы узнали, что представление о цветовом спектре было у Жака Вотье неверным. По правде сказать, было бы удивительно, если бы оно было верным. Действуя по аналогии, Жак Вотье представляет себе цветовой спектр, соотнося каждый цвет с вкусом и запахом. Так, подсудимый никогда не представляет себе предмет, не наделив его инстинктивно цветом. Как мы покажем позже, это смешение сыграло основную роль в момент преступления на «Грассе». Необычный эксперимент, который я провел с Жаком Вотье в присутствии его жены, уже доказал вам, господа присяжные, две вещи: для Жака Вотье имеет важное значение шелковый шарф, который носит его жена, и он не может без содрогания «слышать» слова «зеленый цвет». Обратите внимание, господа присяжные: от зеленого цвета подсудимый приходит в ужас! С чем связано это отвращение? Простая логика дает нам ответ: потому что с зеленым цветом у него связано дурное воспоминание. Скажем даже: страшное воспоминание. Что касается шарфа, который носит его жена — на самом деле он не зеленый, а серый, — должен сделать одно признание: именно я попросил Соланж Вотье прийти в суд с этим шарфом на шее. Это было необходимо для того, чтобы мой план удался. И я не жалею об этом, хотя у эксперимента была и весьма неприятная сторона. Поблагодарим же брата Доминика за его свидетельство и проанализируем показания последнего свидетеля со стороны защиты — доктора Дерво.

Итак, доктор Дерво также явился в суд с искренним желанием помочь подсудимому. Взвешенные показания этого известного врача, после Ивона Роделека, несомненно, лучше всего знающего Жака Вотье, имеют большое значение. На этот раз перед нами образованный, с практическим умом человек, не подверженный горячим порывам веры. Доктор сам перед нами признался, что, «не будучи тем, кого называют атеистом, он тем не менее всегда был скептиком». Скептицизм, который относится с доверием только к научным результатам экспериментального метода. Врожденный вкус к эксперименту, следовательно, очень развит у этого практика. Именно поэтому он и посоветовал Ивону Роделеку не только воспитывать Жака, не забивая ему голову Евангелием, но также пробудить в душе слепоглухонемого новую нежность взамен недополученной от слишком эгоистичной матери. Можно утверждать, что олицетворявший собою науку доктор Дерво был в такой же степени ответствен за брак Жака с Соланж, как и олицетворявший собою религию Ивон Роделек. Восхитительная ответственность, ибо я продолжаю настаивать на том, что этот брак был удачным.

К сожалению, научный склад ума доброго доктора в сочетании с издержками профессионализма слишком далеко его завели в личном расследовании преступления на «Грассе». Оказавшись неспособным решить проблему отпечатков пальцев и собственных признаний подсудимого, рационалистический ум доктора Дерво начал искать каких-то оправданий преступлению. У нас нет никаких иллюзий: этот свидетель внутренне был все же убежден в виновности Вотье. Поэтому, увидев, какой вред он нанес ему своими показаниями, добрый доктор в конце своего выступления попытался без особого успеха объяснить суду, что его неправильно поняли.

Господин генеральный адвокат не преминул, впрочем, сделать из этих показаний вывод, исключительно неблагоприятный для подсудимого. И только после заявленного мной намерения доказать в своей речи, что Жак Вотье — не преступник, доктор Дерво попытался смягчить последствия своего выступления и свел полемику исключительно к моральным проблемам. И он нашел не лишенный значения, заставляющий иначе взглянуть на вещи аргумент, когда заявил: «Жак Вотье слишком боготворил жену, чтобы подвергнуть ее тому позору, который она переживает уже полгода». Это сказал уже не ученый, а просто человек с умом и сердцем. Даже не подозревая об этом, доктор Дерво в тот момент прикоснулся к истине: вина подсудимого заключается только в том, что он все сделал для того, чтобы взять на себя ответственность за преступление. Причина же всему этому — безграничная любовь к женщине, доведенная до крайней степени самопожертвования. Тут мы подошли к главному персонажу драмы — Соланж Вотье. Последуем за ней шаг за шагом, анализируя обстоятельства преступления.

Комиссар Бертен и капитан Шардо оба в своих показаниях заявили, что Соланж Вотье общалась с мужем сразу после обнаружения преступления, в тюремной камере на теплоходе. Этот молчаливый и непонятный для двух свидетелей разговор велся руками: легкие пальцы жены бегали по фалангам пальцев мужа. Сама она утверждала, что задала ему только один вопрос: «Это неправда, Жак? Ты не делал этого?» И он будто бы ей ответил: «Не беспокойся. Я отвечу за все. Я люблю тебя». Ответ возможный, но едва ли достоверный. Скорее, Жак Вотье мог бы ответить жене так: «Я знаю, что вина — твоя, но молчи! Ты поступила правильно, что убила его. Только ни в коем случае не признавайся. Я спасу тебя». Ответ, который, как видите, поворачивает проблему совсем другой стороной. У нас же есть все основания считать, что он был именно таким. Соланж в тот момент оцепенела. Ее вина? Конечно, она была, но не в том смысле, как понимал это муж. Жак Вотье был убежден, будто он располагает неопровержимым доказательством того, что любимая, обожаемая жена — убийца Джона Белла. В этой уверенности он пребывает и до сих пор. Взгляните на его напряженное в беспокойном ожидании лицо: переводчик сообщает ему каждое мое слово. Вотье только того и хотел бы, чтобы освободиться от страшных, терзающих его сомнений. Он боится, что его жена, милая добрая Соланж, которая для него — все и без которой он не мыслит жизни, может стать обвиняемой. Посмотрите, как струится пот по его лбу. Это — агония ожидания. Дай Бог, чтобы это не стало агонией любви. Он ждет. И начинает задаваться вопросом: а вдруг этот чертов адвокат, который уже несколько недель бьется, чтобы спасти ему жизнь наперекор его собственному желанию, вдруг возьмет да и откроет истину?

Жак Вотье, сейчас я вам докажу, что ваша жена не убивала, и с той минуты вы перестанете запираться в вашей «героической» лжи. С первой моей встречи с вами в тюрьме Санте я знал, что вы всем лжете, Жак Вотье, даже мне вы доверились не больше, чем всем остальным. В тот день вы набросились на меня, чтобы дать ясно понять: вам не нравится, что адвокат вмешивается в ваши дела, но в особенности вам хотелось убедить меня в том, что вы — всего-навсего заурядный зверь. К этой мысли вам удалось склонить уже почти всех, от капитана «Грасса» до следователя, включая сюда же инспектора Мервеля, бесчисленных психиатров и судебно-медицинских экспертов. Не забудем также моих предшественников-защитников, которые были вынуждены отказаться от этого запутанного дела, потому что они не надеялись ничего из вас выжать, но рисковали при этом быть вами задушенными. Я готов признать: притворяясь зверем, вы были гениальны, Вотье. Верх вашего искусства в этом деле — обман тюремного надзирателя. Этот достойный человек был глубоко убежден, что вы — опасное животное, много раз он советовал мне быть предельно осторожным с вами. К несчастью для вас, Вотье, — или, скорее, к счастью, — со мной вам не повезло. Будучи человеком редкой проницательности, вы очень скоро поняли, что со мной ваш ловкий трюк не пройдет. И тогда вы просто замкнулись. Я сделал вид, что принимаю вашу игру, но решил непременно заставить вас заговорить, когда придет время.

В ходе процесса мне уже дважды удалось это сделать. В первый раз — когда ваш воспитатель прикоснулся к вашей руке, и вы заплакали. Вы не можете отказаться от этих горьких слез, Вотье. Они были прекрасны, потому что шли от сердца. Второй раз — когда вы дотронулись до шарфа жены. Бессильное бешенство, в которое вы впали, было искренним. Следовательно, дважды мне удалось доказать наглядным образом, что все ваше поведение с тех пор, как вас обнаружили на койке Джона Белла, не более чем фантастическая комедия. Вы можете быть зверем, я не отрицаю этого. Вы даже однажды — всего один раз в жизни — были им до такой степени, что редко какой человек мог бы сравниться с вами. Когда придет время раскрыть карты, я напомню, при каких обстоятельствах это случилось. Но что вы всегда и вообще зверь, как думает здесь большинство присутствующих, потому что вам удалось создать о себе такое впечатление, — это неправда!

Я только что вам сказал, что ваша жена — не убийца: но это не означает, что она невиновна. Просто ее вина в другом. Пеняйте же теперь на себя: ваше упорное молчание и ваша упорная ложь поставили меня перед печальным выбором — или позволить вас, невиновного, осудить, или публично открыть вам то, чего вы предпочли бы не знать никогда.

Лгали не только вы: ваша жена тоже обманула, когда неверно передала ваш ответ на первый вопрос, заданный вам в камере на теплоходе. Но могла ли она поступить иначе?

Господа присяжные! Соланж Вотье знала, что муж действительно считал ее убийцей Джона Белла, в то время как она к преступлению отношения не имела. Она знала также, что это внутреннее убеждение Жака действовало на него, как бальзам, что это успокаивало его относительно поведения жены, что оно почти доставляло ему удовольствие — такова любовь этого человека: он предпочитает видеть жену убийцей домогавшегося ее мужчины, нежели состоящей с ним в предосудительной связи. Соланж — убийца Джона Белла — это героиня, которая убила, чтобы не обманывать его, Жака. С той самой минуты, как он счел, что знает истину, Вотье одержим только одной мыслью — спасти жену, которая убила соперника, чтобы остаться верной мужу. Именно поэтому он терпеливо ждал в каюте, пока его арестуют, поэтому он с удивительной ловкостью подделал улики на месте преступления, чтобы подумали, будто он его совершил, а не его жена, поэтому, наконец, он дал жене такой странный ответ на ее вопрос: «Я знаю, что вина — твоя, но молчи! Ты поступила правильно, что его убила. Только ни в коем случае не признавайся. Я спасу тебя». Такое поведение легко объясняется безграничной любовью Жака к Соланж, но оно совершенно неоправданно, если доказать, что жена не убивала, как это думает Вотье, молодого американца, — его убил кто-то третий. Это подтверждает то, что я не уставал повторять: три человека были заинтересованы в том, чтобы убрать Джона Белла. Вотье — чтобы избавиться от соперника, Соланж — чтобы перечеркнуть прошлое, которое ей мешало и угнетало совесть. У настоящего убийцы были свои причины, о которых мы скажем в свое время.

Я знаю, господа судьи, насколько странной может показаться вам моя речь, но еще раз прошу вашего внимания. Мне нужно дать вам представление о тех шести месяцах, которые предшествовали возвращению в Европу четы Вотье.

Начнем с того, что Вотье и его жена заставили всех поверить, будто они никогда не были знакомы с жертвой. Они оба солгали. На этот раз защита совершенно согласна с прокуратурой, которая утверждает, что Соланж и Жак Вотье хорошо знали Джона Белла. Вчера утром мне подтвердили по телефону из Нью-Йорка, что молодой американец, хорошо известный во французских кругах в Соединенных Штатах, проникся дружескими чувствами к супругам Вотье. В том, что эти чувства были взаимными, уверенности нет. Исключительно для того, чтобы иметь точное представление о характере взаимоотношений между этими тремя лицами, мне представляется необходимым взять дополнительные показания у Соланж Вотье. Я прошу господина председателя снова пригласить свидетельницу.

— Суд удовлетворяет требование защиты, — заявил председатель Легри, коротко посовещавшись с заседателями и после того, как генеральный адвокат утвердительно кивнул головой.

Молодая женщина снова вышла к барьеру, не скрывая удивления.

— Мадам Вотье, — продолжал старый адвокат, подходя к застывшей в напряженном ожидании свидетельнице, — надеюсь, вы не рассердитесь на защитника мужа за то, что он вызвал вас сюда во второй раз. Это было совершенно необходимо для того, чтобы наконец достигнуть общей стоящей перед нами цели: оправдать Жака. Для начала позволю себе напомнить вопрос, заданный вам председателем Легри во время первого показания: «Вспомните, мадам, за время пятилетнего путешествия по Соединенным Штатам вам никогда не случалось встречать жертву — Джона Белла?» Вы ответили отрицательно.

Так вот, как бы тяжело это ни было для меня, считаю своим долгом сказать вам, что вы солгали, мадам Вотье. Вы очень хорошо знали этого Джона Белла более года. Он представился вам и вашему мужу после одного из ваших выступлений в Кливленде, Он сразу произвел на вас приятное впечатление. Но и то сказать: разве он не старался изо всех сил облегчить ваши переезды и пребывание в городах, где вы выступали? Разве его любезность не доходила до того, что он сам возил вас на автомобиле? Разве не было приятным его внимание по отношению к вам? И случилось то, что неизбежно должно было случиться: ведь молодой американец был красив. Разве не было у него сравнительно с вашим мужем неоценимого преимущества — он мог видеть вас? Он пожирал глазами ваше лицо, вашу изящную фигуру, в его взгляде выражалось неукротимое желание нормального здорового янки по отношению к красивой французской женщине. Несмотря на безграничную нежность к мужу, вы не смогли до конца привыкнуть к мысли, что именно он, единственный, так никогда и не увидит вас, в то время как глаза всех других могли наслаждаться вашей красотой. Во время первого показания вы, мадам, произнесли ужасную фразу: «В моей нежности было слишком много жалости. Людей, к которым испытывают жалость, не любят! Им сострадают!»

Я сожалею, Жак Вотье, что должен сегодня все это сказать, не щадя вас, без обиняков, но могу ли я иначе? Ваше лицо становится все более несчастным, страдальческим. Умоляю вас, Вотье, сохраните самообладание, на которое вы способны, — а вы доказали уже, что способны, обвиняя себя в преступлении, которого не совершали, — чтобы дослушать мою речь, самую, может быть, неблагодарную из всех, какие приходилось произносить защитникам. Нужно, чтобы вы знали, что Соланж решилась выйти за вас замуж только после разговора Ивона Роделека с ней, после его настойчивой просьбы.

Соланж вышла замуж за вас только из жалости, вы же были безумно влюблены в нее.

Это было, как нам здесь сказал добрый брат Доминик, единственное незабываемое событие в истории института. Вспомните о странной церемонии в часовне, где служками были глухонемые, а певчими — слепые. Великолепную проповедь священника вы, Соланж, переводили пальцами на фалангах Жака. И то же самое — на каждой скамье в часовне: слепой переводил соседу — глухонемому. Вы даже не знали тогда, Соланж Дюваль, плакать вам или смеяться. Смеяться — не от радости, но нервным смехом над трагикомизмом этой церемонии, главной героиней которой были вы. Плакать — от мысли, что вы на всю жизнь связываете свою судьбу со слепоглухонемым. Вот такие мысли одолевали вас, когда после окончания церемонии вы проходили под руку с Жаком сквозь живой коридор присутствующих — суровых воспитателей в черных сутанах и обделенных природой воспитанников. На возвышении за органом сидел Жан Дони, и исполняемый им свадебный марш казался вам насмешкой. И если вы на секунду поднимали опущенные под фатой глаза, то, может быть, для того, чтобы встретиться с чьим-нибудь юным взглядом, живым и внимательным, жадно устремленным на ваше лицо, взглядом, горящим желанием, которого вы никогда не увидите в мертвых глазах мужа.

Ваши страдания в этот день были невыносимы. Дальше вам становилось еще хуже: из этого ужасного свадебного путешествия вы вернулись в отчаянии. Каждый час этого путешествия добавлял вам муки. Вам нужно было собрать всю волю, чтобы преодолеть физическое отвращение, не убежать, когда слепоглухонемой муж хотел заключить вас в объятия.

А была еще первая ночь, которая никогда не изгладится из вашей памяти, — тогда вы впервые осознали значение вашей жертвы. Вы поняли, что до замужества все казалось простым и легким, потому что в воображении любое препятствие кажется преодолимым. Но в момент, когда надо было перейти от красивой мечты к жестокой реальности, вам открылась ущербность вашего мужа. Признайтесь, Соланж Вотье, что тяжело, когда вас целуют губы, неспособные произнести слова любви, тяжело видеть перед собой лицо с невидящими глазами. Любовный акт в таких условиях может вызвать только отвращение. Быстрее, чем вы думали, — а думали ли вы об этом в жертвенном порыве, который заставил вас ответить Ивону Роделеку «да», — близость с глухонемым и слепым супругом привела вас в отчаяние, и всей вашей решимости как не бывало. Как не понять вас? Чтобы перенести это тяжкое испытание, вам нужна была бы такая сила духа, которой редко обладают простые смертные.

А что он? Разве вы не поняли, Соланж, что, живя постоянно с вами, он в конце концов пришел к осознанию собственной неполноценности? Его тайное смятение только усугублялось: чувства безнадежного отчаяния, ревности, недоверия начали уже омрачать вашу совместную жизнь. Но тем не менее он держался за вас. Вы всегда были, и теперь тоже, невероятно ему нужны — и физически, и морально. Именно из-за этого между вами возник глухой разлад, но вы оба предпочли не доискиваться до его причин непонятно из какой взаимной стыдливости. Можно утверждать, господа присяжные, что в течение первых недель брака была непрекращающаяся борьба между рассудочной нежностью молодой женщины и плотскими желаниями слепоглухонемого. Поэтому можно себе представить, каким было их свадебное путешествие. Днем, в обычном общении, все было прекрасно: были гармоничные отношения между двумя людьми, которые дополняют друг друга, поскольку один из них зависел полностью от другого. Но ночью! Роли переменялись: признайтесь, Соланж, что вы убежали бы на край земли, лишь бы не отдаваться ласкам, которые повергали вас в ужас. В отчаянии, не в силах больше переносить физическое присутствие Жака, которого вы, возможно, слишком идеализировали, вы поделились вашими страхами с Ивоном Роделеком, когда заехали в Санак попрощаться с ним перед отбытием в Америку. И опять мудрым словом, разумным советом воспитателю удалось смягчить ваше женское разочарование. Поездка в совершенно новую для вас и для Жака страну немного уладила дело. Поочередные активность и покорность в отношениях со слепоглухонемым мужем стали для вас привычными.

Не желая того вовсе, почти против воли, вы стали для Жака единственной необходимой для счастья женщиной просто потому, что такой мужчина, как он, никогда не знал и не узнает другой женщины, других ощущений. Отдаваясь его ласкам, вы рождали у него иллюзию, что он такой же мужчина, как все.

Чтобы как-то отвлечься от тягостных переживаний, которые вам доставляла такая страсть, вы с головой бросились в водоворот бурной жизни Нового Света, разъезжая по городам с лекциями, давая интервью по радио, появляясь на приемах, где вы блистали с каждым разом все ослепительнее. Ваша красота побеждала все. Казалось даже, что присутствие слепоглухонемого великана, следовавшего за вами повсюду с рабской покорностью как тень, придавало вам еще большую цену, подчеркивало вашу лучезарную красоту. В первое время вам казалось, что вы счастливы там, Соланж. Спустя некоторое время после приезда в Соединенные Штаты вы даже написали об этом Ивону Роделеку — единственному человеку, с которым вы могли говорить откровенно. Но увы, в Кливленде на вашем пути встретился Джон Белл.

Интерес, который проявил молодой американец к исключительному случаю Жака Вотье — французскому романисту, слепоглухонемому от рождения, — был только предлогом, способом добиться вашего внимания. Он загорелся желанием к вам — красивой жене инвалида — с того самого момента, как впервые вас увидел. Его ухаживания становились все более настойчивыми. Он увозил вас одну на прогулки в автомобиле, и муж ничего не имел против. Жаку даже в голову не приходило, что вы могли ему изменить. Но именно это и случилось: спустя несколько месяцев после встречи в Кливленде красивые глаза молодого американца утонули в ваших. Губы шептали слова любви, которых вы так долго ждали. Хоть ваше счастье было и недолгим, но, по крайней мере, оно было полным: в любви повелевали вы!

Молодая женщина побледнела и схватилась руками за барьер в тот самый момент, когда у ее мужа вырвался долгий хриплый крик. Он пытался вырваться из своего огороженного места, чтобы наброситься на Виктора Дельо, но жандармы силой усадили его.

— Я знаю, что причиняю этому несчастному нестерпимую боль, — продолжал адвокат. — Если бы он мог, он убил бы меня сейчас. Посмотрите на него: вот это, господа присяжные, именно тот Вотье, которого я хотел вам открыть. Жак Вотье, человек, который становится зверем только тогда, когда он защищает то, что считает принадлежащим ему одному, — свою жену. Посмотрите на нее: она тоже вот-вот лишится чувств оттого, что не может опровергнуть предъявленные ей обвинения. Что могла бы она сказать, кроме того, что в конце концов уступила домогательствам молодого американца, потому что у нее уже не было сил безраздельно принадлежать человеку, которому не дано было никогда ее увидеть? Вот в чем заключается драма этой молодой женщины. Не подумайте только, господа присяжные, что Соланж полюбила Джона Белла! Очень скоро отношения с молодым американцем, который следовал за ней по всем городам, стали угнетать ее.

Обманув человека, для которого вы были всем, Соланж Вотье, вы почувствовали угрызения совести и пытались сделать невозможное: быстро и решительно порвать со случайным любовником. Но он и слышать не хотел об этом — он уже не мог без вас обойтись. Вы хотели порвать быстрее еще и потому, что возникшие у мужа подозрения пугали вас. Ваш слепоглухонемой муж начал смутно подозревать Джона Белла. К счастью, Жаку даже в голову не приходило, что вы могли быть ему неверной. Единственным виновником он считал этого молодого американца, горевшего желанием к вам и которому, как он считал, вы отчаянно сопротивлялись. Вы же в течение многих месяцев уже были его любовницей.

Чтобы избавиться от опасного любовника, вы вдруг решили ближайшим теплоходом вернуться во Францию. Но вы не могли предвидеть, что на его борту окажется и Джон Белл, решившийся и дальше вас преследовать. Спустя несколько часов после отправления из Нью-Йорка вы с мужем встретили его на палубе. Чтобы как-то оправдаться перед Жаком, он объяснил, что отправляется во Францию с особой миссией, связанной с планом помощи послевоенной Европе. Ничего себе помощь!

Чтобы избежать подобных встреч в дальнейшем, не желая больше рисковать, вы устроили так, что еду вам приносили в каюту, из которой вы теперь выходили очень редко. На другой день Джону Беллу удалось все же подкараулить вас в коридоре. Он настаивал, умолял. Обезумев, вы убежали. Был момент — вам пришла мысль о самоубийстве. Но вы подумали о том, что Жак один не выживет. Жак, который не мог больше жить без вас! Не лучше ли было пожертвовать Джоном, который никому не был нужен? Мысль об этом преступлении, должно быть, преследовала вас, вы видели в этом некую возможность восстановить справедливость в отношении Жака. Вы не можете представить себе, господа присяжные, какие прихотливые и подчас чудовищные чувства могут родиться в сердце оступившейся и раскаивающейся женщины.

Джон Белл продолжал преследовать вас. Открывая дверь каюты, вы сразу наталкивались на него. Ваш муж благодаря чрезвычайно развитому обонянию тоже постоянно чувствовал его непосредственную близость, и вы боялись скандала. Измучившись вконец, вы захотели решительно объясниться с бывшим любовником.

Дельо отвернулся от Соланж и предупредил:

— Господа судьи, господа присяжные! Вот теперь мы подходим к моменту преступления.

Он снова повернулся к сидевшей на стуле подавленной Соланж.

— Ваш муж, мадам, как всегда после обеда, отдыхает на своей койке. Вы выходите ненадолго подышать на палубу. Возможно, вы положили в сумочку тот самый револьвер, который, как признались мне во время второй встречи, всегда имели при себе для защиты. Вы направляетесь к каюте Джона Белла. План простой: вы постучите в дверь, он откроет, обрадованный, счастливый, что вы наконец пришли для любовной встречи. Оставшись с ним наедине, вы попытаетесь убедить его в том, какая опасность угрожает вам обоим, вам и ему, будете умолять его оставить вас. Возможно, вам удастся его убедить, потому что, в сущности, он человек неплохой. Если же нет… Если нет — в сумочке небольшой револьвер. Достать его — и снова наконец стать свободной? Затем через иллюминатор выбросить его в море и спокойно выйти — сначала на палубу, чтобы ветром смыло запах любовника, затем — отправиться в свою каюту, где спокойно спит муж.

К несчастью, когда вы подошли к каюте Джона Белла, события стали развиваться непредвиденным образом. Дверь каюты оказалась полуоткрытой. Вы осторожно толкнули ее и оцепенели перед страшной картиной: ваш любовник лежал на своей койке мертвый, с окровавленной шеей. Обезумев, вы даже не успели заметить зеленый шелковый шарф, странно похожий на ваш, — тот самый шарф, который вы часто носили и который так любил гладить руками ваш муж. Он лежал на ночном столике. В ужасе вы бросились из каюты.

Свежий ветер привел ваши мысли в порядок. На палубе вы начали понимать, что кто-то на несколько минут, на несколько мгновений, может быть, опередил вас и убил вашего любовника. Несомненно, его убили только что, хотя у вас не хватило духу дотронуться до еще теплого трупа. Но кто убил его? Соперник? Одна мысль тотчас мелькнула у вас в уме: может быть, Жак? Но это было невозможно: в течение дня, до обеда, вы не отходили от мужа. Оставив его спящим в каюте, вы кратчайшим путем отправились к Джону Беллу; он никак не мог вас опередить. Он мог бы последовать за вами, но и этого не случилось: никто за вами в каюту не вошел.

Кто же тогда мог убить молодого американца? Другая женщина? В конце концов, почему бы и нет? Она или он, но кто-то оказал вам очень своевременную услугу — освободил вас от назойливого, преследовавшего вас своими ухаживаниями и угрозами любовника, который был вам невыносим. Джона убили, однако сделали это не вы и не Жак. Размышляя обо всем этом на палубе, вы в какой-то момент подумали, что надо избавиться от револьвера, бросить его в море — но зачем, если оружием не пользовались? Револьвер не мог стать вещественным доказательством. И вы его сохранили и держите всегда при себе, он и сейчас у вас в сумочке, потому что вы давно уже думаете направить его против себя, если окончательно прольется свет на все обстоятельства.

Молодая женщина, вздрогнув, сделала резкое движение, но Виктор Дельо, все это время стоявший рядом, вырвал у нее сумочку.

— Нет, мадам! Только не это! — воскликнул он. — Вы должны жить, потому что вы не убивали, потому что ваш муж еще больше нуждается в вас теперь, потому что на протяжении оставшейся жизни вы должны искупить свою вину перед ним.

Сказав это, адвокат достал из сумочки револьвер и передал председателю. Затем продолжал:

— Когда вы успокоились, вам не оставалось ничего другого, как вернуться в каюту. Но там вас ждал еще один сюрприз — мужа на месте не оказалось. У вас родилось страшное подозрение: может быть, действительно убил он? Но простая логика опять вам подсказала: это невозможно. Не мог он раньше вас добраться до каюты Джона Белла. Кроме того, Джон ведь стал бы защищаться. Тогда где же мог быть Жак? И почему он вышел из каюты один, без вас — такого никогда не бывало со времени отплытия из Нью-Йорка. Нарастающее беспокойство должно было бы заставить вас снова вернуться в каюту любовника, чтобы узнать, нет ли там мужа, и попытаться еще что-нибудь выяснить. Но мысль о том, что вы снова окажетесь наедине с трупом Джона, помешала вам осуществить это намерение. Кроме того, осторожность подсказывала вам, что не следует появляться поблизости от места преступления. Кто знает? Может быть, полуоткрытая дверь уже привлекла внимание и преступление обнаружено? Лучше всего было ждать в своей каюте возвращения Жака. Ожидание затянулось…

Минут через двадцать ваше беспокойство переросло в тревогу — что с Жаком? Где он? Наверно, он не мог заснуть и вышел к вам на палубу? Ужасно, что он вас там не нашел… Эта мысль заставила вас выйти из каюты. После получасовых поисков, как вы сами сказали во время первого показания, вы снова вернулись в каюту в надежде, что Жак уже появился. Его там так и не было. В отчаянии вам пришло в голову худшее — уж не случилось ли что-нибудь с ним? Не выпал ли он, слепой, за борт? В испуге вы бросились к комиссару. Остальное известно.

Во время следствия вы были обречены на молчание. Рассказать о том, что вы обнаружили преступление, было нельзя — тем самым вы признали бы, что были в каюте молодого американца. Подозрения пали бы на вас — это могло быть вам безразличным, если бы вы не опасались, что в дальнейшем для Жака обнаружится ваша связь с Джоном Беллом. А этого вы ни в коем случае не хотели. Затем вы были ошеломлены подробностями, которые узнали от следователей. Еще больше вас поразили заявления самого Жака. Вам было непонятно, почему он обвиняет себя в преступлении и вообще непонятен смысл его фразы: «Не беспокойся. Я отвечу за все. Ты поступила правильно, что его убила. Я люблю тебя». Или Жак сошел с ума, убеждая себя, что вы преступница, или, вопреки всякой логике, убил он. Начиная с этой минуты и до сих пор вы тоже, Соланж Вотье, во власти тяжких сомнений. Даже явившись сюда защищать мужа, вы все еще задаетесь вопросом: не он ли совершил преступление?

Теперь, когда мне удалось доказать вашему мужу, что вы не виноваты в смерти Джона Белла, я надеюсь, мне удастся доказать, что Жак тоже не убивал вашего бывшего любовника, и объяснить, почему он ложно обвинял себя в преступлении. Если позволите, господа присяжные, давайте вернемся к тому моменту, когда Соланж Вотье вышла из каюты, в которой оставался спящий муж.

Мадам Вотье не знала, что в тот день ее муж не спал. Как только жена вышла из каюты, он встал, осторожно открыл дверь и последовал за женой на некотором расстоянии, чтобы не привлечь ее внимания. Он подозревал, что она шла к американцу. Каким образом ему, слепому, удавалось следовать за ней по лабиринтам лестниц и коридоров огромного корабля? Благодаря обонянию, обостренному у него до предела. Его жена, Соланж, всегда использовала одни и те же духи, которые он любил, — как и все слепые, он обожал духи. Идти за ней по коридорам «по запаху» — это для него было вроде игры.

Это, по-видимому, представляло собой странное зрелище — слепоглухонемой, с расширившимися ноздрями, на ощупь и по запаху пробирается вдоль коридоров, спускается и поднимается по бесконечным лестницам. Страшно подумать о тех мыслях — поочередно безысходных и мстительных, — которые во время этой прогулки преследовали Вотье. Несомненно, что мысль об убийстве зародилась у него тогда же. Он не подозревал, навстречу какой опасности идет, даже и представить себе не мог сцену, свидетелем которой окажется через несколько мгновений. С его чувствительностью смысл ее он понял в одну секунду.

Он надеялся еще, что жена не изменяла ему, но сомнения увеличивались, ревность жгла его. Как верно заметил господин генеральный адвокат, «хищник», молчаливо преследовавший близкую жертву, делал страшное для себя открытие. Животные инстинкты, подавляемые в течение многих лет мудрым влиянием Ивона Роделека, проснулись во всей своей мерзости. Вотье был готов на все, даже убить. Кого? Он еще и сам не знал. Его или ее? Несомненно, первого, кто попадется под его мстящую руку… А может быть, и сразу двоих. Он шел по коридорам навстречу судьбе, его вел запах — впереди была жизнь или смерть.

Перед каютой Джона Белла он заколебался: странная вещь — запах духов уходил и дальше по коридору. Это его озадачило. Как поступить? Войти в каюту или идти дальше по коридору? В конце концов он осторожно толкнул дверь.

Последуем за ним дальше, в каюту, где он почувствовал запах ненавистного американца. Два интимно смешанных запаха могут свидетельствовать только о виновности обоих. Они там… Им не скрыться. Никакого оружия ему не надо — хватит рук. Зачем терять время и искать нож для бумаги? Уверенный в своей геркулесовой силе, Вотье и не думал о том, чтобы использовать какое-нибудь оружие для преступления. Им руководит рефлекс, подсказанный другим чувством, которым он, слепой, владеет виртуозно, — осязанием. А осязание требует непосредственного контакта — он задушит!

Я настаиваю, господа присяжные, на этом пункте только для того, чтобы исправить грубую психологическую ошибку, допущенную при воссоздании картины преступления. Если бы убил Вотье, то он не стал бы пользоваться ножом, он сделал бы это своими сильными и ловкими руками. Само это воссоздание картины преступления должно было бы удивить инспектора Мервеля и его сотрудников: удар, нанесенный слепоглухонемым, слишком профессионален, чтобы его можно было считать достоверным. Это был удар, заранее отрепетированный в течение получаса, пока он находился с покойником. Вотье прекрасно понимал, что исход суда в большой степени будет зависеть от того, как он нанесет этот удар, — а он хотел взять ответственность на себя, чтобы спасти жену. Любой ценой надо было внушить следователям абсолютную уверенность в том, что он способен пользоваться ножом и нанести с первого раза точный удар, несмотря на свою слепоту.

Именно здесь следствие начало спотыкаться. Но вернемся к тому моменту, когда слепоглухонемой осторожно входит в каюту, угрожающе вытянув вперед руки. Он наталкивается на койку, спотыкается. Инстинктивно протянутые вперед руки натыкаются на лежащее тело, он узнает ненавистный запах, к которому примешивается запах духов Соланж, и еще — терпкий запах крови. Уже начинает пахнуть трупом.

Вотье отступил, затем руки снова потянулись к американцу. Пальцы касаются груди, затем медленно поднимаются к лицу, останавливаются на шее, ощущают теплую, вязкую жидкость — кровь! Пальцы нащупывают края раны. У слепоглухонемого — никаких сомнений — рана нанесена ножом. Пальцы снова спускаются к груди и на какое-то время замирают в области сердца. Все так и есть — сердце уже не бьется. Американец — мертв, убит. Пальцы начинают бегать по койке, вокруг трупа в лихорадочных поисках орудия преступления. Наконец рука его находит: Вотье тотчас узнает такой же нож для бумаги, которым он часто пользуется в своей каюте, разрезая книги, которые Соланж ему читает.

Пальцы ощупывают все подряд в надежде найти что-нибудь еще. На ночном столике они внезапно замирают снова, наткнувшись на еще один предмет — простой шелковый шарф, пахнущий духами Соланж, который он столько раз трогал. Этот шелковый прямоугольник, который Вотье по привычке называл «зеленым шарфом», — шарф жены. Еще одно неопровержимое доказательство того, что Соланж где-то здесь, недалеко. Но где она может прятаться?

Вотье оставляет койку, чтобы проверить в каюте все — пройти в туалет, ощупать стены, платяной шкаф, багажные полки. Ничего! Никого! И вдруг он понимает… Все объясняется! Все так просто и ясно! Под каким-то простым предлогом американцу удалось затащить Соланж в каюту, но она сопротивлялась. Она не захотела ему уступить и совершила поступок, который ему, мужу, кажется героическим — она ударила несчастного первым подвернувшимся под руку предметом. Им оказался лежащий на ночном столике нож для бумаги.

К несчастью, в этом безумии Соланж потеряла свой шарф, который остался в каюте после ее бегства, — зеленый шарф. Теперь он понял, почему запах духов Соланж уходил дальше по коридору, — убив американца, Соланж побежала в том направлении, на верхнюю палубу. В спешке она даже не захлопнула за собой дверь, которая так и осталась приоткрытой. Поскольку расправа свершилась, нужно было любой ценой спасти Соланж от обвинения в убийстве. Нельзя было терять ни секунды. В любой момент кто-нибудь мог прийти и обнаружить преступление еще до того, как Жак его «подделает». Такая верная супруга стоила того, чтобы ради нее пожертвовать собой. Лучший и самый надежный способ отвести подозрение — подставить в этом убийстве себя вместо Соланж. Он, слепоглухонемой, возьмет это преступление на себя. Он ничем не рискует, кроме как несколькими годами тюрьмы. Разве они осмелятся осудить на смертную казнь слепоглухонемого от рождения? Учтут смягчающие обстоятельства. Впрочем, защищаться ему будет легко — он будет упорно молчать, это произведет впечатление на суд и зародит такое сомнение, результатом которого будет легкое наказание. Затем, выйдя из тюрьмы, он снова соединится со своей прекрасной женой и заживет с ней счастливой жизнью, без всяких соперников.

Все эти путаные мысли должны были промелькнуть в его разгоряченном мозгу в течение нескольких секунд. Он прикрыл дверь. Прежде всего надо было убрать два вещественных доказательства — нож, на котором остались отпечатки пальцев Соланж, и, в особенности, шелковый шарф — он выбросил его в море. Собираясь выбросить и нож, Вотье заколебался. Когда его арестуют, то спросят, каким образом он мог убить этим оружием. Нужно было хладнокровно отрепетировать удар, который в безумии нанесла Соланж, нужно, чтобы он был безупречно точным. Он судорожно зажал в руке нож. Много раз он повторял механическое движение рукой. Только убедившись, что он может продемонстрировать этот смертельный удар при воссоздании картины преступления, Вотье решился выбросить через иллюминатор в море нож, на котором были отпечатки пальцев его жены.

Он должен был теперь оставить на месте преступления свои собственные отпечатки. Он хватался испачканными кровью пальцами за все. Он расписался в «своем» преступлении. Чтобы создать впечатление, будто американец сопротивлялся, он с койки перетащил труп к двери, намеренно опрокидывая по дороге мебель. Снова осторожно приоткрыл дверь, чтобы первый, кто пройдет по коридору, обнаружил убитого и убийцу. Ждать пришлось долго. В этом ожидании был особый привкус. Третье хорошо развитое в нем чувство позволяло ему во всей полноте ощутить «вкус» преступления, «его» преступления. Я говорил вам, господа судьи, что однажды — только однажды за всю свою странную жизнь — Вотье проявил себя как настоящий зверь. И было это именно в тот момент, о котором я говорю. С необыкновенной остротой он пережил от начала до конца преступление, которого не совершал. В своем воображении он представлял поднятую на американца в справедливом возмездии руку. Он уже больше не сомневался в том, что действительно был убийцей, и упивался воображаемым преступлением. Жак Вотье не сожалел ни о чем — морально он тоже убил Джона Белла.

Вот в чем состоит его преступление, господа присяжные. Конечно, оно велико, но не подлежит уголовному наказанию.

Последние произнесенные адвокатом слова заставили присутствующих содрогнуться. Даниель была потрясена. Мысль о том, что человек такого исключительного ума мог из-за любви превратиться в зверя и даже убить, странным образом взволновала ее. Постепенно нараставшее чувство невольного восхищения обвиняемым от этого еще более усилилось — разве не исключительный человек этот Жак Вотье, для которого ничто не имело значения, кроме любимой жены?

Виктор Дельо не обратил ни малейшего внимания на замешательство в зале, которое породили его слова. Он подождал, пока гул утихнет, и продолжал с тем спокойствием, которое никогда его не покидало:

— Прошу вас теперь, господа присяжные, взгляните на Вотье: что он собой представляет! Посмотрите, как изменилось его бесстрастное до сих пор лицо. Сейчас он уже не играет роль — его смятение неподдельное, искреннее. Его восторженная мечта о любви рухнула. Он только что узнал также, что не Соланж убила своего любовника, не она нанесла удар, который он в ослеплении страдающего сердца считал справедливым. И следовательно, у него уже нет никаких причин брать ответственность за преступление на себя. Прошу переводчика, если будет согласие господина председателя, задать подсудимому такой вопрос: «Жак Вотье, верно ли мое описание того, как вы обнаружили и «подделали» преступление?»

Переводчик передал вопрос слепоглухонемому. Вотье поднялся во весь свой высокий рост и впервые за время процесса стал делать быстрые знаки пальцами по мимическому алфавиту, которые могли видеть все присутствующие. Переводчик громко перевел:

— Описание верное.

— В таком случае, — продолжал адвокат, — задайте ему последний вопрос, и мы оставим его в покое: «Жак Вотье, вы продолжаете настаивать, что пятого мая сего года на теплоходе «Грасс» убили Джона Белла?»

Жак, по-прежнему стоя, ответил таким же образом, как и в первый раз:

— Признаюсь, что я лгал, чтобы спасти жену. Джона Белла убил не я.

Жалкий, убитый горем, он опустился на свое место.

— Вы помните, господа присяжные, я говорил вам вчера, что надеюсь до конца процесса заставить своего клиента отказаться от ранее сделанных им признаний? Чтобы добиться этого, мне нужно было представить Жаку Вотье такие очевидные доказательства, после которых он не мог уже запираться в том, что я продолжаю называть прекрасной ложью, — в ней виновата его любовь. Теперь мне ничего более не остается, как задать три небольших вопроса мадам Соланж Вотье, предварительно извинившись за причиняемое ей в таком состоянии беспокойство. У меня есть все основания полагать, что у мадам Вотье нет больше никаких причин говорить неправду. Соланж Вотье — да или нет? — Джон Белл был вашим любовником?

Молодая женщина замерла и тихо ответила:

— Он был моим любовником.

— Да или нет, — продолжал адвокат, — вы были в его каюте в два часа пятого мая этого года?

С большей твердостью Соланж ответила:

— Да… Я хотела добиться от Джона обещания, что он не будет больше пытаться меня увидеть. Если бы он не согласился, я думаю, что ради счастья Жака я убила бы его без сожаления. Но когда я вошла в каюту, Джон был уже мертв.

— Третий и последний вопрос. Но прошу вас, дам, сделайте серьезное усилие и попытайтесь вспомнить: теперь, когда мои собственные скромные заключения позволили вам оживить некоторые воспоминания, скажите, не заметили ли вы в каюте на ночном столике шелковый зеленый шарф?

— Нет. Я была слишком потрясена случившимся, чтобы обратить внимание на детали. Это было ужасно! Всюду кровь! Кровь! Кровь! Не могу!

Молодая женщина закрыла лицо ладонями, словно пытаясь отгородиться от преследовавшего ее кошмара. Она рыдала. Даниель слегка пожала плечами и не без горечи подумала, что Соланж оплакивает любовника, но у нее нет искреннего сочувствия к мужу. В этом ей виделось доказательство того, что эта женщина никогда не любила Жака и никогда не полюбит его настоящей любовью.

Виктор Дельо почти вполголоса спросил еще:

— Вы не обратили внимания: этот зеленый шарф вы потеряли еще до преступления?

— Да. Когда мы садились на теплоход в Нью-Йорке, он у меня был. Но вечером в тот же день куда-то исчез. Это меня расстроило. Я ничего не сказала Жаку, потому что ему этот шарф нравился. В конце концов я перестала об этом думать.

— На самом деле зеленый шарф, мадам, был украден у вас убийцей за три дня до преступления. Это должен был быть тот, кто вас хорошо знал, знал, что вы постоянно носили этот пахнувший духами шарф. Кому-то, находившемуся с вами на теплоходе и имевшему намерение убить Джона Белла, нужна была какая-нибудь ваша вещь, чтобы оставить ее на месте преступления и свалить вину на вас. Это был тот, у кого не было никаких дурных намерений в отношении вашего мужа, а только в отношении Джона Белла и вас.

Долгими ночами я думал и пытался, так же как доктор Дерво и господин генеральный адвокат, выяснить мотивы этого хорошо подготовленного преступления, жертвой которого чуть-чуть не стали и вы. Подумайте о том, что если бы ваш муж не выбросил в море вещественное доказательство, каким был ваш шарф, если бы повсюду он не оставил отпечатки пальцев, вместо него судили бы теперь вас, и ни одному защитнику в мире не удалось бы спасти вас от возмездия.

Следовательно, кто-то хотел зла вам и молодому американцу. Но кто? Кто-то, кому вы или Джон нанесли ущерб? Какой ущерб? Материальный? С самого начала мне это казалось неправдоподобным. Моральный? Здесь я приближался к истине. Почему бы тут не могли быть затронуты чувства? Ведь перед нами тот случай, когда в основе всего — страсти. Почему же ни я и никто из следователей и защитников до меня не подумал об этом раньше! Преступником или подстрекателем к преступлению, на этом втором определении я в особенности настаиваю, могли быть мужчина или женщина. Мужчина — оставленный вами любовник; женщина — любовница, место которой вы заняли в сердце Джона Белла.

Меня долго занимала первая версия, но я был уверен, что ваше увлечение молодым американцем было результатом некоторой слабости. Но все же временами я думал: не был ли причастен к убийству Жан Дони, с которым у вас когда-то была довольно неприятная история? Но я точно узнал, что в момент совершения преступления Жан Дони по-прежнему был органистом в Альби. Оставалась вторая версия, связанная с соперницей. И тогда странным образом все стало просто.

В самом деле, господа присяжные, предположим, что у Джона Белла на протяжении нескольких месяцев или даже лет была любовница — красивая, но сомнительная в смысле нравственности девушка, вроде той платной партнерши из ночного клуба, о которой уже шла речь, — Филис Брук. От самой Соланж Вотье мы знаем теперь, что она познакомилась с Джоном Беллом за несколько месяцев до возвращения во Францию и что он стал ее любовником. Чувства молодого темпераментного американца по отношению к прекрасной Филис должны были заметно ослабеть с того самого дня, когда он познакомился с хорошенькой француженкой. Филис Брук, желавшая сохранить безраздельное влияние на Джона, — и тут был больше расчет, чем чувство, потому что он был единственным сыном богатого и влиятельного члена Конгресса, — должна была испытать разочарование, превратившееся в ненависть, когда она узнала, что Соланж Вотье вытеснила ее из сердца Джона. Разумеется, Джон Белл никогда не рассказывал вам, мадам Вотье, ни о Филис, ни о тех сценах, сопровождаемых угрозами, которые она устраивала ему почти каждый день. Но Джон, несмотря на то, что вы начинали сожалеть о связи с ним, привязывался к вам все больше и больше. Узнав, что вы вдруг решили вернуться с мужем во Францию, он сделал вид, что согласен с отцом, сенатором Беллом, считавшим, что путешествие в Европу поможет сыну окончательно расстаться с Филис. Джон, следовательно, отправился тем же теплоходом, не предупредив вас. Поэтому вы и были удивлены, встретив его на палубе спустя несколько часов после отплытия из Нью-Йорка.

Между тем Филис как бы не совсем отсутствовала. Находился некто на теплоходе, кто был связан с ней, — ее муж! Тот самый муж, который накануне путешествия застал ее с любовником — Джоном Беллом. Была безобразная сцена в квартире Филис в Нью-Йорке. В тот день ее мужа дома не было. Филис, зная, что он вернется поздно вечером, позвонила Джону: она хотела встретиться с ним и сделать последнюю попытку его удержать. Джон, будучи, в сущности, слабым человеком, не мог не подчиниться властному требованию женщины, которую собирался оставить навсегда. Возможно, он даже испугался, что не слишком разборчивая в средствах женщина учинит скандал — один из тех светских скандалов, на которые так падка Америка и который может повредить его отцу, уважаемому члену Конгресса, да еще в разгар предвыборной кампании. Джон посчитал более благоразумным поехать к Филис и попытаться уладить дело деньгами. Молодой человек никогда особенно не обольщался относительно истинной причины ее привязанности — Филис интересовали только его имя и — особенно — деньги. Филис Брук была истинное дитя Бродвея — красивая и склочная, ограниченная и алчная. Мужчина ей нужен был прежде всего для того, чтобы вымогать деньги, тем более что муж ей совсем их не давал.

Через четверть часа после телефонного разговора Джон был у Филис. Мужа ее он не знал. От самой Филис ему с некоторых пор стало известно, что она замужем и что муж ее человек ничтожный, один из тех, которые хороши тем, что всегда в отъезде. Джон не знал даже имени этого образцового супруга — Филис пользовалась своей девичьей фамилией. Так было удобнее для ее профессии танцовщицы.

Нетрудно представить, каким был этот разговор красотки с бывшим любовником, который пытался от нее избавиться. Сначала она, должно быть, попыталась соблазнить его, но молодой человек не поддался на уловку. Его душа и сердце были слишком покорены обаятельной нежной француженкой, так непохожей на властную, корыстную американку. Джон предпочел приступить сразу к делу: «Сколько ты хочешь?» — «Пятьдесят тысяч долларов», — уверенно сказала Филис. В конце концов после мерзких препирательств остановились на двадцати пяти тысячах. Был подписан чек на предъявителя, чтобы танцовщица тотчас могла получить деньги. К несчастью для нее, когда она пошла на другой день в банк, ей пришлось предъявить удостоверение личности, а там была ее настоящая фамилия — по мужу. Филис получила деньги, но номер ее удостоверения личности был зафиксирован в банке — он оказался весьма полезным моему коллеге в Нью-Йорке.

В тот самый момент, когда Джон собрался уходить и навсегда расстаться с алчной красоткой, в дверях квартиры повернулся ключ. Пришел муж, который вернулся раньше, чем ожидалось. Мужчины не встретились — я настаиваю на этом пункте, — потому что молодому человеку удалось спуститься по наружной металлической лестнице: они устроены на многих домах в Нью-Йорке. Муж успел заметить только мелькнувший мужской силуэт. Этого было достаточно, чтобы он обратился к жене за разъяснениями. Сделал он это жестоко — через секунду Филис со сдавленным горлом была опрокинута на кушетку. Филис захрипела и вынуждена была признаться:

— Это Джон… Джон Белл… Но больше я его не увижу: завтра он отплывает с женщиной, которую любит, на том же теплоходе, что и ты.

Джон Белл не знал, что муж Филис был французом и что профессия обязывала его каждый месяц отправляться во Францию на теплоходе «Грасс».

Через час, помирившись, муж повел Филис в ресторан, и там они весело провели последний перед его отъездом вечер. Она, довольная тем, что они помирились, думала о двадцати пяти тысячах долларов, о которых муж ничего не знал. В сущности, из всей этой истории она одна выпуталась с большой выгодой для себя.

На другой день муж отбыл. С тех пор как он в течение трех лет регулярно плавал между Нью-Йорком и Гавром, секретов на теплоходе для него не было. Он прекрасно знал расположение кают первого класса и класса «люкс», лабиринты лестниц и коридоров, привычки пассажиров, распорядок на теплоходе, — короче, знал во всех подробностях напряженную жизнь этого плавучего города. Ему нетрудно было выяснить, какие каюты занимали чета Вотье и Джон Белл. Зная все это, он с самого начала путешествия пытался выкрасть какую-нибудь личную вещь у Соланж Вотье, новой любовницы Джона Белла, на которую он собирался свалить вину за задуманное им преступление.

Месть обманутого супруга планировалась с железной логикой: сначала он убьет Джона Белла. Это гарантирует ему, что Филис никогда больше не увидит своего любовника. Лаконичной телеграммой он сам сообщит ей о смерти Джона Белла, — это будет для нее сюрпризом и одновременно предупреждением: в следующий раз она подумает, прежде чем завести нового дружка. Рассчитывая на безнаказанность, он собирался устроить дело таким образом, чтобы бросить подозрения на француженку — любовницу молодого американца. В конце концов никому не покажется странным, что Джон был убит замужней женщиной, пытавшейся спасти свою честь. Смерть сына сенатора наделает много шума. Убийцу на основании неопровержимых улик будет судить французский суд присяжных, и почти неизбежно она будет наказана. Он же будет продолжать спокойно жить с прекрасной Филис.

Вычислив Соланж Вотье, он заметил, что молодая женщина постоянно носила зеленый шелковый шарф. Столкнувшись с ней два-три раза, он также обратил внимание на очень характерный запах духов — этими духами должен был пахнуть и шарф. Следовало украсть этот шарф, чтобы оставить его потом на месте преступления, когда все будет кончено. Таким образом, относительно личности убийцы у следствия не будет никаких сомнений.

Надо признать, что все это было неплохо задумано. Но вот осуществить свой план ему удалось только наполовину. Если само преступление совершилось в точности так, как было рассчитано, то остальному помешало неожиданное вторжение Вотье — он был первым и единственным, разрушившим эти построения изворотливого ума. В каюте, где произошло убийство, Жак обнаружил пахнувший знакомыми духами шарф жены. Остальное известно.

Велико было удивление Филис, когда утром шестого мая она узнала из газет о преступлении, совершенном на теплоходе «Грасс». Она узнала также, что уже задержанный убийца — вовсе не ее муж, а муж соперницы. Она плохо понимала случившееся еще и потому, что накануне, в пять часов, на ее имя пришла лаконичная телеграмма, подписанная «Анри» — так звали ее мужа, — в которой сообщалось: «Разделяю ваше горе».

Сначала Филис испытала нервное потрясение. Но практичная безнравственная женщина быстро оправилась. В конце концов двадцать пять тысяч долларов были у нее в кармане. Лишь бы ее дурак муж не был сильно замешан в деле. Это было бы ни к чему, потому что при расследовании полиция могла установить, что по одному из последних подписанных в Нью-Йорке Джоном Беллом чеков были выданы деньги женщине, носившей имя убийцы. Филис опасалась последствий. Вышедшие на другой день газеты хотя и удивили ее, но одновременно и успокоили. Она рассчитывала выяснить все, когда муж вернется в Нью-Йорк.

Теперь мы немного знаем Филис Брук, Нам остается только установить личность ее мужа и одновременно убийцы Джона Белла. Работа эта не потребует сверхъестественных усилий благодаря фактам, которые мы собрали. Но позволю себе прежде обратить внимание суда на то, что дальнейшее присутствие у барьера мадам Вотье не кажется мне больше необходимым.

— Можете быть свободны, мадам, — тотчас обратился к ней председатель.

Когда молодая женщина удалилась, Виктор Дельо продолжил:

— Чтобы быстро установить эту личность, мне представляется необходимым снова пригласить к барьеру первых свидетелей, дававших показания на этом процессе. Я имею в виду свидетелей исключительно объективных, не связанных с подсудимым узами дружбы или родства и ограничивавшихся в своих показаниях только фактами. Если мне не изменяет память, это были последовательно стюард Тераль, комиссар Бертен, капитан Шардо, доктор Ланглуа и профессор Дельмо. Если суд не возражает, я предлагаю, чтобы каждый из названных свидетелей снова подошел к барьеру и ответил на вопросы, которые я должен им задать.

— Суд не возражает, — ответил председатель Легри.

— Благодарю. Думаю, что следует снова вызвать свидетелей в том порядке, в котором они давали показания. Первым, насколько я помню, был стюард Тераль.

— Мсье Тераль, — начал старый адвокат, когда стюард появился в зале, — вы сообщили нам, что первым обнаружили преступление в каюте класса «люкс», которую занимал Джон Белл.

— Да, действительно.

— Вы начали проверять каюты класса «люкс», которые обслуживали, только по приказу комиссара Бертена, последовавшего после обращения к нему мадам Вотье?

— Именно так.

— Когда вы увидели из коридора дверь каюты Джона Белла приоткрытой, вас это не особенно удивило?

— То есть как это?

— Вы ведь могли ожидать этого, мсье Тераль! Удивило вас то, что дверь подпирало тело, а на койке сидел оцепеневший Вотье.

— Да, действительно…

— Тем более, — продолжал адвокат, — что эта странная картина не совпадала с той, какой она была два часа назад.

— Не понимаю…

— Дальше будет все понятно, — сказал Виктор Дельо. — За два часа до того, как вы, скажем так, «официально обнаружили преступление», вы уже заходили в каюту с вашим служебным ключом, который положено иметь обслуживающему персоналу. Вы постарались войти осторожно, без шума, чтобы не разбудить пассажира, отдыхавшего на койке после обеда. За три предшествующих дня вы изучили привычки Джона Белла. В это время он всегда спал сном праведника. На ночном столике лежал нож для бумаги — он представлял собой идеальное оружие. Вы знали, что он лежит там, и вам не надо было даже приносить его с собой. Этот спящий здоровый парень не оказал вам ни малейшего сопротивления — он даже не почувствовал, что перешел от земного сна к вечному.

— Я не позволю! — взревел стюард.

В зале раздались возгласы изумления.

— Тихо! — закричал председатель.

— Ах, вы не позволите, мсье Тераль! — неумолимо продолжал Виктор Дельо. — Тогда я официально обвиняю вас в убийстве Джона Белла в его каюте в тринадцать часов сорок пять минут пятого мая сего года. Смерть последовала в результате того, что сонная артерия была перерезана ножом для бумаги, на котором не могли остаться отпечатки пальцев потому, что вы действовали в перчатках. Поэтому и не побоялись оставить орудие преступления на ночном столике рядом с зеленым шелковым шарфом, украденным у мадам Вотье. Исходя из этого я и позволил себе спросить вас, мсье Тераль: не вызвало ли у вас нервного потрясения неожиданное присутствие Вотье в каюте рядом с жертвой?

— Я ничего не понимаю из того, что вы говорите, — ответил стюард.

— Вы не понимаете, но все больше и больше бледнеете, мсье Тераль. Я вам расскажу, каким образом мне удалось установить, что убийца — именно вы. Поскольку судебное следствие мне не помогло, свое расследование я вел сам. Я познакомился со всей семьей Вотье, с институтом в Санаке. Но я познакомился также и с некоторыми документами Трансатлантической генеральной компании. Выяснил имена всех пассажиров, находившихся на борту теплохода во время этого рейса. Просмотрел все телеграммы, отправленные с корабля. И среди вороха обычных поздравлений и биржевой информации мое внимание привлекла телеграмма, подписанная «Анри», в которой говорилось: «Разделяю ваше горе». Телеграфистам на «Грассе» не пришло в голову соотнести «разделенное горе» с преступлением, совершенным на борту теплохода, но я взглянул на это иначе. Я обратил внимание, что эта телеграмма, подписанная «Анри», была отправлена с борта теплохода в адрес некоей Филис Брук в Нью-Йорке спустя полчаса после совершения преступления. Я тотчас же поручил одному своему старому другу, который живет в этом городе почти четверть века, быстро и незаметно выяснить, кто эта таинственная незнакомка. Очень скоро получил необходимые сведения о достаточно характерной личности этой женщины и ее недавних связях.

Среди ее знакомых числился некий Джон Белл, убитый на борту «Грасса» пятого мая этого года. Одновременно я узнал, что эта Филис Брук три года назад вышла замуж за французского гражданина, некоего Анри Тераля. Девичью фамилию эта Филис Брук использовала только… скажем, для нужд своей «профессии». Телеграмма же, отправленная с «Грасса», была подписана «Анри». Этим таинственным Анри мог быть только муж Филис, и в момент преступления он находился на борту теплохода. Надо признать, что совпадение было по крайней мере любопытным. Не обнаружив Анри в списке пассажиров, любезно предоставленном мне компанией, я просмотрел список членов команды, вышедших в этот рейс. В нем я и обнаружил имя Анри рядом с фамилией Тераль — стюарда, обслуживавшего каюты класса «люкс», одну из которых занимал Джон Белл. Все стало ясно. В деле можно было ставить точку.

Гул восхищения пробежал по залу. Даниель с гордостью посмотрела на своего старого друга. Он был тоже взволнован, тщетно пытаясь поправить на носу пенсне. Откашлявшись, он продолжал:

— Мое заключение, господа судьи и господа присяжные, будет простым: подлинный убийца Джона Белла — перед вами. Придет время, и он предстанет перед судом. Боюсь, что это будет трудная задача для его защитника… во всяком случае, слишком трудная для моих старых плеч. Лично я выполнил поручение шефа адвокатов мсье Мюнье, назначившего меня в этом деле защитником Жака Вотье, которого вы сейчас оправдаете. Я ни от кого не жду благодарности — ни, в особенности, от странного своего клиента, которому, знаю, причинил много зла, рассказав о недостойном поведении его жены; ни от самой жены, которая может сердиться на меня за то, что я предал публичной огласке некоторые факты ее интимной жизни; ни от семьи несчастного подсудимого, которая никогда не простит мне того, что к нему не будет применена триста вторая статья уголовного кодекса, чего с таким пылом требовал генеральный адвокат Бертье. Единственный человек, который должен в глубине своего сердца благодарить Бога за то, что он меня просветил, — это мсье Роделек, прекрасный и скромный Ивон Роделек, светлая личность которого возвысила уровень этого процесса. Я же со своей стороны должен поблагодарить вас, господа судьи и господа присяжные, выслушавших мою долгую речь с тем терпением, которое делает честь французскому правосудию.

В своей квартире на улице Сен-Пэр Виктор Дельо снова наконец облачился в выцветший домашний халат и тапочки. Он сидел с полузакрытыми глазами, запрокинув голову на спинку старого кресла. Беседа с юной помощницей Даниель, казалось, почти не занимала его. Как обычно по вечерам, кабинет освещала только лампа под абажуром, стоящая на письменном столе.

— Вы, наверно, очень устали, мэтр? День был тяжелый. Может быть, мне лучше уйти?

— Нет, внучка, — ответил адвокат, не открывая глаз. — Побудьте еще немного — после судебной лихорадки ваше присутствие успокаивает меня. К тому же сейчас мне было бы немного одиноко без вас.

— Если бы вы знали, мэтр, как вы были великолепны! Вы не просто спасли Жака, вы вернули ему человеческое достоинство. Вместо зверя все увидели в нем ранимое, глубоко чувствующее создание.

— Ну что же, тем лучше! Вас, по крайней мере, моя речь не разочаровала. Я почувствовал, что другим она не слишком понравилась, начиная с моего клиента. Он, мне кажется, предпочел бы быть осужденным за преступление, которого не совершал, чем узнать об измене жены.

— Если бы вы видели, мэтр, с каким вниманием весь зал слушал вас почти три часа! Все ловили каждое ваше слово. Вы выступали не просто как защитник, вы воплощали собой правосудие во всех его ипостасях: вы были поочередно и полицейским, и следователем, и прокурором, и защитником, и обвинителем в одном лице.

— Ну да. Или одним во всех лицах.

— А что будет дальше, мэтр?

— Дальше все просто, внучка. Настоящий убийца, взятый под стражу после моей речи прямо в зале суда, пойдет, конечно, на гильотину — и многоуважаемый Бертье будет удовлетворен. Ему лишь бы высшая мера, а кому — Жаку или Анри — неважно.

— А жена убийцы?

— Красавица Филис? За нее не беспокойтесь. Она сейчас где-нибудь в ночном клубе на Бродвее пьет, причем сама не знает — с горя или от радости. Оттого, что потеряла богатого любовника, или оттого, что освободилась от презираемого мужа.

— А почему Жака не освободили сразу? Он ведь так настрадался. Неужели его оставят на ночь в тюрьме?

— Дитя мое, Фемида — очень обидчивая старая дама. Ей не понравилось, что какой-то слепой водил ее за нос и выставил на посмешище. Но не волнуйтесь, дня через три Жак Вотье вернется к жене.

— Вернется к жене? Надеюсь, он не станет с ней жить…

— Придется, внучка. Что он без нее? К тому же он умный парень и уже, наверно, понял, что мимолетное увлечение Соланж — ничто в сравнении с той преданностью, с которой она относилась к нему с детства. Я не могу их себе представить одного без другого.

— Это было бы чудовищно! — пылко возразила Даниель. — Холодная, эгоистичная женщина недостойна любви этого замечательного человека. Нет, это было бы действительно чудовищно!

Дельо посмотрел на нее с удивлением:

— Что с вами, милочка?

Она покраснела в сильном смущении, попыталась улыбнуться.

— Да нет, ничего… просто разволновалась от вашей речи. А вы, мэтр? Что вы теперь будете делать?

— Я? Так же как и вы, дорогая Даниель, попытаюсь хорошо выспаться и надеюсь, что мне не будут сниться слепоглухонемые, американские сенаторы, члены братства Святого Гавриила, судебно-медицинские эксперты и танцовщицы с Бродвея.

— Спокойной ночи, мэтр.

Уже на пороге девушка, поколебавшись, спросила:

— Простите, мэтр, прежде чем уйти, мне хотелось бы спросить вас еще об одной вещи, которая меня занимает.

— Давайте.

— Дело вот в чем. Я очень хорошо поняла мотив преступления и то, как оно было совершено, вы очень ясно изложили это суду. Только никак не могу понять, как вам удалось раскрыть тайну этого зеленого шарфа, выброшенного в море Вотье. Ведь только он один знал, что этот шарф был в каюте. А деталь эта едва ли не самая важная. Ведь если бы Вотье не нашел рядом с трупом этот шарф, пахнущий духами Соланж и так хорошо ему знакомый, у него не было бы доказательства, подтверждавшего виновность жены. Он просто подумал бы, что кто-то другой, незнакомый ему, убил Джона Белла. В таком случае ему было бы совершенно незачем брать на себя это преступление. И тогда не было бы громкого дела Вотье, было бы просто дело об убийстве американца неким преступником, и шеф адвокатов не назначил бы вас защитником…

— Вы тысячу раз правы, внучка, все было бы именно так, не будь этого пресловутого шарфа. Как я додумался до этого? Очень просто. Это была почти детская задачка. Вы помните, что моя первая встреча с Соланж Вотье произошла после ее телефонного звонка, утром в центральной аллее розария сада Багатель?

— Да, конечно, мэтр.

— Вы догадываетесь, конечно, что, несмотря на свою близорукость, я постарался во время этого первого разговора разглядеть молодую женщину с головы до ног. Мне особенно запомнились две вещи: какие-то особенные духи и серый шелковый шарф на шее у Соланж. Я сразу заметил, что именно от этого шарфа исходил запах духов, и мне непроизвольно пришли на память строчки из романа «Одинокий», который прочел как раз накануне. В них автор, то есть Вотье, так описывал жену своего героя: «Она часто носила на шее зеленый шелковый шарф, сильно надушенный. В этом проявлялась ее нежность к мужу, который любил зеленый цвет, хотя никогда его не видел. Вдыхая исходивший от шарфа аромат духов, он думал о зелени, которую представлял себе по-своему». Я тотчас соотнес чету Вотье с героями романа и заключил, что автору, должно быть, тоже нравился надушенный шарф жены. Потом я подумал о другом и не стал делиться этими личными наблюдениями с собеседницей, которой мне надо было задать множество гораздо более важных вопросов.

Через три дня в этом самом кабинете у меня была вторая встреча с Соланж Вотье. Как только она вошла, я сразу почувствовал запах тех же духов и увидел на ней тот же самый серый шелковый шарф. Подумал тогда, что Соланж Вотье либо очень любит этот серый шарф, либо носит его в подражание героине романа, чтобы доставить удовольствие мужу. Но почему тогда шарф серый, а не зеленый? Движимый скорее любопытством, чем профессиональными соображениями, я сказал ей, что мне нравятся ее духи. Она меланхолично заметила, что ее мужу они нравятся тоже. Зная, какую роль играет обоняние в жизни слепоглухонемого, я сделал вывод, и на этот раз тоже только для себя самого, что Вотье не мог обходиться без этого запаха, по нему он ощущал присутствие своей жены рядом. Поэтому без колебаний спросил у нее: «Ваш муж знал, что шарф — серого цвета?» Она простодушно ответила: «Нет, муж, к счастью, всегда считал его зеленым. Сама не знаю почему, но он обожает зеленый цвет. В воображении он связывает его с ощущением свежести».

Видя, что я заинтригован, она добавила: «У этого шарфа своя история. Я очень долго носила такой же шелковый шарф, но только зеленый, который Жак купил мне в Америке. Он очень дорожил им, во всяком случае больше, чем я. Ему нравилось, что шарф всегда на мне, он любил его трогать, с наслаждением мял… К несчастью, вскоре после того, как «Грасс» вышел из порта в Нью-Йорке, я обнаружила, что потеряла его. Я была уверена, что он был на мне, когда мы садились на теплоход, поэтому долго и безуспешно его искала. Я была очень огорчена, боялась, как бы Жак не придал этой пропаже слишком большого значения или не увидел в ней дурного предзнаменования. Поэтому тайком купила похожий шарф в одном из магазинов на теплоходе — он и сейчас на мне. На ощупь шелк точно такой же, но цвет, как видите, серый. Подумала, что в конце концов Жак все равно об этом не узнает, важно, что на ощупь они одинаковы. В каюте я надушила шарф. Это была ложь во спасение — Жак ничего не заметил».

Я сказал Соланж Вотье, что на ее месте сделал бы то же самое, и мы переменили разговор. Все это показалось мне случайным и не имеющим никакого значения, я даже и не подозревал тогда, что история с шарфом станет ключом к разгадке всего дела. Еще несколько дней прошло в раздумьях. Я съездил в Санак. Часто бывал с переводчиком у своего клиента в тюрьме. В третий раз встретился с его женой — снова на ней был тот же надушенный шарф. Кончилось тем, что он засел у меня в голове. Ставшая неотступной мысль мало-помалу привела меня к разгадке этого преступления. Конечно, под ним стояла подпись «Вотье» в виде оставленных повсюду отпечатков пальцев. Но с другой стороны, — не слишком ли их было много? Выходило, что если Вотье не был истинным преступником, но брал убийство на себя, значит, делал он это только для того, чтобы спасти истинного убийцу, которого знал. Кого он мог спасать такой ценой? Ради кого пойти на самопожертвование? Таким человеком могла быть только его жена — прекрасная и нежная Соланж. Следовательно, Джона Белла убила Соланж, и у Вотье были доказательства этого. Какие доказательства? Да тот самый зеленый шарф, черт побери! Заветный, пахнущий ее духами шарф, который оказался у него в руках, — Соланж, должно быть, его забыла или потеряла в каюте американца.

Но тогда возник новый мучительный для меня вопрос: почему Соланж убила Джона Белла? Чтобы избавиться от него? Значит, Соланж была в тайной связи с молодым американцем? Убила ли она его сама или с помощью сообщника? Джон Белл был крепким мужчиной. Могло ли столь хрупкое создание быть убийцей? Это казалось неправдоподобным. Разве что — и вот тут-то, дорогая Даниэль, меня осенило, — разве что убийца был кто-то другой, неизвестный Соланж, но заинтересованный в том, чтобы убрать их обоих — Джона Белла и молодую женщину. В этом случае для преступника лучше всего было убить американца таким образом, чтобы подозрения в убийстве пали на Соланж. Для этого достаточно было оставить на месте преступления вещественное доказательство присутствия молодой женщины. Так же, как я, убийца обратил внимание на неизменный надушенный шарф Соланж. Ему оставалось только украсть его — он и сделал это. Остальное вам известно.

Однако все это были только предположения. Нужно было доказательство того, что Вотье действительно обнаружил возле убитого Джона Белла зеленый шарф жены. Поэтому накануне процесса я посоветовал Соланж явиться в суд с серым шарфом на шее. У меня был точный план: я собирался устроить так, чтобы в определенный момент Соланж очутилась поблизости от подсудимого и он мог почувствовать запах ее духов. Нужно было посмотреть, как он будет реагировать. Вы помните его реакцию. Всеми силами он пытался сорвать с шеи жены шарф, думая, что он зеленый. Для него это было страшное доказательство виновности жены, он был ошеломлен, потрясен, не понимая, каким образом этот шарф оказался на ней, в то время как он сам от него избавился, когда подделывал преступление. Вот, Даниель, и вся разгадка тайны этого шарфа.

— Простите, мэтр, но вы не сказали, как догадались, что Вотье избавился от этого шарфа?

— Тут я попытался поставить себя на место Вотье: что сделал бы я сам, если бы обнаружил в каюте возле трупа предмет, принадлежащий жене, которую хочу спасти любой ценой? Я бы просто выбросил его через иллюминатор в море, так же поступил бы и с орудием преступления. Не пойман — не вор, а следов не осталось! А теперь спокойной ночи, внучка. Выбросьте все это из головы, иначе вас одолеют кошмары.

Даниель рассеянно слушала, словно была не в состоянии оторваться от воспоминаний о той сцене в каюте, где мужчина из любви к женщине обвинял себя в убийстве, которого не совершал. Задумчиво направилась она к двери. И когда уже выходила, Виктор Дельо из кресла позвал ее:

— Внучка…

Он произнес это с такой нежностью, что она смутилась.

— Подождите, — продолжал старик. — Подойдите поближе, чтобы я мог вас лучше видеть.

Она повиновалась. Поправив на носу пенсне, он молча смотрел на свою юную ученицу.

— Мне не нравится, внучка, ваше растерянное лицо… и глаза тоже. Что случилось?

— Да нет… ничего, мэтр, — ответила она.

— В самом деле? Отчего же тогда в глазах слезы?

— Уверяю вас…

Она не смогла договорить и разрыдалась, уткнувшись лицом в подлокотник кресла.

— Ну, ну, — сказал Виктор Дельо и сделал жест, на который она считала его до сих пор неспособным, — он погладил ей волосы. И вдруг потеплевшим голосом продолжил — Вы, значит, думаете, что я ничего не понял? Что такой старый увалень, как я, не способен понять те странные и чистые чувства, которые волнуют сердце моей внучки? Посмотрите на меня, — он заставил ее поднять голову, — и послушайте. Жак Вотье, детка, принадлежит не к тому миру, к которому принадлежим мы — вы и я. Вы с ним были бы всегда совершенно чужими друг другу, все было бы не так, как вам представлялось, когда вы наблюдали за ним в ходе процесса. Вначале он вам внушал ужас, и это было несправедливо. Затем мало-помалу вы стали проникаться к нему трепетным чувством. Все это несерьезно, внучка: в сущности, такое чувство может возникнуть только у простушки с нежным сердцем. Я не говорю, что это плохо, Даниель. Но чтобы посвятить жизнь слепоглухонемому от рождения, для этого нужно иметь закаленную душу. У Соланж именно такая душа. У нее могла быть мимолетная слабость, в общем-то извинительная, — я знаю, это больше не повторится, кризис миновал. Что же касается вас — запомните, если вы хотите достичь успеха в своей профессии: никогда не следует проникаться особым чувством к клиенту. Другими словами: не поступайте так, как я. Посмотрите: кто я такой? Старый адвокат-неудачник! Ну, вставайте, внучка, идите домой с улыбкой — когда болит душа, для этого тоже надо иметь мужество.

Пришла весна. На деревьях набухли почки, по дворам и на подоконниках зачирикали воробьи. Виктор Дельо достал свою выгоревшую соломенную шляпу. Поднявшись по лестнице Дворца правосудия, старик в соответствии с неизменным порядком направился через зал ожидания в гардероб. Там он сменил свою старую шляпу на старый же ток, поверх одежды облачился в тогу. Потрепанная кожаная папка с вечным «Вестником юстиции» внутри дополнила его портрет. Виктор Дельо снова вернулся к старым привычкам.

У входа на Торговую галерею он столкнулся с шефом адвокатов Мюнье.

— Дельо! — воскликнул тот. — Я подумал, уж не привидение ли это. Что с тобой случилось, старик? Почти полгода тебя не было видно во Дворце! И как раз после твоего триумфа в деле Вотье!

— Не преувеличивай, — мягко ответил Дельо.

— То есть как? Но ведь все во Дворце, вся пресса только и говорили что о тебе. В один момент ты стал знаменитым, и вдруг — где Виктор Дельо? Нет великого человека! Что с тобой случилось?

— Со мной? Ничего… Я надеялся, что мне будут предлагать громкие дела, и терпеливо ждал у себя дома.

— И предлагали?

— Ни разу! Вообще-то это нужно было предвидеть. Что ты хочешь… Я — адвокат старой школы, молодые карьеристы таких теснят. Кроме того, я не слишком светский человек.

— Слушай, тебе надо встряхнуться. Я как раз хочу предложить тебе новое сенсационное дело. Речь идет об одном калеке, который убил жену…

— Ты, похоже, решил сделать из меня специалиста по убогим. Нет уж, спасибо. Скажу тебе, чтобы ты знал: я предпочитаю вернуться в свой уголовный суд.

— Ты с ума сошел!

— Может быть… если только не поумнел.

— Разумеется, делай как знаешь. Но тебе ведь это не помешает заглядывать ко мне иногда? Хорошие сигары всегда ждут тебя.

— Хочешь поймать на слабости…

Улыбнувшись вслед удалявшемуся шефу адвокатов, Виктор Дельо отправился по своему обычному маршруту — от секретаря к секретарю, из канцелярии в канцелярию, изучая объявления о находящихся в производстве делах. Спустя три часа, освободившись от тоги и сменив ток на канотье, он выходил из адвокатского гардероба. Погода была прекрасная и располагала к мечтаниям. Виктор Дельо направился к дому. Он шел не спеша по набережной Гранд-Огюстен, останавливаясь возле каждого букиниста, листая пожелтевшие страницы книг, поправляя пенсне, чтобы лучше рассмотреть старинную гравюру. Но на самом деле он ничего не видел, погруженный в мечтания, которые уносили его далеко, очень далеко, — в Институт Святого Иосифа в Санак, о котором он не мог забыть с тех пор, как там побывал. Там, по крайней мере, можно было успокоиться душой и забыть о страстях и расчете, которые движут людьми.

Он был очень удивлен, когда увидел ожидавшего его на лестничной площадке человека. Это был Ивон Роделек — в черной сутане с голубыми брыжами, смущенно вертевший треуголку в больших руках. Высокий, с ясным взглядом за толстыми стеклами очков, старик, казалось, еще больше ссутулился.

— Какой приятный сюрприз! — воскликнул адвокат, приглашая посетителя пройти в свою скромную квартиру. — Вот уж не ожидал, что сегодня с вами увижусь! Возвращаясь из Дворца, я как раз думал о вас, о ваших сотрудниках в Санаке, об учениках тоже.

— Должен сначала извиниться перед вами, дорогой мэтр, — мягко сказал Роделек, — за то, что не пришел раньше поблагодарить вас за все, сделанное вами для моего Жака. Но я не решался увидеться с вами до тех пор, пока все не закончилось, и хорошо закончилось!

— Да, да! Виновный понес наказание, а невиновный оправдан. Как чувствует себя мой бывший клиент?

— Вы, наверно, сильно обижены на него, так же как и на его жену, за то, что ни он, ни она до сих пор не явились выразить вам свою благодарность?

— Это в порядке вещей, мсье Роделек. Вам самому давно известно, что истинное вознаграждение не в людском признании. Но давайте не будем говорить об этом и вернемся к моему вопросу: как дела у Жака?

— Хорошо. Даже очень хорошо. Могу вам сказать сегодня, что он снова будет счастлив.

— Прекрасно!

— Главная цель моего приезда в Париж заключалась в том, чтобы помирить его с женой, которой он все простил.

— Я так же, как и вы, всегда думал, что они созданы друг для друга. Разве нежность не есть основа большой любви?

— Да, я всегда так думал… и рад сказать вам, что мне удалось уговорить Жака и Соланж приехать на несколько месяцев в Санак, где они снова смогут обрести друг друга в родственной им среде. Завтра утром мы выезжаем туда.

— Счастлив слышать это от вас. А сами вы, мсье Роделек? Давайте поговорим немного о вас. Как вы себя чувствуете?

— Я старею, как все. Несмотря на очки, плохо вижу — слабеет зрение. Все больше и больше глохну… Согласитесь, любопытно было бы, если бы я вдруг ослеп и оглох после того, как худо-бедно научил многих своих несчастных воспитанников слышать при отсутствии слуха и видеть при отсутствии зрения? Если бы это случилось, я благодарил бы Бога за то, что он дал мне раз и навсегда по-настоящему понять то состояние, в котором находятся мои дорогие ученики.

— Вы все тот же, мсье Роделек.

— И вы тоже, дорогой мэтр.

— Может быть, отличительная черта старых холостяков в том и состоит, что все они немного похожи друг на друга?

— Несмотря на громадное удовольствие от беседы с вами, я вынужден вас покинуть, — сказал Ивон Роделек, вставая. — У меня еще один визит.

— Держу пари, что речь идет о каком-нибудь несчастном, которого вы хотите увезти в Санак.

— Вы замечательный психолог, дорогой мэтр. Да, действительно, речь идет о несчастном ребенке, тоже слепоглухонемом от рождения. Еще не знаю, смогу ли я его взять в Санак, хотя очень хочу воспитать еще одного, двадцатого своего ученика, перед тем как отойти в иной мир.

Оставшись один, Виктор Дельо облачился в выцветший халат, надел домашние туфли и погрузился в кресло. Хотя глаза его были закрыты, он не дремал. Он вспоминал весь процесс по делу Вотье, его многочисленных участников-свидетелей, среди которых были и малоприятные, и неловкие в своем чрезмерном стремлении помочь подсудимому; изворотливого и агрессивного генерального адвоката, спокойного и понимающего председателя, наконец, самого подсудимого, замкнувшегося в молчании. Потом он подумал о завтрашнем отъезде Жака, Соланж и Ивона Роделека с новым воспитанником. Адвокат хорошо понимал сердце старого человека и знал, что он не устоит перед желанием внести свет в сознание и пробудить душу еще одного существа. Четыре человека сойдут завтра с поезда в Санаке; на площади перед скромным вокзальным зданием их будет ждать улыбающийся и говорливый брат Доминик, который отведет их к крытой старым брезентом повозке и по пути расскажет последние новости. Эта повозка служила для выездов в город, на ней же доставляли и продовольствие для института. Запряженная в нее пегая лошадь по возрасту могла почти сравниться с Валентином, совмещавшим обязанности кучера и садовника. Виктор Дельо, побывавший в институте, знал, что у каждого там было несколько обязанностей, скучать времени ни у кого не оставалось.

По-прежнему погруженный в мечтания, он представил себе, как тронулась повозка. На облучке рядом с Валентином — брат Доминик, весело здоровающийся со всеми своими многочисленными знакомыми. И никто из посторонних не знает, что внутри древней повозки сидит — ни жив ни мертв — еще один обделенный судьбой, которому предстоит соединиться с братьями по несчастью. Он тоже ничего обо всем этом не знает — двадцатый по счету ученик Ивона Роделека, пристроившийся рядом с девятнадцатым — Жаком Вотье, который давно уже не зверь, а такой же человек, как все, способный снова стать счастливым.

Путь предстоит долгий: адвокат знает это, потому что в этой же повозке его отвозили на вокзал к парижскому поезду, когда он в первый раз побывал в Санаке. Того посещения он никогда не забудет.

Этот путь может показаться нескончаемым нормальному человеку. Но ни Вотье с его обманчивой внешностью, ни хрупкая Соланж, ни добрый Роделек, ни аморфное существо — новый воспитанник, ни болтливый Доминик, ни смиренный Валентин обычными людьми не были. Эти шестеро были особыми людьми в век высоких скоростей, прогресса, эгоизма, подлости.

Виктор Дельо очень отчетливо представил себе, как остановилась повозка перед большими воротами с вывеской: «Региональный институт глухонемых и слепых». Кирпичные, полинявшие от времени стены по обеим сторонам ворот кажутся громадными, похожими на тюремные. Ворота открываются, и повозка тяжело въезжает во двор. Пока их тяжелые створки закрываются, Виктору Дельо кажется, что он слышит, как во внутреннем дворе постукивают деревянные башмаки, как поскрипывает под колесами повозки гравий. Затем все стихает: ни один звук не долетает больше из-за высоких стен…

Вновь прибывший несчастный малыш находится, должно быть, в оцепенении — в ожидании, пока добрый гений не зажжет свет во мраке его сознания. Молодые руки нежной Соланж соединятся со старческими натруженными руками Ивона Роделека, чтобы сотворить новое чудо. И может быть, даже молодой женщине, еще не склонявшейся над чадом, вышедшим из собственного ее чрева, материнский инстинкт подскажет, как придумать еще одну тряпичную куклу вроде Фланелли, которая поможет несчастному малышу установить первый контакт с жизнью.