Самый закрытый студенческий клуб самого престижного университета. Его члены на протяжении десятилетий становились президентами, министрами, председателями Верховного суда.
Попасть туда — значит войти в число сильных мира сего.
О чем еще мечтать Джереми Дэвису, парню из провинциального городка?
Но чем больше он узнает о клубе, тем четче понимает; что-то тут не так.
За фасадом вроде бы безобидного студенческого общества творится что-то странное: проводятся таинственные ритуалы, пишутся некрологи на живых и здоровых людей, которые впоследствии умирают… по вполне естественным на первый взгляд причинам.
Что же это за клуб?
Преступная группировка? Секта сатанистов?
Или что-то еще более опасное?
Джереми решает выяснить правду — какую бы цену ни пришлось за это заплатить.
Джуд
Добро сгубить нас может, грех — спасти.
Помню мамину реакцию, когда меня приняли на юридический факультет в один из лучших университетов мира. Она выронила стопку почты, вымолвила: «Мальчик мой» — и залилась слезами. Папину реакцию понять было сложнее. Он сказал только: «О-о». Не безразличное, не выражающее интереса «О», и не удивленное «Оу!». Папино «О» получилось тихим, немного озадаченным и даже с ноткой печали — такое мгновенное осознание, что мои возможности радикально расширились, далеко превзойдя его собственные.
Мы жили в техасском городке Ламар. Отец у меня школьный учитель, обожаемый учениками и уважаемый жителями, однако хроническая усталость подточила его силы, и к тому времени, когда я перешел в старшие классы, он уже проникся глубоким убеждением в том, что бесполезен для Вселенной. Это ужасало меня. Смерти я не боялся. Рисковать — тоже. Но острая неудовлетворенность отца пробуждала во мне страх своей немотивированностью: наша любящая семья жила хорошо, у отца была важная и нужная работа.
Лучший юридический университет в мире — это слабо сказано. Внешне он напоминает черный ящик с несуразно маленькой табличкой. Каменный черный ящик, откуда выходят президенты, дипломаты, генеральные директора, сенаторы — словом, сильные мира сего. Классы очень маленькие; конкурс больше, чем на любой другой факультет в мире. Нет ни туров, ни собеседований, ни брошюр. Неясно даже, преподают ли здесь юриспруденцию. Согласно расхожей шутке, здешние выпускники ничего не знают, однако каким-то образом попадают в правящую элиту.
Я из маленького городка в Техасе. Не знаком ни с одной знаменитостью. Закончил безвестный колледж и жил в цокольном этаже родительского дома. Но я вкалывал как одержимый, окончил колледж первым учеником, получил высший балл за LSAT[2] и опубликовал статью в юридическом журнале, когда мне еще и двадцати не было. Радовался я, что меня приняли? Еще как. Удивлялся? Ну, в общем-то да. Заслужил ли я это? Ручаюсь головой.
Юридический факультет лучшего университета в мире.
Это казалось мне неимоверной удачей.
Впервые я увидел свой будущий дом, где мне предстояло прожить три года, свежим утром, когда густой туман молоком наполнял ложбины между холмами, лоскутно покрытыми каменными башнями, пожелтевшими рощицами, погостами и спортплощадками. Казалось, с этих холмов можно спуститься в свою мечту. Я упивался неповторимым ощущением Новой Англии, но тут взошло солнце, туман растаял, и начался обычный погожий сентябрьский день.
Идя на первую лекцию, я остановился поглазеть на группу туристов у статуи. Среди них были японцы, одна пара говорила по-итальянски, но в основном это американские семьи выбирали вуз. Старшеклассники были младше меня всего на несколько лет, но казались мне наивными и неискушенными.
— Как написано на мемориальной доске, это статуя основателя нашего университета, — говорил экскурсовод, румяный говорливый студент с манерами ведущего игрового шоу. — У нас бытует шутка, что эта статуя трижды лжет. Во-первых, наш основатель, к сожалению, не был таким красивым. Позировать он нанимал молодого студента философии. — Туристы переглянулись. На лицах появились улыбки и усмешки. — Вторая ложь — это дата. Здесь значится «1647 год», но университет был основан в 1641-м. Никто не знает, почему выгравирована неверная дата…
Я посмотрел на часы. Урок начнется через пять минут. Пришлось бежать, недослушав про третью ложь.
Первую лекцию по судебному праву читал самый, пожалуй, знаменитый профессор университета — Эрнесто Бернини. Бывший генеральный прокурор Соединенных Штатов, профессор Бернини был еще и автором книги по философии юриспруденции.
Аудитория показалась мне произведением искусства. Стены, до половины обшитые темными панелями вишневого дерева, а вверху выкрашенные в кремовый цвет, украшали портреты бывших деканов. Витражные окна по очереди загорались сочными красками, когда за ними проходило солнце. Ряды стульев спускались полукружиями к одинокой кафедре в центре. Я занял место наверху, у двери.
Присев, начал разглядывать студентов. В аудитории стоял электрический гул сотен быстрых разговоров, которые я не мог разобрать. Среди сокурсников я видел выпускников частных школ Новой Англии, с взъерошенными вихрами, в блейзерах, белоснежных рубашках и хороших брюках; были здесь и хипстеры с торчащими волосами и айподами из Нью-Йорка или округа Колумбии; другие, в брюках хаки или спортивных штанах, консервативных клетчатых рубахах и бейсболках, попали сюда из школ Большой десятки Мидвеста. Обращало на себя внимание обилие красивых лиц, непринужденность и легкость общения друг с другом. Я подумал, что, в сущности, ничего не знаю об этих людях; нью-йоркский хипстер, возможно, из Канзаса, очкастый ученичок дорогого интерната мог оказаться парнем из обычной бесплатной школы в Оклахоме. Здесь наша жизнь начиналась заново. В этом университете мы становились тем, кем решали быть.
Рядом со мной сел молодой темнокожий парень в пиджаке и галстуке.
— Найджел, — сказал он, протягивая руку. Я удивился, услышав британский акцент. Вид и манеры у него были безупречны, но на губах мелькала асимметричная лукавая улыбка.
— Джереми, — ответил я. Найджел широко улыбнулся и открыл свой ноутбук.
Я не видел, как профессор Бернини поднялся на подиум, лишь услышал тихое покашливание, и в аудитории наступила тишина.
Цепким взглядом живых глаз он прошелся по собравшимся.
— Каждый год, — сказал он мягким певучим голосом, — я прихожу сюда поздороваться с новыми студентами. — Этот маленький человечек излучал силу — она была во взгляде, в небрежном положении рук, лежавших на кафедре. — Каждый год я становлюсь старше, а вы остаетесь молодыми, энергичными и любопытными. — В его глазах плясали лукавые искорки, напомнившие мне эльфа из «Сна в летнюю ночь». — Изучение юриспруденции — занятие длиною в жизнь. Это не физика и не математика, где вы все знаете уже к тридцати годам. Юриспруденция — это ум, но это еще и мудрость, и опыт, поэтому юриспруденция — это время. — Он сделал паузу и положил сморщенную, в коричневых пятнах руку на лоб. — Прекрасная новость для стариков. — Все рассмеялись, когда профессор покачал головой.
Я смотрел, какой он сухонький, как согнута его спина и пергаментна кожа. Но глаза у Бернини были живые и блестящие. Он сверился с планом аудитории, где было указано, кто где сидит, постучал по нему пальцем, подошел к первому ряду и посмотрел сверху вниз на студента-блондина.
— Предположим, мистер Андерсон, сегодня вечером вас подпоили и похитили из вашей комнаты. Очнувшись, вы увидели себя в угольной вагонетке, которая мчится по штольне на огромной скорости. Впереди на путях пятеро детей, заигравшихся на рельсах. Вы кричите, но они не слышат вас из-за грохота вагонетки. Они слишком близко, чтобы вагонетка успела остановиться сама собой. — Бернини покачал головой, сокрушаясь серьезности ситуации. — Дети неминуемо погибнут.
Блондин встретился с ним глазами.
— Джон Андерсон, — прошептал Найджел мне на ухо, — стипендиат Родса, бывший президент Гарвардского дискуссионного клуба.
Бернини продолжал:
— Теперь предположим, что рядом есть рычаг и, потянув за него, вы измените направление движения вагонетки, переведя ее на другие рельсы. На тех путях играет только один ребенок. — В глазах профессора мелькнул огонек. — Как вы поступите?
Джон Андерсон выдержал его взгляд.
— Я потяну за рычаг, — уверенно сказал он.
— Почему?
— Потому что пять смертей хуже, чем одна.
— Понятно. Но мне интересно, насколько сильна ваша логика, мистер Андерсон. Предположим, вы врач в больнице и вам открылась возможность убить одного пациента, чтобы отдать его органы еще пятерым. Сделаете вы это?
— Конечно, нет.
Профессор вежливо улыбнулся:
— Условия компромисса не изменились — одна жизнь за пять спасенных, верно? Однако вы дали противоположный ответ?
— Но в больнице долг врача защищать людей…
— А ребенок на путях не заслуживает защиты?
Андерсон уставился на профессора. Он открывал и закрывал рот, пытаясь сформулировать ответ. Наконец он тихо что-то сказал, но его никто не расслышал.
Профессор сделал несколько шагов и остановился на два кресла правее.
— Мисс Гудвин, помогите мистеру Андерсону. Вы потянули бы за рычаг?
— Дафна Гудвин, — едва слышно прошептал Найджел. — Бывший главный редактор йельской «Дейли ньюс». Трижды награжденная победительница: стипендии Родса, Маршалла и Трумэна.
И, что позабыл добавить Найджел, одна из самых красивых женщин, каких я видел в жизни. Из-за таких в романах теряют головы, лишаются покоя и идут на все. Черные как ночь волосы, стянутые в хвост, губы накрашены алой помадой, слегка загорелая кожа. Сверканье ярко-голубых глаз я заметил с дальнего конца аудитории. На лице Дафны застыло привычное скептическое выражение — брови приподняты, губы сложены не то насмешливо, не то недовольно. Это выглядело агрессивно и эротично.
— Я бы ничего не сделала, — заявила она, сложив перед собой тонкие руки.
— Ничего, мисс Гудвин?
— Потянув за рычаг, я стану причиной смерти ребенка.
— А если не потянете, умрут пятеро детей.
— Но не я буду этому причиной. Не я создала ситуацию. Я не потяну за рычаг, чтобы своим действием убить ребенка.
— Понятно. Вы уверены в ответе?
Она помолчала, стараясь угадать ловушку, и ответила:
— Да.
— Значит, по вашей логике, мисс Гудвин, если на пути вагонетки окажутся пятеро детей, а соседняя колея будет совершенно пуста, вас все равно нельзя винить в бездействии, потому что не вы изначально создали ситуацию, приведшую к гибели детей?
Она застыла.
— Я этого не говорила… Я не это имела в виду.
— Мистер Дэвис, вы можете нам помочь?
Я утопал в ярко-голубых очах Дафны Гудвин, когда до меня дошло, что профессор Бернини назвал мою фамилию. Две сотни лиц, проследив направление его взгляда, повернулись ко мне. В аудитории воцарилась тишина. У меня, по ощущениям, остановилось сердце. Так иголка соскакивает со звуковой дорожки пластинки. Четыреста самых блестящих в мире глаз в эту секунду прожигали во мне дыры.
— Да? — слабым голосом отозвался я.
— Что бы сделали вы?
Волна паники добежала до каждого нервного окончания в моем теле. Будущее сидело вокруг и смотрело на меня.
Я ответил, тщательно подбирая слова:
— Не знаю, что сделал бы, сэр. Ситуация складывается чудовищная: либо я стану причиной гибели ребенка, совершив действие, либо обреку пятерых детей на смерть своим бездействием. Что бы я ни выбрал, я что-то теряю. Если мне доведется решать, я сделаю выбор. Но поскольку сейчас мы разбираем отвлеченную задачу, я почтительно отказываюсь отвечать.
Глаза эльфа с блуждающими огоньками пронзительно смотрели на меня. Я уже не сомневался, что меня с позором отправят обратно в Техас, сделав на лбу татуировку «идиот».
Наконец Бернини заговорил:
— Что ж, это справедливо, мистер Дэвис. Здесь это всего лишь отвлеченная задача. Но однажды вы можете оказаться перед выбором — посылать ли солдат на войну, подписывать ли закон, который поможет одним и повредит другим, и я хочу быть уверен, мистер Дэвис, что вы окажетесь готовы к этому.
— Невероятно, — говорил Найджел, когда мы собирали учебники. — Он назвал твою фамилию! Ты, стало быть, хватаешь звезды с неба? Но кто ты? Не обижайся, но я знаю всех, а о Джереми Дэвисе не слышал.
— Я никто. Правда. Ни стипендии Родса, ни поста главного редактора. Ничего. Да и вопрос я запорол. Подумать только, отказаться отвечать! Что на меня нашло?
— Эй, а я считаю, это было круто — ты бросил вызов системе. Фокус в том, что Бернини знает твое имя. В первый день! Этот старикан делает президентов. Вон, все только о тебе и говорят. Она не взглянет абы куда.
Найджел кивнул куда-то вдаль. Я посмотрел через аудиторию и успел перехватить взгляд голубых глаз Дафны Гудвин. Она отбросила волосы и отвернулась.
— Ты напоминаешь мне молодого Клинтона, — сказал Найджел, вставая и взъерошив мне волосы на прощание. — Отныне я не отпущу твои фалды. Молю о покровительстве, черт побери!
Весь день я бегал по делам. Книжный магазин в университетском городке оказался двухэтажным зданием, примостившимся между ностальгическим ателье и закусочной с гамбургерами «Изис». Нужно было купить книги по остальным предметам первого семестра: договорное право (преподаватель — профессор Грубер, кругленький человечек с коротенькими ручками, в очках с толстыми квадратными стеклами, за которыми его глаза прятались где-то далеко-далеко), имущественное право (профессор Рамирес, суровая дама с длинным тонким носом и водянистыми глазами), конституционное право (профессор Мюлинг с акцентом непонятного происхождения) и, конечно, деликты.[3] У меня почти неделя ушла на попытки понять, что вообще такое деликт. Говоря простым языком, если я врежу вам в нос или если вы поскользнетесь на льду, проходя по моему двору, — это деликт.
Я увидел учебник «Судебные навыки» и прихватил и его, решив посмотреть, нельзя ли применить что-нибудь оттуда на имитированном процессе над Томасом Беннеттом: это было одной из старейших традиций юридического факультета. Победившему гарантировали работу в верховном суде, если он не найдет иного способа сделать карьеру.
Я нес тяжелую стопку книг, чувствуя, что держу в руках кодекс человеческого поведения: здесь было все о том, что мы обещаем друг другу и как вредим друг другу, что можно взять и что нельзя отобрать.
Я купил три коробки корректировочных маркеров и упаковку ярких стикеров-закладок.
Вечером, в общей гостиной, я проверил свою почту. В ящике была только одна записка от руки.
«Зайди в мой кабинет», — говорилось там.
И подпись: «Э. Б.».
Кабинет Эрнесто Бернини сплошь заполнили книги — они стояли на полках, лежали на столе и на полу. Сто лет нужно, чтобы все перечитать, подумал я. Он обходился без компьютера, но стопки бумаги были разложены повсюду. Верхний свет был выключен. Настольная лампа маленьким оранжевым кругом освещала стол. За окном светила луна, заливая остальную часть комнаты голубовато-белым сиянием.
— Садитесь, мистер Дэвис, — благожелательно сказал профессор, делая шаг ко мне и указывая на кресло. Сам он присел на край стола и хищно уставился на меня. — Какой у тебя рост? — спросил профессор.
— Шесть и один,[4] сэр.
Он кивнул.
— Знаешь, когда мы в последний раз выбирали президента ниже среднего роста? — Он не дал мне ответить. — Уильям Мак-Кинли, сто шесть лет назад. Забавно, что в мире информации рост по-прежнему имеет значение.
Бернини покачал головой.
— Я этого не знал, сэр, — сказал я и тут же проклял себя за глупое высказывание.
— Ничего, — усмехнулся он. — Главное — потенциал.
Я не был уверен, что это комплимент, но все же поблагодарил.
Бернини придвинулся ближе.
— Правильные черты, хорошая костная структура, — заметил он, вглядываясь в мое лицо. Мне захотелось отодвинуться вместе со стулом на пару дюймов, но так, чтобы это не показалось грубым. Ничего сексуального в его разглядывании не было; скорее я чувствовал себя призовым телком, которого оценивает хозяин ранчо. — Подбородок волевой, скулы можно бы почетче, но нельзя же иметь все, верно?
Я почему-то подумал о моем старом приятеле, сыне учителя музыки. Он утверждал, что его отец с ходу определял, на каком инструменте надо учить студента, едва взглянув на строение его лица.
Бернини удовлетворенно улыбнулся и сел прямее.
— Читал твою статью в «Юридическом обзоре Коулмана», — сказал он. — Очень впечатляет — публиковаться в юридическом журнале, будучи еще студентом колледжа.
— Вы прочли ее, сэр?
— Чему ты удивляешься?
— Нет, я… Просто язык журнала довольно тяжеловесный. Не уверен, что его читают даже те, кто печатает.
Профессор Бернини засмеялся и зааплодировал моему остроумию.
— Тем не менее статья произвела на меня впечатление. Интересные идеи. Я думаю процитировать тебя в моей новой статье. Это немного поднимет твои акции, а?
Он соскочил со столешницы и открыл окно, впустив в кабинет холодный воздух. Дыхание выходило облачками белого тумана. Вскоре Бернини захлопнул окно, преодолев сопротивление ветра.
— Когда же так похолодало? — Он энергично потер ладони. — Ты, наверное, гадаешь, зачем я вызвал тебя. Полагаю, у тебя есть потенциал, Джереми. Мне понравился твой ответ на лекции — честный и продуманный. Я хочу, чтобы ты стал моим референтом на этот семестр, если не возражаешь.
— Да, сэр. Конечно.
— Хорошо. Договорились. На завтра мне нужно резюме по каждому случаю, на который ссылались в деле Маршалла против города Аллегейни. Пока это все, мистер Дэвис.
И он занялся своими бумагами, словно я уже ушел. Поблагодарив профессора, я попятился к двери. Референт?! Елки-палки! Вот оно, желанное преображение. Я всегда считал юриспруденцию средством помощи людям — так занимался этим мой дед, но сейчас все оборачивалось совершенно неожиданной стороной. Мне открывалась дверь к власти, влиянию (положительного свойства), даже величию. Мой дед помогал дюжине клиентов в год. Приняв закон, я помогу миллионам людей. Переговорами я добьюсь мира между двумя странами и прекращу войну. Таковы масштабы игры, в которой меня приглашают принять участие. Голова закружилась от нескромных мечтаний: возможность объехать мир, посещать столицы иностранных государств с важными миссиями, да еще в сопровождении красивых женщин вроде Дафны Гудвин, с которыми неделю назад я вращался в разных мирах. И вдруг это стало возможным. Более чем возможным. Я представил себя в смокинге, в экзотических местах, с прильнувшей ко мне Дафной — испанские замки, итальянские виллы, греческие острова…
Мне пришлось придержать расходившуюся фантазию. Референт — должность исследовательская. Меня ждет долгая ночь в библиотеке. Я даже не очень представлял, как взяться за задание профессора. Оставалось надеяться, что библиотекари помогут.
Я прошел полкоридора, ведущего к лифтам, когда за моей спиной Бернини пробормотал себе под нос что-то странное.
— Может, V&D?
V&D? О чем это он?
— Посмотрим, — сказал второй голос.
Я оглянулся, но увидел только закрывающуюся дверь.
— В своем кабинете?! — Найджел откинулся на стуле в общей студенческой гостиной, деловито потирая яблоко о лацкан костюма-тройки. — Приятель, да ты родился под счастливой звездой!
— Найджел, тебе кто-нибудь говорил, что лексикон у тебя как в фильмах сороковых годов?
— Джереми, я человек эпохи Возрождения в век специализации.
— Я даже не знаю, что это значит.
Найджел засмеялся и похлопал меня по спине. Его добродушие было заразительным — незнакомые парни посматривали на нас с диванов вокруг и улыбались. Большинство студентов занимались, кое-кто кружил у окна, следя за шахматной партией.
— Райан Грун. — Найджел кивнул на одного из игроков. — Национальный чемпион по спортивным шахматам в своей возрастной группе. Может играть, не глядя на доску.
— Найджел, а ты сам откуда?
— Родился в Англии. Отец — дипломат, мать — американская актриса, Пенни Джеймс, слышал? Нет? Она была очень известна в семидесятые. В общем, я вырос в Лондоне и Коннектикуте, учился в Принстоне, а теперь — здесь.
Я представил Найджела малышом на пляже, радостно плещущимся в воде, а все взгляды устремлены на красавицу американку, лежащую под зонтом. А на заднем плане его отец в белом костюме и канотье говорит по телефону, который держит для него официант на серебряном подносе. В лице Найджела соединились четкие волевые черты дипломата и грациозная миловидность кинозвезды. Теперь стало понятно отчего.
— Знаешь, — сказал Найджел, — я хочу тебе кое-что показать.
Он вынул из портфеля книгу.
— С твоего разрешения, — продолжил Найджел, — я хочу куда-нибудь пригласить Дафну, пока ты не запустил в нее свои когти. Конечно, она мне откажет, но я не из тех, кто в восемьдесят лет перебирает упущенные возможности и гадает: а что, если бы я тогда?.. Что скажешь?
Признаюсь, намерение Найджела пригласить Дафну вызвало у меня ревнивую досаду — ведь на лекции она смотрела на меня! С другой стороны, Найджел и Дафна вместе — это реально. А вот Дафна и я…
— Да отчего бы и нет? — ответил я.
— Отлично! Молодец! Вот что я подарю ей как символ моих намерений.
Он показал книгу, на вид старинную, в кожаном переплете с золотым обрезом. Это было собрание эссе.
— Найджел, неужели ты хочешь подарить Дафне именно это? — удивился я.
— А что такого? — Он слегка обиделся.
— Ничего, ничего, очень мило. Она наверняка обожает политическую теорию. Но не выбрать ли что-то более романтичное, цветы, например?
Найджел ухмыльнулся и покачал пальцем у моего носа.
— Еще и Казанова! Так я и сделаю. Непременно цветы. Блестящая мысль.
Я покачал головой и сменил тему:
— Найджел, можно задать тебе вопрос?
— Любой.
— Ты слышал когда-нибудь о V&D?
Найджел поднял глаза от яблока, которое полировал о пиджак, и через секунду ответил:
— Нет. — И улыбнулся легко и непринужденно. — В выходные я приглашаю на обед друзей. Хочешь прийти?
— Найджел, ты слышал мой вопрос? V&D. Ты должен это знать. С твоей-то эрудицией ты, по-моему, знаешь все…
— Нет, никогда не слышал. — Найджел поднялся и откусил от своего яблока. — Пойду, пожалуй, посмотрю, как Грун сотрет в порошок этого молодого человека, а потом прогуляюсь. Подумай об обеде. Обещаю хорошее вино.
Когда-нибудь любопытство убьет меня. Если мне в голову западет мысль, я не умею от нее избавиться. Что такое эти V&D? Почему Найджел повел себя так странно, едва я упомянул о них? Он же такой всезнайка. V&D — единственное, чем он не горел желанием хвастаться.
Я поискал в Интернете, но ничего полезного не нашел, в основном попадались сайты о венерических болезнях. Крупнейшая в мире библиотека была в пятистах ярдах от моей комнаты, но и там мне ничем не помогли.
Вечером я встретился со своим старым другом Майлсом Монро. Он сидел за столиком на двоих в темном углу «Богатого бездельника», паба рядом с моим общежитием. Майлс отличался волчьим аппетитом. Я нашел его с пинтой «Гиннесса», несколькими пустыми кружками, корзиной луковых колец, глубокой тарелкой жареной картошки, сигарой, дымившейся на пепельнице, и носом, глубоко утонувшим в толстом томе эссе Дюркгейма. У стола стояла его кожаная сумка, раздувшаяся от книг. Майлс — гигант шести футов семи дюймов, и у него комплекция человека, с утра до вечера поглощающего философию и луковые кольца. С такими привычками он рискует не дожить до сорока, но Майлс ни в чем себе не отказывает.
— Как продвигаются поиски святого доктората философии?
Майлс оторвался от книжки и увидел меня. В середине его нечесаной философской бороды прорезалась улыбка.
— Хорошо, — отозвался он. — Еще каких-нибудь двенадцать лет, и дело в шляпе.
Он поднялся, сдавил меня в медвежьих объятьях и похлопал по спине. От его твидового пиджака шел легкий запашок марихуаны.
— Рад тебя видеть, Джереми.
В старших классах Майлс Монро всегда опекал меня. Тремя годами старше, он был капитаном нашей дискуссионной команды, когда я еще ходил в новичках. Он носил прозвище Чудовище и участвовал в дебатах как сила природы — давил своим гаргантюанским весом, тыкал в воздух толстым пальцем и наполнял комнату густым, зычным голосом. Все знали, что Майлс пойдет в колледж, но когда он попал в здешний колледж, новость мгновенно облетела весь городок. Событие беспрецедентное — Майлс стал первым ламарцем, поступившим в этот университет. Никто не удивлялся, что именно Майлс. Городские мамаши, встречаясь в продуктовых магазинах и совместных автомобильных поездках, передавали друг другу, что Майлс учится блестяще и его уже ожидает теплое местечко в первоклассной нью-йоркской фирме. Но тут что-то случилось. Майлс неожиданно отказался от престижной работы, отпустил бороду и перевелся на философский, в программу доктората. Потенциальный заработок Майлса съежился с трех миллионов в год до тридцати тысяч, после чего ламарцы потеряли к нему интерес. Для всех Майлс стал очередным способным подростком, который рано взлетел и быстро сгорел. Майлс всегда питал слабость к слухам и тайнам, и я решил, что лучшей второй головы мне не сыскать.
— Майлс, ты по дому скучаешь?
— Ничуть, — сказал он. — А что, ты уже заскучал?
— Пока не знаю.
— Ты же только что сюда попал! Я пробыл здесь уже сколько, семь лет. У тебя просто культурный шок. Ничего, привыкнешь.
Он отпил «Гиннесса» и вытер бороду салфеткой.
— Как лето провел? — спросил я.
— Прекрасно, консультантом в философском летнем лагере.
— Философский лагерь? Это куда ботаники попадают после смерти?
— Вижу, ты не потерял своего посредственного юмора.
— Ну, ты доволен?
— Да, хотя мне и не дали вести Ницше. Сказали: читать старшеклассникам Ницше — все равно что вручить им бутылку «Джек Дэниелс» и ключи от «порше».
Майлс сейчас глубоко погрузился в свою диссертацию о Ницше, которого нежно называл «скверным мальчишкой философии». «Ницше не верил и половине того, что писал, — сказал мне однажды Майлс. — Он просто любил подливать масло в огонь. К тому же он был сумасшедшим — сифилис разъедал его мозг. Одна из глав автобиографии Ницше называется „Почему я такой великий“».
— Майлс, можно вопрос?
— Конечно.
— Что такое V&D?
Он потер бороду салфеткой и захохотал, хотя рот его был наполнен жареной картошкой.
— Вот за что я тебя люблю, Джереми! Недели не пробыл, а уже спрашиваешь об интересных вещах.
— Похоже, это деликатная тема.
— Дай отгадаю. Ты спрашивал об этом ребят с юридического, и все вели себя странно, словно проглатывая язык?
— Один. Я одного спросил. Да. А откуда ты знаешь?
— Да это здесь обычное дело. Наверное, он считает себя соискателем и не хочет давать тебе преимущество.
— Соискателем чего?
— V&D — это клуб. Вот и все. Кое-кому нравится называть его тайным обществом, но это всего лишь клуб богатеньких юнцов. Что означают инициалы, не помню. Некоторые говорят — «Победа и судьба», но это, по-моему, нескладно. Как бывший студент-классик, я лелею собственную теорию, что это
— Значит, просто клуб? А почему тогда такая странная реакция у людей?
— Ну, если верить слухам и преувеличениям, каждый год они выбирают кандидатами несколько студентов юридического факультета. Это называют «разработкой ценных руд». В конце концов в V&D принимают троих студентов. Подумай об этом. Трое, и только трое, из университета с самым отборным составом в галактике. Поступить сюда еще не значит попасть в клуб. Те, кто действительно хочет в V&D, считают, что об этом надо помалкивать. Если тебе выпал шанс, ты постараешься не упустить его, потому что с клубом у тебя начнется не жизнь, а сказка.
— В каком смысле сказка?
Майлс откинулся на спинку стула, дразня меня актерской паузой, и улыбнулся:
— Почему это так заботит тебя?
Я не забыл о том, что он рассказал мне, — о золоте-молчании и людях, упускающих свои шансы. Но я доверял Майлсу.
— Ты умеешь хранить секреты?
— Конечно, нет.
— Я серьезно!
— Ладно, умею.
— Мое имя было упомянуто в связи с V&D. Одним профессором.
— Упомянуто… Кем из профессоров? С кем он говорил?
— Бернини. С кем говорил, не знаю. Странно все это. Я вообще был уверен, что он в кабинете один.
— Жуть.
— Ты смеешься надо мной?
— Нет-нет, — заверил Майлс, хлопнув меня по плечу и рассмеявшись, как в бочку. — Хорошо, если они тебя заприметили. Знаешь, что говорят?
— Ну?
— Если к тридцати годам ты не сделаешь свой первый миллион, они тебе дадут его.
Я чуть не поперхнулся пивом. Миллион долларов к тридцати годам? Отец за всю жизнь столько не заработал, а тут — в самом начале карьеры! Последние дни я жил в сладком чаду, грезил наяву о власти и славе, но о богатстве всерьез не думал. Неловко признаться, но на мгновенье глазами души я увидел себя об руку с Дафной. Каким-то образом в этой фантазии я успел понять, что мы очень богаты.
— Правда? — выдавил я, стараясь, чтобы слова мои прозвучали небрежно, и позорно провалив задачу.
— Так говорят. — Майлс откинулся на спинку дивана и с треском закрыл книжку. — Кто его знает, слухи есть слухи. — Он почесал свою дикую, клочковатую бороду. — Можно дать тебе совет?
— Да.
— Если ты действительно хочешь в клуб, расслабься. Кто бы ни были эти люди, ты ни черта не можешь этому поспособствовать. Ты к ним не ходи. — Запихнув в рот горсть картофельной соломки, он невнятно закончил: — Они сами придут к тебе.
Вернувшись вечером слегка навеселе, пропахший сигаретным дымом, который висел в баре, я отпер дверь и включил маленькую настольную лампу. Слабый свет позволял хоть что-то разглядеть в комнате. Я уже хотел взять зубную щетку, когда увидел
Посередине кровати лежал обычный белый конверт. Я взял его и повертел в руках. Снаружи не было никаких пометок. Ни адреса, ни «от кого», ни «кому» или «куда». Я попытался открыть его быстро, но руки дрожали. Внутри оказалась карточка с тремя строчками:
Просим вас быть на коктейле на Морланд-стрит, 2312 к семи часам, через неделю, считая с завтрашнего вечера.
Я перевернул карточку, но на обороте ничего не обнаружил.
Я погладил записку. Бумага была гладкой и плотной.
Наконец, догадавшись поднести карточку к лампе и посмотрев на свет, я разглядел водяные знаки — слабо подсвеченные буквы «V&D».
Мне бы радоваться, но что-то беспокоило меня, не давая уснуть в ту ночь. Я вспоминал подслушанный накануне разговор Бернини с невидимым гостем.
«Может, V&D»? — «Посмотрим».
«Посмотрим».
Я считал Бернини величайшим человеком в мире. Знал, что он делает президентов и прочих сильных мира сего. Неужели он перед кем-то отчитывается? И даже не перед одним человеком? Кто, черт побери, сказал «посмотрим» самому Эрнесто Бернини? Несколько часов назад я был на седьмом небе, купаясь в мечтах об известности и обеспеченном будущем. Теперь меня окружали сплошные вопросительные знаки. Что такое V&D? Через какие обручи мне предложат прыгать? Стану ли я это делать?
«Посмотрим», — вспоминал я снова и снова, пока наконец не заснул.
— Тащи свою задницу, — прозвучало по телефону.
Час спустя я уже ехал поездом в Нью-Йорк, глядя, как за окном проносятся поля. Не успев и глазом моргнуть, вознесся на лифте на тридцать седьмой этаж небоскреба неподалеку от Центрального парка. Я еще никогда не видел Центрального парка. Выйдя из такси, я пятнадцать минут бродил под деревьями, чувствуя себя в зачарованном лесу: густая зелень крон, мосты, сложенные из замшелых камней, тонкий ручеек, медленно струившийся по галечному ложу. Я даже столкнулся лицом к лицу с бронзовой статуей лесного духа. Не хватало только братьев Гримм, сидящих высоко на дереве и посматривающих на меня, свесив длинные носы.
Я снова увидел этот лес сверху, поднявшись на лифте.
Брат в безукоризненном шелковом костюме с запонками с инициалами стоял у окна в своем огромном кабинете.
— Гляньте на него, — сказал он с широкой улыбкой. Брат подал мне руку, и когда я пожал ее, притянул к себе и обнял. — Гляньте на него, — повторил он. — Взрослый совсем. Престижный вуз, перспективный будущий юрист.
— Это на тебя гляньте. — Я осмотрел комнату: настоящий угловой офис — две стены представляли собой окна от пола до потолка. — Потрясающе! Майк, о таком я и не думал.
— Ты еще и половины не видел, — усмехнулся он. — Позже я проведу тебя в бар, где встречал Боно, Аль Пачино, Уоррена Баффета — в общем, кто там только не бывает.
— Ты видел Боно?
— Видел? Я говорил с ним. Подошел к нему и спросил: «Вы Боно?» А он отвечает: «Да. А вы кто?» Я говорю: «Я Майк».
— А дальше?
— А дальше все. Между прочим, очень приятный человек.
Он с размаху уселся в пухлое кожаное кресло и положил ноги на стол. Его речь звучала несколько странно. У брата еще остался легкий техасский акцент, но появились и бруклинские интонации.
— Уже устроился? Как тебе там? — спросил он меня.
— Ничего. Красивые места. Живу в общежитии.
— При юридическом есть общежитие?
Я кивнул:
— И очень хорошее, вроде шикарного пансиона. Солидная мебель. Дубовый шкаф, дубовый стол. Вид на кампус. Даже неловко.
— Неплохо.
Я не подозревал, что до сих пор злюсь на Майка, но при виде брата в его дорогом кабинете во мне из ниоткуда поднялась неприязнь.
— Ты обязан был приехать домой, когда у отца случился инфаркт.
— Что?
— Ты слышал.
Папин внутренний надлом через несколько лет завершился обширным инфарктом. Результат постоянного стресса. Оказалось, рядом ходят еще худшие ничтожества, чем думал о себе папа, надрывая струны и жилы своего сердца.
— Джет, это было четыре года назад!
Словно смахнув рукой мое замечание, Майк рассмеялся. Но я никак не мог успокоиться.
— Ты был нужен отцу.
Он вздохнул и покачал головой:
— Джереми, я ежедневно прихожу сюда к пяти утра. Мне не светил супердиплом, как тебе. Никто мне ничего не давал. Я каждый день конкурирую с умнейшими людьми мира. Я должен быть впереди рынка. Я могу сделать шестьдесят миллионов за день и вдруг — пуф! — скатиться до сотни тысяч. Дело не ждет — ни меня, ни отца, никого.
Говоря все это, он смотрел в окно, что позволило мне разглядеть его. Мой брат всегда был красив. Раньше он был тощий и поджарый, а сейчас его лицо округлилось, щеки порозовели. Волосы, приглаженные гелем, он расчесал на идеально ровный пробор. На двери кабинета висело длинное, до щиколоток, кашемировое пальто.
— Джереми, я люблю отца. Он это знает. Мы с тобой выбрали разные дороги, но это же просто работа. Я по-прежнему твой брат. Помнишь, когда ты сломал ногу?
— Да.
— Кто нес тебя до самого дома? Десять кварталов грузчиком работал?
— Ты нес. И прыгать тоже меня подначил ты.
Я едва удержался от смеха, хотя старательно разжигал в себе гнев. Когда я сломал ногу, мне было четыре, а Майку десять. Мы играли в «Лигу справедливости», и Майк заявил, что если я хоть мало-мальски приличный Супермен, то прыгнуть с моста через ручей для меня не проблема. Моя мрачность смягчилась, и атмосфера стала более дружеской. Брат с облегчением вздохнул, и улыбка вновь расцвела у него на губах.
— Брось, — сказал он. — Давай выпьем за встречу.
И мы пошли в бар Боно. Там был швейцар и бархатный барьер, но мы, разумеется, прошли в обход длинной очереди. Брат что-то шепнул швейцару, тот хлопнул его по плечу и засмеялся. Майк всегда умел рассмешить, и его заразительная улыбка располагала к нему. Самой большой знаменитостью в этом модном баре был сегодня бармен Стив. Мы сели за столик на двоих. Майк заказал нам по «ершу».
— Как твоя девушка?
— Какая?
— Эми как-то там.
— Да мы не встречались по-настоящему. Я не ее круга.
— Мама говорила, у вас роман.
— Мама оптимистка. Мы много времени проводили вместе, но знаешь, как это бывает: «Ты красивый, умный, классный, поэтому давай останемся друзьями».
— Опс.
— Да ладно, это еще в школе было.
— А сейчас кто-нибудь есть?
— Я же только что приехал! Хотя тут есть одна девушка, Дафна. Она необыкновенная.
— Ну, так в чем проблема? Больше никаких «не ее круга» быть не может. Ты теперь мистер Лига плюща.[5]
— Я живу в сплошной Лиге плюща, Майк. У нас каждый студент — мистер Лига плюща.
— Если что-нибудь хочешь, протяни руку и хватай. Так делал я, не имея престижных дипломов. Мне никто ничего на блюде не поднес.
— Ты это сто раз повторял.
— Знаешь, как я стал тем, что я есть? — Я знал, но это не мешало Майку раз за разом пересказывать свою историю. Поэтому я промолчал. — Я не пошел в Уортон. Я не пошел в программу MBA. Я пришел прямо к своему первому боссу и сказал: «Я буду работать больше, чем все остальные ваши работники, причем бесплатно». Вторую работу я нашел через агентство по временному трудоустройству — ввод данных и прочая хрень. Двенадцать баксов в час. Я мог это делать не просыпаясь. Кстати, я и делал это в полусне. Работал до десяти вечера, потом шел домой и забивал цифры до двух ночи. Один Бог знает, сколько людей получили из-за меня штаны не тех размеров. Я жил как нищий, питался китайской лапшой по двадцать пять центов упаковка, пока ладони не начали шелушиться от авитаминоза…
— Беда, — покивал я.
— Вот именно! — засмеялся он, хлопая ладонями по столу. — А взгляни на меня сейчас!
— Прекрасно выглядишь, Майк.
— Каков будет твой долг к окончанию университета?
Я сглотнул пересохшим горлом. С размером долга я мог смириться только путем полного отрицания его.
— Сто пятьдесят тысяч.
— Мне эту сумму заплатить все равно что… — Он прищелкнул пальцами. — Но я не заплачу. Это тебя ничему не научит.
— Мне не нужны твои деньги, Майк. Впрочем, можешь заплатить за выпивку.
Он засмеялся и заказал нам еще по одной. Чуть позже в бар вошел Шон Пенн с девушкой.
— Это Шон Пенн, — прошептал мне Майк.
— Знаю.
— Но это Шон Пенн!
— Слышу! Шон Пенн, но не Иисус же Христос!
— Подойти нам к нему?
— И что ты скажешь? «Вы кино любите?»
Майк широко ухмыльнулся:
— Ну так что?
— Я к нему не пойду.
Он пожал плечами:
— А я бы подошел. Встал бы и прямо к нему.
Я уставился на брата, который рассматривал сидящих за столиками, переводя взгляд с одного на другого.
— Майк!
— А?
— Ты добился невероятных успехов. Я очень горжусь тобой.
Казалось, он искренне удивлен. Но тут же на лице появилась прежняя самоуверенная, развязная мина.
— Спасибо, — сказал Майк после секундной паузы, внимательно посмотрел на меня и вновь повернулся к посетителям. — Кубики десять на десять,[6] — самодовольно пробормотал он себе под нос.
На следующий день я решил поймать Найджела на его приглашении. В отличие от большинства студентов, обитавших в общежитии, Найджел занимал целую квартиру в богатой части города. Я постучал в дверь, гадая, кто еще приглашен.
Дверь распахнулась, и на пороге появился Найджел, словно сошедший с обложки «GQ»,[7] в желтовато-коричневой рубашке, казавшейся бронзовой по контрасту с его шоколадной кожей. На мне эта рубашка смотрелась бы как горчица на недожаренном хот-доге. Она идеально облегала его стройный торс, словно Найджел был инопланетянином, умеющим отращивать вторую кожу для вечеринок. К безупречно отутюженным и дорого-небрежным слаксам были подобраны коричневые туфли и такой же кожаный ремень. Найджел держался удивительно свободно и непринужденно. Поглядывая через его плечо на других гостей, я вспомнил старое выражение: «Он рожден для этой роли».
Хозяин приветствовал меня улыбкой на миллион долларов и радушно пригласил в дом.
В гостиной на плюшевых диванах и креслах сидели четверо. Я сразу узнал Джона Андерсона, стипендиата Родса и победителя дебатов в Гарварде. На лекции Бернини я видел его с другого конца аудитории. Вблизи он в точности походил на футбольную звезду выпускного класса с прекрасной спортивной фигурой. Его красота была способна довести до отчаяния. Но школьные футбольные звезды обычно становятся толстыми лысыми продавцами обуви, а мы, ботаники, подрастая, сказочно богатеем. Никто, конечно, не ожидал увидеть в элитном юридическом вузе такого деревенщину, как я, да еще мускулистого и внушительного. Ростом Джон был не меньше шести футов шести дюймов. Его руки, крупные и сильные, небрежно лежали на коленях. Даже сидя он казался выше меня, поэтому я почувствовал себя лопоухим новичком-школьником.
Рядом с Андерсоном сидел жесткого вида мужчина с отвисшими веками. Держа в руке бокал вина, он впился в меня глазами стервятника. Словно прочитав мои мысли, Найджел прошептал, ухмыльнувшись:
— Деннис Boy. Он никогда не спит. Работает над книгой и никому не говорит, о чем она.
— Думаешь, напишет? — Впервые за вечер я улыбнулся.
— Ну, ему двадцать семь, его последний роман получил премию Кушмана, так что думаю — да, что-нибудь напишет.
Моя единственная публикация в безвестном заумном журнале вдруг показалась мне вовсе не такой важной, несмотря на слова Бернини.
Почувствовав на себе чей-то взгляд, я обвел глазами собравшихся. Я еще не видел Дафну Гудвин так близко. Ее глаза сверкали ярче, чем на лекции, — мне сразу вспомнилась аквамариновая прозрачная океанская вода в рекламных туристических брошюрах. Светлая кожа цвета мягкого желтоватого песка, на губах помада сочного сливового тона… Дафна отвела глаза.
— Давай-ка нальем тебе выпить. — Найджел обнял меня за плечи.
Разговор за обедом потряс меня. Никогда не слышал, чтобы люди так перескакивали с одной темы на другую.
— Конечно, проституцию надо легализовать, — горячилась Дафна. Щеки у нее разгорелись, и она жестом показывала сидевшим вокруг ватсонам, что это элементарно.
— Чепуха, — парировал Джон. — В здоровом обществе не допустят эксплуатации людей.
— Так, прекрасно. Представь одинокую миллионершу пятидесяти лет. Ей нравится секс, она хороша в постели и вот решает превратить это в бизнес и извлекать из него прибыль. Ее что, эксплуатируют?
— Нет, конечно. Ты сама сказала, она миллионерша.
— Значит, ты не против проституции, ты против бедности. Аналогичным образом ты можешь возражать против угольных шахт и разных потогонок, в проституции как таковой ты проблемы не видишь.
— Неверно. Я считаю, что и твоей миллионерше нельзя позволять быть проституткой.
— Отчего же?
— Не все измеряется деньгами. Есть бесценные, высокие вещи. Нельзя платить за секс, не унижая любовь.
— Ну а как же врачи исцеляют за деньги? Это благородно. Тебя послушать, они не должны брать гонорар за лечение! А учителя? Священники? По-твоему, зарабатывать на жизнь могут только люди сомнительных занятий?
— Нет, но… — Джон огляделся в поисках помощи, но все смотрели на Дафну, которая подалась вперед для решающего удара. Ее волосы слегка растрепались, а неистовые голубые глаза метали искры.
— Позволь сказать тебе, что, по моему мнению, сейчас происходит. Ты против проституции, потому что в глубине души считаешь женщин слабым полом.
— Что? — возмутился Джон. — Ерунда! Я ничего подобного не говорил.
— Вот как? Сперва ты нападаешь на проституцию, потому что она унижает бедных. Мы разобрали этот аргумент. Ты говорил, что мы дискредитируем любовь. Это мы тоже отмели. А теперь ответь, кому ты больше сочувствуешь — проститутке мужского или женского пола?
Джон, посмотрев на нее, пожал плечами. Дафна повернулась ко мне.
— А ты, Джереми? — Она впилась в меня своими необыкновенными глазами. — Кого тебе больше жалко — мужчин или женщин, занимающихся проституцией?
Я растерялся. Ее взгляд парализовал меня.
— Обоих, — солгал я.
— Неужели?
— Да.
— Тогда непонятно, почему ты покраснел, — отрезала Дафна и отвернулась.
Я понял, что все это время не дышал, и судорожно втянул немного воздуха, стараясь не отключиться и не упасть головой в суп.
Тронув качающиеся створки двери, вошел Найджел с подносом стейков, вымоченных в красном вине и приправленных чесноком. В комнату вполз белесый кухонный чад.
— На этой неловкой ноте… — засмеялся он, ставя поднос. — Давайте поедим.
Через несколько минут Стервятник Деннис придал дискуссии новое направление.
— Определению брака тысячи лет, это краеугольный камень западной цивилизации, и нечего подрывать основы, — говорил он, тыча вилкой в собеседников.
— Отчего же? — возразил Найджел. — Определения меняются. «Гражданин» раньше означало «белый человек, владеющий собственностью». Жизнь внесла свои коррективы, верно?
— Брак подразумевает союз одной женщины и одного мужчины, — отрезал Деннис. — И избавь меня от политкорректного признания моей вины за прошлое.
— А раньше брак подразумевал союз мужчины и женщины одной расы, — подала голос Дафна. — Это определение тоже изменилось.
— Тут вопрос равенства, — сказал Найджел. — Гомосексуальные пары должны иметь те же права, что и традиционные. Точка.
— А дальше что? — вскинулся Деннис. — Полигамия? Инцест? Сожительство с животными? Ты вступаешь на скользкий путь. Где-то надо поставить предел.
— Но, — тихо начал я, даже не сознавая, что вступил в разговор, — по вашей логике, придется запретить и традиционный брак, так как по аналогии с ним могут возникать гомосексуальные союзы.
Деннис замер. Он глядел на меня секунду, моргая, перевел взгляд на Дафну и снова на меня. Бросил вилку.
— Все равно нечего шутить с основами, — буркнул он.
— Браво! — крикнул Найджел и зааплодировал, глядя на меня.
На мгновение Дафна улыбнулась мне.
Через час на столе остались пустые тарелки и винные бутылки. Деннис и Найджел азартно спорили о каком-то фильме, которого я не видел. На другом конце стола негромко разговаривали Джон и Дафна. Сперва они, стипендиаты Родса, вспоминали Оксфорд — любимые бары и профессоров, с которыми поддерживают отношения, но сейчас беседа стала совсем тихой, и я не слышал, о чем идет речь.
Я в приятном опьянении рассматривал мигающие огоньки свечей на столе и раздумывал над наиболее интересным выводом вечера: Джон Андерсон вовсе не так уж умен. Не поймите меня превратно, в любом другом юридическом университете он стал бы звездой своей группы, но сейчас, в часы споров за едой и вином, Джон в основном молчал, а заговаривая, не успевал мыслью за остальными. Я гадал, какой процент успеха Джона — первенство в дебатах и оксфордские приключения — принадлежит его физической форме, легкому характеру и исключительному шарму, а что следует отнести на счет реальных поступков и слов. Может, Джон Андерсон — высшее существо, которое уже готовят к роли красивого бездумного политикана, окруженного командой спичрайтеров, аналитиков, стилистов и специалистов по опросу общественного мнения? Мне вспомнился Ламар и пустоголовые популярные жеребцы, правившие бал в школе. Все как с Джоном Андерсоном: что бы они ни натворили и ни сморозили, априори становилось круто, поскольку это сказали или сделали они. Вино действовало все сильнее, разговоры за столом слились в неясный убаюкивающий гул. Мыслями я вернулся к школе и впервые за много лет вспомнил об Эми Кэррингтон.
Эми — капитанша команды болельщиц — в отличие от остальных обладала ясным умом. Ее оценки были почти такими же высокими, как у меня, и она всегда относилась ко мне по-доброму. Мы оба были членами ученического комитета, и я помню, как изумился, когда Эми подошла и попросила подвезти ее. Вскоре я уже возил Эми домой каждый день и задерживался поговорить в ее комнате — со слегка приоткрытой дверью, чтобы успокоить родителей. У нее был бойфренд Расс, квотербек из другой школы, но именно я каждый день сидел на кровати Эми, говорил о нашем будущем, о планах, а иногда скрепя сердце, с огромным трудом притворяясь безразличным, выслушивал рассказы о ее смелом петтинге с Рассом. Для меня до сих пор нет более живого воспоминания, чем профиль Эми, когда она мечтательно смотрела в окно машины с мягкой улыбкой на губах. Услышав, что Эми и Расс расстались, я сразу пригласил ее на весенний бал, но Эми уже дала согласие Брайану Коллинзу, ученику выпускного класса нашей школы, копии Расса во всех смыслах. Брайан лишил ее невинности и через неделю бросил. Я узнал об этом за ленчем от группы первогодков — они захихикали, когда Эми прошла мимо. Легче мне от этого не стало. И сейчас, в блестящем окружении, сидя в тепле прекрасной комнаты, я понял, что ненавижу Джона Андерсона и все, что с ним связано.
Я очнулся от глубокого раздумья, потому что под столом кто-то легонько наступил мне на ногу. Чужая стопа сразу же убралась. Найджел и Деннис по-прежнему оживленно спорили.
— «С широко закрытыми глазами» — полное дерьмо, — говорил Деннис с удивленной миной. — Если там Кубрик режиссер, это еще не значит, что фильм хороший.
— Да-да, ты это уже повторял, — сказал Найджел. — Но почему?
И снова я почувствовал прикосновение под столом, дразнящее своей мимолетностью. На этот раз невидимая конечность прошлась вверх-вниз по моей ноге. Я поглядел на увлеченно шептавшихся Джона и Дафну. Может, я выпил лишнего, но либо у Найджела есть кот, либо у Дафны Гудвин шаловливые ножки.
— Из-за актерской игры, Найджел! Вспомни, как отвратительно они играют!
Найджел всплеснул руками.
— Да ведь сам сюжет фильма предусматривает плохую игру! — воскликнул он.
— Что? Что? Вы это слышали? Сюжет предусматривает!
Я уже начал думать, что поглаживание мне почудилось, когда что-то мягкое скользнуло по моей икре, медленно поднялось по колену и начало пробираться по внутренней стороне бедра.
— Сам подумай, — терпеливо объяснял Найджел. — Люди пришли увидеть Тома Круза и Николь Кидман, играющих супружескую пару, ибо хотели узнать, что в действительности представляет собой их брак. Но вместо фальши и притворства — вместо кино, которое позволит сунуть нос в настоящую семейную жизнь, — они получили фальшивку, открывающую нечто еще более фальшивое — кино, менее реальное, чем большинство фильмов! Это же шутка, пародия на ожидания аудитории. Кубрик просто посмеялся.
Дафна улыбнулась мне, и давление на бедро исчезло. Она снова повернулась к Джону, и перешептывания возобновились.
— Посмеялся над аудиторией? — сказал Деннис, покачав головой. — Да, Найджел, ты убедил меня, от этого фильм сразу стал великим.
За столом было тихо. Найджел сидел в своем кресле, полузакрыв глаза, с сонным, довольным выражением лица. Деннис налил себе еще бокал вина, подумал и отставил его в сторону. Дафна ушла в ванную снять контактные линзы и вернулась в очках в темной оправе, гармонировавшей с ее волосами. Джон сидел у окна и смотрел на огни в долине.
— Хочу поблагодарить всех вас за то, что пришли, — мягко сказал Найджел, подавшись вперед в кресле. — Мне кажется, у нас здесь особая компания, и я рад знакомству с каждым из вас. — Он сделал паузу и обвел нас взглядом. — У нас впереди три чудесных года. Предлагаю на следующей неделе собраться снова. Может, пообедаем в ресторане? — Он улыбнулся и буквально просмаковал слова: — У меня для вас сюрприз. Один из друзей моего отца инвестировал здесь деньги в новый ресторан. На этой неделе выйдет обзор, и столик придется заказывать за полгода. Но я, козыряя громкими именами и выкручивая руки, добился, чтобы нам отдали второй зал. Только нам, для приватного ужина в следующую пятницу.
Моей первой мыслью было: «Елки-палки, вот это да!» Но через секунду я вздрогнул. Пятница, вечер. Коктейль в V&D. Я почувствовал на себе взгляд Найджела.
— Ладно, — сказал Деннис. — Еще один вечер я как-нибудь потерплю вас, коммунистов.
— Прекрасно, — улыбнулся Найджел. — Дафна?
— О, Найджел, я бы с удовольствием, прекрасное предложение, но в пятницу не могу.
— Очень жаль. А ты, Джон?
— Клянусь, я очень хочу, Найджел, но… А нельзя перенести это на другой вечер?
— Боюсь, нет. — Найджел с интересом задержал взгляд на мне. — Джереми, ну ты-то не бросишь меня?
К моему удивлению, я заговорил хрипло и едва слышно:
— Я не смогу.
Найджел больше не улыбался. В его глазах появилось странное выражение, и только тут до меня дошло: он и не собирался устраивать вечеринку в пятницу. Он тоже получил тайное приглашение от V&D и просто хотел выяснить, кто еще приглашен.
Джон разглядывал свои ладони. Дафна смотрела на меня, и ее губы никак не складывались в улыбку.
Четыре человека. Три места.
Игра началась, а я даже не понял. Что ж, по крайней мере теперь знаю игроков.
Ну как прикажете думать об учебе? Близилась пятница. Что она принесет? Чего они от меня захотят?
А тут еще Бернини окончательно завалил меня поручениями. Я проводил все ночи в библиотеке, на рассвете забегал в общежитие принять душ, плелся в аудиторию и изо всех сил старался держать глаза открытыми. Я уже знал все укромные уголки и трещины библиотеки Эдвардса: величественный фасад с такими высокими колоннами, что можно шею свернуть, разглядывая капители; верхние этажи, где полки освещены голыми лампочками; пахнущие очиненными карандашами книги, к которым не прикасались несколько лет.
Скоро Бернини напишет свой магнум опус, колоссальный труд, скромно озаглавленный «История юриспруденции». Мое дело — кратко конспектировать тысячи страниц мудреных, тяжеловесных работ, которые можно отыскать только в самых пыльных уголках Эдвардса: первые издания, монографии с пометками на полях, сделанными знаменитыми читателями; мемуары, настолько ветхие, что их хранят в особых условиях и выдают на руки только с разрешения декана.
Обычно я успевал добраться до половины конспекта, когда звонил телефон и голос со знакомым итальянским акцентом певуче спрашивал:
— Джереми, у тебя есть минута?
Ответ он всегда получал положительный.
В среду вечером, когда я принес конспекты в кабинет Бернини, он поднял на меня глаза от письменного стола:
— Джереми.
— Да, профессор?
— Возьми-ка. — Он положил в мою ладонь маленький ключ. — Я скоро начну писать и не хочу, чтобы меня беспокоили. Заходи, если нет света, и оставляй свои исследования на столе. Понятно?
— Да, сэр. Спасибо, сэр.
Я попятился и вышел из кабинета.
Обучение на юридическом уже наложило на меня некий судебно-правовой отпечаток: я сразу подумал о худшем сценарии развития событий. Бернини доверил мне ключ от своего кабинета. А вдруг я потеряю его? Что, если мне придется побеспокоить профессора просьбой о повторной выдаче предмета, врученного мне именно с тем, чтобы я никого не беспокоил? Я решил с утра сходить в мастерскую, сделать дубликат и положить его в надежное место.
Через день второй ключ лежал в середине томика «Преступления и наказания», стоящего у меня на полке. Мог ли я тогда знать, что вскоре это поможет спасти человеческую жизнь?
Артур Пибоди был одной из ярчайших звезд наиболее престижной юридической фирмы в Бостоне, когда он свихнулся. Ему дали полугодовой академический отпуск, пытались лечить своего золотого мальчика, но тщетно. Что бы ни сломалось в его мозгу за месяцы адского напряжения с почасовой оплатой в 300 фунтов, поправить это оказалось невозможно. По этой причине, а еще за лицо, точь-в-точь как в сказке Кэрролла, всякий год первокурсники называли его не иначе, как Шалтаем-Болтаем.
В конце концов Артура Пибоди принял в свое лоно юридический факультет, присвоив почетный статус главного куратора основ правоведения. Шалтай-Болтай, теперь уже старик с дряблыми веками и отвислыми щеками, всегда ходил в одном и том же галстуке с пятнами от супа, и поймать его можно было в библиотеке, где он расхаживал, что-то бормоча себе под нос. Каждый год он учил первокурсников тому, что знал лучше всего (и, возможно, единственному, что еще мог): взять правовой вопрос, нырнуть в бездонное море прецедентной практики и состряпать ответ.
Понимаете, в американском судопроизводстве недостаточно найти идеальный прецедент и построить на нем свою аргументацию. Надо поднять все аналогичные дела — может, где-то была отмена решения, или дело расширили, или меняли формулировку. Это еще не все: после этих дел уже состоялись новые процессы. Что, если решение по какому-нибудь из прецедентов, на которые ты рассчитывал сослаться, было аннулировано? Бесконечная разветвленная цепочка судебных прецедентов способна свести с ума — или, как в случае Шалтая-Болтая, сделать то, что не получилось у королевской рати.
В 1873 году некто Фрэнк Шепард написал книгу, где представил эти цепочки в виде каталога с упоминанием каждого случая, тем самым бесконечно облегчив процесс. Ее с тех пор так и переиздают с дополнениями. Можно открыть книгу Шепарда и увидеть все прецеденты твоего дела, а заодно и посмотреть, помогут тебе эти прецеденты или повредят. Создать эту книгу было такой хорошей идеей, что имя автора стало нарицательным: по всей стране тысячи юристов ежедневно шепардируют свои процессы.
Именно в этом мы упражнялись в готическом главном зале библиотеки. При мысли о пятнице и о том, что может случиться, я все больше мрачнел и впадал в брюзгливое настроение, перелистывая Шепарда том за томом и отслеживая нужные прецеденты.
— Вот глупость-то, — шепотом сказал я Найджелу, сидевшему рядом.
— Ш-ш-ш, — шикнул он, не поднимая глаз.
— Я серьезно! Въехал уже, не ядерная физика. Для чего изучать буквально каждое дело?
— Тихо, — выдохнул Найджел, не шевеля губами.
— Почему нельзя на компьютере? Это же секунды заняло бы. Почему он заставляет нас перелистывать двадцать старых томов, тратя на это целый день?
Найджел не ответил, но я уже понял почему.
Витраж сзади нас слился в радугу вокруг нашего стола, а в середине появился грузный темный силуэт.
— Предположим, мистер Дэвис, — сказал голос за моей спиной, — что в ночь перед тем, как вам подавать в суд ходатайство, не будет электричества. — Шалтай-Болтай положил узловатую руку мне на плечо. Повернув голову, я заметил кудрявые белые волоски на суставах. — Предположим, что вы работаете не в крупной фирме, а в скромном офисе с ограниченным числом компьютеров… — Его рот оказался прямо у моего уха. — Или предположим, что вы — страшно подумать! — представляете интересы не корпораций, а простых людей, которые не могут позволить себе компьютерное исследование стоимостью в несколько тысяч долларов…
Шалтай был близок к тому, чтобы не то поцеловать меня, не то откусить мне нос, но вдруг резко выпрямился и отошел, оставив нас с шепардовским шедевром.
В общежитие я возвращался через двор первокурсников. По обе стороны аллеи горели уличные фонари. Глядя, как летят по ветру опавшие листья, я вдохнул холодный воздух и туже запахнул воротник. Было уже поздно, редко за каким окном горел свет.
Впереди я увидел женщину, идущую мне навстречу с набитыми продуктами пакетами в руках. Когда мы поравнялись, я украдкой взглянул ей в лицо. Честно говоря, я неисправимый романтик. Колледж в маленьком городишке, где тебя знает каждая собака, и жизнь с родителями не способствуют активной личной жизни. Я не признался бы и себе, но сюда меня тянуло не в последнюю очередь тайное желание встретить героиню моих грез.
Я удивился, какая она хорошенькая. Девушка не была ослепительной, как Дафна с ее алыми губами и черными волосами, но не походила и на студенток, которых я видел. Те словно повелевали маленькой вселенной своими резюме и табелями успеваемости.
Я увидел мягкие карие глаза и темно-русые волосы, полные губы, скорее теплые, чем чувственные, ни следа макияжа, волосы, стянутые в «конский хвост». Под пальто, слишком теплым для осени, я заметил зеленый хирургический костюм. Когда мы поравнялись, она едва взглянула на меня.
Понимаю, это прозвучит неправдоподобно, но, когда наши глаза встретились, я почувствовал, как между нами протянулась невидимая нить. Я неисправимый романтик и уже говорил об этом. Мне захотелось завязать разговор, но расстояние между нами увеличивалось, а в голову лезла всякая чепуха. Что можно прокричать с двадцати футов — «Привет, подожди, я тебя люблю!»?
Покачав головой, я пошел своей дорогой.
Но вмешалась судьба. Я услышал треск и женский вскрик. Один из пакетов лопнул, и апельсины раскатились во всех направлениях — под гору, в кусты, за статую нашего почтенного основателя.
— Черт! — закричала девушка. — Черт, черт, черт! — Она начала собирать апельсины, роняя другие пакеты, откуда тоже сыпались покупки. Ее глаза наполнились слезами.
— Ну что вы так, — сказал я, — из-за апельсинов-то.
Девушка покачала головой и закрыла лицо руками.
— Сейчас соберу их. — Пожалуй, это было самым жалким из галантных обещаний в истории. Девушка расплакалась. — Что с вами?
Она не отвечала. Не зная, что делать, я начал собирать апельсины.
Через минуту она проговорила:
— Плевать мне на дурацкие апельсины.
— О-о…
Я почувствовал себя идиотом.
— Я не то хотела сказать… Просто вы вовсе не обязаны это делать.
— Слава Богу, а то несколько ваших апельсинов укатились в ручей.
Она вдруг засмеялась:
— О Боже! — Она вытерла глаза. — Вы, наверное, решили, что я ненормальная.
— Нет, нет. У вас, видимо, был очень сложный день.
— Скорее, очень сложный год.
— О, извините. — Я присел на парапет ручья в нескольких футах от нее. — Вы с медицинского?
Она покачала головой и коротко, невесело засмеялась:
— Нет, я врач. Как бы. Закончила медицинский в прошлом году, сейчас в интернатуре.
— А какая у вас специализация?
— Да пока никакой. Стажируюсь в нейрохирургии.
— Вот это да! Туда же самый высокий конкурс, особенно здесь.
Она взглянула на меня так, словно я дал ей пощечину. В ее нежных глазах появился какой-то упрек себе; казалось, гнев, бурливший в ней, неистовый, праведный, обратился на нее самое.
— Мне не следовало поступать сюда.
Ее глаза снова наполнились слезами. Странно, но, плача, она становилась еще красивее. Глаза у нее были влажными и блестящими, с золотыми крапинками на карих радужках.
— Я знаю, что вы чувствуете. Каждый через это проходит — задается вопросом: «Да что я вообще здесь делаю? Как я сюда попал?» Но не можем же мы все ошибаться, верно?
Отчего-то и это высказывание оказалось неудачным. Ее лицо вытянулось.
— Простите меня, — сказал я. — Я что-то не то говорю…
Она покачала головой:
— Нет-нет… Приятно с кем-то поговорить, особенно с новым человеком. Я же почти не выхожу из больничных стен.
— Настолько все тяжело?
— Честно? Хуже, чем я представляла в страшных снах. Времени на сон вообще не остается. Ем в «Макдоналдсе» трижды в день, обычно стоя. Если я не в клинике, значит, в читальном зале. Ни друзей, ни личной жизни. У меня слишком много пациентов, они вечно кричат, потому что им приходится ждать в очереди… — Она покачала головой. — Извините, зря я все на вас вываливаю, мы же не знакомы.
— Ничего, я тоже почти не вылезаю из библиотеки. Приятно поговорить с живым человеком.
Она кивнула:
— Мой отец — бизнесмен. У него вся жизнь в работе. В детстве я его почти не видела, а теперь он богат и на высокой должности, но счастливым от этого не стал. Постоянно раздражен… Какой от этого прок?
— Не знаю. У меня отец — учитель, и он всю жизнь мечтал стать большой шишкой вроде вашего папы.
— А вы умеете поднимать настроение! — впервые за все время улыбнулась девушка.
Я засмеялся:
— Наверное, вы не это ожидали услышать…
Мы помолчали. Я заметил, что мы совсем одни. На аллее никого не было. Холодало с каждой минутой. Стояла почти полная тишина, лишь ветер шелестел листьями в поредевших кронах.
— Это, конечно, не мое дело, но если вы хотите поговорить… — Я старался, чтобы это прозвучало по-рыцарски, без примеси нескромного любопытства. — Вы сами назвали меня незнакомцем. Поэтому все, что вы скажете, останется тайной.
Девушка минуту смотрела на меня, словно оценивая неожиданного собеседника и взвешивая варианты. Стою ли я доверия? Можно ли облегчить передо мной душу? Наверное, решив, что попытаться стоит, она пожала плечами, закрыла глаза и сосредоточилась.
— Сказав, что не должна находиться здесь, я не шутила. Мне действительно нечего делать в интернатуре нейрохирургии. Я не заслужила этого места.
Она глубоко вздохнула и посмотрела мне прямо в глаза.
— Я здесь только из-за отца. — Слабая усмешка тронула ее губы. — Я никогда не говорю этого вслух, но часто думаю об этом.
Она улыбнулась мне своими полными губами. Ее щеки были теплыми и розовыми, несмотря на холод.
— Я всегда хотела стать нейрохирургом. Твердила это с детства, не знаю почему. Кажется, впервые заявила об этом лет в пять и увидела реакцию окружающих. По-моему, они удивились, что я знаю такое слово. Учеба давалась мне легко. Я всегда училась отлично. В колледже тоже была в числе первых. Химия, биология — я все запоминала с ходу. Нейрохирургия была заветной мечтой, самым трудным, и я не сомневалась, что хочу заниматься только этим. Я никогда ни о чем другом не мечтала. Но медицинский факультет… Все вдруг стало совсем иным. Легко уже ничего не давалось. Это то же, что выучить наизусть телефонный справочник. Я тонула в информации, хотя изо всех сил стремилась получать отличные оценки и упорно повторяла, что стану нейрохирургом. Внешне все было прекрасно, но… — Она замялась. — Я словно заблудилась в густом тумане. Однажды позвонила отцу с платного телефона, чтобы никто не подслушал, и, плача, спросила: «Ты правда хочешь, чтобы я получала только высшие баллы?» Отец саркастически съязвил: «Нет, я хочу, чтобы ты съехала на тройки!» В том семестре я провалила все экзамены. — Девушка смотрела себе под ноги. — Подобный срыв — это конец… Знаешь, сколько есть мест для нейрохирургов? В нашей интернатуре — два, а всего по стране — тридцать. На мне можно было ставить крест.
Она умолкла и пожала плечами.
— Но… — начал я.
— Но отец договорился с университетом, и мне в диплом записали академку для научной работы. Я отсыпалась, ходила в спортзал, пару часов в день сидела в лабораториях. Весной я сдала эти экзамены и получила высшие баллы. Оценки мне выставили задним числом, а первые троечные результаты… исчезли. — Она посмотрела на меня. — Уверена, в кампусе сейчас стоит симпатичное новое здание с нашей фамилией на табличке.
Я предался размышлениям.
— Ты просила отца? — В моем вопросе невольно прозвучало осуждающе.
Она покачала головой:
— Нет, но я приняла его услугу. Не отказалась. — Девушка вздохнула. — Тебе только кажется, что ты занимаешь чужое место, а я насчет себя знаю точно.
Мы подошли к ее домику молча. Уже перевалило далеко за полночь, а в такое время даже в университетском кампусе женщине небезопасно ходить одной.
Я думал над ее рассказом. Я слышал о чем-то подобном, но узнать из первых уст… Значит, действительно все решают деньги, а для простых смертных такие университеты становятся недостижимой мечтой. И все же я чувствовал симпатию к девушке. Ее добрые, чуть игривые глаза смотрели на меня как на самого важного человека в мире. Окажись я в больнице, мне хотелось бы, чтобы только такая медсестра склонялась надо мной и говорила, что все обойдется. Неужели моя снисходительность обусловлена привлекательностью моей новой знакомой?
Наконец я сказал:
— По-моему, вы слишком строги к себе. Вы же все-таки сдали тесты на отлично.
— Мой диплом — фальшивка.
— Этого я не отрицаю. И не говорю, что это правильно. Но не надо так казнить себя. Это ни к чему хорошему не приведет и не поможет вашим пациентам.
Она улыбнулась, но явно осталась при своем мнении.
— У вас есть хобби? — спросил я.
— Что? — Девушка посмотрела на меня как на сумасшедшего.
— Хобби, — повторил я. — Развлечения. Удовольствия. Когда вы себя не мучаете.
Она задумалась:
— Мне нравится опера.
— Ни разу не слышал.
— Я не была в опере несколько лет, с тех пор, как не позволяю отцу оплачивать мои расходы. Теперь мне это не по карману, но у меня есть диски…
Она впервые искренне улыбнулась, но тут же осеклась.
— Итак, — начала девушка, глядя на меня, — как же мне быть?
— Не знаю.
— Мне очень пригодился бы дружеский совет.
— Что будет, если вы во всем признаетесь?
— Меня уволят без права работать в медицине.
— А если не признаваться? Вы же прекрасно сдали экзамены, пусть и со второго захода. Вы сможете простить себя?
— Не знаю. А вы смогли бы?
— Дело в том, что мне очень легко сказать «поступите по совести». Это не моя карьера, и на кону не мечта всей моей жизни. Я не знаю, что я выбрал бы на вашем месте.
Мы дошли до крыльца.
— В том-то и дело, — обронила она.
Мы стояли у кирпичного дома.
— Теперь с вами все будет в порядке?
— Да. Мне уже легче, я выговорилась. А это хорошее начало, верно? Сейчас приму душ, посплю, возможно, выйду на пробежку.
Я смотрел на ее милое лицо и теплую улыбку. Мне претил поступок ее отца, совершенный при ее попустительстве, но она такая добрая, нежная. Я хотел, чтобы она перестала себя казнить.
— У нас прямо-таки первое свидание.
На секунду замешкавшись, я принял вызов.
— Можно снова увидеть вас?
Девушка испытующе смотрела мне в лицо. Я уже надеялся, что она скажет «да».
— А что мы будем делать? — улыбнулась она. — Посмотрим кино? Поедим пиццы? Мне кажется, сегодняшний вечер существует в отдельной вселенной. Незнакомцы, анонимные признания при луне — разве вы не об этом говорили?
— Пожалуй, да.
— У нас есть общая тайна, — сказала она, протянув мне руку.
— Да, — ответил я.
Она сжала мою ладонь, и отчего-то это пожатие отозвалось во мне сладкой дрожью.
Пятница, семнадцатое. Я не мог унять дрожь. Галстук был повязан криво. Пиджак выглядел старым. Я проклинал свои брюки и туфли. Все казалось неуместным, дилетантским, низшей категории. С этим мне ничего не удавалось поделать. Жаль, что у меня не хватило смелости попросить Найджела пойти со мной. Я знал: он тоже там будет, но при этом понимал, что не имею права ничего ему говорить и ехать должен один.
Морланд-стрит, 2312. Я даже не знал, где это. Может быть, там и находится этот клуб, окруженный тайной? Даже Майлс, мой источник информации обо всем зловещем и лиго-плющовом, не знал, где физически находится V&D. Не было ни ориентира, ни загадочного здания, туристам на радость. По крайней мере насколько он знал. А Майлс поглощал эту ерунду с азартом коллекционера марок. Если не знал Майлс, значит, не знал никто.
Вчера, не утерпев, я рассказал Майлсу о приглашении — мне неудержимо хотелось с кем-то поделиться. Помощь от него поступила радикальная: он почесал свою бороду, не знавшую ножниц, потрепал меня по плечу и сказал:
— Мой совет? Если тебе предложат трахнуть козу, можешь отказаться.
— Пожалуйста, не шути! Я и представить себе не могу, во что влезаю!
— Джереми, как философ, я имею дело с этикой и разумом. Как человек, у которого есть хобби, я балуюсь мифологией и университетским фольклором. И тем и другим занимаюсь, не вставая с дивана и не выключая телевизор. Что касается реальности, ты залез в такие дебри, куда я и не заглядывал. Поэтому — дальше сам, сынок.
Он с улыбкой пожал плечами. Бросив «спасибо», я оскорбленно потопал к двери.
— Джереми!
— Что?
— Одно могу посоветовать.
— Ну? — обрадовался я.
— Не забудь поблагодарить козу письмом.
Я с силой захлопнул за собой дверь, но Майлс успел прокричать:
— Богатые обожают благодарственные письма!
И дверь с грохотом закрылась под его зычный хохот.
Дом 2312 по Морланд-стрит, бледно-голубой двухэтажный викторианский особняк с темно-синей отделкой, восьмиугольными эркерами и заостренными треугольными башенками, ничем не выделялся среди других домов на тихой улочке. Газон радовал глаз ухоженностью.
На крыльце сидели две молодые, примерно моего возраста, женщины. Мне они показались не местными: загорелые, длинноногие, с начесами, как у скучающих летних девиц времен моего детства. Одна улыбнулась мне, когда я поднялся по ступенькам, другая изучала свои ногти и не подняла головы.
— Джереми, — представился я.
— О’кей, — ответила улыбающаяся с подростковой интонацией «А я при чем?» и, не мигая, уставилась на меня. Я моргнул первым.
— Я правильно пришел?
Другая девушка засмеялась, не отрывая взгляда от ногтей. Это был высокомерный смешок, пропитанный запахом жвачки.
— Почему вы спрашиваете нас, правильно пришли или нет?
Этот справедливый вопрос заставил меня покраснеть. Пробормотав что-то вроде «Извините», я шагнул к двери и услышал, как девицы зашептались за моей спиной. Одна из них сказала: «Я знаю!» — и они засмеялись.
Звонка я не увидел, поэтому постучал и стал ждать.
Наконец дверь открыл мужчина, словно сошедший со страниц каталога «Брукс бразерс», — с красивым загорелым лицом, правильными морщинами, серебристыми волосами, в клетчатой рубашке с расстегнутым воротом и в прекрасном дорогом блейзере.
— Входите, Джереми. Вы вовремя.
Он потрепал меня по плечу.
Мы прошли через фойе в величественную гостиную. Изнутри дом казался больше, чем снаружи. Мужчина двигался уверенно и свободно, настолько идеально чувствуя себя в своем облачении, что я показался себе инопланетянином в моем. В комнате, уставленной стульями и диванами, частично сдвинутыми к роялю, все места оставались свободными, как в салуне приграничного городка после закрытия шахт.
— Я пригласил бы вас присесть, но, боюсь, у нас нет времени, — сказал он.
Тронув покачивающиеся створки дверей, в зал вошла женщина и обняла мужчину за шею. Она шла нетвердо, и от нее сильно пахло алкоголем и духами. Ее осветленные волосы, черные у корней, торчали кручеными пружинками из-за плохой химической завивки. Ее белая безрукавка открывала толстый живот; такой стала бы любая из девиц на крыльце, если бы не просыхала лет двадцать и загорала, не щадя себя.
— Привет, малыш, — заворковала она с тягучим южным выговором.
Мужчина не шевельнулся, когда женщина повисла у него на шее. Что эта замухрышка делает рядом с таким, как он?
— Это Джереми, — сказал ей мужчина без малейшей неловкости. — Джереми, это моя подруга Кэндис. Она прилетела сегодня утром.
— Рад знакомству. — Я протянул руку.
— О-о, он хорошенький! — Она пьяно ухмыльнулась. Несмотря на ее кричаще яркий макияж, я понял, что раньше она была очень красива. — Надо познакомить тебя с моими дочерьми, — сказала она и насмешливо подмигнула: — Младшая — девственница.
Я смущенно кашлянул.
— Кэнди, налей себе выпить. Мы с Джереми поднимемся наверх.
Он обнял меня за плечи и повел по парадной лестнице на второй этаж. Я залюбовался изысканной обстановкой. Каждая деталь, каждый штрих были безупречны: мраморные арки с гладкогрудыми ангелами, склонявшимися над проходящим, старинные часы и лампы, чья форма повторяла изгибы комнат. Незнакомец тоже шел плавно, как бы обтекая каждый поворот. Женщина внизу вносила единственный диссонанс: казалось, кто-то исторг из инструмента фальшивую ноту. Лукавая, безумная мысль мелькнула у меня: неужели надо мной насмехаются? Может, появление представительницы «белой голытьбы» призвано напомнить мне, кто я есть? Или это у меня разыгралась паранойя? Кто знает, не предпочитает ли незнакомец именно таких Кэндис? В конце концов, Билл Клинтон обладал самыми широкими возможностями, но вспомним вереницу тех, за кем он бегал. Всегда будут сенаторы, которых застанут со спущенными штанами в придорожных мотелях, где они пробуют на вкус разные способы саморазрушения. Так что же это — порок или пародия? Получилось, конечно, смешно, но вопрос в том, кто над кем смеется: я над ними или они надо мной?
Через маленькую дверь мы вошли в кабинет. В центре стоял дубовый стол, вдоль стен тянулись книжные полки, заставленные не книгами, а сувенирами со всего мира: африканскими масками, индийскими идолами, индейскими тотемами и сотнями других, незнакомых мне артефактов.
На одной из стен висела огромная карта мира, где весь свет распластался на двух плоских эллипсах. Из карты торчали сотни булавок, отмечавших разные города.
— Вы побывали во всех этих местах?
— Да. — Его глаза блеснули. — За много лет, разумеется.
Мое внимание привлекла потертая маленькая карта, висевшая в рамке на стене.
— Одна из оригинальных карт поисков на Бимини.[8] Там я немного задержался, — засмеялся он.
Незнакомец не ходил за мной по пятам, позволяя бродить вдоль полок.
— Что это? — спросил я, глядя на толстую закупоренную бутылочку с желтой жидкостью, напомнившую мне уроки химии в старшей школе.
— А. — Мужчина пересек кабинет и приподнял бутылочку. — Это аква регия. Царская водка, смесь соляной и азотной кислот. Знаменита своей способностью растворять золото.
Он взял ручку со стола, что-то настрочил в блокноте, вырвал страницу и протянул ее мне.
Au + 3NO3+ 6H+ → Au3+ + 3NO2 + 3Н2O
Au3+ + 4Cl → АuCl4-
Я кивнул, будто что-то понял, и спросил:
— Вы химик?
Он рассмеялся:
— Вы так удивлены…
— Нет, я только… Я полагал, вы юрист.
Мужчина промолчал.
Я замялся:
— Ведь вы же связаны с…
Он с любопытством посмотрел на меня:
— Химия — мое хобби, но эту царскую водку смешивал не я. Эта мензурка, как и другие вещи в этой комнате, имеет историческую ценность.
Он снял мензурку с полки и поднес ее к лампе. Она засветилась желтым светом.
— Это было среди возвращенных сокровищ, награбленных нацистами. Все пороки человеческого ума воплотили нацисты: страстную жажду власти, слепое подчинение вождю, бредовые иллюзии о сверхчеловеке, которые привели к подлейшим зверским массовым убийствам. Скажи, Джереми, ты видел Нобелевскую премию?
— Нет, сэр.
— О, она весьма красива. — Правым указательным пальцем он очертил кружок размером с ладонь. — Двести граммов 23-каратного золота, а на реверсе портрет Альфреда Нобеля и даты жизни римскими цифрами.
Он взял листок из моей руки и написал на нем:
NAT — MDCCCXXXIII
OB — MCCCCXCVI
— На аверсе гравируют имя победителя и сферу его деятельности. Премия вручается ежегодно в Швеции его величеством королем.
Его взгляд затуманился, словно он представил себе, как король сжимает ему плечо и вкладывает в ладонь медаль.
— Знаешь, что сказал поэт Йитс, принимая Нобелевскую премию?
— Нет, — ответил я в сотый раз за вечер.
— При виде гравировки, где молодой человек слушает прекрасную женщину, играющую на лире, он сказал: «Когда-то я был красив, как этот юноша, а мои неискусные стихи — хилыми и немощными. В те времена моя муза была старухой. А сейчас я стар и страдаю подагрой, смотреть не на что, зато молода моя муза». Теперь, — улыбнулся он, — я отвечу на твой вопрос. В 1940 году нацисты вторглись в Данию. Тамошний институт теоретической физики служил убежищем для германских ученых, бежавших от нацистов, включая лауреатов Нобелевской премии Джеймса Франка и Макса фон Лауэ. Все произошло неожиданно, и у них оставались считанные часы, чтобы спрятать медали, прежде чем нацисты штурмом взяли институт. Золото следовало спрятать, иначе оно пошло бы на финансирование нацистского режима. Но где его прятать? Венгерский химик де Хевеши предложил закопать медали, но Нильс Бор возразил: нацистам ничего не стоит выкопать их. Тогда де Хевеши осенила блестящая мысль: он быстро смешал царскую водку, растворил медали в мензурке — вот в этой самой — и поставил на полку к другой химической стеклянной посуде. Нацисты заняли лабораторию на несколько лет и проходили мимо полки множество раз. Когда война закончилась, де Хевеши вернулся в Данию и обнаружил, что мензурка нетронута. Он дистиллировал золото, и в 1952 году Нобелевский комитет вручил профессору Франку новую медаль.
Он сделал паузу и улыбнулся мне.
— Поразительно, — сказал я. — Как же вы нашли ее?
— Купил на аукционе в Копенгагене. Я обязательно хотел получить ее. Какой волшебный фокус! Добро растворяется, проходит через зло и восстанавливается в первозданном виде. Безупречно! Но пойдем, я не хочу, чтобы ты опоздал.
Опоздал к чему?
Через вторую дверь — позади письменного стола — мы вышли в скупо освещенную комнату, где отчетливо чувствовался резкий затхлый запах. Сразу заметив странную люстру-канделябр я с отвращением понял, что эти перекрученные, пересекающиеся детали — не что иное, как человеческие кости, связанные или скрепленные вместе. Люстра медленно покачивалась от сквозняка из кабинета. Свечи, вставленные в пустые розетки, сочились воском, покрывавшим кости, и освещали комнату тусклым янтарным светом, в котором метались тени и были слабо видны посетители. Надо мной парили ангелы в плащах, сделанные из скелетов; их костяные крылья торчали из позвоночников. Стены и потолок покрывали чудовищные узоры — полоски и круги из костей ног, запястий, позвонков. Худшим сюрпризом для меня стал макабрический камин, сложенный из черепов.
— Это копия Крипты капуцинов в Риме, — пояснил мой проводник. — Под церковью Святой Марии делла Кончеционе.
— А что там?
— Подземная могила с останками четырех тысяч монахов, умерших между 1500 и 1870 годами. Пять залов, наполненных костями. А когда выходишь из крипты, тебя бьют колотушкой.
Он показал на дальнюю стену, где над рядом черепов висела подсвеченная доска с надписью:
— В те минуты, когда я слишком легко отношусь к жизни, прихожу сюда посидеть и подумать.
— О-о! — выдохнул я, недоумевая, как человек в здравом рассудке может здесь сидеть, если его не приковать цепями.
Незнакомец положил руку мне на спину и повел в длинный коридор. По обе стороны я видел высокие стеклянные витрины с ножами, винтовками, мечами, копьями, булавами, шестоперами, арбалетами, томагавками, боевыми топорами, прикрепленные к стене и ярко освещенные.
— А какая история связана с этим? — спросил я.
— Никакая, — любезно ответил мужчина. — Просто я люблю оружие.
Мы дошли до конца коридора, когда он повернулся ко мне с черным платком в руках:
— Здесь я должен с твоего разрешения завязать тебе глаза.
— Серьезно? — Коза Майлса вдруг стала пугающей реальностью. — Вы не шутите?
Он слегка пожал плечами:
— Боюсь, что нет, если ты хочешь идти дальше.
Что-то подсказывало мне, что он не шутит.
Что ж, я уже достаточно далеко зашел.
Я кивнул.
Незнакомец повернул меня спиной к себе, и все вокруг стало черным.
И тут у меня обострились все остальные чувства. Я услышал шорох тяжелой двери и ощутил на лице дуновение воздуха.
— Еще одну-две ступеньки, — тихо сказал мой проводник.
Пол подо мной дернулся, и мы быстро поехали на каком-то, должно быть, доисторическом лифте с дверью-гармошкой. Я понятия не имел, с какой скоростью мы движемся, но температура быстро падала.
Когда дверь открылась, в лицо ударил холодный, влажный воздух. Мужчина повел меня вперед. Пол под ногами вдруг стал неровным.
— Держись левее, — сказал мой проводник. — Вообще веди левой рукой по стене. — Он шел за мной по пятам, положив руку на мое плечо.
Мы шли молча. Воздух был чистый и холодный, как в известняковых или соляных шахтах. Не знаю, были мы в маленьком тоннеле или большом гроте, но почему-то я был уверен, что справа от меня глубокий обрыв.
Пальцы мои перемещались по чему-то скользкому и теплому.
Пять часов назад я сидел в библиотеке, составляя конспекты, как прилежный студент юридического факультета, а теперь с завязанными глазами шел под землей с человеком, коллекционирующим кислоты.
Словно прочитав мои мысли, мужчина — назовем его мистер Кости — прошептал:
— Пожалуйста, потешь старика еще немного. Тебе нечего бояться.
— Редкие слова, — прошептал я. В темноте я постепенно начинал сходить с ума.
— Что, прости?
— Редко приходится слышать «Тебе нечего бояться». Продавец в «Старбаксе» не скажет «Тебе нечего бояться». Когда начинают успокаивать, значит, дело пахнет керосином.
Мистер Кости хлопнул меня по спине, словно старого приятеля по колледжу.
— Вот оно, чувство юмора, о котором я наслышан! Расслабься. Я не привел бы тебя сюда, если бы ты этого не заслуживал.
Не заслуживал чего? Лиго-плющовской версии «Освобождения»?[9]
Наконец мы остановились. Я подумал, что дело у них поставлено хорошо. Окажись я невезучим кандидатом, не прошедшим испытания, мне нипочем не попасть бы сюда снова, где бы ни находилось это «здесь».
Я услышал тяжелый скрежет, и дверь открылась.
Повязку резко сдернули, и меня ослепил взрыв золотого света, слишком яркого и слишком внезапного. Я зажмурился. Меня бесцеремонно толкнули вперед. Я выставил руки, чтобы удержать равновесие, и услышал, как дверь за мной с грохотом захлопнулась, и кто-то со скрипом задвинул засов.
Мир снова приобрел четкие очертания, и я увидел, что нахожусь в бальном зале с элегантными зеркальными стенами, создающими иллюзию бесконечности. Золотые канделябры наполняли комнату теплым сиянием. Слышалась музыка.
В зале было много мужчин в смокингах и женщин в черных платьях. Я стоял в дальнем углу, в стороне от толпы. Я оглядел зал, но не увидел ни Найджела, ни Дафну, ни Джона. Более того, я не увидел ни единого знакомого лица. Обернувшись, я не увидел и двери — только высокая панель между двумя длинными зеркалами. Я нажал на нее, но она, конечно, не подалась.
Я уже говорил, что ненавижу званые вечера? К счастью, я вдруг кое-что вспомнил, и у меня появилась надежда. Однажды, еще в средней школе, я привел моего друга Вивека на устроенный нашей церковью праздник на роликах в честь окончания лета. У Вивека, единственного индуса в Ламаре, дома были статуэтки людей со слоновьими головами и четвероруких женщин, порой снившихся мне. В середине вечера пастор-наставник попросил всех сесть в дальнем конце стадиона и подъехал к нам.
— Всем весело? — спросил он.
Мы дружно ответили:
— Да!
— Позвольте вопрос, — сказал он. — Кто из вас уверен, что попадет в рай?
Все закивали. Пастор удивился.
— Тогда еще вопрос — откуда вы знаете? Давайте-ка вот что попробуем. Поднимите руку, если вы принимаете Иисуса Христа в сердце своем!
Мы все задрали руки, кроме Вивека, который ошарашенно озирался вокруг, вытаращив глаза. Все уставились на него. Рука Вивека нерешительно двинулась и тоже поднялась.
Я не отличаюсь особой смелостью. Школа у нас маленькая, и ты либо вместе со всеми, либо вне игры. А если ты вне игры, значит — за бортом.
Но что-то в этой ситуации покоробило меня своей несправедливостью, и я опустил руку. Я посмотрел на Вивека, и он опустил свою.
Я рассудил так: если Бог захочет узнать, что у меня в сердце, ему достаточно просто взглянуть.
Теперь я сам стал Вивеком в этом зале, полном незнакомцев, принадлежащих к совсем другим конфессиям. Оставалось надеяться, что кармические заслуги того дня помогут мне сегодня вечером.
Меня распирало неизвестно откуда взявшееся чувство освобождения. Я думал о том, что буду делать, когда праздник закончится. Я вспомнил девушку, рассыпавшую апельсины, которую вчера проводил домой. Рассудил, что можно подойти к ее двери, позвонить и пригласить погулять. Ну и что, если в первый раз она отказалась? Она была расстроена. Она решила, что я осуждаю ее. Она терзалась угрызениями совести. Я скажу ей: «Взбодрись, махни на это рукой, пошли съедим по пицце и побудем нормальными молодыми двадцатипятилетними людьми. Можно подумать, здесь каждый судит себя по гамбургскому счету. Неужели мы вынесем из курса обучения только то, что любое наше деяние — вопрос национальной важности? Если так, мне до конца жизни будет страшно улыбнуться».
Я посмотрел на себя в зеркало, поправил галстук, оскалил зубы, оценив их чистоту, и пошел к толпившимся в зале гостям.
Не допив второй коктейль, я врезался в настоящего моржа с комично вьющимися усами. Рубашка трещала на нем, волосы, напоминавшие войлок и разделенные слева на пробор, расступались за смешным хохолком двумя волнами, приглаженными гелем. Не то я натолкнулся на него, не то он на меня. Движение толпы так прижало нас друг к другу, что молчать стало невозможным. Меня вполне устроило бы простое «извините», но морж поднял тарелку и показал мне полусъеденный кусок торта.
— Не надо мне это есть, — признался он.
— Отчего же?
— Я полгода назад квадро перенес. Знаешь, что такое квадро?
— Не очень.
— Коронарное шунтирование четырьмя сосудами. Чертовы эскулапы вспороли мне грудь и раскрыли, как сундук. Шрам остался отсюда досюда. Гадость. Жена говорит, я похож на Франкенштейна.
Разве что на Франкенштейна на монодиете из шоколадных пирожных с орехами.
— Знаешь старую поговорку «Живи быстро, умри молодым, оставь после себя красивый труп»?
— Знаю. Это Джеймс Дин.
— А мой девиз — «Живи быстро, ходи к кардиологу и оставь после себя старый толстый труп».
Он издал хриплый смех, сопровождающийся одышкой, от которого затряслись его руки и плечи, и вытер моржовые усы носовым платком.
— Красивая церемония, правда? — Он набил рот тортом.
Церемония? О чем это он?
— Простите? — сказал я.
— Господи, парень, я о венчании!
О каком еще венчании?!
Пришлось подыгрывать.
— Да, — ответил я, — красивая. — И протянул руку: — Джереми Дэвис.
— A-а. Гордон Пери. — Он смял мою руку в мясистой ладони. — Ты со стороны невесты или со стороны жениха?
Я улыбнулся ему, как доброму приятелю:
— Угадайте.
Он сморщил лицо и впился в меня взглядом.
— Молодой. Красивый. Трудоспособный. Наверняка со стороны невесты.
— В яблочко, — усмехнулся я.
— Ха! Скажешь моей жене, что я не полный идиот.
Ох, не стоит забегать вперед!
— Кем работаешь, Джереми? — спросил Пери, отправив очередной кусок торта на вилке в набитый рот.
— Учусь на юридическом.
— Только этого стране не хватало — очередного адвоката!
Стоп-стоп. Нападки на юристов? Моржеподобные мужчины? Я вообще на ту вечеринку попал?
— Вот ты мне скажи, — начал он, направив на меня вилку. — Как называются десять тысяч юристов, сброшенных на дно океана? Знаешь? Неплохое начало!
Ткнув меня в грудь черенком вилки, Пери снова издал смех с одышкой, на этот раз громче. Голова и плечи заколыхались вверх-вниз, к лицу прилила кровь.
Неожиданно за плечом Пери на другом конце зала я увидел Дафну в черном платье с небольшим острым вырезом и невольно задержал дыхание. Ее волосы, скрученные в высокий узел, открывали длинную изящную шею с ложбинкой. Дафну окружали внимательные мужчины и расстроенные жены. Она встретилась со мной взглядом, и я ощутил, что потрясение спустилось ниже, под ложечку.
Я невольно сделал шаг к ней. Шаг получился нетвердым — видимо, я слишком быстро выпил свои два коктейля.
Толстая моржовая «ласта» вцепилась в мое плечо.
— Постой, погоди. Чем отличаются сбитые машиной юрист и змея?
Я закрыл глаза, глубоко вздохнул и шумно выдохнул сквозь зубы.
— Чем?
— Перед змеей есть тормозной след!
Мой собеседник уже побагровел, на лбу выступили бисеринки пота. Он промокнул их носовым платком. Я даже испугался, что его вот-вот хватит второй инфаркт.
Я посмотрел туда, где была Дафна, но она уже ушла. Меня непреодолимо тянуло видеть эту золотистую шею, алые губы, голубые глаза и тяжелые черные волосы.
— Вот я работаю в страховании, — говорил Пери-морж. Его глаза загорелись, словно ему в голову пришла блестящая идея. — Скажи… — начал он, снова ткнув меня в грудь.
Я показал ему свой пустой бокал:
— Пожалуй, схожу повторю. Было очень приятно познакомиться.
Я вдавился в толпу и пошел в середину комнаты, стараясь оставить между собой и Пери как можно больше людей. Возле бара я услышал знакомый голос и увидел высокого красавца Джона Андерсона, на голову возвышавшегося над всеми окружающими. Своими руками квотер-бека он держал за плечи пожилого человека аристократической внешности.
— Судья Херманн, я нашел вам оппонента, он болельщик «Рэйдерс»,[10] — говорил он.
Все засмеялись. Я почувствовал укол зависти — Андерсон ведет салонный разговор с судьей, а я вынужден выслушивать шуточки о юристах от Арчи Банкера![11]
Мне не хотелось попадаться на глаза Джону, поэтому я направился к бару у противоположной стены. Возле бара я увидел стол, за которым новобрачные общались с гостями, а на маленькой эстраде выступала коктейльная певица с духовым оркестром. Какого черта мы забыли на чужой свадьбе?
Я испытал невыразимое облегчение, увидев Найджела, беседовавшего с серьезной пожилой женщиной в дорогом костюме.
— Найджел! — воскликнул я несколько громче, чем хотел. — Привет, Найджел!
Он бросил на меня быстрый взгляд, что-то сказал женщине, они обменялись рукопожатием, и она протянула ему визитку, достав ее из изящной сумочки.
Найджел подошел ко мне.
— Джереми, — весело сказал он, оглядев меня с головы до ног. — Как ты, старина? — Он затряс мне руку, словно мы не виделись несколько лет.
— Не знаю, Найджел. Эта вечеринка, все эти люди — не то, чего я ожидал.
— Понятно. — Он снова украдкой взглянул на меня и сразу отвел глаза, но недостаточно быстро, чтобы я не заметил.
— Это определенно не те люди, которые, по моим ожиданиям, связаны… — я понизил голос до театрального шепота, — сам знаешь с чем.
Я, кажется, набрался. Мои слова звучали резче и громче, чем я хотел.
Найджел обнял меня за плечи, повел в середину зала и тихо сказал:
— Сильно сомневаюсь, что эти люди имеют отношение к V&D.
Он выжидательно смотрел на меня.
— Тогда что мы здесь делаем?
Я уже начал злиться, словно другие знали то, чего не знал я.
— Они смотрят на нас, Джереми, — прошептал Найджел, почти не шевеля губами. Я едва разобрал слова. — Смотрят из-за зеркал. — Его взгляд удержал меня от того, чтобы начать озираться по сторонам и подозрительно уставиться на прекрасные высокие зеркала, покрывавшие стены. — Им нужно увидеть, как мы общаемся, умеем ли поддержать разговор, вычислить шишек среди приглашенных. — Найджел придвинулся ближе. — За нами наблюдают, срочно соберись в кучу. — Его голос снова стал громким и жизнерадостным. — Думаю, ты полюбишь соккер, когда преодолеешь свою техасскую привязанность к футболу. — Он сердечно засмеялся и похлопал меня по плечу: — У моего отца отличная ложа, скоро сходим, ладно? — Беззаботно улыбнувшись, Найджел отошел.
Я поморщился от отвращения к себе, вспомнив, как проверял перед зеркалом чистоту зубов. Представив, как Джон Андерсон блещет остроумием перед судьями и политиками, отражавшимися в каждой стене зала, я решил напиться, видимо, вообразив, что еще не пьян.
Когда я подошел к стойке, сидевший рядом мужчина фыркнул, словно мы слушали одну и ту же шутку.
— Нет, ты можешь поверить в этот ср…ный бал?
Он был невысокий, напряженный, накачанный, из тех, кто вечно на что-то нарывается. Такой и в оклахомский бар придет в техасской шляпе. Казалось, его руки перемотаны толстыми веревками — бугры мышц натягивали рукава смокинга. Я пожал плечами в смысле «ничего не поделаешь» и вежливо отвернулся.
— Ты Деррика видел?
Волосы у меня встали дыбом. Надо было просто ответить «нет». И почему я промолчал?
— Кто такой Деррик? — спросил я.
— Сволочь, вот кто!
На его виске пульсировала артерия. Он подался ко мне, и только тут я понял, что он сильно пьян.
— Он говорит — думаешь, сделаешь мою работу лучше меня? Я говорю — да, сделаю. А он мне — пошел на… из моего кабинета! Ему плевать, что пятнадцать человек ждут медицинской авиапомощи. Ему собственную ж… надо прикрывать, дрочиле хренову! Я говорю — хватит болтать, давай уже делай. — Голос пьяного поднялся до негромкого крика. — Вста-вай и де-лай, говорю! Я готов был ему башку оторвать!
Дергающаяся артерия уже выпирала не на шутку. На нас начали оборачиваться. Интересно, он мне сейчас врежет или его дурацкий сосуд лопнет раньше?
— Слышишь, что я говорю?
— Да, — мягко ответил я.
— Извини, я беспокою тебя?
— Нет, вовсе нет.
Он уставился на меня так, словно я отправил его в пешеходно-эротический круиз.
— Не позволите ли предложить вам выпить? — спросил я, незаметно отодвигаясь.
— Я что, по-твоему, не могу себе выпивки купить?
— Нет-нет, я не это имел в виду. Я лишь старался проявить дружелюбие.
— Ты что, голубой, мать твою?
Становилось ясно, что из этого спора победителем мне не выйти. На нас уже обращали внимание, но плотный кружок вокруг, он же точка невозврата, еще не образовался. Вот, должно быть, радость для тех, кто смотрит из-за зеркал. Может, они там жуют поп-корн и делают ставки?
Я попятился, надеясь, что более пьяные и равнодушные гости разделят нас со скандалистом. Он сделал пару неровных шагов ко мне, но споткнулся и ухватился за какого-то мужчину, немало удивив его. Воспользовавшись заминкой, я повернулся и направился самым извилистым путем в другой конец зала. Я уже был трезв как стеклышко. Зал по-прежнему заполняли гости, что весьма облегчало мне жизнь. Я очень надеялся, что гнев приятеля Деррика уже нашел новую цель — может, вешалку или барный стул.
Из разросшейся шумной толпы я выбрался в тот самый угол, откуда вышел. Здесь образовался маленький островок покоя. Я прислонился к стене, ища новый способ как-нибудь испортить вечер, когда ощутил на себе чей-то взгляд. Ближайшие столики пустовали, и только старик в плохом рыжеватом парике, сидевший один, без спутников, испытующе смотрел на меня из-под бугристых, складчатых век. Оглядев старика, я подошел и присел рядом с ним.
— Развлекаетесь? — любезно спросил он.
— Не очень.
Старик улыбнулся:
— Я тоже не очень. Не люблю званых вечеров.
— Значит, нас уже двое.
Он усмехнулся.
— Учитесь? — поинтересовался он.
— Да. На юридическом.
— А, — сказал он, словно так и думал. — А почему именно юриспруденция?
— Ну, это просто. Из-за моего деда.
— Он юрист?
Я кивнул.
— Вы близко общаетесь?
— Общались.
— О-о… — Он вгляделся в мое лицо. — Ваш дед ушел в мир иной?
— В прошлом году.
— Мои соболезнования. Какой он был?
Я улыбнулся:
— Высокий. Очень высокий. Пугал людей до смерти. Он казался серьезным, но в душе был плюшевым мишкой. Улыбался одними глазами. Дети обожали его. Когда я в первый раз увидел свадебную фотографию деда, глазам не поверил: они с бабушкой выглядели как кинозвезды. Оказалось, в молодости дед был красавцем… К нему тянулись люди. Он был скромен, но к нему всегда шли за помощью. В детстве я часто сидел в кресле за его письменным столом и смотрел, как он беседует с клиентами. Дед хорошо разговаривал, умел вовремя пошутить, чтобы человек успокоился, позволял людям высказаться и облегчить душу. Его глаза всегда выражали спокойную уверенность в том, что все будет в порядке.
— Наверное, он очень обрадовался, узнав, что вы поступаете на юридический?
— Дед был уже очень болен, не вставал… — У меня защипало глаза, и я проглотил комок в горле. — Дед едва выговорил: «Жаль, меня не будет рядом, чтобы помочь тебе».
— И что вы ответили?
— Я сказал… — Я умолк, сжал переносицу и закрыл глаза. — Я сказал, что он уже научил меня быть человеком. — Почему я теряю лицо перед незнакомым стариком? Ну зачем я так напился? — Помню, мы ходили на футбол, коротышка-билетер с галстуком-бабочкой взял наши билеты, а дед сказал ему: «Я вас знаю. Вы здесь давно работаете». Коротышка ответил: «Да». Дед продолжил: «Вы раньше стояли вон там, а теперь — здесь». Представьте, всего лишь билетер, который надорвал наши билеты на матч. Сотни людей проходили мимо каждый день, не обращая на него внимания. По глазам билетера я видел: слова деда много для него значили. Дед любому умел внушить, что тот заслуживает всяческого уважения. Такой уж он был человек.
Старик задумался, затем посмотрел на кого-то за моей спиной.
— Кажется, пришел ваш проводник, мистер Дэвис.
Я обернулся. Сзади стоял тот самый незнакомец из особняка, мистер Кости, в той же куртке и рубашке с расстегнутым воротом. Он положил руку мне на плечо:
— Пора идти.
Вставая, я взглянул на своего собеседника:
— Как вы узнали мое имя?
— Я знаю о вас все, мистер Дэвис.
По моей спине пробежала дрожь.
— Знаю, где вы живете, чем занимаетесь. Мне стало интересно… — Он сказал последнюю фразу совсем тихо, как бы себе, и перевел взгляд на свои руки, лежавшие на столе, словно я уже ушел.
— Интересно что? — спросил я.
Мистер Кости уже тянул меня за локоть, держа в руке черную повязку. Он развернул ее, намереваясь надеть на меня.
— Интересно что? — повторил я.
Мистер Кости пытался увести меня, но старик приподнял веки и посмотрел на меня. Хватка мистера Кости ослабла.
— Мне стало интересно, достаточно ли сильно вы этого хотите, — произнес он.
Повязка закрыла глаза, и мне осталось обдумывать ответ в темноте.
Я не видел, кто выступил из тени перед дверью в мою комнату, когда вернулся домой из дома 2312 по Морланд-стрит. Было четыре или пять часов утра, и я страшно замерз — уши почти звенели от холода. Я вдруг почувствовал руки, закрывавшие мне глаза, легкий запах алкоголя и теплые груди, прижатые к моей спине. Я слышал отрывистый шепот Дафны, говорившей, что она дожидалась меня. Ее щека на моей шее казалась очень горячей. Полные мягкие губы двинулись по шее вверх, к уху, и слова отдавались вибрацией через кожу.
— У меня к тебе предложение. — Она повернула меня к себе лицом, не убирая пальцев из моих волос и подталкивая ладонью в спину. — Я не намерена проигрывать, — мягко, но настойчиво говорила Дафна, не отрывая от меня своих сапфировых глаз. Я старался не смотреть в темную тень между грудей и на безупречное, роскошное тело, подчеркнутое платьем. — Я не оставлю это на волю случая, — прошептала она. — Слишком близко к цели. — Она облизнула губы. — Но… — Дафна улыбнулась, — я провела небольшое исследование и знаю, как победить. — Она погладила мою щеку, повела пальцами вниз по шее и прошептала мне в ухо: — Процесс Томаса Беннетта — это, конечно, не гарантия, — ее губы вибрировали, — но я отследила судьбу победителей. Это серьезное конкурентное преимущество. Оно может сыграть решающую роль. Подумай, — говорила она. Мы соприкасались лбами, ее губы шевелились в дюйме от моих. — Найджел и Джон — болтуны. Мы с тобой умеем мыслить. Сведи две пары болтун — умник и получишь соревнование. Может, повезет мне, может, тебе, никто не знает. Но… — Она встретилась со мной взглядом и раздельно сказала: — Если объединятся мозговитые, у болтунов не останется шанса. Мы раздавим их. Они же марионетки, держащие друг друга за зад.
Я начал понимать, к чему она клонит.
— Мы возьмем себе два места, а они будут драться за третье, — прошептал я.
— Я знала, что ты умный. — Дафна коснулась губами моих губ и прижала меня спиной к двери, распластавшись на мне. Я чувствовал тепло ее грудей, живота, бедер. Господи, как я хотел ее! Я в жизни не испытывал такого желания. Я готов был задрать ей платье выше талии прямо здесь, в коридоре, и войти в нее. — Я читала твою статью, — отрывисто сказала Дафна, слегка присев — так, чтобы бедра проехались по выпуклости под моими брюками, — и снова выпрямившись.
— Читала?
Она небрежно повела рукой по моему животу и остановилась на брючном ремне.
— Несколько поверхностно, — заметила Дафна, царапая длинными ногтями молнию на моих брюках. — Но в целом очень неплохо.
Я отстранил ее руку.
— А сколько твоих статей напечатали?
Дафна отодвинулась и откинула со лба волосы.
— Подумай о моем предложении, — сказала она. — Это хорошая возможность узнать друг друга.
Я смотрел, как она идет по коридору, вызывающе покачивая бедрами.
Войдя в свою комнату, нетрезвый, неудовлетворенный, возбужденный, взбешенный, очарованный и растерянный, я нашел на кровати новый конверт. На этот раз меня даже не удивило, что кто-то научился проникать через закрытые окна и двери: сегодня я повидал чудеса и почище. Разорвав конверт, я быстро прочел напечатанную записку:
Одиннадцатое ноября, в девятнадцать тридцать.
Ниже была приписка от руки: «Обзаведись другим костюмом».
Я взялся за инсценированный процесс со всей страстью. Неотразимая логика Дафны, ее глаза, губы, запах розовой воды — все это было сильнее меня. Я готов был пообещать ей, что мы вступим в V&D. Я добьюсь ее восхищения. Я завоюю Дафну. Понимал ли я хоть в глубине души, что именно эти мысли она и хотела заронить в мою голову?
Разбиралось примечательное дело: герой войны, получив серьезное ранение в голову, вернулся домой другим человеком. Неожиданно этот мягкий человек и прекрасный семьянин хладнокровно убил своего коллегу. Дилемма сводилась к извечному вопросу «Кто виноват?». Что считать причиной жестокого преступления — характер героя войны или ранение в голову, навсегда изменившее его личность?
На потоке уже разнесся слух, что в этом году в судейскую комиссию войдут бывший генеральный прокурор Соединенных Штатов, отставной судья верховного суда и, как всегда, профессор Эрнесто Бернини. Десятки студентов писали конспекты, надеясь попасть в участники инсценированного процесса и блеснуть перед этой заоблачной комиссией. Мы с Дафной неделями не вылезали из библиотеки, переделывая наши ходатайства и изучая судебную тактику. Между тем за стенами библиотеки дни становились все сумрачнее и холоднее.
Я прошел мимо древнего старичка, библиотечного швейцара (мне всегда казалось, если я дуну посильнее, он рассыплется в прах), и через несколько минут уже сидел за моим любимым столом, глядя, как Дафна читает мою часть новой записки по делу. Ее волосы были собраны в длинный конский хвост, карандашом она постукивала по губам. Она не сделала ни единой пометки. Прочитав до конца, Дафна подняла голову.
— Начинай сначала, — сказала она, возвращаясь к работе над своей частью.
Я спал не более двух часов в сутки. У меня началась изматывающая головная боль. Я не мог унять дрожь. Дважды за последние две недели, когда я резко вставал, у меня кружилась голова и все плыло перед глазами. Разрываясь между подготовкой к процессу и бесконечными исследованиями для книги Бернини, я перестал посещать занятия. «А зачем? — спрашивал я себя. — Я открыл истинный путь к преуспеянию, и это не сплошные пятерки и не летняя практика, за которой мои однокурсники гнались как лемминги».
Около полуночи я зашел в один из самых темных уголков библиотеки, отыскивая редкий том, но увидел на полке лишь пустое место. Меня охватили паника и возмущение: кто посмел воспользоваться моей книгой? Или, хуже того, неужели кто-нибудь ее спрятал?
Я пошел по пустому этажу, ища книгу на столах.
И тут до меня донесся чей-то плач.
Я свернул на звук в глубокую нишу-тупик и через щель над книгами на полке с изумлением увидел сгорбившегося над столом Найджела. Глаза его покраснели, и он с грохотом сбрасывал стопки книг со стола на пол. Повинуясь порыву, я вышел из-за стеллажей. Найджел поднял глаза, и его лицо выразило унижение и гнев.
— Чего тебе надо? — закричал он.
— Найджел, что случилось? — Я шагнул к нему.
— Не надо мне твоих поучений, — отрезал он.
— Найджел, мы же друзья!
Он прожег меня взглядом.
— Друзья, — издевательски бросил Найджел. — Ты теперь дружишь с Дафной.
— Это не так.
— Думаешь, я не вижу, что вы затеяли?
— Ничего мы не затеяли!
Не обратив внимания на мои слова, Найджел опустил голову на одну из книг.
«Да какого черта», — подумал я.
— «Теория криминальной юстиции» Голдмана, случайно, не у тебя?
Найджел горько засмеялся:
— Можно подумать, она чем-то поможет. — Он фыркнул. — Я уже прочитал ее.
— Слушай, Найджел, сейчас уже перевалило за полночь. Закругляйся. Пойдем выпьем пива, поедим чего-нибудь. «Сэлс» еще открыт.
Найджел покачал головой, не поднимая глаз. Его движения были судорожно-резки, нервны. Почему так изменились обычно вкрадчивые, мягкие жесты Найджела Мэннинга, сына дипломата и кинозвезды?
— Как прикажешь закругляться, когда у меня уходит час, чтобы прочесть дело, а впереди еще до сотни отчетов?
Я не поверил своим ушам.
— Как это — час на одно дело?
Найджел обиделся.
— А у тебя сколько?
— Не знаю, ну, десять, двадцать минут!
— Это нереально. В половине отчетов вообще непонятно, о чем речь. Кто учил писать этих судей? Сплошная тарабарщина!
В его голосе слышались панические нотки. Непосильное давление и нечеловеческое напряжение трех месяцев учебы вырвались наружу, как избыток желчи.
В этот момент я понял, что передо мной сидит очередной Шалтай-Болтай, бесконечно хрупкий, с паутиной невидимых трещин на красивом лице. Его ничего не стоит раздавить. Срок подачи ходатайств наступал через неделю. Если я сейчас повернусь и уйду, на Найджеле и Джоне можно ставить жирный крест.
Я сел рядом с Найджелом и молча ждал, когда он вытрет глаза, высморкается и придет немного в себя.
Затем я сказал ему, что читать дела — значит просматривать текст и вычленять главные элементы: предмет спора, стратегию, судебное решение, обоснование. Я объяснил, что отыскать смысл в хаосе — работа, подобная той, что совершает астроном, находя созвездия среди мириад звезд.
Когда мы закончили, Найджел хмуро сказал:
— Завидую тебе.
— Чокнулся? Я отдал бы все, чтобы жить так, как ты. Ты объехал весь мир, ходишь на вечеринки с Опрой и Биллом Гейтсом и завидуешь
— Ты никто, — деловито объяснил Найджел. — Тебе не приходится гадать, попал ли ты на этот факультет потому, что кто-то из профессоров — поклонник твоей мамочки в «Последней интрижке». — Он светло улыбнулся. — Потом, ты белый и не знаком с ощущением, что ты находишься здесь сугубо ради политкорректной обложки брошюры с условиями приема. Знаешь, такая, где улыбающаяся радужная коалиция[12] сидит под деревом в обнимку?
— Найджел, это белиберда какая-то. Ты один из умнейших людей, которых я знаю. Я умею читать дела только потому, что четыре года обитал в подвале дома родителей, готовясь в юридический, а ты в это время жил настоящей жизнью.
— Может, да, может, нет, — сказал Найджел. — Но тебе никогда не придется гадать.
Черта с два не придется! Я ведь тоже прекрасно вписываюсь в категорию деревенщин, оказавшихся на факультете по милости северных богов. Я попытался сформулировать эту мысль, но Найджел опередил меня.
— Ты должен кое-что знать, Джереми. Я ценю то, что ты сделал для меня сегодня, но V&D — моя судьба. Отец был в этом клубе, и его отец тоже, и так до самого первого чернокожего, попавшего в V&D в те времена, когда негров не считали вторым сортом. За твою доброту скажу тебе без обиняков: не удивляйся, если я сделаю все, чтобы опустить тебя.
На этом он сгреб свои книги и ушел, не прибавив ни слова.
Мы с Дафной сидели рядом в переполненном зале суда. Под столом ее нога прижималась к моей. В аудитории было не протолкнуться от зрителей — сотен завистливых однокурсников, что-то обсуждавших профессоров, любопытных аспирантов, старшеклассников из дискуссионных клубов, местных жителей, прессы, затесалось даже несколько туристов с фотоаппаратами. Свободных мест не осталось, позади кресел люди стояли в два ряда. Все собрались посмотреть двести третью по счету инсценировку самого престижного национального процесса. Студенты театрального факультета сыграют роли главных свидетелей: Арнольда Рейда, ветерана войны, чья личность изменилась после ранения, и Шейлу Рейд, его законную жену. Университетские врачи выступят в роли экспертов-свидетелей и дадут реальное медицинское заключение в рамках своей квалификации. Присяжные, студенты второго и третьего курсов нашего юрфака, горели желанием решить, кто из первокурсников талантливее.
Ночью надвинулся теплый атмосферный фронт, прогнав тучи и холод. Солнечные лучи проникали в аудиторию сквозь витражные окна. Через проход от нас, за своим столом, сидели Найджел и Джон, выложив перед собой стопки бумаг. Рядом с ними сидел их клиент, несчастный Арнольд Рейд. Его роль исполнял красивый студент с театрального.
Гул в зале стих. Я поднял глаза и увидел, что через боковую дверь входят члены судейской комиссии. Отставной верховный судья шел первым, более свободный и непринужденный, чем я запомнил по фотографиям. Он так старался выглядеть хорошо отдохнувшим, что за него даже становилось неловко: загар у судьи явно был аэрозольный. За ним шел бывший генеральный прокурор США, толстый и добродушный, с аккуратной прической старшеклассника, совиными очками и глубокой ямочкой на подбородке. Профессор Бернини вошел последним, глядя перед собой, избегая зрительного контакта с аудиторией. Его фирменный озорной огонек в глазах исчез: к роли судьи он относился очень серьезно.
Все трое торжественно взошли на помост и заняли места высоко над всеми нами.
К залу обратился декан Томпсон. Он приветствовал собравшихся и представил каждого из судей тепло и с уважением. Затем упоминания удостоились мы четверо, а завершилась речь длинным списком знаменитостей, выигравших в свои студенческие годы имитированный процесс.
Верховный судья в отставке подался вперед:
— Готовы ли обе стороны?
— Да, ваша честь, — сказала Дафна, вставая.
— Да, ваша честь, — эхом повторил Джон.
— О’кей. Штат может начинать процесс.
Меня словно пронзило электрическим разрядом от ног до подушечек пальцев рук. Штат. Государство. Это я. И это по-настоящему. До сего мгновения я смотрел на происходящее как на очень интересный фильм. Елки-палки, что я вообще здесь делаю?!
Я встал и повернулся к жюри присяжных.
Откашлялся, прочищая горло. Пролетевшая муха нарушила бы мертвую тишину зала. Я чувствовал тысячи взглядов, устремленных на меня.
Жюри составляли из студентов второго и третьего курсов. Выбор падал на них случайно. Этих студентов я встречал в коридорах, но ни с кем из них не был знаком.
Я медленно заговорил:
— С разрешения высокого суда, я начну. Уважаемая защита, леди и джентльмены, доброе утро. Мы намерены доказать, что двадцать второго сентября прошлого года между ответчиком и человеком по имени Рассел Коннор возникли разногласия делового характера, в результате которых произошел спор. Ответчик поехал домой, достал из сейфа пистолет калибра девять миллиметров, вернулся в свой офис, направил пистолет на Рассела Коннора и хладнокровно убил его, выстрелив три раза. Безоружный Рассел Коннор сидел за своим письменным столом. Он умер на месте. У Рассела Коннора остались жена и четверо детей.
Я сделал паузу, чтобы слушатели осмыслили этот факт.
— Леди и джентльмены, таковы факты этого трагического события. Это случай хладнокровного убийства, простой и ясный. Прошу вас помнить, что это дело и Дженнифер Коннор, которая больше не увидит своего мужа. Это дело и Стейси, Маркуса, Ноя и Блейка, которые никогда не увидят своего отца. Каким бы сложным ни показалось дело, разбираемое здесь, если вы не забудете о жене и детях Рассела Коннора, в конце концов здравый смысл восторжествует и мы поможем вдове и сиротам Рассела Коннора добиться того, чего они заслуживают, — справедливости. — Я втянул воздух и кивнул: — Спасибо.
Вернувшись к своему столу, я сел. Дафна что-то настрочила в своем блокноте и подсунула мне. «Сильно», — прочел я.
Через несколько секунд перед жюри присяжных предстал Найджел. Он приподнял руку, как дирижер за мгновение до начала симфонии, и в зале наступила тишина.
— Представьте, — мягко начал он, и в зале зазвучал четкий британский акцент, — представьте, что вы можете сесть в тюрьму до конца жизни.
Найджел был в костюме-тройке, и золотая цепочка от часов спускалась в карман жилета. Он вызывал симпатию и безотчетное доверие, держался уверенно и свободно — ни тени беспомощности и отчаяния, которые я видел ночью. Сколько же людей, имеющих безупречный фасад, таят в себе хаос и полубезумную неустойчивость?
— Представьте, что все указывает на вашу виновность. Каждый факт. Все показания свидетелей. У вас ни единого шанса. — Найджел присел на краешек стола и вздохнул. — А теперь представьте, что вы не совершали преступления. — Он обвел взглядом каждого члена жюри. — Какой бессильный гнев охватил бы вас тогда? Справедливо ли это? — Найджел сделал паузу, и внезапно его голос смягчился. — Конечно же, нет. Все просто: мы не наказываем людей за то, чего они не совершали.
Затем он посмотрел мне в глаза, и его лицо выразило глубокое отвращение.
— Между тем именно этого от вас потребует обвинение. Вас будут убеждать, чтобы вы отправили за решетку хорошего человека за деяние, которого он не совершал.
Найджел встал и посмотрел на своего клиента. Тот улыбался.
— Свидетель за свидетелем будут рассказывать вам, что Арнольд Рейд добрейший и порядочнейший человек. Нежный муж, хороший отец, никогда не повышающий голоса, владелец небольшого бизнеса, человек, мечтавший вернуться в программу MBA. Но сперва ему предстояло кое-что сделать. Он оставил обеспеченную жизнь, решив послужить с во-ей стране в годину войны. Через два месяца Арнольд Рейд попал в Ирак рядовым пехоты. Его не призывали на войну, он отправился туда не за деньгами или стипендией. Сделав сознательный выбор, он пошел воевать за свою страну. Таков тот, кого подозревают в убийстве. А затем случилось несчастье. — Найджел положил руки на барьер, за которым сидели присяжные, и подался к ним. — Однажды на обочине дороги в Багдад Арнольд опустился на колени, чтобы заменить колесо, и — бам! — Найджел ударил ладонями по барьеру, отчего присяжные вздрогнули, — в двадцати футах от него взорвалась ракета. Арнольда переводили из больницы в больницу. Врачи боролись за его жизнь. И он выдержал. Выжил. Получил почетную отставку и поехал домой к жене и детям. Но война не прошла для него без последствий. В голове у Арнольда осталась полоска металла, изогнутый осколок фугасной ракеты, который нельзя извлечь. Такую цену он заплатил за преданность своей стране. И все для него изменилось. Арнольда мучили постоянные головные боли. Он не мог ясно мыслить, не мог сосредоточиться на работе. Арнольд стал раздражительным, импульсивным. Он уже не был прежним. И все из-за осколка, пробившего ему череп, когда он служил своей стране.
В голосе Найджела слышался праведный гнев. Его глаза расширились и смотрели гневно, в них блестели сдерживаемые слезы сочувствия. Он устремил на нас укоряющий перст:
— И когда человек по имени Рассел Коннор попытался обмануть Арнольда, воспользоваться его увечьем и украсть его бизнес, случилось непредсказуемое. Этот металлический осколок, этот инородный предмет вобрал в себя электрические разряды в мозгу Арнольда Рейда и послал их туда, куда им не следовало попадать ни при каких условиях. Так тело подчинилось приказу мозга, и был совершен поступок, который этот мягкий человек не совершал ни разу за свои сорок лет. Преступление Арнольда Рейда состоит в том, что у него в голове застрял металлический осколок — результат ранения, полученного, когда он защищал свою страну.
Найджел впился в жюри страстным взглядом:
— Я прошу вас употребить власть, данную вам, для сочувствия и спросить себя: что, если бы этот осколок пробил вашу голову? Что, если бы ваши ценные идеи вдруг попытались украсть? Совершили бы мы справедливое дело, оторвав вас от семьи и отправив в тюрьму до конца жизни?
Найджел снова присел на краешек стола с утомленным видом и печально улыбнулся:
— Сейчас у вас есть власть. И я молю вас — молю каждого из вас — употребить ее милосердно и мудро.
Он сел и вытер лоб носовым платком.
В законе четко прописано: если вы в состоянии отличить хорошее от плохого, если вы не спите и действуете сознательно, значит, отвечаете за свои поступки. И никого не волнует, каковы вы по природе: злобны или импульсивны. Так почему же должно влиять то, что вы родились белым и пушистым, а затем вас изменил осколок бомбы?
Как на любом хорошо инсценированном процессе, мы оказались на грани пространного обсуждения расплывчатых понятий: обладаем ли мы интеллектом, способным сделать выбор, и свободой воли, или у нас только мозг, состоящий из клеток и электрических импульсов, пуляющих, как шарики в пинболе, и есть лишь иллюзия свободы воли?
Одним махом Найджел отмел сотни лет уголовной практики и вопросил, вправе ли мы наказывать этого человека. Он говорил как шекспировский актер, хотя его клиент даже не был настоящим. Увидев, как одна из присяжных промокнула глаза платочком, я понял, что ситуация становится серьезной.
Достанься Дафне только красота или только ум, она была бы великолепна, но сочетание этих двух даров судьбы казалось невозможным, статистически невероятным, почти мистическим. Пока она находилась в зале суда, оттуда словно откачали воздух. Перед жюри Дафна держалась мягче, чем обычно, кроме того краткого момента в конце обеда у Найджела, когда она распустила волосы и сняла контактные линзы. Сейчас Дафна снова стала мягкой и милой — с такой хочется сидеть в обнимку у камина в пижамах и читать книгу.
— Миссис Рейд, вы говорили, ваш муж был добрым и нежным человеком, это правда?
— Да, — ответила актриса, изображавшая жену ответчика.
Дафна стояла возле места свидетеля, совсем близко к миссис Рейд — казалось, две леди вели приватный разговор.
— Он никогда не проявлял жестокости до ранения, верно? Ни днем ни ночью, так вы сказали?
— Ни днем ни ночью.
— Это важно, не так ли? Это важно, поскольку вы считаете, что именно из-за ранения в голову ваш муж совершил преступление?
Свидетельница попыталась переглянуться с Найджелом и Джоном, но Дафна словно невзначай заслонила их собой.
— Правильно?
— Да.
— «Добрый и нежный» — именно эти слова применял адвокат, говоря о вашем муже, не так ли?
— Если вам так угодно.
— Это ваши слова или слова адвоката?
— Простите?
— Я спрашиваю: кто решил называть вашего мужа «добрым и нежным»? Это ваша фраза или адвокат подсказал?
— Протестую. — Джон встал. — Зашита ссылается на привилегию общения клиента с адвокатом.
— Миссис Рейд не клиент, — спокойно возразила Дафна. — Клиент — ее муж. А она добровольно согласилась дать отзыв об обвиняемом в качестве свидетеля.
— Протест отклонен, — произнес судья.
— Благодарю, ваша честь. — Дафна снова повернулась к миссис Рейд: — Я повторю вопрос. Фразу «добрый и нежный» предложили адвокаты или придумали вы сами?
Миссис Рейд что-то промямлила.
— Не могли бы вы говорить погромче, миссис Рейд?
— Адвокаты, — ответила свидетельница, с неприязнью глядя на Дафну.
— Понятно. Значит, вы передали нам мнение адвокатов о мистере Рейде.
— Протест! — одновременно воскликнули Найджел и Джон.
— Снимаю, — кивнула Дафна. — Миссис Рейд, справедливо ли утверждать, что ваш муж никогда не повышал на вас голоса?
— Я этого не говорила.
— Стало быть, этот добрый и нежный человек кричал на вас?
— У нас были ссоры, как у всех.
— Крупные ссоры или мелкие?
— Не понимаю.
— Бросьте, миссис Рейд, мой вопрос вовсе не труден. У вас с мужем были крупные ссоры или мелкие?
— Мелкие, наверное.
— То есть он кричал на вас во время мелких ссор?
— Нет, кричал он только во время крупных ссор.
— Значит, у вас и крупные ссоры бывали?
— Да.
— О’кей. Надеюсь, на этот раз вы точно ответили на мой вопрос. Могу я в это верить?
— Да.
Миссис Рейд начала закипать, а ведь Дафна еще ни разу не повысила голос.
— Миссис Рейд, можно ли называть мужа добрым и нежным, если он бьет жену?
— Протест, — выпалил Найджел, вскакивая. — Вопрос расплывчатый, скорее предвзятый, чем доказательный, предполагающий несуществующие факты… — Он говорил, едва успевая за мыслью.
— Ваша честь, — ласково сказала Дафна. — Защита придает большую важность выражению «добрый и нежный». По-моему, жюри заслуживает того, чтобы точно знать, что оно означает.
— Продолжайте, — сказал генеральный прокурор США.
— Миссис Рейд, можно ли считать мужа добрым и нежным, если он бьет свою супругу?
— Конечно, нет.
— Мистер Рейд когда-нибудь бил вас?
— Никогда. Ни разу.
— Может ли муж считаться добрым и нежным, если он толкает свою жену?
— Нет.
— Может ли муж считаться добрым и нежным, если он хватает свою жену за плечи и с силой трясет ее?
— Н-н-н…
Не договорив слова «нет», миссис Рейд замолчала.
— Миссис Рейд, это простой вопрос. Может ли муж считаться добрым и нежным, если он хватает свою жену за плечи и с силой трясет ее?
— Не знаю…
— Да или нет, миссис Рейд?
Молчание.
— Ваша честь, пожалуйста, обяжите свидетельницу ответить на мой вопрос.
— Миссис Рейд? — Бернини с любопытством смотрел на актрису.
— Да? — прошептала та.
Дафна наклонила голову набок, как бы в замешательстве.
— Миссис Рейд, для протокола: вы утверждаете, что муж считается добрым и нежным, если хватает жену за плечи и с силой трясет ее?
— Да. Нет. Не знаю.
— Пожалуйста, ответьте на мой вопрос. Да или нет?
— Нет, — тихо ответила актриса.
— Итак, мы не можем называть мужа добрым и нежным, если он хватает свою жену за плечи и с силой трясет ее. Миссис Рейд, извините, но я вынуждена спросить: мистер Рейд когда-либо тряс вас за плечи?
Миссис Рейд покачала головой, но не в знак подтверждения или возражения, а словно отмахиваясь от вопроса. Найджел и Джон смотрели прямо перед собой, не выдавая своих чувств.
— Да, — сказала она наконец.
— Благодарю вас за честность, — мягко проговорила Дафна. — Это было в тот вечер, когда в компании вашего мужа состоялся корпоративный ужин, не так ли?
— Да.
— Вы думали, что находитесь в гардеробной одни?
— Да, — ответила миссис Рейд, тихо всхлипывая.
— Вас удивит, если вы узнаете, что Артур Уилли, гардеробщик, дежуривший в тот вечер, видел вас двоих дерущимися?
— Я никого постороннего не заметила.
— Ваш муж кричал, не правда ли?
— Да.
— Он схватил вас за руки повыше локтя, верно?
— Да.
— Он тряс вас и при этом кричал, не так ли?
— Да. — Слезы потекли по щекам миссис Рейд.
Дафна подалась к ней, как священник или сокамерник.
— Из-за чего вы подрались в тот вечер?
— Не помню.
— Кто-то из вас совершил супружескую неверность?
— Нет.
— У вас были финансовые проблемы?
— Нет.
— Повод должен быть серьезным. Вы наверняка помните.
Миссис Рейд покачала головой, словно надеясь, что вопрос позабудется. Потом ответила:
— Нет.
— Значит, муж схватил вас и тряс из-за такого пустяка, что вы и не помните?
— Этот вопрос уже задан, и ответ на него получен! — крикнул Найджел.
— Поддерживаю.
Дафна мягко обратилась к миссис Рейд, игнорируя Найджела и не обращая внимания на реплику судьи:
— Всего один вопрос, и мы закончим.
Дафна сделала печальное лицо, словно ей трудно было даже спрашивать об этом.
— Произошла ли та ссора до или после увечья мистера Рейда, когда кусок металла попал ему в голову?
Возникла тяжелая пауза.
— До, — ответила миссис Рейд так тихо, что ее почти не было слышно.
Джон подошел к миссис Рейд и дружелюбно улыбнулся. Он посмотрел на жюри все понимающими глазами, потирая шею сзади широкой ладонью и словно говоря: «С этой женщиной обошлись недостойно, она заслуживает лучшего».
— Миссис Рейд, сколько лет вы с Арнольдом женаты?
— Двадцать.
— У вас были мужчины до Арнольда?
— Да.
— Вы ссорились с ними чаще или реже, чем с Арнольдом?
— Пожалуй, чаще. С Арнольдом мы ссорились вовсе не так много.
— Но иногда ссорились, правда?
— Конечно. Мы же прожили вместе двадцать лет!
Джон Пристыженно улыбнулся, словно говоря: «Вы правы, мадам, это был дурацкий вопрос». Он давал время аудитории осознать ответ свидетельницы.
— В тот вечер, о котором только что шла речь, вы обратились в полицию?
— Нет, — озадаченно сказала она.
— Кто отвез вас домой в ту ночь?
— Муж.
— Вы обращались в больницу?
— Нет…
— У вас остались синяки?
— Нет, — изумленно ответила она, словно растерявшись, уж не переметнулся ли Андерсон на сторону обвинения.
— Вы удивлены этими вопросами?
— Пожалуй, да.
— Почему?
— Да потому, что все было не так. Какая полиция, какие синяки? Он не так уж сильно меня и схватил. Мы ссорились, и он, ну, вы понимаете, придержал меня. Мне не было больно. Арнольд всего лишь вспылил, мы же ссорились.
— Вы испугались?
— Наоборот, я просто писала кипятком.
Двое присяжных засмеялись.
— Миссис Рейд, мы только что много наслушались об этой ссоре. Кроме того вечера, Арнольд когда-либо поднимал на вас руку в гневе?
— Нет, никогда.
— Он когда-либо бил вас, толкал, применял иные формы физического насилия?
— Никогда, — сказала она. — Он был нежным человеком. И с нашими детьми тоже. Он был очень хорошим.
— Значит, за двадцать лет брака крупная ссора произошла между вами единственный раз?
— Протест, наводящий вопрос.
— Снимаю. Миссис Рейд, как вы считаете, человека надо судить по двадцати годам брака или по одному вечеру?
— Протест, подсказка аргументов.
— Поддерживаю.
— Миссис Рейд, до этой ссоры Арнольд когда-нибудь совершал поступок, позволяющий предположить, что он способен причинить вред другому человеку?
Миссис Рейд выпрямилась на своем стуле и в упор посмотрела на членов жюри:
— Никогда за тысячу лет.
Инсценированные процессы изначально сводятся к ничьей: ты играешь с заранее известными фактами. Наши свидетели заявляли, что Арнольд — придурок. Свидетели защиты утверждали, что он святой. Наш эксперт-свидетель, ординатор психиатрического отделения университетской больницы, подтвердил, что для объяснения данного убийства не нужен никакой осколок в голове. Бывают моменты, когда взрывается самый тишайший и милейший человек. Причем худшего следует ожидать как раз от тишайших и милейших.
Но когда в свидетельское кресло уселась эксперт защиты, у меня остановилось сердце. Я узнал ее в ту же секунду, несмотря на строгий костюм и аккуратный конский хвост. Новыми для меня стали очки — интеллигентные, с узкими линзами в тонкой медной оправе. Она была умело подкрашена, и запах ее духов заставил меня вспомнить о промозглой ночи, разорвавшемся пакете, раскатившихся апельсинах, признании при луне и милом, добром лице, залитом слезами.
Звали ее, как оказалось, Сара Кейси.
Ее квалификацию признавали безупречной. Наш псевдоэксперт был авторитетным специалистом по расстройствам личности. Их — талантливым нейрохирургом, способным водить экскурсии по мозгу: разрежьте здесь, и получите ярость; ткните сюда, и получите потерю контроля над собой. Она была терпеливой и четкой, скромной, но уверенной. Она улыбалась и шутила. Она рассказала нам о солдатах с повреждениями мозга, возвращавшихся домой совершенно другими людьми, будто одержимыми. Она даже научно назвала это явление — травматическое повреждение мозга, ТПМ, а ведь стоит дать чему-то научное определение, как оно становится реальным. К концу ее выступления казалось очевидным, что только травма заставила Арнольда действовать вопреки побуждениям ума и сердца.
Не думаю, что она узнала меня, пока судья не спросил, готов ли штат к перекрестному допросу.
— Допрашивать будешь ты, — шепнул я Дафне.
— Что?!
— Я с ней знаком, — сказал я.
— Ты работал над этой частью. Ты подготовлен. Начинай.
— Я с ней знаком!
— А мне все равно!
— Готов ли штат начать допрос? — раздраженно повторил судья.
Встав, я ответил:
— Да, ваша честь.
Сара поглядела на меня. Ее лицо выражало озадаченность («Где я его видела?»), сменившуюся узнаванием, затем она сразу вспомнила наш разговор, и в глазах плеснулся острый, мучительный страх.
— Доктор Кейси, — начал я неожиданно высоким голосом. — Вы знали подсудимого до происшествия?
— Нет, — тихо ответила она.
— Вы говорили с людьми, которые знали его до происшествия?
— Нет.
— Значит, вы не можете с полной уверенностью утверждать, что личность подсудимого совершенно изменилась?
— Нет, не могу.
Мне следовало сразу перейти к следующему вопросу, но я замялся, и свидетельница продолжила:
— Но утверждаю со всей уверенностью, как специалист, что такая травма мозга, как у мистера Рейда, ассоциируется с изменением личности.
Мысленно чертыхнувшись, я приказал себе сосредоточиться.
— Ассоциируется. Понятно. Но наверняка вы не можете утверждать?
— Нет.
Хорошо. Теперь вперед.
— А возможно ли, получив травму мозга, не измениться как личность?
— Конечно.
— Возможно ли притвориться личностно изменившимся после травмы мозга?
— Протест!
— Перефразирую, ваша честь. Если кто-то утверждает, что изменился как личность, есть ли способ это проверить?
— В данном случае — нет. — «Дальше… Не теряй темпа… Что дальше?» — Но, — продолжала она, — если человек перенес повреждение мозга и у него произошли личностные изменения, можно задать вопрос, связаны ли эти два явления. В данном случае — связаны.
Черт!
— Понятно, — протянул я, делая вид, будто только что выиграл очко. Притвориться не получилось. Я ничего не выиграл. Я лажал, я проигрывал! — Почему вы пришли сюда сегодня? — спросил я. Не иначе на меня нашло помрачение. Во-первых, вопрос получился открытым, то есть я давал возможность свидетелю противной стороны произнести целую речь. Но это еще не все. Вопрос был безумным, потому что я спрашивал не для пользы дела, которое вел. Я спрашивал для себя.
Сара Кейси встретилась со мной понимающим взглядом.
— Честно говоря, — сказала она, — меня заинтересовало объявление. Я все время провожу в клинике, а процесс показался мне хорошим шансом выбраться на часок и побыть в иной роли.
И тогда я прочел это в ее глазах. Глубоко в душе Сары жила жажда разоблачения. Сознательно или нет, страдающая от чувства вины часть мозга привела Сару Кейси сюда. Она решила пойти на риск и совершить профессиональное самоубийство. Фрейд называл это инстинктом смерти. Эдгар По говорил, что это «бес под руку подталкивает». Теперь я знал ответ на вопрос, который задал ей в ту ночь. Сара Кейси не могла жить ни во лжи, ни без нее, поэтому и представила себя на суд. И в долю секунды я понял, как выиграть процесс, если дам волю своим низменным инстинктам.
— Понятно, — сказал я, на этот раз даже не притворяясь, что все вдет в соответствии с моим тайным планом.
И осознал, что голова совершенно пуста.
Я стоял перед молчащей аудиторией. Люди на местах начали двигаться. Я боялся поднять глаза на Бернини. Где-то кто-то кашлянул — раз, другой.
Я отчего-то тянул.
— Одну минуту, пожалуйста, господа судьи.
Я подошел к нашему столу и постоял, делая вид, что перебираю свои бумаги. Дафна, привстав, прошипела мне на ухо:
— Ты что там крутишь, мать твою?!
Я глубокомысленно кивнул в расчете на присяжных, словно получил бесценную информацию.
— Слушай меня очень внимательно, — чуть слышно шептала Дафна. — Ты не запорешь это дело. Я тебе не позволю. Что с тобой? Не можешь допросить девчонку? Думаешь, она не вынесет этого? Не оскорбляй ни ее, ни меня. Слабак, иди яйца сначала отрасти!
Я притворился, будто записываю что-то важное, но на самом деле написал: «Пошла на хрен» — и подчеркнул.
И отошел от стола.
— Вы пришли свидетельствовать на стороне защиты, доктор Кейси?
Я произнес слово «доктор» как нечто двусмысленное и грязное.
— Да.
— Они заплатят вам за показания, не правда ли?
— Нет, сэр, мне заплатят за мое время. Показания мои собственные.
Черт! Старый как мир трюк, и она выполнила его безупречно. Найджел и Джон хорошо ее натаскали, будь они тоже неладны.
Я посмотрел на Сару в свидетельском кресле. Я не хотел ее оскорблять. Она доверилась мне. Она нравилась мне. Может, даже больше, чем просто нравилась.
«Не хочу так поступать, — подумал я. — Не буду делать это, и все».
Впереди маячила ничья. Несколько недель бессонных ночей, бесконечных ходатайств, забытых обедов-ужинов, ночных кошмаров, беготни в мужской туалет, потому что меня рвало от волнения. Я уже месяц не звонил родителям. Я не встречался с девушками, не посмотрел ни одного фильма, даже кружки пива не выпил. Я был так уверен, что это верный способ попасть в V&D — удача, превзошедшая самые смелые мои фантазии, — что перестал готовиться к лекциям и даже посещать занятия. Помоги мне Боже, если придется надеяться только на оценки! Я сложил все яйца в одну корзину. Этот процесс… Я не могу его проиграть. Не говоря уже о Дафне, которая не прикасалась ко мне с той ночи у моей двери в общежитии. Черт побери ее губы! На кону все — моя карьера, будущее, моя жизнь! А на второй чаше весов — чертов имитированный процесс!
Я не хочу это делать.
Сара сидела в своем кресле успокоенная, расслабленная. Поймав мой взгляд, она улыбнулась мне одними глазами — ведь нас связывала общая тайна. Она уже решила, что я не воспользуюсь ее секретом. Непомерное самомнение, как подумаешь об этом. Она была так уверена в своей власти, не сомневалась, что ради нее я наплюю на свою жизнь, на свое будущее, лишь бы прикрыть ее ложь…
Да кем она возомнила себя?
Я ощутил потрясение — как от вины или боли, — голос внутри меня умолял: «Пожалуйста, я вовсе не хочу навредить ей», — но он как-то затерялся среди других мыслей и желаний.
Я принял решение.
— Доктор Кейси, вы выступаете здесь в роли эксперта-свидетеля, верно?
— Да.
— Жюри присяжных доверяет вашему мнению из-за вашей квалификации, не так ли?
Она вдруг подобралась.
— Да.
Сара Кейси пристально смотрела на меня, стараясь понять, к чему клонится дело.
— Вы стажируетесь в нейрохирургии в рамках лучшей программы в стране, я правильно говорю?
— Да, — тихо сказала она.
— Это означает, что вы блестяще закончили медицинский факультет, верно?
— Да.
— И все это — ваши оценки и место в элитной ординатуре, — все это составляет основу вашей квалификации, на которую мы здесь сегодня полагаемся, не так ли?
— Да, — прошептала она, в отчаянии глядя на меня и пытаясь сохранить хладнокровие, но взглядом моля о пощаде.
— Но есть кое-что еще. Ваша честность. Не правда ли, это часть вашей квалификации, на которую мы здесь сегодня полагаемся? Жюри может доверять вашим словам, потому что вы честный человек?
— Да, — сказала Сара Кейси. Ее глаза увлажнились, но это видел только я, потому что стоял совсем близко.
Я закрыл глаза и глубоко вздохнул.
Дафна, невольно захваченная новым ритмом, жадно, с интересом слушала. Покопавшись в себе, я ощутил праведный гнев и вновь обратился к свидетельнице, отрезав себе путь назад:
— Доктор Кейси, правда ли, что ваше заявление на участие в данной программе содержит серьезные искажения, касающиеся ваших способностей и успеваемости на медицинском факультете?
Джон и Найджел взорвались.
Они понятия не имели, о чем я говорю, но извергли негодование.
— Да или нет? — настаивал я.
Ошеломленная Сара Кейси застыла на месте.
— Да или нет, доктор Кейси? Отчего вы колеблетесь?
Она отрицательно покачала головой.
— Доктор Кейси. — Я произнес слово «доктор» с гнусной растяжечкой. — Вы позволяли своему отцу прикрывать ваши неоднократные провалы на экзаменах во время получения вами медицинского образования?
— Я не обязана это терпеть… Это же не настоящий процесс…
Ее губы дрожали.
— Да или нет, доктор Кейси?
Ответа не последовало.
— Да или нет?!
Ее лицо дрогнуло.
— Действительно ли вы получили место в престижной резидентуре[13] в результате лжи и подтасовок?
— Да, — сказала она дребезжащим голосом.
— Подтасовки имели место при вашем попустительстве?
— Да. — Она уже всхлипывала.
— Вы проходили одно собеседование за другим, выдавая себя за ту, кем на самом деле не были, с целью получить работу, которой не заслуживаете?
— Да. Да. Да.
Протесты защиты сыпались, как осенние листья, но я не обращал на них внимания.
Я даже недослушал ее последний ответ.
Свидетельство эксперта защиты было дезавуировано. От эксперта-свидетеля осталось мокрое место.
Я вернулся за наш стол. Дафна посмотрела на меня с гордостью, граничащей со сладострастием.
Я слышал шаги Сары, покидавшей зал суда. Но я не нашел в себе смелости проводить ее взглядом.
Процесс мы выиграли. Так объявил глава жюри присяжных, стоя с листком бумаги в руке. Судьи раскритиковали наши выступления, но я не помню ни слова из того, что они говорили. Я повторял про себя — с облегчением, но полувопросительно: «Мы победили? Мы победили? Мы победили?»
Солнце почти село, аудиторию заливал пурпурный свет. Судьи ушли. Большинство зрителей разошлись по домам.
— Это надо отметить, — сказала Дафна.
— Подожди секунду.
Я пошел к Джону и Найджелу.
— Ты куда? — окликнула она меня.
Они по-прежнему сидели за своим столом. Джон уткнулся в записи. Найджел без всякого выражения смотрел вперед, как ребенок, которому сообщили, что умерла его собачка.
— Поднимайтесь, — сказал я им. — Мы идем в бар.
Они посмотрели на меня как на сумасшедшего.
— Я не шучу, пошли отметим. Все закончилось. Мы целый месяц себя гробили. Идемте. Я угощаю.
— Что-то не хочется, — ответил Найджел.
— Мне без разницы. Я ставлю всем выпивку, а потом можешь уйти, если хочешь. Уж это-то ты мне должен.
Я не желал слушать возражений и каким-то образом уломал их пойти с нами в «Богатого бездельника». Они еще не пришли в себя, и им было все равно. Этакое онемение чувств. Мы сидели за дубовым столом, напоминая директоров похоронного бюро, но после второго пива этих двоих немного отпустило.
— Все-таки универ влияет на мозги, — говорил я. — Ну когда мы успели стать такими серьезными?
— Разве ты не повеселился, разваливая наш процесс? — обронил Найджел. В его тоне слышались лишь нотки горечи — существенное улучшение по сравнению с тем, что было час назад.
— Откуда ты столько знаешь о нашем свидетеле? — спросил Джон, качая головой. Мы действительно не видели экспертов противной стороны до суда и даже не знали их имен. Андерсон, должно быть, озадачен насмерть.
— Я знаю ее, — сказал я. — Встречались в кампусе.
— Повезло девушке, — сухо заметил Найджел.
Прогнав противное сосущее ощущение под ложечкой, я сменил тему:
— Нет, кроме шуток, вы вообще ходите куда-нибудь? Дурачитесь, прикалываетесь? Или вы всегда как секретари верховного суда?
— Джон раньше выкидывал коленца, — вмешалась Дафна.
— Не верю!
— Это ты о чем? — спросил Джон, впервые после вынесения вердикта поднимая на нас глаза.
— Ну как же, про тот стол!
— Мы же договорились не вспоминать об этом!
— Если ты будешь молчать, я сама расскажу, — улыбнулась Дафна.
— Прекрасно. Давай, рассказывай. — Джон откинулся на спинку стула, закрыл глаза и прижал бутылку ко лбу.
— Дело было в Оксфорде, — начала Дафна. — Джону с приятелями заблажило поиграть в покер. После нескольких бутылок один из его мажорных друзей — кто, кстати, это был, Том, что ли? — решил, что большие круглые столы в столовой отлично подойдут для покера. Это надо видеть: огромные деревянные столы, семь или восемь футов в диаметре. Они его впятером еле подняли. Так вот, после обеда, когда в столовой было пусто, Джон и его приятели потихоньку вернулись и вынесли один стол. Дальнейших действий эти стипендиаты Родса как-то не продумали — вышли со столом, и все.
— Не может быть, — потряс головой Найджел. — Ты украл в Оксфорде стол?
— Ага. — Уголки губ Джона тронула улыбка.
— Главное, им почти удалось! Они прошлепали полкампуса, но когда несли стол через двор, их остановил охранник.
— О нет!
— И что было?
— О, это вообще кайф, — сказала Дафна. — Все струхнули, кроме Джона. Он посмотрел в упор на охранника и сказал с каменным лицом: «Вы что думаете, мне очень хочется тащить этот стол через весь кампус?» И так сказал, что охранник заморгал и отпустил всю компанию!
Все уже улыбались, даже посмеивались.
— Уверенность в себе, — блаженно вспоминал Джон, — это главное в жизни.
Он отпил пива.
— И стол остался у них?
Дафна рассмеялась:
— Нет, он в дверь не прошел!
Джон, покраснев, опустил глаза. Остальные захохотали.
— И что, назад отнесли?
— Не совсем… — Дафна покачала головой. — Вынесли на площадку для сквоша.
Не знаю почему, но сквош меня добил. Я хохотал до слез, до колик, словно из меня выходил весь двухмесячный стресс.
Я почувствовал, что в нашей четверке наступила оттепель. Все стало почти как на обеде у Найджела, до того как нас разделили дурацкие процессы и таинственные клубы, которые нельзя упоминать вслух по каким-то пафосным причинам.
— Вот что важнее всего, — сказал я наконец. — Настоящий момент и дружба. Вечером все остальное надо из головы выбрасывать.
Все согласились, но без особого энтузиазма.
Джон и Найджел, пошатываясь, разошлись по домам. Мы с Дафной отстали и шли вдвоем. Я не знал, что сказать. «К тебе или ко мне?», как вы понимаете, тут не годилось.
— Возможно, мы увидимся завтра вечером, — сказал я. Завтра было одиннадцатое, дата второй встречи, согласно таинственному приглашению, невесть откуда взявшемуся на моей кровати.
Дафна улыбнулась:
— Может быть. Кто знает, что нам готовят? — Она погладила мой локоть. — Ты сегодня отлично выступил. Я знала, что сделала правильный выбор.
— Ты сама была великолепна.
Дафна театрально зевнула и потянулась.
— Ой, глаза закрываются! — Она прильнула ко мне и коротко обняла, затем пожелала спокойной ночи и ушла, оставив меня в замешательстве, как свежевыпотрошенного и выброшенного основного свидетеля.
На следующее утро я проверил свой банковский счет. До конца семестра, то есть до получения очередного чека по студенческому займу, у меня оставалась тысяча долларов. Я снял восемь сотен и купил костюм.
Одиннадцатое ноября стало вторым днем бабьего лета, начавшегося одновременно с нашим процессом. Я почти забыл холод октября; дни стали солнечными и радостными — на солнце тепло, в тени свежо. Я подстригся, попросив покороче. Обычно я оставлял мои немного вьющиеся волосы высохнуть как есть. Сегодня я разделил их слева на пробор и гладко расчесал. Надев новый костюм, посмотрел в зеркало и не узнал себя.
В полученном приглашении информации было еще меньше, чем в первом. Только дата и время. Ни адреса, ни инструкций.
Единственная возможность, рассудил я, — снова отправиться к дому 2312 на Морланд-стрит. Я поехал туда заранее, на случай если ошибусь и придется импровизировать.
По пути я гадал, кого сегодня увижу. Встречу ли снова элегантного мистера Кости? Покажет ли он мне новые экспонаты своей безумной коллекции?
Увижу ли старика в рыжем парике, удалившегося от дел юриста, который расспрашивал о моем деде и проверял, достаточно ли сильно я этого хочу? Сегодня ему не придется спрашивать об этом.
Пряничный домик на Морланд-стрит выглядел по-прежнему. Я позвонил. Молодая женщина, по виду клуша-домохозяйка, отодвинула занавеску и взглянула на меня через окно. За ее спиной двое детей гоняли мяч.
— Да?
— Здравствуйте, я Джереми Дэвис. Я ищу… — я даже не знал его имени, — джентльмена, который здесь живет.
— Простите, кого вы ищете?
— Мужчину, который живет в этом доме. Седой, с меня ростом…
— Здесь таких нет. — Она подняла одного из малышей, который цеплялся за ее брюки, оглядела меня с головы до ног, задержав взгляд на костюме, задернула занавеску и открыла дверь. — Мы въехали сюда две недели назад. Может, вы ищете тех, кто жил здесь раньше?
— Въехали две недели назад?
— Да.
— Вы уверены в этом?
Она подняла брови.
— Абсолютно.
Я тщетно пытался собраться с мыслями.
— А прежние владельцы не оставили нового адреса?
— Нет, я с ними вообще не встречалась. Извините, больше ничем помочь не могу.
— Вы уверены, что мне не сюда? Что меня здесь не ждут?
Она снова оглядела меня.
— Прости, малыш, не знаю, что тебе и сказать.
— Все равно спасибо.
— Не за что. Осторожнее за рулем.
Странное замечание, поскольку я пришел пешком. Но, повернувшись, я увидел на другой стороне улицы машину с работающим мотором. Машина была нерядовая (я не очень разбираюсь в марках, но «бентли» узнал сразу), с тонированными стеклами. Водитель, стоявший у задней правой дверцы, принадлежал к другой эпохе — длинное пальто, черная шоферская фуражка, кожаные перчатки с раструбами.
Наши взгляды встретились. Он отвел глаза почти сразу, опустил голову и потянулся, чтобы открыть дверцу. Он стоял у «бентли», держа дверцу приоткрытой и глядя в землю.
Я оглянулся, но никого не увидел. Улица была пуста. Тишину нарушало лишь тихое урчанье мотора. Дверь дома 2312 была закрыта, а его новая хозяйка обитала в другой вселенной, отгороженной занавесками.
Я пошел к машине. Чем ближе я подходил, тем ниже, казалось, шофер опускал глаза.
Да какого черта, подумал я, почему бы и не сесть в машину? Не убивать же меня собираются. Хотя, услужливо напомнил мне мозг, большая часть киношных убийств начинается с фразы «Садись в машину». Что я, ненормальный, лезть в «бентли»? Что я, сумасшедший, пройти мимо? Я же не знаю, куда идти. Великолепный коричневый кожаный салон был совершенно пуст. Неужели это все для меня? Последний вопрос: не перерубит ли мне горло водитель каратистским ударом ребра ладони, если я попытаюсь сесть в «бентли»?
Решившись, я опустился на сиденье. Шофер захлопнул за мной дверцу.
Как оказалось, стекла были не просто тонированными, а непрозрачно-черными. Я ничего не видел. Еще одна забавная особенность — отсутствие ручек с внутренней стороны. Водитель сидел за прозрачной закрытой перегородкой. Куда бы он ни ехал, нам, стало быть, по пути. Все, что я мог, — смешать себе коктейль в мини-баре. Откинувшись на мягкую спинку, я наслаждался тихим гуденьем мотора.
По моим подсчетам, ехали мы полтора часа.
«Бентли» остановился в городском квартале, шумном и ярком. Надо мной возвышался небоскреб — серое здание в стиле ар-деко с каменными цветами и медузами над третьим этажом. Стекла покрыты городской копотью. «Бентли» стоял посередине длинного здания — табличек с названием улицы я не мог разглядеть ни справа, ни слева. Водитель отступил назад и кивнул в направлении входа в здание, после чего снова наклонил голову. Это показалось мне намеком, и я вошел, как важная персона. «Да знаете ли вы, кто я такой?» — говорила моя походка безразличным пешеходам, спешившим по улице. Случайный автолюбитель проводил меня глазами.
Швейцар, слегка поклонившись, жестом пригласил меня внутрь и улыбнулся:
— Мистер Дэвис?
— Да.
Он произнес мое имя с особым ударением, словно оно что-то значило.
— Двадцать восьмой этаж, пожалуйста. Вас ожидают.
В лифте оказался лифтер, он закрыл дверь и поднял рычаг. Подъем получился быстрым, без остановок. На двадцать восьмом этаже лифтер остановил кабину и любезно улыбнулся:
— Приятного вечера, сэр.
— Вам тоже.
Дать ему чаевые? После покупки нового костюма у меня на счете наверняка меньше, чем у лифтера. Я уже решил не просить денег у родителей до весеннего чека по займу. Они и так залезли в долги, чтобы помочь мне с обучением в университете Лиги плюща. Больше просить не стану.
Я спохватился, что не знаю, в какую комнату идти, но в конце коридора приоткрылась дверь, из-за которой с улыбкой выглянула очень эффектная пожилая (за шестьдесят) женщина.
Ее серебристо-белые волосы — каре, колеблющееся между профессиональным и чувственным, — были заложены за большие уши. Она подняла руку и заправила несколько выбившихся прядок пальцами музыкантши, медленно проведя ногтями по кромке уха. Ее лицо я счел аристократическим. Серый костюм с белоснежной блузкой облегал стройную высокую фигуру. Когда я подошел ближе, незнакомка сказала: «Пожалуйста», — и отступила, пропуская меня.
Она провела меня к обитому бархатом креслу посреди комнаты, поставленному как бы перед театральным партером, занятым исключительно женской аудиторией. Все были пожилые — за шестьдесят, семьдесят, даже за восемьдесят, — и все замечательно хороши: элегантны и со следами прежней красоты. Женщина, встретившая меня у дверей, села в этом ряду последней. В комнате веяло сдержанной властностью, как на историческом собрании жен сенаторов или, в недалеком будущем, на встрече сенаторов в отставке. Стены были выкрашены каким-то особенным оттенком красного, между алым и цветом фуксии, а нижняя часть отделана панелями светлого дерева. Этот странный, мягкий цвет почти пульсировал. В этой просторной комнате я был единственным мужчиной.
Дама в фартуке и чепце внесла серебряный поднос с чашками.
— Благодарю вас, Беатриса, — произнесла леди аристократической внешности. Про себя я решил называть ее «мисс Серебро», поскольку подлинные имена на этих сборищах были под запретом. Мистер Кости и мисс Серебро, две части большой шарады. Она взяла чашку, после чего Беатриса подошла с подносом ко мне.
— Угощайтесь, — сказала мисс Серебро.
Я кивнул, и мы с ней отпили из наших чашек.
— Итак, — промолвила она, — вам удобно сидеть?
— Да, благодарю вас.
— У вас есть к нам вопросы?
Они со мной шутки шутят? Не имея самообладания, я решил выказать его и воздержаться от миллиона вопросов, вертевшихся на языке.
— Что за цвет у стен? — брякнул я.
Мисс Серебро немного удивилась.
— Цвет амаранта. Как в стихах: «Невянущим Цветком Благие Духи кудри украшают лучистые свои». Джон Мильтон. — Она пожала плечами.
Оглядываясь назад, скажу — зря я тогда спросил про краску.
Все смотрели на меня и молчали. Большинство женщин сидели в тени. Я видел только смутные очертания их удлиненных лиц.
Я заерзал.
— Успокойтесь, — улыбнулась мисс Серебро. — Нам некуда спешить. — Она что, слушает Барри Уайта? «Медленнее, детка, не торопись». Я подумал: если сегодняшний вечер закончится оргией восьмидесятилетних, участвовать не буду. Всему, знаете ли, есть предел.
Она отпила из чашки. Я сделал то же самое. Мы долго сидели в молчании и допивали чай.
Вскоре мне стало тепло, и я расслабился.
— Как вы себя чувствуете, Джереми? — любезно спросила мисс Серебро. Ее лицо показалось мне светлее и оживленнее.
— Хорошо, — ответил я. В пальцах рук и ног началась приятная вибрация, а голос прозвучал как бы издалека.
— Хорошо, — отозвалась она, глядя на меня с легкой улыбкой, и снова отбросила волосы тонкими изящными пальцами, проведя кончиками ногтей по кромке уха.
Комната начала медленно кружиться. В ушах зашумела кровь.
Я засмеялся.
— Чему ты смеешься, Джереми?
Это прозвучало так, словно три человека задали мне вопрос одновременно.
— Не знаю.
— Это ничего, — улыбнулась мисс Серебро безукоризненно белыми зубами. Мне она очень нравилась.
Она задержала на мне взгляд. Одна из женщин кивнула. Мисс Серебро откинулась на спинку своего кресла, положила тонкие руки на подлокотники, наклонила голову.
— Джереми, мы же с тобой друзья, правда?
— Да, — улыбнулся я.
— У меня к тебе вопрос. Ты будешь со мной честен? — В ее голосе прозвучала обида.
— Конечно.
— Ты когда-нибудь совершал преступление?
Меня, как волна, захлестнуло удивление и гнев. Я открыл рот, чтобы сказать «нет».
— Да, — сказал я.
— О Боже! — промурлыкала мисс Серебро. — Что же ты сделал?
— Когда мне было тринадцать, я украл в магазине пару обуви.
— О Господи! А еще?
— Когда мне было пятнадцать, мы с друзьями срезали дорожный знак «Стоп» и взяли себе.
— Хм… Ну, это пустяки. Почему бы тебе не рассказать мне больше?
Я хотел закрыть рот. Не знаю, закрыл ли. Вопросы продолжались. Мне хотелось спать. Иногда я отключался и переставал следить за беседой, но слышал свой голос, по-прежнему что-то говоривший.
Очнулся я, когда мисс Серебро спросила:
— Джереми, ты девственник?
И отклонилась назад так, что блузка на груди натянулась.
Я почувствовал, как кровь прилила к щекам, и подумал «Нет», но губы сами сказали: «Да».
Она спросила что-то о моих родителях. Я кивнул. Когда я просыпался, мы говорили о моих секретах. Из-за чего я расстроюсь, если об этом кто-нибудь узнает?
Мисс Серебро была красива. Я все улыбался ей. Другие леди терялись в тени. Сколько времени мы тут сидим?
— Чего ты боишься больше всего? — небрежно спросила она, изогнув брови с вежливым любопытством и растягивая длинные тонкие губы в слегка заинтересованную улыбку.
Я услышал, как что-то отвечаю. К сожалению, я уже спал. Я очень хотел услышать, что говорю.
Я видел странные сны: сине-золотой китайский дракон с трясущимися, как желе, глазами, рука, а в ней дверь, луна, открывающаяся, чтобы пролить свое содержимое.
Я проснулся, лежа лицом на шершавом полу. Мне было холодно и больно двигаться. Глаза медленно открылись. Я увидел грязь, листья. Во рту пересохло, горло болело. Выкашляв пыль изо рта, я пытался пошевелить руками и ногами — по нервным окончаниям словно пробежал огонь.
Я видел вокруг древесные стволы, чувствовал ветер и ничего больше.
Понемногу в голове прояснялось. Я медленно сел.
На мне были только трусы.
Я протер глаза, смахнул паутину. Вокруг я не заметил никаких признаков жилья, сплошные деревья с желтой и красной листвой. Я в лесу.
Через некоторое время я попробовал подняться.
Сперва ноги дрожали, потом дело пошло лучше.
Сосновые иглы впивались в голые подошвы.
Я пытался ступать осторожнее — с пятки на носок. Начало получаться.
Я пошел куда глаза глядят.
Пока я шел, память постепенно восстанавливалась. Я вспоминал неясные образы вчерашнего вечера: мамаша-наседка, лимузин, комната, полная женщин. А потом меня бросили в лесной чаще, раздетого до белья.
В Техасе я слышал о таких вещах. В старину, до того как судебные процессы извели настоящую дедовщину, члены студенческих братств иногда раздевали новичков-кандидатов, завязывали им глаза и отвозили в лес, оставив только охотничий нож и четвертак. Так мы рассказывали друг другу в старших классах, ведь у каждого был какой-нибудь приятель со старшим братом, клявшимся, что это правда.
Ни ножа, ни даже двадцати пяти центов у меня не было. Не иначе на мне решили сэкономить.
Во мне шевельнулось прежнее подозрение, зародившееся еще в доме мистера Кости. Как-то все слишком по-деревенски для V&D. Они смеются надо мной? Очередная насмешка над моим происхождением, вроде потаскушки из трейлера, виснувшей на шее мистера Кости? Или у меня снова паранойя — от недостатка сна и избытка дурацкого чая?
Голова кружилась, от слабости подгибались ноги. Судя по солнцу, я сделал первые шаги часов в восемь утра, а теперь было уже за полдень. Я не ел со вчерашнего дня.
Вдалеке я увидел шоссе и поплелся к нему.
Через час я подошел к одинокому обшарпанному строению на обочине.
Я толкнул дверь и ввалился в грязную комнату как был, в одних трусах. Несколько оборванцев сидели за столами по одному и пили. У дальней стены о чем-то говорили два байкера. Все подняли головы и уставились на меня.
Бармен был в нижней рубашке с жирными пятнами.
— Сынок, — сказал он, — ты не в тот бар зашел.
И тогда, потеряв сознание, я грохнулся на грязный пол.
Залитый солнцем большой коридор факультета, его основная артерия, бурлил жизнью. Свет огромными разноцветными стрелами — красными, зелеными, золотыми — косо падал из высоких витражных окон по обе стороны. Потолок, расписанный фресками «Сотворение мира» и «Суд Соломона» в неярких желто-синих тонах, служил своеобразной данью великим сводам Рима и Флоренции. Студенты спешили во всех направлениях, переговариваясь и смеясь с энергией, накопленной за первые выходные самого теплого на моей памяти ноября. Обычно я проходил по коридору невидимкой, изредка здороваясь со случайными знакомыми по пути в аудиторию. Но сегодня, в первый учебный день после инсценированного процесса, я превратился в источник собственной энергии. Гул голосов и шепот предваряли и замыкали мне путь, людская масса расступалась, пропуская меня, и смыкалась за моей спиной. Незнакомые студенты улыбались мне, кивали, хлопали по спине, поздравляли и иногда спрашивали: «Это все хорошо, но почему вы не оспорили то-то и то-то?» Я чувствовал себя солдатом, вернувшимся с войны.
Выход из леса возымел какое-то просветляющее действие а-ля очистительный ритуал: я побывал в дикой глуши, но теперь я снова дома. Байкеры оказались классными ребятами: им страшно понравилась идея бросить кого-нибудь голым в лесу. Они решили прибавить такое дело к своей очередной инициации и даже согласились меня не убивать.
Я нашел Дафну за одним из первых столов в аудитории. Она перечитывала сегодняшние дела. Я подошел к ней в самом превосходном расположении духа, чувствуя себя уверенным и полным сил. Должно быть, она тоже так себя ощущала, потому что подняла на меня глаза и улыбнулась самой прелестной улыбкой, какой я до сих пор удостаивался. Я залюбовался ее загорелой сияющей кожей, амарантовыми губами, черными ресницами, безупречными белками и океанской лазурью радужек.
— Привет, — сказала она, закидывая руки за голову. — Выглядишь как после хороших выходных.
— Так и есть. А ты что делала?
— Вчера спала весь день, будто за целый год отсыпалась.
— Я тоже.
— Кстати, — сказала она с робкой улыбкой, — извини за позавчерашнее. Ну, после суда. Я очень устала… С меня вечеринка.
— Это большая победа.
— Да, — улыбнулась она, — колоссальная. — Дафна подалась вперед: — Ты был великолепен.
— Ты сама прекрасно показала себя. Как ты разделалась с миссис Рейд! Безукоризненно. Двести человек глаз не могли от тебя оторвать.
— Итак, — она потерла руки, — что будем делать?
— Ну, для начала сходим на ужин. Куда-нибудь в особое место, подороже. Сегодня вечером. Годится?
— О да! — просияла Дафна. — Подожди. Сегодня?
— Ну да.
Она странно смотрела на меня, словно не понимая, как это я могу быть сегодня свободен. У меня мелькнула очень плохая мысль. Я попытался прогнать ее. Не может быть. Это невозможно! Но отчего же Дафна смотрит на меня так, словно получила очередное приглашение и недоумевает, почему я не получил его?
Не может быть.
— Ну, или на неделе, — сказал я.
— Лучше на неделе. Я посмотрю расписание и скажу когда. — Дафна попыталась улыбнуться, но улыбка вышла скупой.
— Дафна, ты от меня что-то скрываешь?
— Нет.
— Дафна, что происходит? Это же я, я прежний…
Голос профессора Грубера раздался у меня за спиной:
— Мистер Дэвис, меньше всего мне хочется прерывать важный разговор самой сильной пары года, но я тут подумывал начать лекцию. Вы как, не против?
Несколько студентов засмеялись. Я огляделся: аудитория была полна, и профессор Грубер стоял на кафедре, скрестив коротенькие толстые ручки. Часы показывали две минуты второго. Я пробормотал извинения и вернулся на свое место на другом конце аудитории.
Не может быть, думал я. Первая встреча — званый вечер с коктейлями. Я вернулся в общежитие и обнаружил на кровати второе приглашение. Добрался домой в субботу после лесных странствий — нового приглашения не было. Ну и что? Кто сказал, что приглашения должны поступать одно за другим? Один раз — еще не традиция. И кто сказал, что мы с Дафной должны получить приглашения на одно и то же мероприятие? Никто! Однако в ее глазах я прочел недоверчивое изумление. Что еще это может означать?
Но я же выиграл процесс! «Расслабься», — сказал я себе, но тут же вспомнил слова Дафны: «Выиграть процесс — это, конечно, серьезное преимущество, но не гарантия».
Лекцию я почти не слушал. Чего сейчас-то начинать? Я снова и снова обдумывал все, что начинало складываться, уговаривая себя не горячиться и не делать поспешных выводов.
По окончании лекции Дафна выскользнула из аудитории прежде, чем я успел ее нагнать. В дверях ждала толстая добродушная женщина с ярко-алой помадой и в зеленом свитере — Маргарет Глитер, секретарь профессора Бернини вот уже двадцать шесть лет. Когда я проходил, она положила руку мне на локоть:
— Профессор Бернини хочет видеть вас у себя в кабинете.
— О’кей. — Я замешкался. — Маргарет, а вы не знаете, в связи с чем?
— Точно не знаю, — сказала она и ободряюще сжала мне плечо.
Когда я открыл дверь, профессор Бернини говорил по телефону, запустив пятерню в редеющие волосы. Он жестом пригласил меня войти.
— Да, я слышал, — говорил он в телефон. — Думаю, вам лучше высказаться сейчас, не дожидаясь, пока выйдет статья. Угу. Да. — Профессор Бернини поскреб голову. — Действуйте по пяти пунктам. Во-первых, вы крайне опечалены ситуацией. Во-вторых, работа вашего кабинета основана на принципах честности и справедливости. В-третьих, вы отправляете его в оплаченный отпуск. Не забудьте подчеркнуть, что в оплаченный, — так будет ни вашим, ни нашим. В-четвертых, вы собираетесь выступить спонсором независимого и объективного расследования этого случая. Обязательно произнесите эти слова: независимое и объективное. В-пятых, когда будут результаты расследования, вы примете необходимые меры. — Бернини подмигнул мне. — Это даст вам месяц. Потом, возможно, потребуется выбрать жертву и бросить ее толпе. О’кей, хорошо. Нет, я видывал и похуже. Звоните, если понадоблюсь. — Он положил трубку и ткнул рукой с пультом куда-то над моей головой, сразу убрав звук у включившегося телевизора. Бернини кивнул на телефон: — Мой бывший студент. Итак, — сказал он улыбаясь, — к делу. Все кончено.
— Что кончено? — слабым голосом спросил я.
— Черновик моей «Истории юриспруденции». Веришь, девятьсот страниц!
Бернини положил ладонь на кипу листов.
— Мы сделали это, Джереми, — сказал он. — Я должен тебя поблагодарить.
Неугомонный человечек достал откуда-то два бокала, с хлопком открыл шампанское и наполнил узкие высокие бокальцы.
— Поздравляю и сердечно благодарю. — Бернини поднял бокал.
— Спасибо, сэр, — сказал я.
Мы легонько соприкоснулись бокалами.
— Знаешь, что это, Джереми? — Он побарабанил пальцами по непривычно высокой стопке листков. Я еще не пришел в себя после разговора с Дафной и с трудом подавил желание съязвить: «Книга?»
— Это очень важная работа…
Бернини отмахнулся от моего ответа.
— Это клей. Социальный клей, средство сплочения общества. В этой книге нет ничего оригинального. Все уже сказано Джоном Стюартом Миллем, Джефферсоном и Линкольном, я только повторяю за ними. Повторение — мать учения, Джереми. Тебе известно, что Германия была культурным центром Европы до того, как нацисты пришли к власти? Это произошло невероятно быстро. — Он подался ко мне с расширенными глазами: — Ты мне верь. Я уже жил на свете, когда установился фашистский режим. — Я действительно слышал, что отец Бернини, демократ и противник Муссолини, погиб в тюрьме для политических — без суда, без адвоката, без всякой прессы. Самому Бернини было тогда одиннадцать. После гибели отца они с матерью бежали из страны сперва в Англию, а потом в Америку. — Везде повторяется та же самая история, — говорил профессор. — Ткни пальцем в карту, и я тебе докажу. Всегда найдется человек, желающий стать диктатором. Всегда находится толпа, готовая превратиться в стадо. Закон — это намордник для злой собаки, без него не обойтись, но это холодный инструмент, непрочный и интеллектуальный. Запомни, Джереми: ум — не добродетель. Чтобы дать жизнь закону, нужна нравственность. А. — Он включил звук. Известный конгрессмен проводил пресс-конференцию. Мы слушали, как он почти буквально повторяет слова Бернини. Вид у него был самый честный и серьезный. Ветер ерошил его седые волосы.
Когда пресс-конференция закончилась, Бернини выключил телевизор.
— Ты должен гордиться этой книгой, Джереми. Здесь твой огромный вклад. Мне было очень приятно работать с тобой.
Меня обдало холодом.
— Профессор Бернини, вы же сказали, это только черновик?
— Да.
Его прыгающие глазки изучали выражение моего лица, подмечали жесты, читали язык телодвижений, не выдавая ничего.
— Вы будете его править?
— Да, — сказал Бернини после паузы. — Почти наверняка.
— Тогда вам понадобятся новые исследования. Я буду счастлив их выполнить.
— Спасибо, Джереми, — любезно ответил профессор. — Но ты и так уже много сделал. А на этапе правки книга всегда выигрывает от свежего взгляда.
Он сложил ручки и ждал.
— Понимаю, — сказал я. По ощущениям, я начал таять, и мне хотелось выбраться из кабинета прежде, чем от меня ничего не останется. — Спасибо за предоставленную возможность. — Я быстро пошел к двери.
— Джереми?
— Да? — Я остановился и обернулся.
«Скажи мне что-нибудь хорошее!»
— Мой ключ? — терпеливо сказал Бернини, протянув руку. Его добрые глазки смеялись, но огонек был выключен из уважения к не успевшему остыть покойнику.
Я достал из кармана связку ключей. Мне пришлось вытерпеть унизительную процедуру неловкого снятия ключа с кольца — с этим я и в лучших обстоятельствах долго вожусь. Наконец я положил ключ в его ладонь, и Бернини согнул пальцы.
Он проводил меня до двери, похлопал по спине и сказал:
— Всех благ тебе, Джереми. Из тебя получится прекрасный юрист.
Гроб закрыт, заколочен и опущен в яму.
Я пошел по коридору.
Мне навстречу шел не кто иной, как Шалтай-Болтай Артур Пибоди: коротенький, по-утиному переваливающийся, выставив голову вперед, с криво надетым галстуком-бабочкой. Отвисшие щеки вздрагивали при каждом шаге. Он посмотрел на меня, фыркнул и перевел взгляд за мое плечо.
— Очередная твоя победа, Эрнесто? — спросил он у Бернини на весь коридор.
— Доброе утро, Артур, — ровно сказал Бернини за моей спиной.
Пибоди прошел мимо, обдав меня густым перегаром.
— Он оказался слишком хорош или недостаточно хорош?
— Довольно, Артур!
В голосе Бернини слышалась угроза. Я не знал, о чем говорит Шалтай-Болтай. Мне было все равно. Я хотел уйти отсюда подальше.
— А почему ты не расскажешь ему шутку? — сказал Шалтай-Болтай. — Вдруг он тебе спасибо скажет?
— Хватит! — взорвался Бернини. Я еще не видел его в таком бешенстве. — Помни о договоре, — сказал он Пибоди.
Через секунду за моей спиной хлопнули две двери.
Проклятый лифт пришлось ждать.
Впервые за месяц я позвонил родителям. Трубку взял отец.
— Мы уж не знали, жив ты там или нет, — сухо сказал он.
— И сам не знаю. Очень много работы. — Я пытался говорить шутливо. — Я выиграл инсценированный процесс.
— Прекрасно, молодец! Так и надо. Не позволил большим шишкам себя обойти? — У отца это была больная тема с тех пор, как он начал считать себя ничтожной песчинкой во Вселенной.
— Не позволил, пап. Я сам их обошел.
— Умница мой.
— Слушай, а позови мать к телефону, а?
— Сейчас.
Трубку взяла мама.
— Здравствуй, сыночка!
— Привет, мам.
— Сына, что стряслось?
— Ничего, мам. Как там отец?
— Отец хорошо, ты-то как?
— Он лекарства принимает?
— Да, сыночка. Мы за всем смотрим, не беспокойся.
— Он не любит бета-блокаторы. Ты там следи, чтобы он их принимал.
— Сына, что случилось? С университетом все в порядке?
— Да, все отлично, много друзей, занимаюсь с утра до вечера. — Я закрыл глаза. — Мне нужно бежать на лекцию. Я позвонил просто поболтать.
— Сына?
— Мам, мне правда пора.
— Позвони мне, если захочешь поговорить. Ладно, сыночка? В любое время.
— Ладно, мам. Целую.
— Я тебя тоже.
Я повесил трубку.
В семь часов Дафна вышла из своей квартиры. Я ждал в парке через улицу. Она сверилась с чем-то маленьким и опустила это в сумку. Я заступил ей дорогу.
— Джереми, что ты тут делаешь?
— Куда ты идешь?
— Что значит — куда я иду?
— Ответь на мой вопрос.
— Джереми, не зли меня!
— Я отдал тебе все! — взорвался я. Дафна отступила на шаг. — Я выиграл для тебя чертов процесс! Я сломал жизнь той девчонке. Я порвал ее на части, и все ради тебя!
— Джереми, это не поможет.
— Не поможет? Бернини забрал свой ключ! — В голове ударами пульсировала боль. — Я делал все, что ты говорила. Скажи мне, что происходит? Пожалуйста!
Дафна замялась:
— Ты же понимаешь, что я не могу.
Казалось, она действительно сожалеет.
— Что у тебя в сумке?
— В смысле?
— Дай сюда сумку.
— Джереми, не надо…
Я схватился за сумочку и дернул на себя. Господи, что я творю… Дафна, не препятствуя, позволила мне взять сумку и отступила назад, сложив руки на груди. Я бесцеремонно перебрал содержимое: косметика, ручки, аспирин, мелочь. Знакомый квадратик тонкого желтоватого картона. «Имеем честь просить вас присутствовать…» Сегодняшняя дата, семь тридцать. «Имеем честь…» Я отдал сумку Дафне.
— Найджел тоже получил приглашение?
Несколько мгновений она стояла неподвижно. У меня сжались кулаки. Наконец Дафна кивнула.
— И Джон?
Она снова кивнула.
Я прижал к лицу ладонь.
— Бернини забрал свой ключ, — повторил я и взглянул на Дафну. — Я не сдам семестровые. Я за всю осень ни разу не открыл учебники. Даже если сдам, приличной работы мне не видать. Значит, все, что я сделал, не считается?
Она попыталась положить мне руку на плечо.
Я впервые видел ее при солнечном свете. Мы всегда встречались при искусственном освещении — в библиотеке, в аудитории, в бальном зале. Она по-прежнему была красива, но казалась более реальной. Ее рука лежала у меня на плече. Дафна выглядела совсем хрупкой. Как же сильно она всего этого желала!
— Что, по-твоему, я могу поделать? — спросила она.
Я не ответил.
— Мне очень жаль, Джереми. Правда. — Она надела сумку на плечо. — Пожалуйста, не ходи за мной.
К выходным я понял, что друзей у меня нет. Найджел и Джон избегали меня всю неделю. О Дафне я не мог подумать без того, чтобы, морщась от отвращения, не припомнить, как рылся в ее сумке. А больше я ни с кем не успел коротко сойтись.
Я пошел в библиотеку, решив начать сначала. Открыл учебник по гражданским правонарушениям, и мне стало ясно, что это непосильная задача. Мы брали по несколько сот страниц на каждой лекции. До экзаменов две недели. Другие студенты уже повторяли материал, а я открыл первую страницу. В библиотеке незримо присутствовал Шалтай-Болтай. Во плоти я его сегодня не видел, но духом он точно был здесь. Предвестник моего провала.
Я почувствовал на себе чей-то взгляд. На меня смотрел один из библиотекарей, болезненно застенчивый невысокий человечек, который всегда глядел в пол и молчал. Он выглядел более потрепанным и запущенным, чем большая часть томов. Перехватив мой взгляд, он снова начал сосредоточенно штемпелевать талоны возвращенных книг.
Через некоторое время я почувствовал, что больше не выдержу, и решил сходить в «Бездельник», где можно дешево поесть. У стойки сидела красивая девушка. Я был одинок. При взгляде на нее я вспомнил о нейрохирургине, рассыпавшей апельсины во дворе.
— Как дела? — спросил я.
Девушка равнодушно бросила: «Прекрасно» — и отвернулась к подругам.
— Дай я тебе покажу, — сказал кто-то за моей спиной, и две большие руки легли мне на плечи. Джон Андерсон подошел к другой девушке из этой компании. На фут выше ее, он улыбнулся чарующей улыбкой.
— Как дела? — приветливо спросил он.
— Хорошо, — сказала она. — А у тебя?
— Тоже хорошо, — улыбнулся он.
Ему улыбнулась другая девушка.
— Знаешь, — начала она, — моя подруга сегодня купила очки. Правда, сексуальные?
Джон, рассмеявшись, согласился. Я положил на стойку деньги и собирался уйти.
— Видишь, — назидательно сказал Джон, — важно не что говорить, а кто говорит.
— Да пошел ты, — отмахнулся я.
— Сам пошел. Ты никогда мне не нравился.
Он похлопал меня по плечу. Я сбросил его руку и направился к дверям.
Я видел, как он вернулся к стойке и подошел к Найджелу и Дафне. Он обнял Дафну за плечи и поцеловал в макушку.
Что-то темное творилось со мной. Я шел по кампусу. Все миражи — величие, Дафна, деньги — пропали. Я ненавидел Джона. Я ненавидел Дафну. Я ненавидел V&D. Я прошел мимо кирпичных общежитий с отметинами от пушечных ядер, оставшихся со времен Войны за независимость. Я прошел готическую церковь Столетия, портики Крейтон-Холла в стиле ренессанс, статую нашего красивого гордого основателя. Я ненавидел все вокруг, но здесь было красиво. Я ненавидел университет еще и за то, что здесь красиво.
Я не устал, и мне было противно жалеть себя, поэтому я вернулся в библиотеку. На этаже не было ни души. Я снова открыл первую страницу гражданских правонарушений и начал читать. Процесс Скотта против Шепарда. Подсудимый бросил зажженную хлопушку в толпу на крытом рынке. Удивленный продавец поднял ее и отбросил от себя в другую часть рынка, где ее поднял второй продавец и снова отбросил, после чего хлопушка попала истцу «в его лицо» (как я люблю старый английский!) и взорвалась. Вопрос заключался в том, кто был причиной увечья — инициатор шалости или один из отбросивших хлопушку? Мне пришло в голову, что с тех пор, как я оказался в этом университете, я не сделал ничего по своей воле. Я только плыл по течению.
Скромный маленький библиотекарь прошел мимо со своей тележкой. Он, должно быть, вышел на ночное дежурство и теперь расставлял книги. Библиотекарь забирал тома из опустевших кабинок и складывал в свою тележку. Он взял две книги с моего стола.
— Э-э… извините, — сказал я. — Мне это еще нужно.
Библиотекарь остановился, с театральным негодованием развернул тележку, подкатил ко мне, выложил книги на стол и покатил прочь.
Из одной книги торчал край белой бумаги. Прежде ее там не было.
Я вытащил листок.
Это оказалась статья с колонтитулом «Черновик». Кто-то приписал внизу карандашом: «Бросьте, неужели обо мне нельзя написать торжественнее! Г. Д. М.».
Я с удивлением увидел фотографию человека, с которым говорил в доме мистера Кости, — престарелого законника в плохом рыжем парике. Того самого, что навел разговор на моего деда и изумил меня знанием моей подноготной.
На снимке было то самое лицо — дружелюбное, с густым ковриком волос, надетым немного кривовато.
Я прочел подпись под снимком и похолодел. У меня буквально кровь застыла в жилах. Я поискал взглядом библиотекаря, но он уже ушел.
На этаже я был один.
Под снимком шел… некролог:
«Генри Джеймс Мортон, профессор юриспруденции в отставке и главный юридический советник Белого дома при президентах Кеннеди и Джонсоне, мирно почил во сне 20 ноября 2006 года».
До 20 ноября оставалось два дня.
Я испытал шок — черновик некролога с указанием точной даты смерти, а будущий мертвец покамест бодр и весел. Что все это значит? Чем вообще занимаются в этом V&D?
Новая мысль сверкнула у меня в голове, как молния.
Я могу навредить им.
Я еще не знал как. Не знал когда. Но каким-то образом эта информация окажется ценной. Кто-то хотел, чтобы я увидел некролог. Я понимал, что спрашивать библиотекаря — напрасный труд: в этих вещах есть свой этикет, это даже я успел усвоить. Кто-то разделял мой гнев… или меня хотели использовать для некоей цели. И в том и в другом случае мне это только на руку. Большие шишки помыкают маленькими людьми — если им позволить.
Я мог поделиться только с одним человеком.
Я долго барабанил в дверь Майлса. В его квартире был полный бардак, повсюду валялись грязная одежда и исписанные листы, в маленькой кухне громоздилась немытая посуда. Его борода, обычно пушистая, стала такой длинной и курчавой, что казалось, грань между философом и святым вот-вот сотрется. Майлс перехватил мой бесцеремонный взгляд.
— На бритвы нужны деньги.
Моя реакция, вероятно, разочаровала его. Он пожал плечами.
— Мне в понедельник главу сдавать. — Он наставил на меня палец величиной с сардельку. — Я тебе звонил, между прочим. Пару недель назад.
— Знаю.
— А ты не перезвонил.
— Верно. Прости, Майлс.
— Ну и не надо. У меня много друзей. — В доказательство он кивнул бородой на пустую квартиру. — Какие новости?
Простота и банальность вопроса поставили меня в тупик.
Майлс изучающе смотрел на мое лицо. Его брови сошлись на переносице, затем расслабились и поднялись, и он обратился ко мне мягко, словно располагал кучей времени:
— О’кей, расскажи, что случилось.
Я рассказал ему обо всем, кроме некролога.
— Мне очень жаль, Джереми. Я знаю, как сильно ты этого хотел. — Майлс хлопнул большими ладонями. — Так, а теперь к твоим более насущным проблемам. Необходимо быстро перестроиться. Сейчас ты эти предметы не сдашь — слишком много материала. Возьмешь академку и пересдашь весной.
— И получу «неуды» в диплом? Проучусь еще три года, а потом буду гадать, почему меня никто не берет на работу? Ни за что.
— Это лучший выход для тебя.
— Не обязательно.
Майлс посмотрел на меня в замешательстве и с некоторой опаской:
— Ты о чем?
— Что, если я не хочу сдаваться?
— Сдаваться? Это ты о них, что ли?
Я кивнул.
Майлс покачал головой:
— Забудь, Джер. Ты подобрался гораздо ближе, чем удавалось многим. Даже ближе, чем я.
— Майлс, боюсь, все гораздо хуже.
Он строго посмотрел на меня:
— Надо перестроиться.
Я проигнорировал эту реплику.
— А если есть другой способ?
— Какой еще способ?
— Что, если у меня кое-что есть… информация… которая может заставить V&D пересмотреть свои правила? Могут же они в какой-нибудь год принять четверых, а не троих? Ну почему нет? Тогда я снова на коне.
До этого момента Майлс был серьезен, но не терял присущего ему чувства юмора. Но тут он заговорил очень медленно и без малейшей эмоциональной окраски:
— Объясни мне, что конкретно ты имеешь в виду.
Я вынул некролог, показал ему фотографию и объяснил ситуацию.
Голос Майлса звучал странно. Не знай я его столько лет, подумал бы, что все эти шесть футов семь дюймов здорово струхнули.
— Ты об этом еще кому-нибудь говорил?
— Нет, никому.
Майлс пристально поглядел на меня и кивнул:
— Тогда тебе надо кое с кем встретиться.
Мы вместе шли по кампусу. Холодный северный ветер дул в лицо. Руки мы держали глубоко в карманах. Свежий воздух немного прояснил мысли.
— К кому мы идем? — спросил я.
— К Чансу Уортингтону.
— Кто такой Чанс Уортингтон? Студент?
— Не совсем.
— Как можно быть не совсем студентом?
— Статус Чанса в университете неясен, — засмеялся Майлс, похлопав меня по спине.
Оказалось, Чанс живет в кампусе столько же, сколько сам Майлс, но не получил никакого диплома. Это был своего рода рекорд, поскольку Майлс доучился до последнего курса на юридическом, а сейчас пишет докторскую. Чанс был репортером университетской газеты и сотрудничал с любыми изданиями, готовыми печатать его статьи: с альтернативными еженедельниками, с таблоидами, стращающими население вторжением инопланетян, со злопыхательскими листовками социалистов. В отличие от большинства университетских репортеров, объяснил Майлс, Чанс не ограничивался сообщениями о сборе пивных банок для переработки и о студенческих протестах против тяжкого положения пингвинов; он постоянно брал академические отпуска, чтобы съездить в места вооруженных конфликтов или исключительно чистой травы. У Чанса скопилась гора писем от администрации, которые он боялся открывать, но его чеки они пока обналичивали.
Майлс вообще умел находить всяких чудиков. В старших классах на него можно было рассчитывать, если требовалось отыскать какую-нибудь заблудшую душу в «Блинной старого Юга», где мы гудели сутками после конкурсов дебатов. Он знал тихих дальнобойщиков и самопровозглашенных лесбиянок-ковбоев. Он знал ветеранов вьетнамской войны и старых хиппи, временами оравших друг на друга через зал. Он знал черных дебютанток, всегда приезжавших в вечерних платьях с гламурных вечеринок, о которых мы и не слышали. В «Старом Юге» я в основном держался своих друзей, пил кофе с немецкими блинчиками и не дичился больших компаний, а Майлс просиживал вечера за каким-нибудь столом на двоих и болтал и хохотал часами.
— Вы друг другу понравитесь, — посмеивался Майлс, подогревая встречу.
Чанс Уортингтон жил в «кооперативе» у границы кампуса, представлявшем собой нечто вроде общежития для хиппи, где каждый готовит из своих продуктов и не обязательно мыться. Он со вкусом затянулся косячком и передал его Майлсу. Глаза у Чанса были в красных прожилках, шапка буйных кудрей вызывала зависть. Он безостановочно стучал по столу средним пальцем. Покусывал ноготь и снова начинал тукать.
Наконец Чанс перестал стучать, коротко затянулся, передал самокрутку Майлсу и расслабленно опал в своем кресле.
— Ну, что у вас есть для меня?
— Простите? — не понял я.
— Вы, ребята, обязательно поладите, — повторил Майлс, разглядывая горящий конец самокрутки. Он засмеялся и закашлялся. — Чанс, по-моему, хочет сказать «Начни сначала». — Майлс протянул косячок мне. Я отмахнулся.
— Ну, я получил приглашение…
— Переходи к делу, — перебил Чанс.
— Что?
— Не хочу слышать о всякой фигне с чаепитиями. Давай что-нибудь новое.
Я посмотрел на Майлса. Он пошевелил бровями и кивнул.
— О’кей… — Я подумал об экскурсии по дому мистера Кости. — Как насчет Крипты капуцинов?
— Основанной братом папы Урбана Восьмого в 1631 году, отвратительные кости и так далее, ля-ля-ля. Что еще?
Этот тип начинал не на шутку раздражать меня.
— Я видел карту места, называемого Бимини.
— А ты вообще знаешь, где находится Бимини?
У меня в памяти мелькнуло что-то из приключенческой литературы для начальной школы, но толком я ничего не вспомнил.
— Нет, — сказал я.
Чанс округлил глаза и театрально уставился на меня.
— Предположительно на Багамах. Но там не нашли того, что искали.
— А что искали?
— У нас сейчас ты источник новостей. Я тут ликбез проводить не собираюсь.
— Ясно. Как насчет царской водки?
— А что с ней?
— Ну, когда наступали нацисты, в ней растворили нобелевские медали…
— И это все, что ты знаешь о царской водке?!
— А что, это неправда?
— Правда, конечно. Все это есть на веб-сайте Нобелевской премии, ё-моё. Тоже мне, Алиса в Зазеркалье.
Я посмотрел на Майлса с выражением «Куда ты меня привел?». Майлс улыбнулся и обратился к Чансу:
— Этот сюжет можно превратить в неплохую статью.
— А деньги как прикажешь извлекать? Трансмутацией?
— Так, парни, хорош, — сказал я. — Вы же знаете, я не говорю на гашише.
Чанс посмотрел на меня, перестал стучать пальцем и со вздохом покачал головой:
— Ты затронул интересную тему, просто у царской водки длинная история. Все началось задолго до Второй мировой.
— Ну, так я слушаю.
— Аква регия, или царская водка, как ты ее называешь, была изобретена примерно в 800 году до нашей эры персидским алхимиком Джабиром ибн Хайяном. Он же первым получил соляную кислоту.
Чанс прикурил сигарету и выдохнул струю кислого дыма.
— Что ты знаешь об алхимиках? — спросил он из белесого облака.
— Не сказать что много. Своего рода ученые Новой волны, только средневековые.
— В каком-то смысле да. Это были первые химики. Они изобрели порох, способы обработки металлов. Они делали чернила, краски и алкоголь. Они были философами, физиками, мистиками, астрологами, кем угодно — тогда еще не наступила эра специализации. Алхимия восходит к Древнему Египту, Риму, Китаю, Греции, Индии, Аравии. Их девизом было «Solve et Coagula» — «Разделяй и соединяй».
— О’кей. Значит, царская водка — это и есть «разделяй и соединяй»? Стало быть, они нашли что искали.
— К сожалению, нет. Хайян считал царскую водку лишь этапом куда более масштабной задачи. Фактически основная цель алхимии — трансмутация металлов.
— Превращение свинца в золото?
— Именно. Царская водка — это средневековая попытка реверсивного инжиниринга. Если золото удастся растворить, возможно, люди поймут, как создать его. Алхимики, включая Хайяна, искали так называемый философский камень — субстанцию, способную превратить бросовый металл в драгоценность.
— Так это все из-за денег?
— Ха! Не следует недооценивать деньги. Я могу распутать почти любое дело простым вопросом: «Кому выгодно?» Но в этом случае — нет, думаю, здесь что-то большее. Алхимики просуществовали тысячи лет, пережив падение Рима и Греции, крестовые походы, испанскую инквизицию. Некоторые полагают, это потому, что у них хватило ума скрывать свои истинные цели.
— И какие же у них цели?
Я подался вперед. Пусть все это треп и околознайство, но этот парень умел рассказывать. Даже Майлс притих и слушал, едва заметно улыбаясь.
— Трактаты алхимиков темны и запутанны. В некоторых текстах даже слов нет, только символы, и у каждого по несколько смыслов. Существуют целые алхимические книги, посвященные расшифровке алхимических текстов. Двигало ли ими желание превратить свинец в золото? Ну еще бы, а кто не хочет! Но что, если это всего лишь ширма для чего-то большего?
— Например?
— Читай Парацельса, «Алхимический катехизис». «Когда философы говорят о золоте и серебре, из которых они извлекают свои вещества, следует ли полагать, что они имеют в виду обычные золото и серебро? Ни в коем случае. Обычные серебро и золото мертвы, а серебро и золото философов полны жизни».
— И как это понимать?
— Многие считают, что алхимические свинец и золото суть метафорическое изображение пороков и добродетелей. Что, если философский камень вызывает не материальное превращение? Что, если речь идет о чем-то невещественном, даже метафизическом?
— Вещество, которое сделает злых добрыми, а плохих хорошими?
— Такова одна из теорий.
— Тогда зачем это скрывать? Кому не захочется, чтобы все стали хорошими?
— Спасением души в то время ведали могущественные силы — церковь, король. Сам понимаешь, потерять такой авторитет… Но… — Чанс прикурил новую сигарету от окурка первой и загасил его о столешницу. — Может, ты ближе к правде, чем думаешь. Может, порок и добродетель — всего лишь очередной слой сложной метафоры, где подлинный смысл — нечто еще более заветное. Что, если философский камень превращает слабую, уязвимую грешную плоть в…
В памяти что-то встало на место, и я вспомнил, что такое Бимини.
— …в то, что никогда не умрет, — договорил я и улыбнулся, — Бимини. Корабли на Багамах.
— Понс де Леон, — кивнул Майлс.
— «Питер Мартир речет, что в Бимини бьет неиссякаемый ключ проточной воды столь чудотворной, что ежели стар человек выпьет ту воду, то сделается молод».
Чанс процитировал это по памяти. Его полузакрытые глаза казались неподвижными.
— «Пойдем же туда и омоемся в этих очарованных водах, дабы вновь обрести молодость, — продолжил Майлс. — Мне это нужно, да и тебе скоро понадобится».
— Питер Мартир был секретарем протонотария при папе Иннокентии Восьмом и протопресвитером Оканы при папе Адриане Шестом, — кивнул Чанс. — Другом Колумба и Понса де Леона.
Я чувствовал, как разрозненные кусочки крутятся маленьким вихрем и со щелчком становятся на место.
— А при чем тут амарант? — вспомнил я. — Она цитировала Мильтона.
— «…тот амарант, что цвел в Раю, близ Древа жизни, но когда Адам ослушался, — на Небо снова взят».
Когда Адам ослушался… Адам и Ева отведали запретный плод. Добродетель не устояла перед пороком, человек был изгнан из рая и утратил бессмертие.
— Древние греки лечили инфекции порошком из лепестков амаранта, — сказал Майлс. — И древние китайцы тоже.
Бессмертие… Победить смерть…
Некролог!
Неужели такое действительно возможно?
Я вытащил листок и ткнул пальцем в снимок. Судья, знающий точную дату своей смерти, не слишком огорчался из-за этого. Что, если он не планировал умирать через два дня? Что, если его «смерть» — некролог — просто статья для первой полосы, потому что он никогда не умрет?
— А что, если… — начал я. — Что, если V&D нашли способ…
— «Где мы сейчас, там будешь ты», — сказал скелет, — фыркнул Чанс.
— Что еще за «мы», белый человек? — отозвался Майлс.
Чанс ухмыльнулся:
— Мы утратили бессмертие, вкусив от древа познания, и с тех пор пытаемся вернуть его с помощью знаний. Мне здесь чудится некая ирония.
Он откинулся на спинку кресла. После мастерского моноспектакля, в котором соединились Древний Китай, современная Новая Англия и все, что между ними, Чанс заметно устал. Я, напротив, дрожал от возбуждения в предвкушении того, что все еще можно исправить, хотя пару часов назад казалось — передо мной закрыты все двери.
— С помощью этого, — сказал я, указывая на некролог, — можно до них добраться.
Чанс и Майлс переглянулись.
— Сомневаюсь, — проговорил Чанс, — что некролог имеет архиважное значение.
— Но ведь ты только что сам говорил — Бимини…
Чанс покачал головой:
— Там ничего не оказалось. Испанцы потом поплыли во Флориду. Угадай, где, по их сообщению, они нашли фонтан вечной молодости? В Грин-Коув-Спрингс на реке Сен-Джон. Знаешь, сколько стариков уходит во Флориде на пенсию каждый год? Включая моих деда и бабку? Многие из них реально живут вечно.
— А амарант? Ты сказал, греки применяли его для лечения болезней?
— Посмотри «Журнал токсикологии» за март 2003 года, том седьмой, — сказал Майлс. — Сейчас амарант применяют как краситель на производстве. Выяснилось, что он ядовит. Прекрасный способ жить вечно, не правда ли?
— Может, они нашли другой способ…
— Джереми, ты знаешь, что такое папская соль?
— Нет.
— Пир голубого мальчика?[14]
— Нет.
— Самсара? Астральные карты? Непрерывные волновые функции? Телескоп с ультравысоким разрешением?
— Нет.
— Ты знаешь, когда был создан V&D?
— Нет.
— Знаешь, где собираются члены клуба?
— А ты знаешь?
— Пять лет назад я нашел подсказку — пометку на полях в книге, которую мы украли. Там было указано: «Крейтон против Уорли».
— Это здания в кампусе.
— Да.
— Вы их проверили?
— Несколько месяцев проверяли. Даже спускались в паровые тоннели, соединяющие здания. По нулям.
— Странная фраза. Это же юридический язык — «Крейтон против Уорли». Похоже на судебное дело.
— Так и есть.
— Что, существует такой процесс?
— Да.
— Проверили?
— Да.
— И?..
— Спор по контракту. Дурацкое старое дело, которое никто не станет искать.
— Это и подозрительно.
— Все будет подозрительно, стоит только захотеть. Это никогда не закончится. Я довел моих друзей с математического до сумасшествия. Бились несколько месяцев. Ни малейших подсказок. Никаких скрытых кодов. Обыкновенный судебный процесс.
— Прекрасно.
— Я на него семестр потратил без толку!
— Я сказал — прекрасно.
— Джереми, — мягко начал Чанс. — Ты с опозданием лезешь в игру, которую тебе не выиграть. Я занимаюсь этим уже семь лет. Есть люди, которые пытаются что-то выяснить с тех пор, как существует V&D. Ты говоришь с человеком, который верит в пришельцев, но я не могу тебе ответить, кто такие на самом деле члены клуба. Есть ли у них какой-то невероятный секрет? Возможно. Или это просто сборище обманутых богатых стариков, готовых на все, лишь бы убежать от старухи с косой? Все может быть. А может, их вполне устраивает тайная власть над миром? Я не знаю. У меня нет информации. Волшебство там или вранье, я твердо убежден только в одном: эти люди принимают себя всерьез. У них есть реальная сила. И они не любят, чтобы вмешивались в их дела.
— Тогда почему они тратили мое время?
— Джереми, — нежно сказал Майлс. — Мы говорим тебе все это, чтобы охладить твой щенячий восторг. Ты по этой дорожке не ходи.
— А некролог?
— Кто-то тобой манипулирует. Не поддавайся.
— Но кто?
— Какая разница? Может, кто-то мечтает нагадить им. Или они сами хотят выяснить, хватит ли у тебя ума спустить все на тормозах.
Майлс шумно выдохнул и посмотрел на Чанса:
— Расскажи ему о Сэмми Кляйне.
— Сэмми Кляйн, — эхом откликнулся Чанс, покачав головой. — Сэмми был хороший парень, ей-богу, хороший. И вот заинтересовался он V&D — тайны, легенды, заговоры, загадки. Если я публикую муру, это не значит, что я дурак. Что-то в V&D не на шутку раздражало Сэмми. Он уперся и продвинулся гораздо дальше меня. Бог знает, что он там выяснил, но только Сэмми собирался это обнародовать.
— Я знал его, — сказал Майлс. — Он жил в моем общежитии на первом курсе. Тихий такой, всегда вежливый.
— Его нашли на пляже, — сказал Чанс. — Без бумажника. Семь ножевых ранений. В полиции решили, что это ограбление, и закрыли дело.
— А может, это и было ограбление!
— Джереми, — сказал Майлс и даже положил руку мне на локоть. — Соглашайся на неаттестацию. Пересдай на отлично. И все будет нормально.
Я долго сидел молча. Они наблюдали за мной.
Наконец я сказал:
— А вы шепардировали дело Крейтона против Уорли?
— Что?
— Джереми, — с нажимом сказал Майлс.
— Я говорю, в книге Шепарда смотрели? Берете дело и отслеживаете все процессы, где на него ссылались. Делали вы это или нет?
— Нет, — ответил Чанс.
— Джереми, — снова сказал Майлс.
— А как это делать? — спросил Чанс.
Я рассказал. Мы сели за компьютер и отыскали дело Крейтона — Уорли. Я показал Чансу, как шепардировать. Майлс молча смотрел на нас из угла. Не останавливал, но и не помогал. На экране высветились несколько прецедентов, но на первый взгляд ничего особенного не было. Странно.
Я покачал головой:
— Они не стали бы использовать компьютер. Слишком много глаз. Они пользовались книгами.
— Это просто смешно, — сказал Майлс. — Если есть в книгах, есть и в компьютере.
— Нет, если внести пометки только в книгу.
Все на мгновение замолчали.
Чанс бросил виноватый взгляд на Майлса, потом посмотрел на меня с живым блеском в глазах.
— Где? — спросил он.
Майлс, взглянув на меня, покачал головой.
— В юридической библиотеке, — ответил я.
Чанс побарабанил пальцами и рассмеялся:
— Семь месяцев с ботаниками-математиками… Только юриста недоделанного я еще не спрашивал!
Он покачал головой, взял сигарету с марихуаной, несколькими затяжками вернул ее, почти потухшую, к жизни и глубоко затянулся. Через несколько секунд он закрыл глаза.
Вскоре он задышал медленнее. Краска вернулась на его лицо.
Чанс нервно рассмеялся.
— Забудь об этом, — сказал он. — Забудь. — Потом снова затянулся и пробормотал себе под нос: — Помни о Сэмми Кляйне.
Майлс встал, заняв собой все свободное пространство. Он был массивным — мускулистый и с жирком; комната казалась меньше в присутствии столь авторитетной фигуры.
— Тогда мы закончили. — Майлс положил руку мне на плечо. Я встал.
— Спасибо, Чанс. Я понимаю, все это трудно вытаскивать. Ты сделал сегодня доброе дело. Джереми этого еще не знает, но он тебе благодарен.
— Знаю, — кивнул Чанс. — Ты сохранил мой рассудок.
Майлс засмеялся и облапил его, как русский медведь, так что затрещали кости, и с силой похлопал по спине.
Майлс и я пошли к двери. Мы уже вышли, когда Чанс окликнул меня:
— Твоя статья!
Он протягивал некролог, который я оставил на столе.
Когда я подошел взять листок, Чанс встретился со мной глазами и едва слышно прошептал:
— Через час.
Майлс с пристрастием учил меня уму-разуму, пока не убедился, что я усвоил урок.
Я поблагодарил его и ушел. Надо было сделать одно дело. Кое-что не давало мне покоя с самого провала с V&D.
Я шел хорошо изученными извилистыми тропками кампуса. Установившуюся уже тишину изредка нарушали звуки веселья, доносившиеся из открытого окна, под которым я проходил. В темных углах обнимались парочки. Студенты группками сидели на траве, тихо разговаривая или перебирая струны гитары.
Я шел той же аллеей, по которой провожал ее домой после признания при лунном свете. Я миновал место, где она рассыпала апельсины. Я прошел мимо низкой стены вдоль ручья, где мы сидели на земле и говорили. Я помнил ее улыбку, ее тихие слезы.
Дом красного кирпича выглядел по-прежнему. Несколько ступенек вели ко входу. На табличке с именами у звонка я нашел «С. Кейси».
Я позвонил. Дверь открыла незнакомая девушка.
— Вам кого? — спросила она. Я сразу решил, что она с инженерного — короткий хвостик, неулыбчивое лицо, под локтем книга о строительстве мостов.
— Я к Саре, — сказал я. Идея прийти сюда вдруг показалась мне безумной. Ладони стали липкими. Рубашка под мышками промокла от пота.
— Она еще в больнице, — ответила девушка.
— У нее дежурство?
— Нет. — Девушка озадаченно посмотрела на меня. — Она в больнице.
— Как? Что случилось?
Девушка наклонила голову набок.
— Я что-то раньше не видела вас.
— Я ее знакомый.
Она с подозрением смотрела на меня.
— Как, вы сказали, ваше имя?
— Ладно, я потом зайду.
Я пошел прочь.
— Эй! — позвала девушка, но я уже спустился по ступенькам и почти побежал к Стьюдент-хелф. Вход в больницу был с торца.
В такой поздний час на этаже было пусто. В конце коридора две медсестры смотрели телевизор.
На сестринском посту никого не было. Воровато поглядывая на освещенный телевизором дальний холл, я прошел за стойку к стеллажу с медкартами у стены и отыскал «Кейси С.». Из карты торчал стикер с надписью «История поступления». Я открыл первую страницу и попытался расшифровать почерк и аббревиатуры.
От первой же строчки земля ушла у меня из-под ног. Мир зашатался.
«П-ка 26 лет, бел. жен., б/серьезных заболеваний в анамнезе, поступила в ОНП[15] сегодня вечером п.п.[16] передозировки ацетаминофена в св.[17] с попыткой самоубийства».
У меня внутри словно что-то оборвалось. Я взглянул на дату: четыре дня назад. Я не знал, что такое п.п. или в св., но общий смысл прекрасно понял.
Я похолодел. Сердце тяжело гнало кровь по сосудам в моей голове.
В карте была указана палата 203.
Я посмотрел на узкую дверь. Я не хотел туда идти, но у меня возникло тягостное чувство, что мой путь из больницы лежит только через палату 203. А какая у меня альтернатива? Сделать вид, что ничего не произошло, и уйти, как из магазина, где ты ненароком уронил вазу, чтобы продавцы позже нашли на полу груду осколков? Мне очень хотелось уйти.
Я постучал, прислонившись лбом к холодной двери, и слушал, пока слабый, сонный голос не произнес:
— Войдите.
Она лежала на спине, с несколькими подушками под головой. Блестящий желтый шарик натягивал нитку, примотанную к изголовью. На шарике была надпись: «Скорее поправляйся!» Пластиковый кувшин для воды и два пустых стаканчика из-под мороженого стояли на подносе у кровати. Она показалась мне очень бледной.
Наши глаза встретились, и только через секунду она узнала меня.
— Сара, прости меня, — выдавил я.
— Убирайся, — скрипуче сказала она.
— Прости меня.
— Убирайся! — На этот раз получилось громче. Это было бы криком, но в таком состоянии из Сары вырвался хриплый стон, заставив ее вздрогнуть от боли. Я нащупал сзади дверь и попятился в коридор. Я побрел к выходу, опустив голову. Уходя, я снова бросил взгляд на медсестер, смотревших в холле «Я люблю Люси».
Чанс был уже в библиотеке. На свои спутанные кудри он натянул бейсбольную кепочку.
— Что с тобой? — спросил он. — Ты будто привидение увидел.
— Целых два, и все сегодня, — отрезал я. — Давай-ка к делу, что ли.
— Да что с тобой творится?
Гнев, вот что со мной творилось. Из-за Сары, больницы, из-за V&D. Меня переполнял кипящий ядовитый гнев. Он поднимался снизу, клокоча, так что глаза готовы были выскочить из орбит от бешенства.
— Это скверные люди. Они толкают других на подлейшие поступки. Кто-нибудь должен что-то сделать!
— Ах, теперь это общественное служение? — спросил Чанс улыбаясь. — Уже не месть?
Я почувствовал, что ненавижу этого типа.
— А почему ты так ими интересуешься? — взорвался я. — Хочешь получить Пулитцеровскую премию?
— Университету полагается быть открытым заведением. Мне не нравится, что в кампусе существуют места, куда я не вхож.
— Ты что, придуриваешься? Весь этот университет — один большой закрытый клуб. Или ты считаешь, что можно запросто прийти в кампус и начать учиться?
— И что?
— А то, что тебя бесят не все клубы, а только те, куда тебе вход закрыт.
— Ты хочешь сказать, что я лицемер?
— А ты хочешь сказать, что я лицемер?
Я вдруг вспомнил, как хлопал ладонями Майлс: «Вы, ребята, поладите!»
Я глубоко вздохнул.
— Забудь, — сказал я. — Просто… Я тут кое-что увидел, и это вывело меня из себя.
— Ты еще убедишься, — сказал Чанс, — чем дальше ты в это влезаешь, тем больше такого будет происходить. Не передумал?
Я засмеялся, немного смущенный своей несдержанностью.
— Нет. Я же сказал, кто-то должен что-то сделать.
— Что-то — это наш конек. Это нам лучше всего удается, — ухмыльнулся Чанс.
Я вытянул с полки алфавитный указатель Шепарда, большой пыльный фолиант. Мы нашли дело Крейтона против Уорли, сняли нужный том и проверили список процессов, где цитировалось это дело.
Он оказался идентичным списку в Интернете.
Но на полях кто-то дописал еще несколько дел.
Мое сердце забилось. Я увидел, как просветлело лицо Чанса.
— Я тебя недооценивал, — сказал он.
Я прочел первое дело вслух:
— «Майклсон против Митчелла».
— Ё-моё, — вырвалось у Чанса.
— Что?
Все это было интересно, но мне не казалось, что мы нашли что-то полезное.
Чанс сказал:
— Это здания в кампусе.
Я уставился на него:
— Здесь есть такие здания?!
— Майклсон — это химические лаборатории Майклсона. Митчелл — один из корпусов студенческого общежития.
— Где?
— Карта нужна, — сказал Чанс. Его уже охватил охотничий азарт. Я увидел прежнего репортера, существовавшего семь лет и тысячу косяков назад.
Мы взяли карту кампуса в будке информации и отметили здания Крейтон, Уорли, Майклсон и Митчелл.
Четыре точки.
— Смотрим остальные, — велел Чанс.
Я узнавал некоторые названия. Чанс знал все, кроме одного. Каждое указывало на здание в кампусе. Стараясь дышать ровнее, мы отметили на карте десять точек.
Чанс взял карандаш и соединил точки. Линия началась в одной части кампуса и медленно, но целеустремленно переходила в другую.
Кончики пальцев начало покалывать.
Но это было еще не все.
Остался последний процесс.
— Производство чайников «Зиммер» против корпорации «Промышленная сталь». Чайники, kettle, — это Кеттл-Холл. Но вот промышленная сталь… — покачал головой Чанс.
Он методично постукивал карандашом по столу. Это действовало на нервы. Я готов был выхватить карандаш из пальцев Чанса, когда улыбка вдруг разлилась по его лицу.
Эффектным жестом художника, наносящего последний мазок, Чанс поставил последнюю точку на карте и обвел в кружок.
— Промышленная сталь, — сказал он, в восхищении качая головой.
Я посмотрел на эту точку. Она казалась логичным окончанием нашей линии и стояла посередине длинного прямоугольного здания.
— Это же общежитие, так?
— Еще какое. Эмбри-Хаус.
— Не понимаю.
— Конечно, не понимаешь. Поймет только тот, кто знает кампус. Вот почему они приберегли это напоследок. Эта точка, — он указал на десятую отметку, — приходится, верь — не верь, на знаменитую комнату в Эмбри. Единственную комнату в кампусе, где разрешено совместное проживание десяти студентов. Оттягиваются они там во весь рост. Лист ожидания на двери, но, как правило, живут там наследнички. И не просто богатенькие, а с предками до десятого колена, в идеале пассажирами «Мэйфлауэра».[18] Чтобы жить в этой комнате, нужно уметь пить как лошадь. — Чанс посмотрел на меня. — Поэтому ее обитателей называют железными людьми.
Он раздулся от гордости не то за собственную догадливость, не то за изобретательность V&D.
— Думаешь, V&D собираются в комнате общежития? — саркастически спросил я.
Чанс невозмутимо покачал головой:
— Нет, я думаю, они собираются под ней.
Мы с Чансом заключили пакт: во-первых, никому ничего не говорить, во-вторых, встретиться завтра вечером под покровом тьмы и посмотреть, куда приведет обнаруженный след.
Возбужденный открытием, я как на крыльях прилетел в общежитие и лег в кровать, и тут реальность прорвалась сквозь восторг. Я старался прогнать из памяти больничную палату и дряблый воздушный шарик, но ее лицо стояло передо мной, и я слышал напряженный хриплый голос: «Убирайся!»
Меня мучили кошмары. Во сне я видел комнату с тысячью ангелов, пухлых мечтательных херувимов, как на картинах Рафаэля. Они двигались медленно и механически, словно куклы. Из высоких окон косо лился свет. Ангелы ели. Их пухлые ручки безостановочно подносили ложки ко ртам. Когда я вошел, вся тысяча одновременно подняла головы, взглянула на меня и начала кричать.
Я проснулся мокрый от пота и невыспавшийся. Я чувствовал себя одиноким и потерянным, меня мутило от отвращения к себе. Не включая свет, я дотянулся до телефона и набрал номер.
— Второй раз за неделю? Может, сегодня Рождество?
— Привет, пап. А мама дома?
— Вышла по делам. Что случилось?
— Ничего, — сказал я. — Я только хотел задать вопрос.
— Почему же ты не спросишь меня?
Повисла долгая пауза.
— Ну, попробуй, вдруг я знаю, — сказал отец.
После папиного инфаркта я избегал даже намекать ему, что у меня происходит что-то не вполне идеальное, опасаясь, как бы мои слова не спровоцировали у него сердечный приступ. Но мне нужен был собеседник. Требовалась помощь.
— Решайся, дай шанс старикану, — настаивал отец. — Позволь мне хоть раз побыть папашей.
Я вздохнул. Я даже не знал, что хочу сказать.
— По-моему, я сделал одну очень плохую вещь.
После паузы отец спросил:
— Ты нарушил закон?
— Нет.
Я услышал, как папа с облегчением выдохнул.
— Жульничал на занятиях?
— Нет.
— Обидел кого-то?
— Да.
— Потому что он тебе не нравился?
— Нет.
— Значит, потому, что это тебе помогло.
— Да.
— Послушай меня. — Я приготовился к лекции о больших шишках и маленьких людях: «Будь жестким, соберись, хватай свое и не бери пленных». Вместо этого отец сказал: — Если ты поступил плохо, ты это исправишь. Понял меня?
— Да. Да, сэр.
— Затем ты решишь, кем хочешь быть, и станешь им.
Наступила короткая тишина.
— Хорошо?
— Да. Я сделаю это.
— Дай мне возможность гордиться тобой, — сказал отец.
Положив трубку, я некоторое время сидел такой встрепанный, всполошенный, словно меня отхлестали по щекам.
В первый раз за много лет я снова услышал учителя, которому звонил весь Ламар, когда люди не знали, как поступить.
Согласно плану, Чанс был в черном с ног до головы. Он ждал, прислонившись к дереву в тени. Я различал только смутный силуэт, белки глаз и полоску бледной кожи под лыжными очками. Подойдя ближе, я рассмотрел его костюм: широкие штаны со множеством карманов, походные ботинки, рюкзак, свитер с капюшоном. Он выглядел как настоящий партизанский журналист. Умолчу, как выглядел я в идиотской черной фуфайке и кретинских полуформальных брюках. Однако, имея две сотни долларов на счете и никаких надежд на карьеру, я не собирался тратить «кормовые» на облачение охотника за привидениями. Чанс протянул мне лыжную маску.
— Спасибо.
Он растер черную смазку по лицу и снова опустил очки. Я взял баночку и сделал то же самое. Он посмотрел на мои ноги:
— Ты в туфлях, что ли?
Я пожал плечами.
— А, ну ради Бога. — Чанс проверил видеокамеру и сунул ее в черную сумку на поясе. — Видно что-нибудь? — Он повернулся передо мной.
Я сказал, что нет, и тоже покрутился перед Чансом.
— Итак, у нас есть карта, благодаря тебе, — сказал Чанс. — Теперь нам нужно найти вход. И за это спасибо мне.
— Вход куда?
Чанс скрытничал насчет того, как именно наша карта переводится на язык практических действий. По-моему, он упивался этой маленькой властью. Войти к «железным людям» будет не так уж просто, это я понял. Чанс не сомневался, что общежитие существует для отвода глаз.
— В каждом университете есть легенды о паровых тоннелях, по которым под землей можно переходить от здания к зданию, — сказал он мне. — Так уж получилось, что в этом университете, очень старом, система тоннелей действительно есть. Пошли.
Мы шли, держась в тени стены большого административного здания. Мы находились в технической части кампуса, не имеющей ничего общего со студенческой жизнью. Уже перевалило за полночь. Стояла неестественная тишина.
— Единственное официальное упоминание о паровых тоннелях связано с местной историей. Когда Джордж Уоллес выступил в защиту сегрегации, студенты чуть не растерзали его. Полиции пришлось выводить Уоллеса через систему паровых тоннелей. Это записано в документе пятидесятилетней давности.
Впереди показалось залитое желтым светом огромное вибрировавшее здание с двумя вентиляторами на крыше почти по двадцать футов шириной. От здания шел свежий запах озона, а вентиляторы выпускали колоссальные, почти вулканические клубы белого дыма, который колеблющимися спиралями уходил в облачное небо. Казалось, перед нами фабрика, выпускающая мрачный сумрак.
— Ко мне на первом курсе захаживал местный учитель поэзии, такой, знаешь, несгибаемый старик. Он клялся, что во Вторую мировую фэбээровцы загнали в библиотеку австрийского шпиона. Они искали его несколько часов и наконец решили, что он ушел через паровые тоннели. Так говорил старик. А может, он просто не любил обедать в одиночестве.
— Это дым? — спросил я, указывая на белые клубы.
— Водяной пар. Это гидроцентраль. Здесь, собственно, завод, а там, — он указал на обшарпанное боковое здание со старыми жалюзи, — кабинет управляющего. — Чанс поглядел на меня. — Минут через пять тебе можно будет предъявить обвинения в нарушении границ частной территории, взломе с проникновением и в моем любимом «неподобающем поведении». Прекрасные основания для исключения. Последний шанс.
Я улыбнулся:
— Свобода — один из эвфемизмов выражения «Нечего терять».
— Ты меня-то не агитируй, я уже давно за, — сказал Чанс, и мы пошли в обход здания. Чанс достал из сумки кусачки и некоторое время возился с висячим замком. За забором с висячими цепями начинался поросший травой гравий двора гидроцентрали. В траве я увидел много металлических ящиков, тоже с висячими замками.
Было очень тихо. При каждом шаге под ногами скрипело и хрустело на весь кампус.
Я начал сомневаться в целесообразности нашего предприятия. Может, еще не поздно? Может, я еще успею выскочить в калитку, бросить лыжную маску в канаву, стереть черную сажу и смешаться со студентами, гуляющими субботним вечером на центральной площадке?
Чанс потянул меня за рукав:
— Не задерживайся. Мы здесь как на ладони.
Мы на цыпочках подошли к двери.
Из кожаной поясной сумки Чанс вынул набор отмычек. Эх, увидела бы нас сейчас моя мать… «Каких прекрасных друзей ты там найдешь!»
В нескольких шагах было окно.
— Эх, не умею я с отмычками, черт бы все подрал…
Чанс сунул связку в карман и поднял с земли камень.
— Чанс, нет! — шепотом взмолился я, но опоздал. Стекло разлетелось, звон и грохот эхом разлетелись по пустому двору. Я огляделся, но никого не увидел. Тем же камнем Чанс сбил острые торчащие края, оглянулся и жестом велел мне лезть внутрь.
— Теперь надо действовать быстро, — сказал он. — Только бы в тоннели спуститься, а там скрыться — как нечего делать.
Я полез за ним в окно. Мы попали в какой-то кабинет, затем в шлакобетонный коридор, выкрашенный белым. Чанс двигался быстро, но без определенной цели, заглядывая в каждую дверь. Он начал сыпать проклятьями.
— Давай помогай, черт бы все подрал!
— А что искать?
— Какой-нибудь ход вниз, я не знаю, ну, люк или лестницу.
Я нашел комнату с бетонным полом и голой лампочкой. В полу был люк вроде чердачного.
— Здесь, — позвал я Чанса.
Я попытался открыть крышку, но она была слишком тяжелой.
Чанс опустился на колени рядом со мной. Мы вместе потянули за цепь, и крышка поднялась. Мы отвалили ее, и она с грохотом упала на бетонный пол.
— Иисусе, Джереми! — прошипел Чанс.
— Да ладно, — сказал я и полез вниз по лестнице.
Взглянув вверх, я увидел за Чансом два силуэта. Он поставил ногу на лестницу, но они схватили его и оттащили назад. Его глаза страшно расширились.
— Что за хрень?! — закричал он и упал на спину. Я посмотрел вниз. Можно было просто прыгнуть. Но я не видел, насколько тут высоко. И карта осталась у Чанса. Фонарики тоже у него в сумке. Я не знал, куда идти.
«Забудь обо всем и прыгай!»
В колодец просунулась рука и схватила меня за фуфайку. Я вцепился в руку ногтями. Меня моментально схватили за шею локтевым захватом и резко дернули вверх. Я не мог вздохнуть.
Меня выдернули из люка, и я упал на спину, здорово ударившись о каменный пол.
Нависший надо мной мужчина потыкал в меня ботинком:
— А ну лицом к стене!
Разглядев форму, я с облегчением перевел дух. Полиция кампуса. Майлс писал мне о них, когда сам был первокурсником. Его соседа по комнате, местного парня из ближайшего рабочего поселка, однажды вечером потянуло к корням, он напился с приятелем-старшеклассником, и они пошли тырить номера с машин. Их задержала полиция городка. Студента сразу передали полиции кампуса — ни составления протокола, ни записи в полицейском журнале, никаких последствий. А старшеклассника продержали ночь в камере предварительного заключения, а утром отвели в суд. Я немного расслабился.
— Снять маски, — сказал тот из копов, что стоял ближе ко мне.
Я поколебался, но снял лыжную маску.
Другой коп стоял над Чансом, с интересом разглядывая его.
— Ну что, начинаем объяснять, — велел он.
— Прошу вас, сэр, — забормотал Чанс. — Это все шутка, розыгрыш такой. Мы хотим вступить в студенческое братство. Нам назначили испытание — пройти по паровым тоннелям и украсть тарелку из профессорской столовой. Майк, ну скажи же им! — Чанс посмотрел на меня вытаращенными глазами перепуганного первокурсника.
Полицейский повернулся ко мне.
Я бросил на Чанса гневный взгляд:
— Ты чего разболтался? Ведь сказали никому не говорить, даже если нас поймают!
— Пожалуйста… — совсем униженно взмолился Чанс. — Я хочу поступить на юридический. Не губите мою карьеру. Господи, родители!.. Ох, зачем меня только понесло в этот клуб!
Второй коп посмотрел на меня:
— Какой именно клуб?
— Нам нельзя рассказывать, — пробубнил я.
Он нагнулся надо мной и ткнул пальцем в грудь:
— Ты сейчас лучше о себе волнуйся.
Я покачал головой, изображая героический отказ.
Чанс выпалил:
— «Сигма Чи».
— Господи, Райан! — с упреком вскричал я.
Ближайший ко мне полицейский оказался более нервным, чем его напарник.
— Они окно разбили, — напомнил он, перебирая пальцами по своей дубинке с фонарем.
— Вы когда-нибудь вступали в студенческое братство? — спросил я.
Копы посмотрели на меня как на ненормального.
— Я не хотел оскорбить вас, — поспешно объяснил я. — Просто тогда вы знали бы, как непросто туда попасть. Может, дав клятву, вы тоже выкидывали бы черт-те что.
Возникла краткая пауза.
— Ясненько, — сказал полицейский, стоявший над Чансом, и оглядел меня с головы до ног. — Но вид у тебя идиотский.
— Ага. Первый раз в одежде коммандос.
— Что скажешь, Джон? Может, на территорию проникли местные? Они и швырнули камень в окно.
Коп рядом со мной, подумав, кивнул.
— Чтоб духу вашего здесь не было, — сказал он наконец. — Увижу еще раз, схлопочете дубинкой по башке. Понятно? — Он грубо поднял меня на ноги и засмеялся, хлопнув по спине. — Убирайтесь. И не нарывайтесь на неприятности.
Они уже оба смеялись. Меня замутило. Мы с Чансом, бормоча слова благодарности, поплелись к двери. Мы почти вышли в коридор, когда один из полицейских — спокойный — небрежно спросил:
— А там у тебя что?
И он легонько ткнул дубинкой в сумку, висевшую на боку Чанса.
Чанс вздрогнул.
— Фотоаппарат, — ответил он на ходу, идя к двери.
Коп ткнул еще раз, на этот раз сильнее.
— Можно взглянуть?
Второй коп неторопливо обошел нас и встал в дверях.
— Пожалуйста. — Чанс открыл сумку и наклонил ее так, чтобы было видно полицейскому.
— Вынь-ка его, будь добр, — сказал коп.
Чанс засопел и вынул фотоаппарат.
Полицейский взял его и повертел в руках.
— Очень хороший аппарат, — похвалил он.
— И большой, — добавил его напарник. — Не какая-нибудь «мыльница».
— Да, — кивнул первый коп. — И не мобильник с камерой, какие я вижу каждый день.
— Можно посмотреть? — спросил коп, стоявший в дверях.
— Конечно, — тихо ответил Чанс и передал ему фотоаппарат.
— Ух ты, настоящий! С объективом и все такое.
Коп, стоявший перед нами, мягко поинтересовался:
— Ты что, фотограф, сынок?
— Нет, просто увлекаюсь.
— Это хорошо. У моего оболтуса одно хобби — быть засранцем. Однако…
— Зачем тащить такой хороший фотоаппарат на какой-то розыгрыш, не понимаю, — закончил за него напарник.
Чанс промямлил что-то насчет снимков в профессорской столовой.
— Хм… — усмехнулся коп впереди.
— Офицер Питерс, если не ошибаюсь, это джеймсбондовская штучка для съемок в темноте и с кучей функций? — спросил коп, стоявший в дверях.
— Хм… — снова усмехнулся офицер Питерс.
Я уловил движение Чанса — он приподнялся на мыски. У меня самого будто иголочками покалывало руки и икры ног.
Офицер снова сунул руку в сумку Чанса и выудил оттуда листок бумаги.
Я обмер. Это была наша карта.
Чанс что-то забормотал, но полицейский жестом остановил его и развернул листок. Его глаза забегали по рисунку. Угол рта дернулся.
Стоявший сзади коп придвинулся ближе.
Офицер Питерс поднял голову. На его лице застыло выражение любезности, но теплота улыбки и глаз исчезла.
— Так что именно вы, ребята, собрались искать внизу? — спросил он, подняв брови.
Несколько секунд царила мертвая тишина.
Затем Чанс кинулся бежать.
Раздался резкий звучный удар, когда стоявший в дверях коп швырнул Чанса о стену. Камера выпала и заскользила по полу. Другой полицейский бросился на меня. Я увидел, как над Чансом мелькнула дубинка. Не думая, я прыгнул вперед, между Чансом и копом, отбросив их в разные стороны. Чанс вскочил на ноги и кинулся на другого полицейского.
— Беги! — заорал он.
Я выскочил в дверь и помчался по коридору. Дыра в стекле приближалась быстро, как во сне. Я выпрыгнул в окно, ударился подошвами о землю и покатился по траве, покрывавшей булыжники. Я видел, как мимо пронесся Чанс. Вскочив на ноги, я вылетел в ворота и, не останавливаясь и не думая, побежал в противоположном направлении. Я бежал, пока мрачное здание гидроэлектростанции не скрылось из виду. Я пересек границу кампуса и по служебному шоссе добежал до леса, подходившего с запада к самой кромке речного берега. Когда силы иссякли, я перешел на шаг, срезая путь через лес, пока не убедился, что погони за мной нет. Я стер сажу с лица джемпером и швырнул его в реку, оставшись в серой фуфайке и черных брюках. Я выглядел как придурок, но уже как подвыпивший придурок, бредущий из бара. Я направился в центр кампуса. Проходя мимо общежития старшекурсников, я услышал, как наверху шумит вечеринка. Поднявшись, я смешался с безымянными студентами, которые набились в маленькую комнату буквально плечом к плечу. Мигали красные и фиолетовые лампочки, стены и пол вибрировали от громких басовых, все прыгали в такт музыке, в воздухе витал запах алкоголя и апельсинового сока. Из груды одежды в спальне у выхода я вытащил зеленое пальто и украл его. Теперь я был набравшийся студентик в зеленом пальтеце среди гуляк субботней ночи, наводнявших центр кампуса. Кружным путем, тихими задними улочками я вернулся к своему общежитию. Никто за мной не следовал — я ждал не меньше десяти минут, притаившись за углом коридора. Никто не вошел в здание после меня. В комнате я заперся, не включая свет. Проверил запоры на окнах. Еще раз проверил, надежно ли заперта дверь. Помня мистическое появление приглашений на кровати, я подставил стул под дверную ручку, уперев его ножками в пол.
Я сидел на полу под окном, осторожно выглядывая через планки жалюзи. На улице внизу не было ни души. Во дворе тоже никого.
Я посмотрел на постер с Альбертом Эйнштейном, висевший на стене. «Чего ты ржешь?» — мысленно спросил я его.
Я был в безопасности.
На заводе мое лицо было перемазано черной краской, а до общежития меня не выследили.
Они не знают, кто я.
Это было предупреждение свыше. Дно падения и шанс на спасение. Метаться поздно. Возьму неаттестацию, до весны просижу в библиотеке и пересдам сессию на «отлично».
Заурядная карьера и жизнь как у всех. Ни славы, ни известности, ни тайн, ни власти.
Какое счастье!
Я снова стану обычным человеком.
На следующее утро я проснулся с давно забытой легкостью на душе. Меня переполняли уверенность в себе и жажда деятельности. Я позвонил Чансу, желая убедиться, что с ним все в порядке, но не застал его. Позвонив в больницу, я узнал, что Сару выписали. Я пришел к ее кирпичному домику и позвонил. Дверь открыла соседка, все такая же хмурая, в очках с толстыми стеклами и розовой заколкой в волосах.
— Что вы хотели?
— Мне нужно видеть Сару.
Маленькая пауза.
— Ее нет.
— Я знаю, что она дома. Ее вчера выписали.
Соседка подалась вперед, выпятив грудь с самым воинственным видом.
— Я знаю, кто вы!
— Слушайте… э-э… Вас как зовут?
Она посмотрела на меня с подозрением, словно, узнав ее имя, я обрету над ней тайную власть, но наконец ответила:
— Кэрри. Она все равно не хочет вас видеть.
— Это понятно. Я и сам себя видеть не хочу. Вы хорошо поступаете, что не пускаете меня. Вы настоящая подруга. Но я пришел по делу. Я хочу все исправить.
— Ах, простите, не узнала в вас Иисуса, — съязвила девица.
С лестницы из гостиной послышался слабый голос:
— Кэрри, кто там?
— Это тот парень, — ответила Кэрри. — Юрист.
— Студент с юридического, — поправил я.
— Я не впущу его, — объявила Кэрри.
После долгой паузы Сара сказала:
— Все нормально, пусть войдет.
Кэрри прищурилась:
— Ну и пожалуйста. — Она отступила в сторону.
Я прошел в опрятно обставленную гостиную, полную противоположность пещере философа Майлса. Мебель была сборная — такую доставляют в картонных упаковках, и человек обходится ею в период ученичества. В одну из спален вела дверь из гостиной, другая была на втором этаже. Сара ждала меня на верхней площадке лестницы, стоя за дверью. Я видел половину ее лица, один яркий ореховый глаз и розовую щеку.
Набрав воздуха в грудь, я пошел по ступенькам.
На верхней площадке я увидел ее, залитую солнечным светом. Она ослепляла без всякой косметики и украшений. Ее щеки покраснели, глаза сверкали. Она казалась сразу и свойской, и пленительной, как девчонка-сорванец, которую знаешь всю жизнь, и только на выпускном балу до тебя доходит, что она красавица.
— Сара, — начал я, но она отошла от двери, оставив ее открытой, села на кровать и обхватила колени, кивнув мне на стул у письменного стола. — Спасибо, — сказал я.
Речи, которые я сочинял по дороге, сейчас казались мне неуместными, неубедительными и ребячливыми. Поэтому я просто смотрел на нее. Сара тоже молча смотрела на меня. Комната у нее была уютная, со светло-желтыми стенами, украшенными офортами Делакруа на парижские темы: колесо обозрения, церквушки на вершинах холмов, дети в шарфах в снегу, теплые оранжевые окна. Но я обратил внимание на картонную коробку с книгами на полу. Рядом громоздились коробки со свитерами, носками, папками. Она что, съезжает? Сверху на книгах лежал пластмассовый мозг с подписанными извилинами и всякими зонами, которых я не отличал друг от друга.
Наши взгляды встретились. Между нами возникло напряжение, но я заметил в ее глазах любопытство. Значит, она хотела, чтобы я что-нибудь сказал. Я с удивлением увидел, что у меня дрожат руки.
Показал на модель мозга:
— Можно?
Сара вздохнула в переплетенные руки:
— Отчего же нет?
Я повертел мозг в руках. Сделанный из резины, он приятно пружинил под пальцами.
— А что, часть моего мозга действительно называется Сильвиевой щелью?
Она кивнула.
— Похоже на название зловещей местности, где можно встретить ведьму. Или говорящего волка.
«Перестань болтать», — приказал я себе. Сара долго смотрела на меня, затем кивнула на резиновый мозг:
— Там еще и передняя комиссура есть.
— Где комиссары покупают зубную пасту.
— И поясная извилина.
— А это звучит как модный танец. Всеобщее помешательство на «Поясной извилине».
— А куда деваться. — Уголки ее губ чуть дрогнули в улыбке. Затем Сара вспомнила, зачем мы здесь, по лицу ее пробежали неуловимые струйки, и взгляд стал жестким. Мы вернулись на исходные позиции. Сара помолчала. Когда она заговорила, ее голос звучал безжизненно.
— Я ушла из интернатуры.
Она говорила без упрека, но ее слова все равно подействовали на меня как пощечина.
— Мне очень жаль.
Сара пожала плечами:
— Мне предложили на выбор увольнение или служебное расследование. Я не хочу подводить отца.
— У меня нет слов. Я очень виноват.
Сара закрыла глаза и потерла виски.
— После процесса я думала только о том, как ненавижу тебя.
Я начал говорить, что все понимаю, но увидел ее лицо и закрыл рот.
— Пойми, это была не просто острая неприязнь. Я хотела… Я целую неделю изобретала способы убить тебя. Я винила тебя за все плохое, что случилось в моей жизни. А вчера, вернувшись домой, поняла, что устала ненавидеть тебя. И тогда кое-что осознала. Я почувствовала облегчение.
— Что?
Сара улыбнулась:
— Эта тайна… Она меня убивала. Понемногу каждый день. Словно я всю жизнь построила на лжи, и каждый день обман усугублялся, не оставляя мне выхода. — Она посмотрела на меня. — Это я пытаюсь сказать, что прощаю тебя.
Странно, но легче мне не стало. Наоборот, стало хуже.
— Но я не прощаю сам себя.
Ее взгляд снова стал таким, что я невольно вообразил больничную палату и Сару в роли медсестры, склонившуюся над раненым.
— Ты просто делал свою работу, — сказала она.
Я покачал головой:
— Возможно, был иной способ… Обязательно ли было так поступать?
— Я же лгала.
— Знаю. — Я закрыл глаза. — Нужно время, чтобы это понять.
— Ну, — улыбнулась она, — жизнь у тебя не завтра кончается…
Я кивнул. Если бы не мой утренний проблеск здравого смысла, со словами Сары можно было и поспорить. Но сейчас я видел иной путь. Я глубоко вздохнул, надеясь, что не сорвусь и скажу сейчас все как надо.
— Я тебе кое-что принес.
У нее стал удивленный и даже скептический вид.
— Я не могу изменить то, что сделано. Так что это просто символ моих извинений.
— Хорошо, — выжидательно сказала Сара.
— А это не здесь.
— Что?!
— За этим надо съездить.
— Ты разыгрываешь меня?
— Нет.
— И где же это?
— Пока не скажу, но ехать придется на поезде.
— Ты не сошел с ума?
Мы оба ждали, кто первым дрогнет и опустит взгляд. Но оба выдержали.
— Ты точно с ума сошел.
— Знаешь, что я подумал в тот вечер, когда мы познакомились?
Сара покачала головой.
— Я подумал, что мы разучились отдыхать.
— А по-моему, тебе хотелось сказать, что у меня красивые глаза.
— Ты казалась такой печальной. Я хотел развеселить тебя.
— Почему?
Наверное, я покраснел, потому что Сара сказала только «О!» и отвела взгляд.
— Слушай, сегодня утром у меня на банковском счете было двести долларов. Сейчас осталось двенадцать. Чтобы дотянуть до конца семестра, придется, наверное, сдавать кровь под разными именами. По крайней мере съезди посмотри, ради чего я все просадил!
— Итак, — негромко сказала она, — я перед выбором: либо поехать куда-то с парнем, разрушившим мою карьеру, либо остаться дома и думать о том, что у меня нет ни работы, ни друзей, ни денег, ни планов. Я правильно поняла?
Я промолчал.
— Судьбоносный денек, — покачала она головой.
Я ждал.
— Кгхм… — произнесла наконец Сара. — Я любопытна. — Она встала и оглядела печальную картину неоконченных сборов. — Любопытство пересиливает.
Полчаса мы ехали в поезде. Сара почти все время смотрела в окно на мелькавшие поселки и поля. Я видел оранжево-синий отсвет на ее лице.
Заговорила она только однажды. Повернулась ко мне и сказала:
— Если ты психопат и задумал убить меня, не трудись. Ты меня уже уничтожил.
На этом она снова отвернулась к окну.
Потом мы спустились в метро и еще несколько кварталов шли пешком по яркому людному городу. Все казалось радостным, оживленным. Сара не спрашивала, куда мы идем, но когда мы вышли на широкую площадь с фонтаном перед стеклянным храмом, ее лицо осветилось узнаванием и удивлением.
— Ты знаешь, где мы? — спросил я.
Она кивнула.
— Ты здесь бывала?
Она покачала головой.
Сара оглядывалась, стараясь вобрать взглядом всю площадь: мужчин в черных галстуках, женщин в королевских платьях. В ее глазах появился отсвет чуда. Это было божественно. Перед нами стеклянная стена заключала два огромных изображения ангелов, каждое под сотню футов высотой, — красный и желтый ангелы, тянущиеся к небу. К раю. Мы прошли мимо фонтана к главному входу «Метрополитен-опера».
— Как здесь красиво! — воскликнула Сара.
— Пойдем.
— Мы что, зайдем в театр?
Я кивнул.
— На оперу?
Я кивнул. Ее лицо выразило восторг.
— Ты как ребенок, — улыбнулся я.
Мы прошли через огромный вестибюль, обитый красной тканью и сверкающий золотом, подождали, пока старик в смокинге надорвал наши билеты, и сели под стеклянными люстрами. Они напоминали распадающиеся звезды, испускающие слабый белый свет.
Сара жадно оглядывала все вокруг.
— Как ты узнал, — спросила она, — что я люблю оперу?
— Ты сама сказала в тот вечер, когда мы познакомились.
Давали «Волшебную флейту» Моцарта — сказку с танцующими животными, Королем-Солнцем и двумя флиртующими попугаями — Папагено и Папагена.
Все это было бы нелепо, если бы не музыка. Никогда не слышал ничего подобного: райская, чистейшая, порхающая, как колибри. Когда опустился занавес, зрители вскочили с мест и устроили громовую овацию. Я смотрел на Сару. Она стояла, подняв лицо к сцене, улыбаясь и аплодируя, и слезы катились по ее щекам.
Потом мы гуляли по городу. Вышли на яркую улицу с индийскими ресторанчиками, украшенными рождественскими огоньками, внутри и снаружи, — целые стены, сплошь покрытые лампочками. Каждое заведение старалось перещеголять соседнее, поэтому улица сверкала красным, желтым, фиолетовым и зеленым. Мы сидели на скамье и смотрели, как входят в рестораны и выходят люди.
— Можно вопрос? — спросила Сара.
— Конечно.
— Когда ты решил стать юристом?
— В тринадцать лет.
— Так точно запомнил?
— Я работал летом в конторе деда, и был случай… Маленькую девочку избивала мать. Мой отец-учитель пришел к нам потрясенный. Он не знал, как поступить. А дед все сделал как надо. Мы пошли к судье и добились, чтобы девочку забрали из семьи. Матери запретили даже приближаться к ней. Я тогда подумал — ух ты, что может закон! Спасти девчонке жизнь, например.
— Это благородно, — сказала Сара.
— Дед работал один, все делал сам. У него был маленькая контора с вывеской «Уильям Дэвис, адвокат, поверенный».
— Что, реально контора с вывеской?
Я кивнул:
— Городок-то маленький.
Мы помолчали.
— Когда я была подростком, — сказала Сара, — мать часто говорила: «Если тебе грустно, вспомни, когда ты последний раз себе нравилась». Я думала об этом сегодня.
— И каков ответ?
— За год до поступления на медицинский я работала библиотекарем. Мне очень нравилось. Я люблю книги и маленьких детей. — Сара улыбнулась этому воспоминанию. — А ты?
Я подумал.
— Четыре года назад. Веришь или нет, но меня приняли в Принстонский колледж. Я собрался ехать, но тут у отца случился инфаркт. Обширный. Он много недель не выходил на работу. Матери требовалась помощь. Поэтому я отказался от Принстона и доучивался в местной школе, чтобы помочь дома.
— Жалеешь об этом?
— Это лучшее решение в моей жизни.
— А тебе не кажется, что ты отказался отчасти потому, что боялся уезжать из дома?
По идее, я должен был выйти из себя. Скажи такое кто-то другой, я бы взорвался. Но тон Сары был нежным, и спрашивала она бесхитростно и без всякого осуждения.
— Не знаю. Может, и так.
Становилось холодно. Сара вздрогнула и плотнее запахнула пальто.
— У тебя нет ощущения, — сказала она, — что где-нибудь в параллельной вселенной мы были бы уже давно обручены?
Ее слова так поразили меня, что я рассмеялся.
— Что тут смешного?
— Ничего. Просто… Не знаю… По-моему, мы и так все запутали хуже некуда… Не мы. Я. Я такое творил последние месяцы… Я хотел бы вернуться назад во времени и поступить иначе.
— Я должна была ответить «да», когда ты в ту ночь пригласил меня на свидание. Потому что мне хотелось согласиться.
Передо мной словно открылся портал в мир мужей и жен, домашних очагов и детей. Я вспомнил окна на офортах Делакруа, теплые и оранжевые.
Я хотел поцеловать Сару, но побоялся испортить момент. Мы просто сидели рядом, и через некоторое время она положила свою руку на мою.
У крыльца общежития я увидел бездомного в длинном сером пальто. Держась за перила, он согнулся над кустами. Его рвало. Я никогда не умел общаться с бездомными, хотя в городе их было полно. Что способно притягивать сильнее, чем пять тысяч студентов с нежной совестью и банковским счетом родителей?
Когда я подошел к лестнице, мужчина судорожно обернулся, выставив руки вперед. Я увидел, что это отнюдь не бездомный, но Шалтай-Болтай, коронованный принц библиотеки. Выглядел он так, словно по нему проехал поезд: галстук-бабочка развязан и висит на двух вялых нитках, жидкие белые волосы рассыпались в беспорядке. От него разило джином. Локтем он прижимал к себе бутылку в бумажном коричневом пакете.
При виде меня глаза Шалтая-Болтая расширились.
— Я искал тебя, — хрипло сказал он и вытер рот рукавом.
Я сразу понял, что это не к добру.
И огляделся. Во дворе было тихо. Я схватил Шалтая-Болтая повыше локтя и оттащил в тень за кустами.
— Вы о чем?
— Ты знаешь о чем, — ответил он.
— Не знаю.
— Знаешь!
— Слушайте, у меня нет времени на шарады!
Шалтай ухмыльнулся и зашелся пьяным смехом.
Я почувствовал, что с меня хватит.
— Вот что, я вышел из игры.
Он покачал головой, словно упрямящийся ребенок.
— Я вышел из игры, — повторил я. — И уже ничего не хочу. Мне они неинтересны. Я не представляю никакой угрозы. Так им и передайте.
Он сипло засмеялся. Мне в лицо ударила мощная струя кислого, пропитанного алкоголем запаха дыхания.
— Они знают, что это был ты.
У меня по спине пробежал холодок.
— Понятия не имею, о чем вы говорите.
— Да ночью же. — Его расширенные глаза стали совсем безумными. — Ты пытался проникнуть в тоннели. У тебя была карта. Они поняли, что это ты.
«Соберись. Сделай покерное лицо, бесстрастный вид». Но я чувствовал, что наспех возведенные стены трескаются и осыпаются. Нижнее правое веко задергалось.
— Думаешь, ты в безопасности? — покачал головой Шалтай. — Это ты «мертвеца» не видел.
По спине побежали мурашки.
Какого еще мертвеца я не видел? Но вот вам полный логический ряд: вечеринка V&D, старик в рыжем парике, некролог. Кто дал мне некролог? Библиотечный служащий. А кто заведует библиотекой?
Пибоди с самого начала пытался направлять меня. Я помнил его яростную перепалку с Бернини в коридоре. Сейчас он наполовину вырвался из мира берниниевских тайн, возможно, оставив там часть рассудка, и хочет свести меня со стариканом в рыжем парике, который поможет мне выбраться из этой истории, если я, конечно, решусь довериться Шалтаю-Болтаю.
Но что мне остается?
Они знают, что это был я. Они знают.
Недавний портал — мечта о семье, простых человеческих радостях — схлопнулся, как мертвая звезда. Узловатая рука на плече отвлекла меня от моих мыслей.
— Я попытаюсь помочь тебе, — сказал старый Шалтай.
Я пошел за ним в библиотеку. Пибоди спотыкался и что-то бормотал, то и дело прикладываясь к бутылке. Он все больше походил на безумного. Я пытался помешать ему пить, но он отбросил мою руку. Через некоторое время я уже вел его, держа под тощий локоть, и на нем под моими пальцами свободно сдвигалась кожа — кокон, из которого вот-вот вылупится скелет.
Мы добрались до главного входа с величественной колоннадой, но Шалтай-Болтай пошел кружным путем, обогнув библиотеку, и привел меня к двери, которой я раньше не замечал. Он выбрал ключ на переполненном кольце, и мы вошли на погрузочную площадку, откуда спустились на два этажа по винтовой лестнице.
Шалтай-Болтай посмотрел на меня.
— Отвернись, — сказал он.
Я слышал, как он совершает множество сложных маневров: переставляет и оттаскивает вещи. Что-то большое проехалось по полу. Когда я повернулся, на месте стены оказалась дверь. Шалтай выбрал еще один ключ, и мы вошли.
Так вот какие эти паровые тоннели! Я представлял все совершенно иначе. Ни грязного пола, ни паутины, ни синеватых призраков, выплывающих или втягивающихся в вентиляторы, лишь длинный белый коридор, покрытый сложной ангиографией труб, проводов, датчиков и круглых шкал.
— Не трогай, — буркнул Шалтай, звякнув бутылкой по трубе. — Горячая.
Он плелся впереди своей специфической походочкой — головой вперед, немного покачиваясь, но не издавая ни звука, кроме приглушенных проклятий. Несколько минут мы двигались в молчании, потом у него вырывалось очередное проклятие, и он снова шел вперед.
Мы свернули в узкий боковой проход и остановились.
Стены были обшиты металлическими панелями. Шалтай внимательно осмотрел их и постучал по одной пальцем.
На металле было аккуратно напечатано мелкими буквами «МЦ».
Шалтай расплылся в улыбке, напоминавшей ксилофон на гаражной распродаже старья.
Он велел мне отодвинуть металлическую панель. За ней открывался ход, куда меньше, чем тот, по которому мы сюда пришли. «Придется ползти», — пожал плечами Шалтай и протянул мне маленькую ручку-фонарик. В тоннеле было темно; фонарик отбрасывал слабый светящийся полукруг примерно на фут вперед. «Смотри на указатели и попадешь куда нужно, — сказал Шалтай. — Не шуми. И не сворачивай».
— Понял? — рявкнул он.
— Да.
Я полез в тоннель, но Шалтай остановил меня. Его лицо дрогнуло и прояснилось. Передо мной стоял растерянный старик, явно немного не в своем уме.
— Что, если сказать «Я лучше, чем мои поступки»? — спросил он. — Ты этому поверишь?
Про себя я съязвил, что это невозможно. Но Шалтай выглядел таким отчаявшимся, что я молча кивнул.
— Я видел тебя в библиотеке в ту ночь, когда ты помогал своему приятелю. Я наблюдал за вами. — Ему очень хотелось что-то сказать. — Я не плохой человек.
Его глаза стали почти нормальными.
— А что вы сделали? — спросил я.
Шалтай покачал головой. Углубляться в дебри он был не готов.
— Просто разреши тебе помочь, — сказал он и подтолкнул меня в тоннель.
Некоторое время Шалтай-Болтай смотрел, как я полз. Затем поставил на место металлическую панель, отрезав последний свет.
Я полз на локтях и коленях. Довольно часто попадались развилки, но одна из ветвей всякий раз была обозначена литерами «МЦ». Казалось, я путешествую по кишкам в чреве чудовища. Становилось все теплее. Росла и влажность. Наконец тоннель раздвоился. Налево шел рукав со знакомыми «МЦ», на этот раз нацарапанными у самого шва кладки, а в правом тоннеле я с изумлением увидел то, чего не встречал здесь еще ни разу: слабый отсвет и еле уловимый гул, почти вибрация, исходившие из-за поворота. От указанного пути отклоняться нельзя, но ведь это совет пьяного безумца. Я взглянул на маленькие буквы на кирпиче. Я только посмотрю, что там, а потом вернусь и поползу, куда велено. Главное — быть внимательным и не запутаться. В кармане у меня были ключи. Я вынул связку и начал царапать кирпич. Осталась слабая тонкая линия. Прекрасно. Я решился и пополз направо, к свету и гулу.
За поворотом, однако, оказалась новая развилка. Я снова нацарапал маленькую стрелку ключом, направленную туда, откуда я полз, и свернул, где было светлее.
В конце этого отрезка явственно различалось мерцающее оранжевое свечение. Звук тоже стал громче. Я уже различал ритмичные удары. Кто-то отбивал такт. Я пополз туда.
Снова поворот и новая развилка. Я остановился и прислушался, оглянувшись назад — на дыры тоннелей. Тишина. Никого. Я снова нацарапал метку и пополз туда, где свет был ярче, розоватый, как тучи на закате. Вибрация ощущалась уже всем телом, неровная, дикая, даже эротическая — словно вот-вот должен последовать удар, но — сейчас-сейчас — и протяжный бу-ум — и снова сейчас, вот сейчас — и бу-ум…
Странный запах в тоннеле наплывал волнами, смесь ароматов, пробудившая отчего-то воспоминания о детстве: корица, перец, порох, персик — и странная мускусная нота, как если прижаться носом к теплому углублению чужого тела.
Я на секунду остановился, позволяя дымке окутать меня, и глубоко вдохнул, чтобы осознать воспоминания, вызванные запахом.
Впереди маячил светящийся квадрат, сияющая коробка розово-оранжевого света, сочившегося между полосками решетки вентилятора. Я чувствовал себя странно легким, словно волшебная дымка уже начала действовать на мой разум, замедляя движения, поднимая в воздух и укладывая в гладкое качающееся озерцо, позволяя всему вокруг сверкать и разбегаться, как карточный веер. Если я подползу к светящемуся квадрату, то окажусь в западне — бежать будет некуда. Самый конец тоннеля, худшее положение в случае погони. Но уйти ни с чем после стольких усилий я тоже не мог. Я решился, пополз к свету и прижался лицом к решетке вентилятора, заглядывая в щели.
Я оказался где-то высоко под потолком и сверху смотрел на разыгрывавшуюся подо мной старинную мистерию. Розово-оранжевый свет неровно освещал комнату, затем вдруг — пуф! — наступала темнота, и вскоре зарождалось сияние и новый рассвет. Я во все глаза смотрел на открывшееся мне зрелище. Длиннобородый мужчина, держа жестяную, как мне показалось, банку с отверстиями, откуда вырывались клубы оранжевого дыма, выводил узоры в воздухе. Я увидел знакомые лица: Бернини в высоком кресле с голой грудью, поросшей курчавыми седыми волосами, облаченного в желтый шелковый халат, расшитый с восточной роскошью, и Найджела, стоявшего очень прямо под устремленными на него взглядами, обнаженного, с прекрасно развитым стройным телом, залитого этим нечеловеческим светом. От дыма щипало ноздри. Все казалось наэлектризованным, возбужденным, грозовым — неестественно яркие, неоновые, кричащие цвета, будто в видимом спектре проступила человеческая энергетика, которую обычно чувствуешь, но не видишь. Неровный рокот исходил от расставленных по периметру барабанов. Мужчины ударяли в них, обессиленно падали и снова вставали над дисками с натянутой белой кожей. Ритм ощутимо ускорялся. Длиннобородый запрокинул голову. Его окружили обнаженные танцовщицы, двигавшиеся свободно и бесстыдно, так, что раскачивались их груди, а в глубине комнаты некое устройство повторяло их движения, пульсировало и урчало по мере того, как вакханки ускоряли свой безумный танец, мотая головами. Длинные волосы метались и прилипали завитками к влажной, разгоряченной коже. Длиннобородый в центре что-то выкрикнул. Его неоново-зеленая наэлектризованная борода стояла веером, вытаращенные глаза казались слепыми и светились желтым. Он поднял руки, и его ладони загорелись красным от мокрой электрической крови. Он разинул рот, далеко запрокинул голову и издал ужасный скрежещущий звук, отрывистое гортанно-звериное «а-а-ка-а-ка-а». Все в комнате пришло в движение.
Я оторвался от решетки. Дым выедал глаза. Сзади в тоннеле послышался шорох. Черт, спохватился я, поняв, что позабыл об осторожности! Кто-то приближался. Я пополз прочь от оранжевого квадрата, подтягиваясь на локтях и таща живот по камням, стараясь поскорее добраться до развилки. Кто-то приближался быстро и шумно, не заботясь о тайне. Участившийся гул барабанов, эхом отдававшийся в тоннеле, перерос в какой-то нечеловеческий оргазм. Я добрался до развилки. Откуда идет погоня? И какой тоннель мой? Я водил световым кружком ручки-фонарика по кладке, не находя своей метки, затерявшейся в царапинах и зазубринах сотен кирпичей. Вот она! Из второго тоннеля послышался шорох. Кто-то приближался оттуда. Я проворно пополз на локтях в нужном направлении, нашел царапины, оставленные ключом, снова повернул. Шум приближался, становился громче, и я рванул вперед, позабыв обо всем на свете, движимый первобытным страхом, сворачивая и извиваясь, пока, судя по звукам, не оторвался от своего преследователя. Наконец я нашел самую первую отметину, напротив нее кирпич с буквами «МЦ» и снова пополз, куда велел Шалтай-Болтай, к неведомой цели, которая спасет меня от ада, уготовленного мне этими людьми.
Я менял тоннель за тоннелем, следуя таинственным «МЦ». Это продолжалось бог знает сколько времени, и наконец я впервые увидел люк в потолке тоннеля.
«Мертвец» — значилось на нем.
Я нажал крышку. Она легко подалась и сдвинулась в сторону.
Я выбрался из люка в узкое пространство, где можно было только лежать. Было темно, но с трех сторон проходил свет. Я пополз туда, где свет казался ярче, и вылез из-под непонятного навеса. Глаза привыкли к свету. Я оглянулся и увидел, что навес был не чем иным, как моей кроватью.
Я стоял в своей собственной комнате.
Меня охватил такой страх, какого я в жизни не испытывал. Я вспомнил, как проверял запоры на окнах и дверной замок, как подставлял стул под дверную ручку. Это же курам на смех. Каким надо быть дураком, чтобы считать себя в безопасности!
Отсюда надо убираться. Необходимо где-нибудь спрятаться и все обдумать.
Я быстро прошел по кампусу, срезая дорогу какими-то невообразимыми маршрутами, низко опустив голову и сунув руки глубоко в карманы, а шерстяную шапку надвинув на нос, и вскоре уже барабанил в дверь Майлса, молясь про себя, чтобы он оказался дома.
Вскоре послышался шорох. Хозяин открыл дверь с самым заспанным видом, и на секунду я забыл, зачем пришел. Майлс в пижаме — шесть футов семь дюймов и три сотни фунтов веса — зрелище из разряда фантастических, даже при нашем многолетнем знакомстве.
— Ты что, издеваешься? — спросил он, потирая лицо.
— Майлс, ну прости…
— Который час?
Я начал что-то говорить.
— Вопрос риторический. Можно подумать, у меня часов нет. Я спрашивал — какого хрена?..
— Майлс, — сказал я. — Давай войдем.
Это удивило его.
— Майлс, у меня неприятности.
Он внимательно посмотрел на меня. Я видел, как до него что-то доходит.
— Не может быть, — протянул он. — Ты этого не сделал.
— Майлс, я…
— Не сделал, — повторил он с нажимом.
Я не мог ничего сказать и только кивнул.
— Мать твою! — взревел Майлс на весь коридор.
— Майлс, не стоит говорить на пороге…
— Можно подумать, теперь есть разница! — заорал он. В его глазах я увидел давно забытое выражение — так он смотрел во время школьных дебатов, и этот взгляд означал: «Я тебя порву». Не рост и не гигантская фигура, но именно взгляд принес Майлсу прозвище Чудовище. — Я предупреждал тебя! — зарычал он. — Я предупреждал не связываться с ними! Я предупреждал тебя? А ты не послушал, мать твою! Что ты еще натворил?
Я начал объяснять, но Майлс перебил меня:
— И ты приперся сюда?
Я замолчал. Об этом я не подумал.
— Ты облажался по всем статьям и приполз ко мне?
— Майлс, за мной не следили, я проверял.
— Что ты там проверял, ты же ни хрена не знаешь!
Он врезал по двери огромным кулаком.
— Вот пошлю тебя подальше прямо сейчас! Ты мне ничего не сказал, значит, я имею полное право захлопнуть дверь у тебя перед носом.
— Майлс, я не знаю, что мне делать.
Он зажмурился и с силой потер лицо.
— Б… — сказал он. — Вот б…
Он грохнул кулаком в стену — я ощутил, как она задрожала, — и ушел в квартиру, оставив дверь открытой. Я вошел следом и запер ее на замок.
Майлс сел на матрас. Старое лежбище застонало под его весом. Он потер лицо ладонями и сделал несколько исполинских вздохов. Румянец гнева немного побледнел. Когда он заговорил, голос звучал уже спокойнее.
— Это все Чанс, так? Ты и Чанс встречались еще раз?
Я поколебался, но потом ответил, что да.
Майлс пару раз кивнул своим мыслям. Мощные плечи поднимались уже не так часто.
— Я сделал ошибку, познакомив тебя с ним. Думал, что смогу все контролировать. Это моя ошибка. — Он потер шею. — Ладно, ты испуган, и это хорошо.
— Не надо мне было приходить.
Он покачал головой:
— Я знаю тебя и знаю Чанса. Я вас свел. Они бы и так сложили два и два.
— Майлс, я и правда очень боюсь.
Он посмотрел на меня. Чудовище из глаз уже не выглядывало. Его глаза снова стали спокойными очами философа — теплыми, с насмешливыми морщинками в уголках.
— Боишься, — протянул он. — Ну что ж, для начала неплохо.
Мы позвонили Чансу. Трубку никто не взял.
— Надо идти к нему, — сказал я. — Может, с ним что-то случилось.
— Не пори горячку. Сперва надо придумать план. А то из-за тебя нас всех на тот свет отправят.
— Надо позвонить копам, — сказал я. — И все рассказать. Это единственный способ.
Майлс улыбнулся — возмутительно снисходительной улыбкой.
— Джереми, это не те люди, на которых можно запросто заявить в полицию, ФБР, МИ-6, Сидни Бристоу[19] или Бэтмену.
— Тогда что же делать?
Майлс взял лежавший на столе кубик Рубика, с силой врезал им по столешнице и забегал по комнате, крутя несчастную игрушку. Это у него с детства. Папаша подарил ему кубик Рубика на десятилетие. С тех пор, когда на Майлса сваливалась проблема, он решал ее не иначе, как собирая кубик.
Дело с виду простое — каких-то девять квадратиков на каждой грани. Но в старших классах Майлс любил повторять, что существует сорок три квинтиллиона способов сборки кубика — сорок три и восемнадцать нулей. Скорее Земля упадет на Солнце, чем самые мощные компьютеры найдут кратчайший алгоритм для каждой комбинации.
Напрашивался вопрос: как нечто столь простое может так запутаться?
Он вздохнул:
— Плохо тебе. Ты знаешь достаточно, чтобы нажить проблемы, но недостаточно, чтобы защититься.
— То есть?
— А ты подумай. Тайна может убить тебя, но может и сохранить тебе жизнь.
— Ты прямо как китайское печенье с предсказанием.
Майлс гневно глянул на меня:
— Ты сам ко мне пришел, не забыл?
— Да. Прости. Но ты действительно говоришь как гадалка.
— Ага. Ну, тогда как тебе такое: есть только один способ убить тень?
Он глядел на меня без малейшей иронии.
— И какой же?
— Включить свет.
Короче, по плану Майлса я должен был немедленно найти Шалтая-Болтая и заставить рассказать мне все, что сможет, о V&D. Мы все задокументируем, сделаем копии и адресуем самым разным людям — репортерам, следователям, сторонникам теории заговора — в общем, всем, кого придумаем. Затем мы положим эти конверты в конверты большего размера и отправим надежным друзьям Майлса, работающим в крупных юридических фирмах, знающим об офшорных счетах и владеющим информацией, которая должна оставаться невидимой, но доступной. Майлс снесется с ними тихо и неофициально. Они и не узнают, о чем идет речь. Все, что они будут знать, — если с нами что-то случится, конверты надлежит вскрыть и отправить то, что содержится в них, по почте. Это будет наша страховка. Будем жить в шатком равновесии, как кошка Шредингера. Информация будет одновременно существовать и не существовать, и все смогут жить дальше. Я не знал, что из этого получится и есть ли смысл в таком плане, но ничего лучше придумать не мог. Я настолько вымотался и устал бояться, что ухватился за предложение как за откровение свыше.
— Так, — сказал Майлс, натягивая свитер. — С кем еще ты контактировал после электростанции?
Мне показалось, что у меня остановилось сердце.
Сара.
Я пошел искать Шалтая-Болтая. Я понятия не имел, где он живет, но когда мы расстались, он уже ходил зигзагами. Логика подсказывала, что я найду его в глубоком пьяном сне в кабинете в библиотеке. Если он туда добредет.
Я позвонил Саре и умолил ее встретиться с Майлсом. Она говорила устало и не совсем поняла, зачем это нужно, но мне удалось ее убедить. Она не знает, что происходит, а когда узнает, возненавидит меня, наверное, но хоть жива останется. Это уже хорошо в нынешней ситуации. В горле у меня стоял противный горячий ком: «Это ты сделал». Но я пересилил себя, твердо сказав себе, что в данный момент веду расследование. Шалтай обратился ко мне. Он заговорил именно со мной. У меня есть дело, которое надо сделать.
В библиотеке, открытой круглосуточно, во втором часу ночи не было ни души. Я низко надвинул шапку и старался подавить желание оглядываться через плечо.
Я пошел в административное крыло, пустынное даже в разгар оживленного дня, а сейчас и вовсе напоминавшее заброшенный склеп.
Под дверью в кабинет Шалтая-Болтая был свет. Хороший знак. На табличке значилось: «Артур Пибоди, старший преподаватель основ правоведения».
Я тихо постучал.
Ответа не последовало.
Я снова стукнул.
Ничего.
Я попробовал открыть дверь.
Она оказалась незапертой. Я бесшумно вошел в кабинет и сразу увидел гладкий купол шалтаевского черепа над спинкой кресла, украшенный старческими пигментными пятнами, заметными под жидкими белыми волосиками.
— Мистер Пибоди?
Молчание.
— Мистер Пибоди?
Ну точно, отключился, подумал я, размышляя, как его будить.
И тут я услышал тихий булькающий звук, словно ребенок пускает пузырьки воздуха в стакан с молоком через соломинку.
О нет, только не это!
Неужели он захлебнулся рвотой, как тот барабанщик из рок-группы? Что там еще с ним?
Я отогнал эту мысль и сделал шаг к столу.
Тишину в кабинете изредка нарушало только это слабое бульканье, поэтому я чуть не вскрикнул, когда часы пробили два.
Я подскочил на месте и смущенно засмеялся.
Шалтай по-прежнему не реагировал. Он даже не шевельнулся.
— Мистер Пибоди!
Я подошел так близко, что мог коснуться его кресла.
Я протянул руку. Пальцы у меня дрожали.
Я потянул за кожаный подлокотник, и кресло на колесиках медленно повернулось.
Артур Пибоди зажимал шею спереди. Между пальцев текли ручейки крови.
— Господи…
Я схватил трубку телефона. Шалтай перехватил мою руку и сжал ее.
— Нет, — прохрипел он.
— Я позвоню в 911!
Он попытался покачать головой. С каждым усилием ручейки между пальцев взбрызгивали маленькими фонтанчиками.
— Пожалуйста, — вырвался у него клекот.
Я едва слышал его. Пальцы Шалтая впились в мою руку. Он пытался подтащить меня ближе. Он хотел прошептать мне что-то на ухо.
— Рано или поздно… они… до меня доберутся, — прохрипел он.
— Я защищу вас!
На его лице отразилось все, что он думал о таком предложении.
— Пусть… лучше… я… так…
— Пожалуйста! Не могу же я…
Он выдохнул мне в ухо:
— Я… упустил… свой шанс…
— Какой?
Губы Шалтая стали влажными, в уголках проступила розовая пена.
— …не… умереть…
Он задрожал всем телом. Губы начали синеть. Глаза стали как у незрячего. Взгляд расплывался, словно выцветал. Шалтай-Болтай уходил.
— Пожалуйста, сэр, мне нужна ваша помощь!
Из него вырывались животные, несвязные звуки. Глаза закатились под лоб.
— Пожалуйста… скажите мне хоть что-нибудь… хоть что-то!
Жизнь вытекала из него. Я весь был залит его кровью. Стол быстро темнел от расползавшейся багровой лужи. А мне нужна помощь Артура Пибоди. Именно сейчас.
— Мистер Пибоди, скажите что-нибудь!
Только сипенье и судороги, сотрясавшие тело.
Я вдруг вспомнил, как в коридоре, когда Бернини уволил меня, Пибоди упомянул о какой-то шутке, и его слова привели Бернини в ярость.
«А почему ты не расскажешь ему шутку? Вдруг он тебе спасибо скажет?» — «Довольно! Помни о договоре!»
Это что-то значило. Что-то важное.
— Артур, послушайте меня. О какой шутке вы говорили? Когда Бернини не хотел, чтобы я слышал? — Я затряс старика. — Шутка? Артур?
На долю секунды взгляд словно бы прояснился. Воспоминание удержало его.
— Шутка, — прошептал он.
— Да. Да! Шутка. Скажите же мне.
Он застонал. Глаза снова закатились — я видел только белки с сеткой крошечных сосудов.
— Что это была за шутка?! — заорал я, приподняв его лицо ладонями и чуть не уткнувшись носом в его нос.
Шалтай-Болтай беззвучно шевелил губами. Последнее эхо памяти, уже без разума. Он ушел.
Я прижался ухом к испачканному кровавой пеной рту.
— …если… ты… хочешь… знать… о V&D…
— Да! Да!
— …посмотри… на… них… в… четыре… глаза…
Его взгляд будто провалился внутрь себя. Клокотанье стихло.
Артур Пибоди был мертв.
Я не мог унять дрожь. Только что на моих руках умер человек. Тот, кто рисковал жизнью, чтобы помочь мне. Чем бы они ни занимались, Шалтай нашел в себе мужество — перед самым концом, в своем безумном стиле — пойти против них.
Да только вот теперь он лежал лицом вниз в луже крови на письменном столе, а я не знал ничего, кроме дурацкой ребяческой загадки без ответа. И что теперь?
Рандеву у нас с Майлсом состоялось в паршивом пригородном мотеле — в такой никогда не поедут отдыхать всей семьей на выходные. Майлс заплатил наличными и выудил из чрева своего бумажника фальшивое удостоверение личности (память студенческих дней) на имя Ленни Вурценгорда. В свое время он им страшно гордился и даже написал мне в письме, какой он умный: дескать, никому не придет в голову, что удостоверение фальшивое, потому что никто на свете не захочет называться Ленни Вурценгордом.
Я постучал в восемнадцатый номер, молясь про себя, чтобы Сара оказалась здесь. Шалтай-Болтай испустил дух у меня на руках, сорвав последнюю завесу между мной и смертью, которая раньше как-то не пугала молодого парня, живущего в цокольном этаже родительского дома. Смерть перестала быть отвлеченной концепцией. Она оказалась красной, липкой, и руки мои были в ней по локоть. Еще разок переночую в комнате Мертвеца, и уже мне самому придется булькать и зажимать перерезанное горло.
Сара оказалась в номере — сидела за маленьким столом, на котором лежала стопка бумаги. Видимо, первая попытка Майлса все записать для нашей безопасности. При виде меня на ее лице проступило облегчение, словно я пришел сказать, что мы пошутили. Затем ее глаза расширились — она увидела мои руки, забрызганные кровью Шалтая-Болтая. Сара бросилась ко мне и поворачивала мои руки так и этак, ища рану, которую надо перевязать. Она спросила, что произошло. Я пытался объяснить, но у меня вырывалась какая-то бессвязица. Я все время извинялся. Сара повторяла:
— Но я же ничего не знаю!
— Да, но мы двенадцать часов провели вместе. Мы уезжали из города. Понимаешь, на что это похоже? Для них? — Она снова покачала головой. — Прости меня, прости, — говорил я снова и снова.
— Слушайте меня, — сказал Майлс. Его резкий голос проколол тот пузырек, в котором мы оказались с Сарой. — У нас нет на это времени.
Я огляделся.
— А где Чанс?
Майлс покачал головой:
— Не знаю. Соседи не видели его.
Мгновение фраза висела в воздухе.
У меня в голове стучало: «Выхода нет, выхода нет, выхода нет…»
— Майлс, они убили Пибоди. Я не узнал того, что нам нужно.
— Ладно, работаем, — велел Майлс. — Думай. Что мы знаем? Что можем предположить?
Эти слова возымели магическое действие. Все стало просто юридическим случаем. Делом, которое нужно разбить на части и проанализировать. На минуту образ профессора Пибоди, кашляющего кровью, померк.
Я начал раскладывать все по полочкам, как хронологию событий в зале суда.
— Мы знаем, что существует клуб. Знаем, что Бернини — член этого клуба. Мы предполагаем, что Найджел, Дафна и Джон только что приняты в этот клуб. Мы знаем, что Шалтай-Болтай…
— Кто? — вырвалось у Сары.
— …был как-то связан с клубом, но пошел против них, и его убили.
— Хорошо, — похвалил Майлс. — Мы знаем, что они одержимы идеей бессмертия. Знаем, что они проверяли тупики этого великого пути: Бимини, алхимиков и тому подобное. Еще что?
— Мы знаем: Пибоди хотел, чтобы некролог попался мне на глаза. Знаем, что там была фотография человека, который предположительно знал точный день своей смерти. Знаем, что я познакомился с этим человеком на званом вечере V&D. Мы можем предположить, что его смерть — фикция. Он стар, и его объявят мертвым, но он будет жить, тайно, затворником…
— Стало быть, — подытожил Майлс, — мы можем предположить, что они нашли способ, который не удалось отыскать другим.
— Но как? — сказал я. — Все направления, куда они сунулись, были тупиковыми.
Майлс кивнул:
— Зная, как они это делают, мы придумали бы план, который помог бы нам остановить их.
Он расхаживал по комнате, запустив пальцы в свою густую шевелюру.
— Так, теперь белые пятна. Мы знаем, что ты видел в тоннеле какой-то ритуал, но не понимаем его смысла. Там были Найджел и Бернини… И еще эта предсмертная загадка. Как там она звучит?
— «Если хочешь узнать о V&D, посмотри на них в четыре глаза».
— Так-так. И что это значит?!
— Понятия не имею.
— Четыре глаза. Четыре глаза.
— Очки! — впервые вступила в разговор Сара. Мы посмотрели на нее. — Ну, дразнят же очкариков четырехглазыми!
— Не слышал, — сказал Майлс.
Сара пожала плечами. Глаза ее загорелись.
— Слушайте, а может, речь идет об оптической иллюзии? Нужны какие-то особые очки, чтобы увидеть?
— Хм… допустим. Но что увидеть-то? Нам не на что смотреть даже в особые очки. — Майлс произнес последние слова с изрядной долей сарказма.
— Откуда мне знать? — парировала Сара. — Может, Джереми в курсе. Ты не видел в той комнате какого-нибудь объекта или надписи? Чего-нибудь, что может содержать в себе изображение, если взглянуть под правильным углом? Через призму, через специальные линзы?
— Не знаю, — удивился я. — Было темно.
Я задумался над ее словами.
— Может, «четыре глаза» означает двоих людей… Может, нужно две пары глаз, чтобы увидеть это в правильном свете.
— Что увидеть-то? — Майлс затряс руками в воздухе. — Смотреть же не на что!
— А если на сами буквы? — предположила Сара. — V и D. Что, если смотреть на них двумя парами глаз, спереди и сзади, например?
Майлс раздраженно потряс головой.
— Как выглядят V и D наоборот? — спросила Сара.
Она подвинула к себе по столу желтый блокнот и написала V&D. Затем вырвала страницу и поднесла к свету.
Майлс прищурился на буквы.
— Эврика! — заорал он.
Мы посмотрели на него. Он пожал плечами:
— Я пошутил.
Сара в сердцах показала ему средний палец.
— По-моему, мы зашли не с того конца, — сказал я. — Мы рассуждаем как ученые — визуальные эффекты и все такое. А это юристы. Они логики. Лингвисты. Мне кажется, надо искать словесную шараду.
— О’кей, — потер ладони Майлс. — Вот теперь все стало понятно.
Я улыбнулся Саре. Она сердито вытаращила глаза.
— Может, — медленно начал я, — это каламбур? Не четыре глаза — «eyes», а четыре буквы i?
— А, — сказал Майлс, подвигая к себе блокнот. — Это дает нам шесть букв.
— Как шесть?
— V, d и четыре i, — отозвался Майлс, записывая их на листке.
Viiiid
— Ну, теперь пьеса стала всем ясна, — поморщилась Сара.
— Какие анаграммы из этого получатся?
Майлс начал игру.
«Vidi» написал он и похвастался:
— Латынь. Означает «вижу».
— Неплохо, только две i остались за кадром.
— Да. — Майлс постукивал ручкой по губам. — Неудовлетворительно.
И написал ниже:
Iv. Ivid. Divi.
— Тоже ищите слова, — велел он.
— Тогда id.
— На латыни — это, им, ею или этим.
— Сильно помогло, — съязвил я.
— Может, это английское id, — сказала Сара. — Бессознательное по Фрейду.
— О’кей, — согласился я. — Но id что?
Майлс начал писать:
Id vii. Id ivi.
И покачал головой:
— Слишком мало букв, чтобы составить что-нибудь путное.
— Может, это не буквы, — заметила Сара.
Мы оба поглядели на нее. Я хлопнул себя по лбу:
— V, I и D…
— Римские числа, — кивнула она.
Майлс ухмыльнулся и быстро настрочил:
VIII ID. DIVIII. VDIIII.
— Может, это адрес… — предположил он.
— Или дата…
Я отобрал листок у Майлса и начал записывать другие числа.
Сара придвинулась ближе и наклонилась над листком, касаясь меня плечом.
Мы смотрели на получившийся список.
— Столько возможных вариантов…
Мы пробовали подставлять даты, адреса, десятичную классификацию Дьюи для книг, широту с долготой — все, что могло подсказать ответ. Слишком много вариантов. Мы получали десятки чисел, просто переставляя буквы и добавляя пробелы. Никакой подсказки. Ни малейшего намека. Ничто не указывало, что мы ищем или как узнать, например, что догадка верна.
Я почти упал духом. Мы не приблизились к разгадке ни на миллиметр.
Сара все еще писала как заведенная, когда я заметил, что Майлс замолчал. Вдруг он засмеялся и сказал:
— А ведь неплохо.
— Что неплохо? — спросил я.
Сара тоже подняла голову и уставилась на него. Майлс смотрел в сторону с довольной миной.
— Что неплохо-то, Майлс?
— О V&D можно много чего сказать, но чувства юмора у них не отнять.
Я ощутил покалывание в икрах и плечах.
Майлса распирало ликование, но он тянул, чтобы помучить нас. Я понял, что тайна вот-вот будет разгадана.
— Да что же неплохо у тебя?!
— Ты видел барабаны. Ты видел ритуал. Мы просто не знали, какой ритуал…
Он выхватил у нас блокнот.
— Все-таки не четыре i, а четыре глаза, — сказал он.
— Что?
— Неужели не видите? Вам же ясно сказали: «Смотрите на V&D четырьмя глазами». Четырьмя большими круглыми глазами.
Мы с Сарой молча смотрели на него. Майлс с торжеством быстро написал что-то в блокноте и толкнул его к нам по столу.
Майлс побарабанил пальцами по своему блокноту и широко улыбнулся:
— Нам нужна ведьма.
Мы подошли к магазинчику под названием «Летающий гриб». Я часто проходил мимо, но ни разу не заглянул туда. Кирпичное здание было раскрашено в широкие изогнутые полосы а-ля зебра. В часы работы неоновая вывеска светилась сиреневым и розовым. Реклама, написанная на витринах белым кремом для обуви, обещала «винтажные альбомы, чтение мыслей и не только…». В минуты особенно острого одиночества меня посещала мысль зайти сюда и выяснить, что скрывается за этим «и не только».
Мы подошли к «Грибу» с черного хода, прочитав вывеску наоборот, по темному переулку, проходившему позади магазинов. Если бы за нами следили, на такой узкой аллее мы заметили бы соглядатая. По крайней мере так я себе повторял.
Мы шли за Майлсом. Вдруг он нырнул за мусорный контейнер и через секунду выпрямился, держа в руке ключ.
— Как ты его нашел? — удивился я.
Он пожал плечами, отпер дверь, и мы вошли.
Внутри оказались ряды деревянных полок с пыльными виниловыми пластинками, расставленными на посторонний взгляд без всякого порядка: «Императорский» концерт Бетховена, «Аэроплан над морем» группы «Neutral milk hotel», альбом «живого» выступления Стива Мартина, «Сучье варево» Майлза Дэвиса. Отличный магазин для тех, кто не знает, что ищет.
Майлс жестом велел нам не шуметь. Он не включил свет и не позволил нам подойти к витринам. Через занавес из бусин мы прошли во вторую комнату. Майлс отцепил толстую черную драпировку, которая с глухим стуком опустилась до пола за бисерной занавеской. Мы стояли в полной темноте, пока он не щелкнул выключателем. Послышалось тихое жужжание, и черные лампочки осветили комнату из-под высоких шкафов. Под потолком были развешаны вазоны со свисающими плетями комнатного винограда. Из террариума на нас без всякого выражения смотрела игуана. Не обошлось без неизбежных восковых ламп — желтой и красной, и повсюду стояли маленькие фонтанчики: матовые стеклянные шары с подсвеченными отверстиями, горки мокрой гальки, миниатюрные вулканы с водой, стекающей из жерла, как лава.
Мы сели за ломберный столик и стали ждать. Майлс нервничал. Восторг разгаданной тайны уже поулегся. Холодный уличный воздух охладил наши головы и вернул к реальности. Майлс неистово скреб бороду. Я не сомневался, что ему страшно не хватает кубика Рубика и под столом он скручивает воображаемые ряды разноцветных квадратиков. Я поглядел на Сару. Она не казалась слишком довольной, но выражение ее лица не говорило: «Сколько же раз ты будешь разбивать мне жизнь за одну неделю?!» Более того, когда мы бились над загадкой, я увидел на ее лице нечто неожиданное, и это не давало мне покоя. Она явно хотела поучаствовать. Некоторый азарт я еще мог допустить, но пробудившийся в ней острый интерес испугал меня. Я пришел к выводу, что беспокоюсь о Саре больше, чем о себе. Более того, меня не оставляло подозрение, что если относиться к происходящему как к игре, кто-нибудь из нас пострадает.
Сотовый Майлса зазвонил. Он выхватил телефон из кармана, взглянул на номер и с облегчением выдохнул.
— Это Чанс, — сказал он.
Они тихо поговорили, и Майлс сложил телефон.
— С ним все в порядке. На время уехал из города бороться с неназванными отбросами общества. — Майлс пожал плечами. — Пожелал нам удачи.
— Как это благородно с его стороны…
Услышав, как открывается наружная дверь, мы одновременно повернули головы к черному занавесу. Пол в соседней комнате заскрипел под тяжелыми шагами. Майлс тихо отодвинулся назад вместе со стулом. Я посмотрел на свою руку, сжавшуюся в кулак, и заставил себя расслабить пальцы.
Занавеска отлетела, и на пороге появился кто-то очень крупный. Почти такой же гигант, как Майлс. Но если тот выглядел запущенным философом, то вошедшая казалась прекрасной королевой воинственного племени. Скрученные в узел густые черные кудри с элегантной серебряной прядью впереди, кожа теплого карамельно-коричневого цвета, зеленые глаза, сверкавшие беспредельной уверенностью в себе и почти метавшие искры. Длинное пальто женщины припорошил снег; полосатый шарф «Доктор Сьюз» разнообразных оттенков синего был переброшен через плечо, как у авиатора. Она заполнила собой всю комнату. От нее нельзя было отвести глаз.
— Ну что, ребята, — улыбаясь, сказал Майлс, — познакомьтесь с Изабеллой.
— Это ваш магазин? — спросил я, когда мы обменялись рукопожатием.
— Мой отец, — сказала Изабелла, — один из первых чернокожих студентов, учился здесь в аспирантуре. Моя мать, — она улыбнулась Майлсу, — была местная знаменитость: городской философ, агитатор, беспокойная душа. Она первой начала продавать записи Дженис Джоплин, гадать по руке и раскладывать таро. Я в детстве бегала по магазину в платье с изображением луны. Не поверите, какие известные люди заходили сюда в студенческие годы — в шутку, как водится, — узнать, предрекли ли им звезды величие. — Изабелла села, положив руку на спинку моего стула. — Отец и мать были невероятной парой. Африканец и ирландка. В то время такой союз считался скандальным. Студент университета и рыжая хиппи. Проблема в том, что чем дольше отец здесь жил, тем сильнее желал забыть свое прошлое. Его новой религией стали экономика и политическая теория. А мать любила его прежним, с той частью души, от которой отец всячески стремился избавиться. Со временем мать стала для него чем-то вроде помехи. В конце концов отец стал знаменитым профессором, а она сбежала в Сан-Франциско. — Изабелла оглядела комнату, видя ее нашими глазами, то есть как инопланетный зоопарк. — Она не оставила мне адреса, но оставила этот магазин.
— А как вы познакомились с Майлсом? — спросил я.
Изабелла не ответила, но мне показалось, что оба они немного смутились.
Майлс наклонился к ней:
— За тобой никто не шел?
— Конечно, нет. А теперь, будь любезен, расскажи, что происходит. Звонки посреди ночи, вопросы, не было ли за мной слежки… Это в связи с чем?
— Значит, так. — Майлс сурово поглядел на меня и Сару. — Основные правила. Никто не говорит ей ни слова о том, чем мы занимаемся. Задаем только общие, гипотетические, академические вопросы. Чем меньше она знает, тем я счастливее. А теперь, — повернулся он к Изабелле, — что ты можешь рассказать нам о вуду?
Она в сердцах хлопнула себя по лбу.
— Майлс, что я сказала, когда ты предложил мне выйти за тебя замуж?
Мне показалось, что в комнате все замерло, даже фонтаны на мгновенье замерзли.
Майлс побагровел.
У меня отвисла челюсть. У Сары тоже.
— Ну? — настаивала Изабелла.
— Сказала, когда я повзрослею, — промямлил Майлс.
— Милый, вот это кажется тебе взрослым поведением?
Он робко покачал головой.
Я ни разу в жизни не видел, чтобы Майлсу давали взбучку. Он понурился, как щенок в ожидании наказания.
Изабелла со вздохом провела пальцами по волосам, черным как вороново крыло, — настоящая грива прелестных непокорных локонов. Зеленые глаза сверкнули. Она опустила веки — в комнате словно погас свет, что-то пробурчала себе под нос, засмеялась и тряхнула головой.
— Ладно, милый. Что ты хочешь знать?
Майлс испустил исполинский вздох облегчения и расплылся в глупой улыбке:
— Все. Иззи, расскажи нам все.
— Прежде всего забудьте всю ерунду, которую слышали о вуду. Забудьте о зомби. Забудьте о куклах вуду. Наша история началась за четыре тысячи лет до Голливуда в древних цивилизациях Египта, Ассирии и Эфиопии. Их знания о звездах, планетах, человеческой душе через тысячелетия легли в основу религий африканских племен — фонов, игбо, конго и десятка других. В эпоху работорговли эти религиозные представления попали в Новый Свет — Бразилию, Кубу, Гаити, Гальвестон, Новый Орлеан. Религии перемешивались и менялись, ведь вместе жили рабы из разных племен, если вас не коробит этот термин. — Изабелла одарила нас такой же широкой и величественной улыбкой, как она сама. — Началось все, как водится, с сотворения мира. В языке фонов «ву» означает «взгляд внутрь». «Ду» значит «неведомое». Получается, вуду — это «исследование тайного». Не только богов и небесных тел, но и наших собственных душ. — Изабелла провела линию пальцем по столу. — Храм вуду, умфор, строится вокруг центрального столба, знаменующего собой поддержку солнца, и уравновешивается луной — маленькой лодкой, висящей под потолком, символом богини вуду Эрзули. Верхний конец солнечного столба означает центр неба, нижний соответственно ад. Сам столб представляет собой древо правосудия, с которого свешивается кнут, символизирующий покаяние и искупление. Столб — физический центр храма или, как еще говорят, космическая ось магии вуду. Умфор состоит из нескольких помещений: в центре святая святых, а вокруг символические могилы для ожидающих инициации, ведь перерождению предшествует смерть. На алтарь ставят
— Где живут боги?
— В астральном городе Ифе́, на звезде, где пекло под тридцать тысяч градусов по Цельсию. Вы наверняка слышали о церемониях — барабаны, чтение заклинаний, жертвоприношение животных, иногда растений. «Лоа» спускается на землю, чтобы оседлать адепта вуду; такой человек становится лошадью бога. Это одержимость, акт обладания, чтобы бог мог выполнить земное дело: исцелить больного, принять жертву. Оседлание начинается с жестокой борьбы, но через несколько секунд заканчивается жалобным воем: почти сразу все бывает кончено.
Изабелла подошла к шкафу. Она вынула из коробки маленький сверток, развернула толстый войлок и поставила на стол пузырек.
— Возможно, самый могущественный объект в вуду — это бака. — Пальцем Изабелла обвела кружок вокруг баки на столе. — Бака — это талисман, только особого и очень опасного состава. Это слияние двух душ: «ка» — земной души, остающейся с телом после смерти, и «ба» — небесной души, которая уходит в рай. Именно это сочетание делает власть баки такой разноплановой: она может стать всем, чего захочет ее владелец, — целительной силой или оружием.
Изабелла помолчала. Она отставила баку, подошла к буфету, достала четыре чашки и наполнила их миндальным ликером.
— На какое-то время вуду очень хорошо прижилось в Новом Свете. Но надо представить палатку рабов в тихую ночь. Отблески пламени. Тихий рокот барабанов. Бормотание заклинаний, нисхождение лоа и бьющийся в конвульсиях человек. Рабовладельцы проявили редкую даже для них жестокость: вешали, пороли, кожу сдирали за малейший обряд вуду. И религия снова приспособилась, надев одежды другого культа. Для обозначения богов вуду стали брать католических святых. Эрзули стала Девой Марией. Легба-Лев стал Христом. Скажете, удивительно? Но религии всегда заимствуют друг у друга и перемешиваются. По легенде, Моисей был посвящен в вуду своим наставником, черным теологом по имени Пе́тро. Некоторые даже утверждают, что Моисей был некоторое время женат на чернокожей женщине, пока не вмешалась его семья. Кто знает? Так или иначе, вуду, сменив кожу, пережило четыреста лет рабства в Новом Свете и существует по сей день.
Изабелла откинулась на спинку стула и вытянула руки на стол.
— Вот, друзья мои, все, что я знаю о вуду.
Наша реакция оказалась схожей: все это интересно, но с нами-то какая связь? Что это говорит нам о V&D? Как это нас спасет?
— Изабелла, расскажите нам о вуду и смерти, — попросил я.
Она подумала.
— В вуду принято чтить души предков. И готовить душу к смерти. Покаяние и раскаяние, как я уже говорила.
— О’кей, а что насчет… предотвращения смерти?
— Ты имеешь в виду исцеление больных?
— Не совсем. Я хотел узнать, есть ли способы… обмануть смерть?
Изабелла наморщила лоб:
— Не понимаю.
— Я встретил человека, который планирует жить дольше даты, указанной в его некрологе. Жить вечно. Вы не сказали, как использовать для этой цели обряды вуду.
Она покачала головой:
— Жрецы вуду не станут это делать.
— Откуда вы знаете?
— Это попросту не входит в понятия этой религии.
— Бросьте, ну должно же быть что-нибудь!
В моем голосе слышалось напряжение. Это была наша последняя ниточка, единственная оставшаяся версия, и она разваливалась у нас на глазах.
— Может, зомби? — в отчаянии предложил я. — Разве в вуду не знают способа поднимать мертвецов?
— Я же сказала: забудьте о зомби.
— Они существуют?
— Только в Голливуде. Это не входит в понятия вуду.
— Но они все-таки существуют?
Изабелла отодвинулась. Мой срывающийся голос прозвучал совсем жалобно. Она вздохнула:
— Не знаю. Ходят разные слухи. Однажды ученые в Гарварде заявили, что нашли на Гаити химические вещества, от которых человек теряет сознание, а очнувшись, становится вялым и покорным. Но вам, как и мне, известно, что зомби не могут мыслить, они пусты. Если бы я захотела жить вечно, я не согласилась бы на такое.
Справедливо. Шататься, вывалив язык, может, и прикольно одну субботу, но целую вечность?!
— Изабелла, пожалуйста, подумайте. Должно что-то быть!
Она на мгновенье закрыла глаза. Исходящие от нее тепло и уверенность наполняли комнату. В флуоресцентном свете ее серебристая прядь светилась голубым. Изабелла искала ответ на мой вопрос. Открыв глаза, она взяла меня за руки, погладила большими пальцами мои ладони, словно читая судьбу, и сострадательно покачала головой:
— В какой-то момент каждой культуре приходится выбирать между прямой и окружностью. Окружность — это замкнутый круг: времена года, приливы-отливы, восход-закат, рождение-смерть, может, и смерть-рождение, кто знает? А прямая… Прямая означает прогресс. Приобретение, совершенствование, улучшение окружающего мира. Ни окружность, ни прямая сами по себе не являются ни злом, ни благом. Этого большинство людей не понимают. Куда важнее равновесие… Но жить вечно в виде одного человека? Обмануть цикл? Это прямая, Джереми, прямая, вышедшая из-под контроля. То, что ты описываешь, не вуду. Не существует ни магии, ни веры, чтобы такое совершить. Прости, но мне кажется, ты не там ищешь.
Меня охватила паника. Это был наш последний шанс.
— Но если кто-то, не являясь адептом этого культа, нашел способ использовать вуду для совершенно чуждых целей?
Изабелла подумала.
— Ну, если так, — сказала она с чудесной лукавой улыбкой, — тогда моя черная половина страшно разочарована своей белой товаркой.
Мы ушли, оставив последнюю надежду погребенной под руинами здравого смысла.
Я целый час предавался унынию, а потом чертова загадка раскололась передо мной, как орех.
«А почему ты не расскажешь ему шутку? — сказал Шалтай-Болтай. — Вдруг он тебе спасибо скажет?» «Хватит! — взорвался Бернини. — Помни о договоре».
Я вновь и вновь вспоминал эту перепалку. Мы что-то упускали. Что-то было прямо у нас под носом, но мы не видели.
Я не мог избавиться от мысли, что мы исчерпали возможности для спасения.
Майлс растянулся на потрепанном одеяле в обшарпанной комнате мотеля и бездумно крутил кубик Рубика — поворот, пауза, поворот, пауза. Майлс не был, как это называется, скоростным сборщиком, но он участвовал в нескольких соревнованиях в старших классах, где всякие юные математики, поклонники научной фантастики, коллекционеры комиксов и прочие девственники нашего мужского племени собирались побить рекорд по сбору кубика Рубика. Действующим чемпионам это удавалось за пятнадцать секунд и даже меньше. Поразительно, как меняется мир: у Эрнё Рубика, венгерского математика, в первый раз целый месяц ушел на сборку изобретенного им кубика.
«А почему ты не расскажешь ему шутку? Вдруг он тебе спасибо скажет?»
С какой стати мне благодарить его?
Майлс единственный в комнате проявлял какую-то активность. Мы с Сарой вяло сидели, как пассажиры, застрявшие в аэропорту. Поворот, пауза, поворот, пауза. Его большие пальцы двигались удивительно проворно.
Сара тоже наблюдала за ним.
— Как вы это делаете? — не выдержав, спросила она.
Майлс удивленно поднял глаза, словно мы пробудили его от глубокого сна.
— Это? — поднял он кубик.
— Да. Как вам удается так быстро собирать его?
— Это несложно. Весь фокус в центральном квадратике — он не меняется. Смотришь на средний квадрат и сразу понимаешь, какого цвета должна быть сторона. Все вертится вокруг этого центра, нужно только сообразить алгоритм. Механическая работа.
И тут меня осенило.
«А почему ты не расскажешь ему шутку?»
Где у нас центральный квадрат?
Это мертвый законник, который вовсе не мертв. Все крутится вокруг него.
Мне пришло в голову: а что, если мы ошиблись с центральным квадратом? Что, если все наши идеи-ниточки ни во что не складывались, потому что все танцует от центрального квадратика, а у нас самая суть вывернута наизнанку? Мы увидели красное и приняли его за синее.
Пазл сошелся. Кусочки легли на свои места, как молекулы льда.
— О Господи! — вырвалось у меня. Сара и Майлс повернули головы. Я рассказал им все. Я не видел своего лица, но выражение, думаю, у нас троих было одинаковое.
Я увидел страх.
Бессмертие — это одно.
Но такое?!
Я искренне надеялся, что не ошибся, и вместе с тем, хотите — верьте, хотите — нет, надеялся, что не прав.
Оставался только один способ проверить это.
Я не приходил к Найджелу с того памятного ужина. Как давно это было, в другой жизни… Я поднялся на крыльцо его особняка. Время приближалось к четырем утра, и на улице было так пронзительно, невыносимо холодно, что нос и горло обжигало при каждом вздохе. Кампус совершенно обезлюдел. По дороге сюда я не видел ни души, а смотрел как следует, уж поверьте. Ни единой тени не мелькнуло сзади.
Я удивился, увидев, что у Найджела горит свет. Дверной звонок эхом разлетелся по комнатам, и в обратном порядке в них стал зажигаться свет, ближе и ближе ко входу, пока не раздались шаги за дверью. Открыл сам Найджел. Он был полностью одет и, казалось, ничуть не удивился моему появлению. Я сразу понял, как сглупил. Ну почему я не приковал себя цепью к колокольне посреди кампуса, повесив на шею плакат: «Эй, зловещий тайный клуб, слабо́ прийти за мной сюда?»? Но другого способа узнать правду нет, говорил я себе. И словно услышал голос классного остряка с задней парты (он всегда выкрикивает беспардонные замечания), повторивший слова Артура Пибоди: «Рано или поздно… они до меня доберутся…»
Так что вот так. Сколь веревочке ни виться… Будь что будет.
Мудрые слова покойного Шалтая-Болтая, хорошего человека.
— Джереми, — ласково сказал Найджел. — Проходи.
Мы прошли мимо гостиной к последней двери в коридоре, единственной, куда я еще не заходил. У одной стены стояла кровать Найджела под балдахином на четырех элегантных витых столбиках, у другой, возле камина из известняка, где гудело пламя, — дубовый письменный стол. За столом высились стеллажи с книгами. Не отрывая взгляда от полок, я опустился в кожаное кресло, на которое указал Найджел. Я довольно легко нашел то, что искал, — книга была из собрания сочинений. Это редкое издание Найджел показывал мне в первый день учебы. Собрание политических эссе в кожаном переплете он хотел преподнести Дафне в безумной попытке заслужить ее привязанность. Тот самый томик, который я убедил его не дарить, обучая Найджела любовной тактике, хотя меня самого неудержимо влекло к Дафне. Тогда я еще помнил, что такое альтруизм и дружба… В общем, книга стояла на месте. По крайней мере Найджел послушался. Затем я увидел — возможно, слишком поздно, — что у телефона на письменном столе снята трубка. Это был старомодный дисковый аппарат с вертикальной рогулькой вроде фонарного столба в миниатюре, на которую полагалось вешать трубку. Но сейчас трубка лежала на столе, и первое, что сделал Найджел, опустившись в кресло, — поднес ее к уху.
— Мне сейчас нужно бежать, — сказал он в телефон, глядя на меня. — Да. Вполне. — Он улыбнулся. — Хорошо, обещаю.
Найджел повесил трубку.
— Кто это был? — небрежно спросил я.
— Никто, — ответил он улыбаясь.
Часы пробили пять раз. Черт побери все то, что ждет меня на другом конце этого телефонного звонка. Сейчас здесь только Найджел и я. Торопиться нельзя. Это как танец. Или как фокус. Я не позволю поймать себя за руку с кроликом в рукаве. Только не в этот раз.
Я буду действовать не спеша, потому что это наша последняя возможность.
Найджел смотрел на меня, ожидая, когда я заговорю. Я выдержал его взгляд. Стол был завален книгами — видимо, Найджел писал какой-то доклад, а то и большой труд. Кругом лежали стопки страниц, исписанных летящим почерком, — заметки на полях, перечеркнутые абзацы, вымарки и вставки. Компьютера в комнате не было.
Поразительная все-таки вещь стресс: час назад я готов был скулить от страха, а сейчас вдруг обрел свою лучшую форму. Когда я заговорил, голос не дрогнул. Напротив, он зазвучал глубже и сильнее, чем в последние недели.
— Ну что, все оказалось так, как ты ожидал? — спросил я.
Найджел не выказал удивления.
— Что оказалось соответствующим моим ожиданиям? — невозмутимо переспросил он. — Юридический факультет?
Я откинулся на спинку кресла, не отводя глаза, выдерживая взгляд Найджела и удерживая его. С самым слабым намеком на гнев, с едва слышными раскатами грома, так сказать, я раздельно повторил:
— Все оказалось так, как ты ожидал?
Он посмотрел на меня без всякого выражения, приподняв брови.
— Да, — сказал он. — И даже больше.
— Счастлив за тебя.
— Чего ты хочешь, Джереми?
— Ничего, Найджел. Абсолютно ничего.
«Не горячись».
— Тогда почему ты здесь?
— Ты прекрасно знаешь.
«Легче, — думал я. — Меньше гнева, чуть больше обиды».
— Прежде мы были друзьями…
Найджел вздохнул. Его настороженность — чуть-чуть, буквально на волос — ослабла, но из глаз по-прежнему тянуло холодом. Люди, с которыми он говорил по телефону, были еще в дороге, и он точно знал, что они сделают со мной, когда приедут. Но это не заботило его.
— Да, — сказал он. — Были.
— Я помог тебе, вот что меня убивает. Я помог тебе.
Он потер макушку.
— И что ты хочешь услышать?
Так, первая трещина.
— В ту ночь в библиотеке ты расклеился в сопли. Ты даже не умел читать дела. Я помог тебе. Как же я сглупил!
Вот так. И пусть впитается.
Заманим его.
— Ты пришел сюда оскорблять меня? — осведомился Найджел, отталкиваясь от стола. — Называть меня тупицей, не заслужившим того, что, по твоему мнению, я получил?
Хорошо. Отвлекаем взгляд противника от мяча.
Но тут разговор неожиданно сбился.
— У меня для тебя кое-что есть, — сказал он.
— В смысле?
— Я давно это заказал, но принесли буквально только что. Я собирался отдать тебе на лекции, но раз уж ты сам зашел…
Он саркастически пожал плечами.
Надо вернуться к главному. Время летит. Они едут. А он задерживает меня. Нельзя показывать страх. Нельзя позволить ему разгадать мой план.
— Не знаю, что и сказать.
— Можешь просто молча взять.
Он сделал паузу, ожидая моей реплики.
— Где оно? — спросил я наконец.
— Вон там, — сказал он. — Под кроватью в коробке. Забирай.
По спине у меня пробежал холодок. Мы были не в комнате общежития, мы вообще находились за пределами кампуса, но в голове все завертелось, как обезумевшие часы, и я невольно подумал: неужели и у него люк под кроватью? Еще один проход в лабиринт, паутиной соединяющий, кажется, все дома в этом городе? Я представил, как подхожу к кровати, опускаюсь на четвереньки на плюшевый ковер, заглядываю под кровать и вижу только черноту. Начинаю ощупью искать коробку в плюшевой мягкости. Неизвестно чья рука с зажатым ножом мгновенным движением отрубает мне запястье, как шеф-повар морковную ботву, вторая рука вцепляется мне в волосы, затаскивает под кровать и тянет через люк в тоннель.
Я вспотел. Сомневаюсь, чтобы Найджел это заметил, но он может почувствовать запах. Запах страха.
Рано или поздно, вспомнил я.
Я встал.
Подошел к кровати. Найджел смотрел, неподвижно стоя за моей спиной. Он не сказал ни слова. Отчего-то в памяти всплыло одно воспоминание. Не вся жизнь промелькнула перед глазами, а только то, как мама увидела конверт с уведомлением о моем зачислении. «Мальчик мой», — сказала она и выронила всю почту, которую держала в руках.
Я опустился на колени. Под кроватью было темно. Единственный свет в комнате шел от горящего камина справа от Найджела. Я приподнял край одеяла и вгляделся в чернильную темноту. Хоть глаз выколи. Где эта коробка? Я повел рукой по мягкому ворсу толстого ковра.
Рука с ножом не высунулась.
Пальцы наткнулись на картонный угол. Я тихо выдохнул, снова ощутив себя на твердой почве. Вытянув коробку, я отнес ее к письменному столу.
— Открой, — сказал Найджел.
Я с отвращением подумал, что он тянет время, отнимая у меня драгоценные минуты. Но гамбит зависит от выдержки. Найджел не знал, что я задумал. Придется подыгрывать.
В коробке оказалась моя статья в прекрасном кожаном переплете — Найджел где-то заказал. Книжечка была тонкой, но, безусловно, производила впечатление. Я ощутил прилив гордости. На обложке золотыми тиснеными буквами значились мое имя и название статьи.
Я решил не упустить возможность.
Секунду я рассматривал переплет, погладив пальцами по гладкой коже.
— Знаешь, что мне вспомнилось? — словно невзначай начал я. — День нашего знакомства.
Я улыбнулся Найджелу, и он ответил натянутой сухой улыбкой. Я покачал головой и даже рассмеялся, дразня его.
— Ты собирался подарить Дафне редкую книгу и пригласить ее в ресторан.
— Естественно, она отказалась, — ухмыльнулся Найджел.
— Ну, хоть раритет у девушки остался.
— Да, пусть порадуется, — засмеялся Найджел.
Мой желудок ухнул куда-то в пропасть.
Центральный квадрат. Центральный квадрат.
«А почему ты не расскажешь ему шутку? Вдруг он тебе спасибо скажет!»
Найджел никого не стал бы благодарить, потому что Найджела, которого я знал, уже не было.
Я рванул с места с такой скоростью, что, думаю, он что-то сообразил, когда я уже был в дверях. Я слышал, как он кричит мне вслед, затем хватает телефон и орет что-то в трубку.
Я несся по лестнице особняка, прыгая через три ступеньки, и только чудом не скатился вниз кубарем.
Все сошлось.
Наш центральный квадрат, наше исходное предположение действительно оказалось неверным. Мы предположили, что некролог о законнике, планировавшем собственную «смерть», с которым я беседовал на званом вечере, — прикрытие, мистификация, имевшая цель скрыть тот факт, что он бессмертен. Воображение уже рисовало целые толпы трехсотлетних стариканов, живущих где-нибудь в пещере, нажимающих на тайные пружины и правящих миром. Но суть оказалась иной. Да, его смерть была фальсификацией, но не такой, как мы думали.
Потому что существует два способа стать бессмертным. Можно сделать так, чтобы твое тело жило вечно. Или можно бежать с корабля, который уже трещит по швам.
Три новых члена клуба каждый год.
Трех лучших и самых талантливых первокурсников принимают в V&D.
Что там с главной церемонией вуду? Что говорила Изабелла?
Не бессмертие, а одержимость. Обладание телом. «Лоа» оседлывает «лошадь».
«Что, если кто-то, не являясь адептом культа, придумал использовать вуду в целях, чуждых этой религии?» Я вспомнил мистера Кости с его кабинетом артефактов со всего света. Карта мира, густо утыканная булавками. Сколько же мест они проверили в погоне за вечной жизнью?
А что говорил мне Бернини в своем кабинете? Мне еще показались странными его слова: «Какой у тебя рост? Хорошее телосложение. Знаешь, когда мы в последний раз избирали президента ниже среднего роста?» Вот и причина. Если вечно жить в одном и том же теле, придется скрываться. Но такое… Красть новое тело с каждым поколением… Сколько же веков можно приумножать богатство? Сколько раз побыть президентом? Можно создавать династии. Империи.
«„Лоа“ садится на „лошадь“: его интеллект, твое тело».
Вереница самых блестящих людей мира, ожидающих, когда придет их очередь вновь и вновь обмануть смерть, — и каждый год новые студенты, рвущие друг другу глотки за членство в V&D. Какие дураки! Жертвы самого эксклюзивного университетского клуба в мире. Надо же, и я был среди них, клал голову на плаху с широкой улыбкой, полный надежды… Стало быть, я не прошел отбор. Шалтай-Болтай сказал: «Расскажи ему смысл шутки. Вдруг он тебе спасибо скажет?» О да! Спасибо большое, что не отобрали мое тело и жизнь! Правда, на секунду я ощутил идиотскую обиду: чем это им не понравилось мое тело?
Пора было возвращаться к Майлсу и Саре.
И тут я увидел его. Он шел на меня по другой стороне улицы. Дорога была совершенно пуста, кроме этой фигуры, срезавшей путь и быстро направлявшейся ко мне. Я пробовал закричать, но горло сдавило. Я чувствовал, как воздух выходит из легких, но слышалось лишь слабое сипенье.
Я бросился бежать.
В конце улицы я увидел вторую фигуру, выступившую из тени и направившуюся ко мне таким же быстрым шагом. Я свернул в переулок, тянувшийся между двух рядов красивых старинных особняков. Поскользнувшись на черном обледенелом пятне асфальта, я с размаху въехал в мусорный контейнер. Это остановило неуправляемое скольжение, но я сильно ушиб плечо. Я уже действовал на чистом адреналине — не обращая внимания на боль, вскочил и снова кинулся бежать. Отважившись оглянуться, увидел, что двое преследователей свернули в переулок и спешат за мной бок о бок. Не бегут, а идут размашистой походкой. До конца квартала оставалось футов тридцать. Впереди перекресток, от которого дороги расходятся минимум в трех направлениях. Если я сейчас оторвусь, там они потеряют меня. Я заставил себя прибавить скорость. Двадцать футов. Пятнадцать… И тут внутри все оборвалось: в конце переулка появились еще две черные фигуры, загородив просвет. Они молча пошли на меня.
Я сделал единственно возможную вещь. Не думая, повинуясь животному инстинкту, я кинулся влево в узкий проход между домами и помчался так, как не бегал никогда в жизни.
Дома надвигались с двух сторон, угрожая сомкнуться и раздавить меня; ни малейшего проблеска света, только узкая полоска звездного неба над головой.
И тут, увидев, что ждет меня в конце аллеи, я понял: они не преследовали меня, а загоняли.
Три силуэта стояли в конце переулка, блокируя дорогу, не двигаясь, выжидая.
Впереди маячил открытый колодец, над которым белел легкий пар, поднимавшийся из черного круглого отверстия. За моей спиной сомкнулась четверка преследователей. Я хотел остановиться, но бежал с такой скоростью, что это только заставило меня оскальзываться и спотыкаться на обледеневших участках. А затем все пересилила какая-то примитивная математика: четверо сзади плюс трое впереди равняется ё-моё, сигай живее в люк! Поэтому я, тормозя на бегу, закрыл голову руками и с ходу прыгнул в люк, ударившись плечом о железный край. Несколько мгновений я чувствовал, как лечу в воздухе, и видел, как удаляется темно-синий диск, а в следующую секунду все мои чувства отвлекло приземление во что-то мокрое. Я ударился о дно и ощутил, как шок падения прокатился по телу.
Я поднялся. Ногу жгло, но идти я мог. Сперва я слышал только журчанье воды. Меня трясло от возбуждения и холода. Я стоял в мелком небыстром ручейке и смотрел, как поток глубиной в дюйм бурлит вокруг моих ботинок. Каждые двадцать футов или около того зарешеченные щели на потолке тоннеля пропускали слабый уличный свет.
В этом тусклом свете я увидел фигуру в плаще с капюшоном, стоявшую ярдах в десяти и смотревшую на меня.
Человек был высоким. Его плечи медленно поднимались в такт мерному глубокому дыханию.
Он сделал шаг ко мне и остановился.
Я не видел его лица. Он ничего не говорил и двигался бесшумно.
Он сделал еще шаг.
Я хотел двинуться с места, но ноги не слушались меня.
«Я хочу видеть его лицо», — капризно потребовал мой безумный внутренний голос.
Еще шаг. Обдуманно. Методично.
«Шевелись», — прошипел я себе.
Не могу. Ватные ноги. Бесполезный, промокший и мертвый.
Он зашагал чаще, ступая широко и точно. Каждый шаг с плеском впечатывался в тоненькую пленку воды на дне тоннеля.
«Двигайся же, шевелись!»
Сейчас он бросится на меня.
Не останавливаясь, он сунул руку под плащ. Через мгновение послышался тупой металлический звук, как от щипка толстой струны. Он вынул руку. Из-под пальцев торчало длинное лезвие.
Я вдруг почувствовал, что могу двигаться.
Паралич сразу отпустил меня. Я попятился, повернулся и кинулся бежать.
Каждый шаг отдавался звонким мокрым чавканьем. Вода, камень, щели света — все казалось могилой, и я думал, уж не стал ли призраком, лишившимся памяти. В боку болело, как на школьной физкультуре, когда переходишь с бега на шаг и снова на бег.
Голос, тихий, искушающий, шептал в ушах: «Ты можешь просто остановиться. Больно не будет. Раньше или позже, какая разница. Брось, это легче легкого».
Я не остановился. Я пересилил боль в боку, и она отпустила. Но человек в капюшоне приближался. Я не знал, отказывают мои онемевшие ноги или это размялся мой преследователь, но шлепки его шагов слышались чаще и ближе. Его клинок, должно быть, задел стену — я услышал металлический звяк. Он что, занес нож? Лезвие царапнуло потолок над моей головой? Я бежал, а перед глазами стояла виденная позавчера картина — Сара, залитая солнечным светом, смотрит на меня с верхней ступеньки, и глаза у нее блестящие и орехово-коричневые, почти золотистые, потому что она только что вытерла слезы. Я хотел увидеть ее снова. Это все, что я знал. Я должен выбраться из этого тоннеля. Если тупо бежать вперед, он нагонит меня.
Мозг все-таки поразительная вещь. Он хочет жить. Знаете эту ерунду насчет того, что мы используем только десять процентов нашего мозга? Ну так я думаю, что остальные девяносто сберегаются для подобных ситуаций. Я все слышал и все видел. Пробегая мимо уличного стока, я обратил внимание на стекающую воду, а над стоком, слишком мелкие, чтобы заметить десятью процентами мозга, увидел два глаза, нарисованных на кладке. Этот сток куда-то вел. «Куда-то» представлялось мне лучшим вариантом, чем «здесь», потому что за мной по пятам гналась смерть.
Я остановился и резко бросился назад и вниз, стараясь не обращать внимания на ушибленную ногу, решив схватить преследователя за щиколотки. Удар получился прямым, и человек перекатился через меня, мазнув полой плаща по лицу. Плащ пахнул плесенью, затхлостью. Я вскочил и кинулся в сток головой вперед, а внутри уперся в стенки и вылез с другой стороны.
Я упал в полупроходной канал, высоко залитый водой. Там была железная лестница, и я полез вверх. Сдвинув панель, я с силой швырнул ее вниз, метя в голову человека, протискивавшегося через сток за мной. Через открывшееся отверстие в техническую шахту проникал свет, и я полез туда, навстречу свету.
Поводив по стене рукой, я едва удержал крик. Труба с кипятком. И снова здравствуй, паровой тоннель. Я побежал по коридору.
Я гадал, можно ли надеяться, что панель, которую я бросил вниз, — не особо тяжелая, но и не очень легкая — оглушила этого типа в плаще. Оказалось, не с моим счастьем. Как в замедленной съемке, из стены высунулся длинный заостренный капюшон. Затем просунулись тощие руки, вроде паучьих лап, уперлись и протащили через отверстие длинное тело. Наконец разогнулись колени, и он выпрямился в полный рост.
При свете я наконец смог разглядеть своего преследователя. Конический капюшон, алое одеяние. Лицо скрыто грубо вырезанной деревянной маской — покрытые корой заостренные зубы, как у какого-нибудь голодного демона, неровные треугольные щеки. Маска раскрашена ярко-белым, с оранжевыми и пурпурными полосками вокруг глаз и рта, — ну просто восьмидесятилетняя шлюха, вышедшая ловить последнего в жизни клиента.
Человек-марионетка, мелькнуло в голове.
Затем раздался тупой металлический «чик», и лезвие снова появилось у его бедра, направленное вниз.
Он снова безжалостно шагнул к будущей жертве.
Я хотел дневного света. Я сворачивал вправо и влево, натыкался на лестницы и поднимался, не находя даже самой захудалой двери, как вдруг увидел панель вроде той, какую показал мне Шалтай-Болтай. Я кое-как сдвинул ее и нырнул в меньший тоннель, который вроде бы шел вверх, но вскоре выровнялся. Я упорно бежал вперед, и сердце у меня упало, просто оборвалось, когда я увидел в конце тупик.
Я кинулся назад, но в это время из-за поворота появился мой преследователь. Я разглядел его яркую маску в дальнем конце коридора.
Бежать было некуда.
Я попятился, решив не отворачиваться. Если он подойдет достаточно близко, пну его в лицо. Вобью деревянную маску в мягкую плоть или скелетный остов, скрывающийся за ней. Но, смерив взглядом длину его тощей руки с направленным на меня лезвием, я понял, что это утопия. Ногой лучше не махать, иначе получится очаровательная креветка на вертеле.
Все, что я мог, — держаться вне пределов досягаемости. Я пятился, ускоряя шаг, чувствуя, как приближается стена за моей спиной. Нож был ужасен — неимоверно длинный, покрытый какими-то символами. Человек-марионетка нагонял меня. Нож свистел совсем близко. Я ни о чем не думал, пятясь все быстрее, зная, что за спиной тупик. Вот лезвие полоснуло меня по рубашке. Я двигался быстрее, быстрее, быстрее, зная, что до стены считаные секунды. Может, хоть сознание потеряю раньше смертельного удара, избегну боли. Когда я с разбегу ударился в стену, она взорвалась за моей спиной. Раздался резкий хлопок, как если разорвать толстую ткань, меня окатило холодом, и вот я уже падал, падал сквозь свистевший воздух в новый мощный взрыв, поднявший облако из деревянных обломков и пыли, сопровождавшийся оглушительным треском, словно расщепилась исполинская доска.
Приложившись обо что-то головой, я на секунду увидел многоцветный салют, затем краски стали не такими яркими, а окружавшая обстановка — четче. Я посмотрел направо и налево и увидел, что упал на длинный деревянный стол, который этого не выдержал и развалился подо мной. Я лежал в какой-то необъятной аристократической столовой с длинными рядами дубовых столов. Над собой я увидел стену, сплошь увешанную портретами, — десятки написанных маслом пожилых белых мужчин. В центре, высоко надо мной, была единственная пустая рама, с которой свисали длинные обрывки холста. Из нее наполовину высунулся Человек-марионетка, вцепившись в раму и что-то высматривая. Видимо, меня. Кинжал он по-прежнему держал в руке, и маска тоже никуда не делась, безжизненная, демоническая. Казалось, он примерялся, как ловчее прыгнуть, и соображал высоту. Поглядев на меня в упор темными провалами глаз — я ощутил жутковатое дуновение пустоты, — он исчез, отпрянув от рамы.
Я кое-как поднялся, дрожа, и похромал прочь из столовой. Рассиживаться было некогда. Выйдя в морозную тишину кампуса, который только начинал просыпаться, я увидел бледную голубую полоску на горизонте под фиолетовым небом. Я не сомневался, что через полчаса толпа студентов набежит глазеть на проделку со сломанным столом, эту потенциальную жемчужину университетского фольклора, гадая, у какого же из студенческих братств хватило смелости отмочить такую штуку.
Еще я не сомневался, что к их приходу рама наверху уже не будет пуста. Через полчаса профессорская столовая снова встретит посетителей безупречной стеной, увешанной портретами.
Когда я приплелся в мотель, Сара сидела на кровати. Она только что вышла из душа с влажными волосами, завернутая в полотенце. Веки у нее покраснели. Увидев меня, она сказала: «Слава Богу!» — и бросилась мне на шею. Я крепко прижал к себе Сару, зарылся носом в волосы и глубоко вдыхал ее запах. Она отстранилась и оглядела меня с ног до головы.
— Я думала, с тобой что-то случилось.
— Да нет, все нормально.
— Ты ранен?
— Не знаю. Ногу вот ушиб. Ничего, обойдется. — Я огляделся. — А где Майлс?
— Пока тебя не было, мы все записали. На случай, если ты не… — Ее лицо стало виноватым. — Это была идея Майлса… — Сара не стала договаривать, но дрожь пробежала у меня по спине. — Он пошел делать копии. Иди сюда, дай, я посмотрю.
Без всяких церемоний она усадила меня на кровать, расстегнула ремень и стянула брюки. Ее профессионально точные движения ничуть не смущали меня. Сара присела на кровать.
— Ложись на спину, — сказала она.
Сара осмотрела мою ногу, нажимая пальцами на какие-то линии и точки, которые что-то ей говорили. Всякий раз она спрашивала: «Тут больно?» — и когда я отвечал «да» или «нет», кивала. Это было что-то среднее между осмотром и лаской. Каждое прикосновение заканчивалось тем, что ее пальцы задерживались на моей коже. Раз или два она почти гладила меня. Я закрыл глаза и стал думать о ее пальцах на моей ноге, проверяющих то выше, то ниже, сгибающих ногу, проводящих по внутренней мышце бедра.
Сара задержала кончики пальцев чуть выше бедра.
— Только ушибы, — негромко сказала она. — Переломов и растяжений нет.
— Хорошо.
— Хорошо, — прошептала она.
Мне вдруг стало неловко. Мои штаны лежали на кровати слева от Сары. Я потянулся к брюкам, подумав: «Сара может решить, что я лезу к ней с объятиями». Она взяла мою руку и положила на полотенце у себя на груди. Ее пальцы пробрались в мои волосы на затылке. Сара притянула меня к себе и поцеловала. Ее губы были мягкие, еще влажные после душа. Они открылись, и я ощутил мягкое прикосновение ее языка. Сара отстранилась и поглядела на меня.
— Я волновалась за тебя, — сказала она.
Я попытался заговорить, рассказать о том, что не давало мне покоя, но не смог выдавить ни слова. Она с тревогой вглядывалась в меня. Я мягко взял ее за подбородок и приподнял его, чтобы наши взгляды встретились.
— Сара, в тоннелях я кое-что понял.
— Что?
Я сказал ей, что вчера вечером впервые в жизни понял, что значит бояться смерти. Я уже терял любимых людей, но чувствовал лишь боль утраты. Смерть оставалась отвлеченным понятием. Я не представлял, что это может случиться и со мной. Год назад, в зеркале, я увидел у себя первый седой волосок. Я выдернул его и осмотрел не то чтобы со страхом, скорее, кто-то дернул во мне какую-то струну, и неровная вибрация разошлась по всему телу. Сегодня все было гораздо сильнее. Теперь я знал, что имел в виду отец, говоря о своем пятидесятилетии. Я жил в постоянном остром страхе перед настоящим старением.
Теперь я понял, что мы значили для седовласых членов V&D, ждущих своей очереди на возможность жить дальше. Мы означали для них смерть.
— Сара, они никогда не прекратят охотиться на нас.
Она сурово посмотрела на меня:
— Нет, прекратят. Мы их остановим.
— Да?
— Да. — Она взяла мое лицо ладонями. — И знаешь, почему? Потому что я знаю, чего хочу. А они у меня на пути.
В ее словах слышалась реальная сила. Она встала, взялась за подол моей рубашки, стянула ее и бросила на пол. Затем дернула край полотенца, закрученного у нее над грудью, и оно упало. Сара стояла совсем близко. Я смотрел на ее роскошное тело, чувствуя исходящий от нее жар. Она прижала меня лицом к своему животу.
Чуть отстранившись, я поглядел вверх.
— Я никогда раньше не делал этого, — признался я.
Сара изогнула бровь. Я начал объяснять, но она прижала палец к моим губам.
— Знаю, знаю, учась в колледже, ты жил с родителями. — Она улыбнулась. — Ничего, ты парень красивый, разберешься, что и как.
Позже Сара улыбнулась мне, положив голову на согнутую руку.
— Думаешь, это возможно? — спросила она.
— Что?
— Одержимость. Присвоение чужого тела.
— Не знаю. А ты как считаешь?
Она пожала плечами:
— У меня был пациент. Приятный старичок, после инсульта. Каждое утро я входила к нему в палату, и мы совершенно нормально беседовали. Затем я указывала на его правую руку и спрашивала: «Чья это рука?» А он непринужденно отвечал: «Не знаю». Тогда я говорила: «Рука соединена с запястьем?» — «Да». — «А запястье соединено с предплечьем, верно?» — «Верно». — «А предплечье переходит в плечо, правильно?» — «Угу». — «Так чья же это рука?» — «Не знаю, — отвечал старичок. — Может, ваша?»
— Разыгрываешь, — удивился я.
— Я видела пациентов, в которых жило много личностей, и людей, чувствующих запах каждого цвета и вкус каждого звука. Я это к тому, что мы не знаем всех возможностей нашего мозга. Мы вообще мало знаем. Вся наша технология, все исследования — не более чем царапина на поверхности. Мозг по-прежнему остается «черным ящиком». Поэтому — да, я считаю, что это возможно. Но я вот думала, лежа здесь…
— О чем?
— Джереми, если мы правы, тогда они убивают людей. Если отбросить слухи, колдовство и суеверия, то они совершают убийства. Человеческие жертвоприношения. Мы не можем этого допустить. А если допустим… — Ее улыбка исчезла. — Тогда мы заслуживаем всего, что они нам готовят.
Когда Майлс вернулся, мы с Сарой, уже одетые, сидели за маленьким столом в кухоньке у окна.
Он вкатился с улыбкой.
— Готово! — сообщил Майлс. — Готово-готово-готово-готово. Двенадцать копий, марки наклеены, адреса написаны, хоть сейчас отправляй… если ты, конечно, добыл то, чего хотел.
Он посмотрел на меня.
— Добыл.
— Проверил нашу теорию?
Я рассказал ему все.
— Ё ж моё! — Майлс распушил густую бороду. — Чем дальше в лес, тем толще вудуисты. Считай меня ненормальным, но я люблю этот универ. Внешний мир заполонили «Старбаксы» и «Сабвэи», и только здесь можно по уши влипнуть в серьезное макабристическое[20] дерьмо.
— Майлс.
— А?
— Ты ненормальный.
Он зааплодировал:
— Я твой должник, Джереми! Я ведь кем был? Одиноким аспирантом, а ты привнес магию в мою жизнь! «О, начинай же свое вуду, раз ты в этом мастер», — запел он, подражая Тони Беннетту.
— Майлс! А дальше-то что?
— Дальше? Дальше мы займемся шантажом — разошлем письма о нехороших дядьках. Я хочу съездить на почту подальше. Не в городе. Да, и чем больше почтовых отделений, тем лучше. Браунсвиль, Мейсон, Оранж… Выпустим лошадок из конюшни и будем в шоколаде.
Майлс замолчал. Он посмотрел на Сару. Посмотрел на меня. Затем перевел взгляд на нее. И снова на меня.
— Погодите… — Он наморщил лоб. — Тут что-то не так.
Я не отдавал себе отчета в том, что мы с Сарой сидим за столом очень свободно, и только тут спохватился, поняв, что говорят мои жесты. Мой локоть почти касался ее руки. Ногу на ногу я положил по направлению к ней. Я быстро сел иначе, но было поздно.
— О! — Майлс изобразил негодование. — Понятно.
— Майлс…
— Ну что ж, очень рад за вас обоих.
— Майлс, прекрати!
Он ухмыльнулся от уха до уха и показал нам два больших пальца. Сара так покраснела, что в кухоньке стало душно.
— Мазельтоф! — отчего-то заорал Майлс, хотя принадлежал к епископальной церкви, и заскакал в коротком танце.
— Майлс, тебе что, пять лет?
— Будь мне пять лет, — отозвался Майлс, — я бы вот как сделал.
Он соединил подушечки указательных пальцев с оглушительным хлюпающим чмоком, изображающим поцелуй, и подвигал бровями вверх и вниз.
— Разве у нас уже нет дел? — спросила Сара, все еще избегая встречаться с нами взглядом.
— Есть, конечно! — сказал Майлс. — Возьмем три такси, большую территорию охватим. А через час будем уже дома в безопасности!
Майлс раздал нам по четыре конверта.
И я поехал на вокзал, решив еще раз навестить Нью-Йорк.
В поезде я смотрел на городки и озерца, проплывавшие за окном, но меня преследовали мысли о Шалтае-Болтае. Какие-то зыбучие пески образовались в голове: чем сильнее я старался прогнать образ Артура Пибоди, лежащего лицом в луже крови на письменном столе, тем более четким и ярким он становился. Он пошел против V&D, и они убили его. Что же они сделают со мной?
Я подумал о деде, единственном из моих близких, кто тоже умер. После похорон деда родственники устроили поминки в его скромном доме. Когда гости разошлись, мы собрались в гостиной. Мать и отец сели на диване. Мои маленькие двоюродные братья и сестрички играли у ног тетки, не думая о печальном событии. Брата, разумеется, не было. Мягкое кресло деда, покрытое старым клетчатым покрывалом, пугало своей пустотой. Никто не решился занять его. Странно, но в тот момент я совсем не чувствовал грусти. Я ужасно горевал по деду до той минуты и много недель потом; до сих пор меня порой охватывает тоска и отпускает так же внезапно, как налетела. Но в тот момент, сидя в комнате деда и глядя на своих родных, я чувствовал себя необъяснимо, непонятно счастливым. Это счастье я описал бы как бурлящую энергию, охватившую все мое существо. Счастье, может, не совсем то слово. Эйфория. Ликование. Сладкое головокружение. Я ни от кого не слышал о чем-то подобном, а спрашивать стесняюсь.
И сейчас, в поезде, я размышлял, что подумал бы обо мне дед сегодня.
В Нью-Йорке я позвонил брату из привокзального таксофона:
— Надо встретиться.
— Зачем? Что случилось?
— Ничего, просто нужно увидеться.
— Хорошо, приходи ко мне в офис.
— Нет. Давай в каком-то месте, где тебя не знают.
— Что все-таки происходит?
— Слушай, сделай, как я прошу. Я потом объясню.
Возникла короткая пауза.
— Перекресток Клинтон и Деланси, забегаловка «Майко». Там подают буррито со вкусом песка. Как, сойдет, или еще хуже подобрать?
— Лучше тебе иметь вескую причину, — бросил Майк. Вид у него был усталый.
— Работал допоздна?
— Я в клубе «Модель месяца».
Я перевел дыхание. Маленькие окна ресторанчика были закрыты светонепроницаемыми экранами, и сидели мы в дальнем углу за столиком на двоих. Заведение было таким захудалым, что никто даже не смотрел в нашу сторону. Идеальная обстановка. Наконец нам принесли два кофе.
Я подался вперед:
— Майк, у тебя наверняка много банковских счетов и депозитных сейфов?
— Это ты к чему?
— Пожалуйста, ответь на мой вопрос.
— Естественно, много.
— Ты богат. Безумно богат, как воротилы с Уолл-стрит, я знаю. И ты слегка параноик, всегда таким был. Поэтому у тебя наверняка и офшорные счета есть, правильно?
— Я не параноик!
— Майк, препираться нет времени. У тебя есть офшоры или нет?
Он пожал плечами и оттянул от горла воротник.
— Считай, что так я пытаюсь застраховаться от любых непредвиденных обстоятельств, включая полный крах банковской системы США.
— Хорошо… Хорошо… — Я придвинул к нему конверт. — Сохрани это для меня в надежном месте. Не открывай. Спрячь его немедленно, ни минуты лишней не держи при себе.
— А что в нем?
— Не могу сказать. Но если со мной что-то случится, открой его. Внутри лежит письмо в другом конверте с написанным адресом. Если со мной случится что-то плохое, отправь то письмо. Вот и все.
— Джереми, ты что, колешься?
— Прекрати. Лучше выполни мою просьбу, это важно.
Он со вздохом откинулся на спинку стула.
— Джер, я не идиот. Что бы ты обо мне ни думал, я не стал бы тем, что я есть, если бы был идиотом. Это страховка. Прекрасно. Но если хочешь моей помощи, ты обязан объяснить, во что я влезаю. Что это? Список долгов от азартных игр? Или это такой блеф? Наглые зеленые адвокатишки считают себя страшно умными и лезут в большой покер. Я такого насмотрелся. Нечего было выбирать университет так близко от Атлантик-Сити. Если у тебя проблемы, я заплачу твои долги. Не бесплатно, вернешь с процентами. Узнаешь, что такое последствия. Но я хоть ноги тебе не переломаю, правильно?
— Твои деньги этого не поправят.
Я сказал это резче, чем хотел. В голосе прорвалась горечь. Я видел, как дернулось его лицо. Брат быстро овладел собой, но мои слова так и висели в воздухе между нами.
— Майк, мне нужна твоя помощь. Пожалуйста.
Он заморгал и провел рукой по волосам. Волосы у брата были густые, но на лбу уже наметились залысины. И был заметен второй подбородок. «Это мой брат, — думал я. — Боже, он уже не выглядит молодым».
Майк улыбнулся, но слабо и без прежнего задора. Странно, но мне вдруг стало не хватать его напористости.
— Помнишь, как мы играли у ручья? — спросил он.
— Да.
— Там еще этот пес бегал, мистера Рейнольдса, помнишь?
— Злобная шавка, — сказал я.
— Вот-вот. Помнишь, как он потерялся и мы нашли его в ручье?
— После сильной грозы? Да, он застрял под упавшим деревом.
— Ты полез ему помогать.
— Ну да.
— И что сделал пес?
— Откусил мне полруки вместе с иллюзиями.
Майк кивнул.
— Я помогу тебе, — сказал он. — Я буду играть во все твои игрушки. Ты хочешь, чтобы я положил это письмо в таинственный банк, не зная содержания? Хорошо, я так и сделаю. Ты умный, Джереми. Умнее меня. Не надо ничего говорить, это правда. Наверх я прорвался с огромным трудом, ломился, как слон через посудную лавку. Если ты считаешь, что это поможет вытащить тебя из того, во что ты впутался, я поверю тебе. Но обещай мне одно.
— Что?
— Если этот пакет заставит их оставить тебя в покое, ты с ними развяжешься.
Я ничего не сказал.
— Вот так. Понял? Развяжись с ними и живи своей жизнью. Ты же так и планировал сделать? Можешь мне это обещать?
Я смотрел вниз, на свои ладони.
— Я тебя знаю, — говорил брат. — У тебя есть правила. Принципы. Всегда были. А у меня другая философия — ориентироваться на лидера. Потому что больше никто этого делать не будет. Тебе не понять, тебе всегда везло. Ты не знал настоящих проблем. Родители всегда с тобой нянчились, извини, но уж как есть. И если я соглашусь помогать тебе, ты должен мне обещать, что не станешь больше связываться с этими людьми. Ты должен все это бросить. Живи и жить давай другим. Джереми?
Я глубоко вздохнул, вспомнив о Саре.
«Мы не можем этого так оставить. А если оставим…»
— Я пытаюсь тебе помочь, — говорил Майк. — Спасти тебя от тебя самого.
— Понимаю.
— Обещай мне, Джет, дай мне слово!
Казалось, я слышу, как наши с братом судьбы с треском расходятся врозь. Я покачал головой:
— Не могу.
Он закрыл глаза. Я смотрел на его лицо. Молодой свежести в нем я уже не видел, но он по-прежнему был хорош собой. Я хорошо помню, как пахла трава у ручья, где двадцать лет назад играли мы с братом.
— Тогда ничем не могу тебе помочь. — Майк легким тычком направил конверт ко мне.
— Ты серьезно?
Он кивнул.
— Майк, ты мне нужен.
— Нет. Если ты сам себе не можешь помочь, я тебе тоже не помощник.
Мы долго смотрели друг другу в глаза, и никто из нас не отвел взгляд.
— Мне очень жаль, — сказан он наконец.
Я кивнул:
— Понимаю. — Я положил конверт в карман и встал. — Ну, увидимся. — Я пошел к выходу.
Майк схватил меня за руку. Мне показалось, он хотел что-то сказать, но выпустил мою руку и повернулся к своему кофе.
Конверты я опустил в разные ящики, которые попались мне на Пенн-стрит по дороге на станцию. Я чувствовал себя совершенно свободным. Впервые в жизни я знал, что должен делать, пусть и не представлял, как к этому подступиться.
Майлс протянул мне телефон.
— Звони, — сказал он.
— Кому я должен звонить?
— Звони Найджелу.
— Майлс, ты что? После всего, что случилось?
— Послушай меня. Позвони ему.
Он объяснил, что сказать Найджелу.
Я собрался с духом и позвонил. Я слушал длинные гудки. Трубку никто не брал. Я покачал головой.
— Ясно, — сказал Майлс. — Попробуй еще раз.
— Что, опять Найджелу?
— Нет, Дафне.
Я чуть не поперхнулся, услышав ее имя, и ощутил жгучий стыд. Наш последний разговор с Дафной начался с того, что я выслеживал ее, а закончился обыском ее сумки. Я не хотел вспоминать об этом, но мне вдруг пришло в голову, что Дафна — та Дафна — уже не существует. Майлс впихнул трубку мне в руку.
После долгих недель подготовки к процессу я помнил ее номер наизусть. Я нажал цифры, помедлив над последней, но вдавил и эту кнопку. И закрыл глаза.
— Алло, — сказал нежный голос, при звуке которого во мне закрутился огненный смерч. Я не мог прогнать воспоминание о том, как она появилась из тени в коридоре общежития, обняла меня и впилась в губы обжигающим поцелуем. Но я посмотрел на Сару и сосредоточился.
— Алло, — выдавил я.
Пауза.
— Джереми? Это ты?
Мне не нравилось, что она по-прежнему имеет надо мной такую власть. Так, дышим глубоко.
— Да, я.
Снова пауза.
— Я как раз о тебе думала, — промурлыкала она. Я так и видел, как Дафна сидит у окна, подогнув под себя ноги, перекинув через плечо длинные волосы, связанные в хвост, а ярко-голубые, как пламя газовой горелки, глаза сверкают. — Я хочу увидеть тебя.
«Еще бы ты не хотела!»
— Дафна, выслушай меня внимательно.
— Ну зачем же по телефону? Я соскучилась по тебе, — журчал мелодичный голос. — Я хочу тебя видеть.
— Слушай меня. Ситуация изменилась.
Я слово в слово повторил слова Майлса. Мы приняли меры. Мы требуем встречи. Никаких подробностей. Ни малейшего страха. Мой голос звучал уверенно и твердо.
На этот раз в трубке повисла долгая пауза. Я слышал приглушенные голоса, затем Дафна заговорила со мной. Все мурлыканье и шелковистость исчезли, тон стал самым деловым. Я слушал ее и кивал. Майлс и Сара смотрели на меня квадратными глазами — Майлс явно не меньше моего удивился, что наши с ним слова не вызвали у Дафны истерического смеха. Хорошо, что я об этом раньше не знал.
— Ладно, — сказал я и положил трубку.
Я вдруг понял, что некоторое время не дышал. Я втянул воздух и потер глаза.
— Ну что? — спросил Майлс.
— Они хотят встретиться с нами сегодня.
— Да что ты? Где?
Я устало улыбнулся и развел руками, что означало «Ну где же еще?».
— В моей комнате.
Я еще никогда не бывал жертвой квартирного ограбления, но, думаю, именно так я бы себя и чувствовал. Я не появлялся в общежитии с того дня, как попал в свою комнату через люк под кроватью. Все было на месте, но казалось чужим, враждебным и испакощенным. Над кроватью у меня висел постер с Альбертом Эйнштейном и надписью «Не забивайте себе голову проблемами с математикой. Поверьте, у меня они покруче». Раньше он мне очень нравился (мало подходит для юридического факультета, но ведь в колледже я не жил в общежитии и не имел возможности украшать комнату образчиками шаблонного остроумия). Лицо мистера Эйнштейна, размером больше натурального, сейчас казалось зловещим, словно добрый гений в его глазах впал в безумие, пока меня не было. Цепочка страшненьких пупсов на письменном столе раньше охраняла мой компьютер; теперь они представлялись мне отрядом друидов, нагрянувших, чтобы перерубить нам ноги красивыми крошечными топорами.
Когда мы пришли, дверь была заперта, но я, разумеется, ожидал, что Дафна сидит у меня на кровати. Раньше запертые двери никогда не составляли для них проблемы. Однако в комнате было пусто и неестественно тихо. Спасал от темноты только лунный свет, он лился сквозь жалюзи и покрывал серебром старину Альберта.
Я включил флуоресцентные лампы, и тени исчезли. Комната приобрела почти обычный вид. Я заставил себя сесть на мой крутящийся стул, обтянутый прекрасной кожей. Он хорошо дополнял мебель Стикли. Стул казался прежним и скрипел тоже правильно.
Сара присела на мою кровать. В комнате был еще один стул, деревянный, желтый и на редкость неудобный, последний оставшийся от распроданного кухонного гарнитура. Я купил его в дисконтном магазине за семь долларов. Майлс попробовал его, крякнул и присоединился к Саре на кровати.
Стул мы оставили свободным и стали ждать.
Все молчали.
Мозг начал снова играть со мной в игры. Они обманули нас? Решили, что мы блефуем? Это ловушка? Какого дьявола мы вообще сюда пришли?
Сколько же раз мне еще стоять, бессильно сжав кулаки?
Сколько еще раз мне повезет?
Я уже готов был изругать Майлса за… за что-нибудь (видимо, за то, что он не исправил всего, что я наломал), когда в дверь негромко постучали три раза — медленно, мягко и вежливо.
Два вопроса. Первый: кто открывает дверь в таких ситуациях? Второй: что, если за дверью окажется пушка с зажженным фитилем? Любой хороший юрист скажет вам, что ответ на первый вопрос может повлиять на второй.
Я с надеждой посмотрел на Майлса и Сару, встал и пошел к двери.
В глазок гость не выглядел убийцей. Аккуратно одетый — в простом и даже немного поношенном сером костюме. Волосы слегка в беспорядке, ухоженные усы — тоньше, чем у наркобарона, и гуще, чем у колдуна.
Когда я открыл дверь, он протянул руку.
— Вы, должно быть, Джереми, — усталым голосом сказал он.
Я сел на мой кожаный стул, оставив пришедшему свободный деревянный.
Он тяжело опустился на сиденье, поморщился, вскочил и не смог разогнуться, схватившись за бок с тихим стоном.
— Больная спина, — извиняющимся тоном пояснил он. — Дайте мне минутку.
Казалось, ему действительно больно. Он застыл полусогнувшись, не в силах распрямиться и закрыв глаза. Рукой он держался за поясницу и шевелил губами, медленно считая и пережидая спазм. Я взглянул на Майлса и Сару. Майлс пожал плечами. Сара наклонила голову набок. В ней проснулся медик.
— Вы таблетки от люмбаго принимаете? — спросила она.
Он повернул к ней голову, все еще не распрямившись, и приоткрыл глаза.
— Я слышал, они не помогают.
— Вообще-то они очень эффективны, — заявила Сара. — Снимают давление с крестца.
— Как скажете, вы среди нас единственный нейрохирург. — Он пытался улыбнуться, но по-прежнему вздрагивал от боли.
— Присядьте сюда, — сказал я, вставая со своего кожаного трона.
— Благодарю вас, весьма обязан. — Он пошел, не разгибаясь и морщась при каждом шаге. Медленно опустившись на стул, он издал вздох облегчения. — Очень любезно с вашей стороны, — добавил он.
Мне ничего не оставалось, как сесть на деревянный стул. Угол сиденья и спинки был самый нелепый, явно неизвестный человеческой спине за всю историю сиденья, и деревянные планки впивались в тело. У меня невольно вырвалось «О!».
Мужчина в костюме робко улыбнулся.
Он сидел на моем любимом стуле!
М-да, переговоры начались удачно.
Гость, внимательно оглядывая комнату, улыбнулся при виде эйнштейновского постера и покачал головой при виде книжных гор на моем столе.
— Я не пропускал занятий, — засмеялся он так, что мне показалось — чуть-чуть, но пропускал.
— Мы сюда пришли не в игры играть, — заметил я.
— Хорошо.
Он приятно улыбнулся, взял со стола одного из пупсов с яркими волосами и повертел в руках.
— У меня сестра таких собирала. У нее были куклы из разных стран. Целый шкаф куколок. — Он улыбнулся воспоминаниям. — Ну что, приступим?
Этот тип что, шутить со мной пришел?
— Да уж, давайте приступать.
Я протянул ему один из наших конвертов.
Гость взял конверт, вынул листы и медленно, не торопясь, прочел. Там было все, что мы знали о V&D: факты и слухи, загадки и решения, карты тоннелей, местонахождение умфора, список имен. В его лице не дрогнул ни один мускул. Понять его реакцию было невозможно. Лицо не было пустым, просто на нем застыло мягкое выражение. С таким лицом листают «Ридерс дайджест» или ждут очереди в парикмахерской. Закончив, он протянул бумаги мне.
— О’кей, — сказал он.
— Что «о’кей»?
Г ость не ответил. Он терпеливо ждал с вежливой улыбкой, сложив руки на коленях.
Он сидел так долго, что у меня кончилось терпение.
— Мы хотим гарантий. Мы хотим, чтобы вы пообещали оставить нас в покое. Меня, Сару, Майлса, Чанса. Вот так. Мы сделали копии этого письма. Случись что с нами, и они разойдутся в газеты, в Интернет, куда угодно. Если с нами все будет в порядке, эту информацию никогда никто не обнародует. Нам нет дела до V&D. Мы просто хотим нормально жить. Вот и все.
Я пытался придумать, что еще сказать, но ничего не придумал.
— Ну? — подбодрил я его.
— Что «ну»?
Мне захотелось одним прыжком преодолеть разделявшее нас расстояние и задушить визитера.
— Мы договорились?
— О’кей, — сказал он.
Я не сразу понял, что это ответ. Он говорил тихо. Не торговался, не возражал. «О’кей» — и все. Вот так просто. С другой стороны, и ситуация не была особо сложной. Меня не обмануло то, что он играет под Вилли Ломана,[21] — за безмятежным взглядом угадывались извивы змеиного мозга. Видимо, чем умнее человек, тем меньше нужно слов.
— И все? — спросил я.
— А есть что-нибудь еще?
— Нет.
— Тогда о’кей. — Большим и указательным пальцами он пригладил усы. — Я, пожалуй, пойду. Я все время опаздываю. Знаете, как это бывает. — Он засмеялся. — Простите, мне крайне неловко просить, но нельзя ли мне взять вот эту? — Он показал на одну из моих куколок с ярко-розовыми стоячими волосами. — Такой я еще не встречал. Моей сестре очень понравится. — Гость смущенно улыбнулся.
Думаю, брови у меня сошлись сильнее, чем если бы он задал мне математический вопрос.
— Конечно. Пожалуйста.
— Спасибо. Вы очень добры.
Он отвесил пару мини-поклонов в мою сторону и пожал руки Майлсу и Саре.
Уже от дверей, взявшись за ручку, он повернулся и сказал:
— Простите, еще одно. Ваш друг Чанс…
Мы замерли.
— А что с Чансом?
Человек в костюме покачал головой:
— Печальные новости. Он погиб в аварии. Сел за руль пьяным, с сожалением вынужден сообщить.
Я посмотрел на Майлса и Сару. Ее глаза расширились, глаза Майлса горели.
— Завтра это будет в газетах, — сказал мужчина. — Мы собирались посадить в ту машину и всех вас, молодые люди, но, полагаю, в этом несчастном случае можно ограничиться одной жертвой. — Он поскреб голову. — Ну, спокойной ночи.
Секунду мне казалось, что Майлс гигантским прыжком долетит до двери и разорвет маленького человека на части, отрывая по куску. Выражение его глаз напугало меня не на шутку.
Но он не двинулся с места. Он неподвижно сидел с горящими как угли глазами. Я услышал, что дверь закрылась. Усатый ушел, забрав с собой из комнаты весь воздух. Майлс продолжал смотреть туда, где он только что стоял.
Чанс погиб. Эта фраза крутилась у меня в голове. Чанс погиб. Чанс погиб.
Майлс задрожал. Я подумал, что он замерз, но потом увидел его глаза. Они почти потухли — пламя перешло в крохотный огонек. Майлс дрожал так же, как встряхивается лев, оторвавшись от преследовавших его охотников. Он подошел к окну и распахнул его, впустив обжигающе холодный воздух. Майлс словно исполнял некий обряд экзорцизма, чтобы очистить комнату от обходительной злобы этого человека.
Майлс повернулся к нам и чуть развел руками.
— Мы свободны, — сказал он.
— Что?
— Мы свободны. Мы добились своего. Мы получили обратно свои жизни.
— Но Чанс…
Майлс покачал головой:
— Чанс не маленький, знал, на что идет.
— Они убили его!
— Рано или поздно до него все равно бы добрались — не V&D, так сандинисты или «Талибан». Чансу было хорошо только в гуще битвы. Я вообще удивляюсь, что он столько протянул. Знаешь, что было бы для него трагедией? Смерть в доме престарелых в Бока-Рейтон[22] с испачканным гороховым супом подбородком. Его единственное преступление — что он втянул Джереми. — Майлс коротко потер руки. — Слушайте, мы получили возможность спокойно жить дальше. Это большой подарок. Ну просто лучше не бывает.
Я запротестовал, но Майлс поднял свою огромную длань с такой экспрессией, что я отступил.
— Как можно быть таким бесчувственным? — не выдержала Сара.
— Бесчувственным? — уставился на нее Майлс. Секунду спустя он взревел: — Это я-то бесчувственный? Чанс был мне ближе, чем вы оба! Я буду грустить по нему долго после того, как он превратится в пометку на полях вашей памяти!
Его глаза действительно увлажнились.
— Майлс… — мягко начала Сара.
— Не хочу ничего слышать! Чанса не вернуть.
— Я не о Чансе, — продолжала она. — Майлс, они убивают детей. Двадцатидвухлетних юнцов, которые только начали жить.
— Тебе не победить V&D! — рявкнул он. — Допустим, расскажем мы, что знаем. И что будет? Мы живы только потому, что им проще оставить нас в живых, чем устранять последствия шумихи, которую мы подняли бы. Но в принципе у них есть возможность справиться и с шумихой. Мы живы по их милости, вот и все.
— Ты прав, — сказал я.
Майлс недоверчиво взглянул на меня. Сара смотрела на меня как на предателя.
— Что?
— Ты прав.
— По-моему, такого ты еще никогда не говорил, — пробормотал Майлс.
— Обнародовав информацию, мы ничего не добьемся.
— Слава Богу, хоть кто-то меня слушает.
— Значит, надо действовать иначе.
Улыбка Майлса исчезла, и он издал низкое рычание.
Пора было сказать, о чем я думал с самого возвращения из Нью-Йорка. Последняя часть пазла. Ахиллесова пята V&D. То, что было перед нами с самого начала, но мы не замечали.
— Мне с самого начала что-то не давало покоя, — начал я. — Помните, что сказала Изабелла? Одержимость, то бишь обладание, — состояние временное. Совершаешь ритуал, магия срабатывает, а потом — бам, и все закончилось. Часы бьют двенадцать. Так?
Майлс закрыл глаза, но промолчал.
Сара кивнула:
— Да.
— Так каким же образом они растягивают это на целую жизнь тела жертвы, пока не придет время перепрыгнуть в новое поколение? Шестьдесят лет! Как им это удается?
— Не знаю! — взорвался Майлс. — Кто я тебе, верховный жрец?
— Майлс, слушай. Что я видел в тоннеле на той церемонии? Помнишь? Ну, там были танцовщицы и барабанщики, и какой-то шаман с безумными глазами. За ними что я видел?
Он наморщил лоб, но покачал головой.
Это было перед нами с самого начала. Глаза Сары загорелись.
— За танцовщицами? — спросила она.
Я кивнул.
— За жрецом, за алтарем?
— Да.
— Машина какая-то. Ты говорил, что там была машина.
— Вот именно.
— Машина или что-то похожее, и что-то скручивалось и извивалось, повторяя движения танцовщиц. Так ты сказал.
Я кивнул. Ее глаза прояснились и оживились.
Майлс слегка кивнул.
— Изабелла же ничего не говорила о машине?
Он молча покачал головой.
— Конечно, не говорила, — продолжал я, — потому что это вообще не из ритуала вуду.
Сара улыбнулась, вспомнив мой диалог с Изабеллой.
— Если бы кто-то использовал вуду… — повторила она.
— …не будучи адептом культа…
— …для чуждых этой религии целей, — закончил Майлс.
Я кивнул:
— Что, если машина…
— …своего рода продолжение ритуала…
— …удлиняет сроки…
— …пролонгирует эффект?
Видя такое развитие идеи, Майлс покачал головой:
— Это прилада.
— Механизация.
— Конвейерное вуду, — улыбнулся я.
— Само собой разумеется, — продолжил Майлс, — если машина растягивает временное состояние до бесконечного, а мы…
— …уничтожим машину…
— …то одержимость закончится…
— …и тогда…
— Что тогда? — спросил Майлс. — Жертвы — как там Иззи их трактовала, «лошади»? — при них же личности остались.
— А они проявятся?
— Когда бог слезает с лошади, жрец снова становится собой, может, обессиленным, дезориентированным, но…
— …но здесь одержимость длилась не минуты, а десятилетия!
— Если лошадьми пользовались слишком долго, они погибнут? — спросил Майлс.
— Разве мы не должны выяснить ради них же самих? — возразила Сара.
Майлс хрипло засмеялся:
— Должны? Что это мы задолжали Найджелу, Дафне этой? Джону? Они использовали Джереми, а когда ему нечего было им предложить, выбросили без колебаний.
— И что? — сказал я. — За это они заслуживают смерти?
— Нет. Но рисковать ради них жизнью, в том числе моей, многовато будет. — Он засмеялся. — Стали бы они из-за нас париться?
— Нет, — ответил я.
— Это не просто Найджел, Дафна и Джон, — сказала Сара. — Это все, кто приходил до них и после. Новый поток студентов каждый год.
— Ну что тебе до них? Это чужие люди, — сказал Майлс. — Они друг другу глотки готовы рвать за отличную оценку.
Сара подалась к нам.
— Какая разница, как кто поступил бы на нашем месте. Что толку гадать, почему судьба выбрала нас? Кроме нас, больше некому. — Она деловито посмотрела на меня и Майлса. — Я пойду, а вы как хотите.
Я выдержал ее взгляд и кивнул.
— Я тоже пойду, — сказал я.
Мы посмотрели на Майлса.
— Даже если твоя теория правильна, — он нахмурился, — речь идет о том, чтобы проникнуть в святая святых.
— Правильно.
— Это может быть твоей последней прогулкой.
— А может, и нет. Сам подумай. Церемонию им приходится проводить при каждой инициации. Остальное делает машина. Найджела они уже обработали, остальных, наверное, тоже. Много шансов за то, что сейчас в той комнате никого нет.
Он не стал спорить.
— Майлс, ты же знаешь все на свете. Ты разгадал эту вудуистскую шараду. Без тебя мы бы ничего не смогли.
Он поскреб бороду и пробурчал что-то вроде «Ну что за хрень в квадрате!».
— Войти, разбить чертову машину и выйти? — уточнил он.
Я кивнул.
Он закрыл глаза.
— А поджечь-то капище для прикола можно?
— Конечно.
Он вздохнул:
— Тогда почему бы и нет?
Сара издала восторженный вопль и обняла гиганта.
Рычаг, больше похожий на защелку, отыскался где-то в верхних недрах камина. По случаю позднего времени в кабинете было совсем тихо. Прижимаясь щекой к гладкому мрамору, я шарил рукой под каминной полкой. Я услышал его раньше, чем увидел, — при открытии защелки отскочила высокая панель у письменного стола. Сара захлопала в ладоши.
— Перфекто, — одобрил Майлс. Его голос эхом пронесся по просторному кабинету.
Сегодня утром мы сидели в «Сэлс», ломая голову, где найти дверь, за которой они не следят. У нас была карта — та самая, которую мы с Чансом составили с помощью покойного Фрэнка Шепарда. Мы знали, куда надо попасть и что сделать, поэтому в кожаной сумке Майлса вместо постмодернистской ерунды лежал теперь железный ломик. Проход нам требовался по возможности такой, который не караулит шайка ассасинов. Получалось, лучшая дверь для нас та, о существовании которой мы не знали.
С чего начать? Есть люк под моей кроватью, очень удобный для того, чтобы убить меня во сне. Но дело в том, что я подумал бы о люке в первую очередь, если бы мне достало глупости выступить против V&D (чего другого, а этого качества мне, похоже, не занимать). Был лифт в старом доме на Морланд-стрит, но там меня вели, завязав глаза, к тому же эту возможность тоже легко просчитать. Был проход Шалтая-Болтая через библиотеку, но у нас не было ключей. Был люк в кабинете управляющего гидростанцией, но там стоит сигнализация. Был сточный колодец неподалеку от дома Найджела, но в V&D прекрасно осведомлены, что я теперь знаю этот путь. Мне некстати вспомнился долговязый Человек-марионетка, надвигавшийся на меня на своих паучьих ногах с длинным серебристым жалом, торчащим из-под пальцев.
Надо найти вариант получше.
Как я уже говорил, мозг — потрясающая штука. Иногда он старается помочь тебе, даже если ты слишком глуп, чтобы это заметить. Я поймал себя на том, что пытаюсь игнорировать неожиданное бесполезное воспоминание: как я в первый раз уходил из кабинета Бернини по старинному высокому коридору.
«Прекрати, — велел я себе, — сосредоточься на проблеме».
Что сказал Бернини как бы себе под нос, когда я уходил?
«Может, V&D?»
А потом…
Другой, холодный голос, принадлежавший, как я догадался, тому жрецу с безумным взглядом желтых глаз, ответил: «Посмотрим».
Откуда он появился в кабинете? Мы с Бернини были там вдвоем, и в коридоре меня никто не обогнал.
Все вдруг стало ясно.
В кабинете Бернини есть вторая дверь. Хорошо замаскированная и, как им кажется, неизвестная нам.
Мне вспомнилось кое-что менее приятное: последний визит к Бернини, его холодный отказ от моих дальнейших услуг и то, как он позволил мне дойти до двери, прежде чем окликнул и потребовал назад ключ.
«Всех благ тебе, Джереми».
Он забрал свой ключ.
Дверь, не знаю где, в кабинете без ключа?
Доставая с полки «Преступление и наказание», я благодарил Бога за общее мнение о молодых юристах как о въедливых, напористых типах, знающих наперед, где подстелить соломки. Открыв книгу посередине, я наклонил ее, и запасной ключ от кабинета Бернини съехал мне в ладонь.
Перфекто.
За отодвинутой панелью начиналась винтовая лестница, уходившая в глубокий колодец. Первым шел я, за мной Сара, замыкал Майлс. Чем ниже мы спускались, тем холоднее становился воздух. В какой-то момент в сплошной стене появилось углубление размером с кирпич. Я заглянул в него и увидел город через две крошечные дырки в дальнем конце этой ниши. Я сообразил, что мы находимся в западной угловой башенке здания юридического факультета, а смотрю я через глаза горгульи. Лестница спускалась, по моим подсчетам, ниже первого этажа и закончилась в подвале, из которого был выход в тоннель.
Мы шли по нашей с Чансом карте, ориентируясь по маленькому компасу, подаренному Саре отцом. Он был каким-то там магнатом инвестиционного бостонского банка с трехсотлетней историей, который начинался как морская торговая компания. В порядке реверанса славному прошлому все члены правления получали морские компасы, и он вручил его дочери на окончание университета. Сегодня Сара впервые вынула компас из кожаного футлярчика — не без странного удовлетворения, учитывая необычные обстоятельства.
Паровые тоннели показались мне сегодня темнее. Снаружи арктический фронт понизил температуру до минус четырех, холода настолько экстремального, что жизнь в кампусе практически замерла и технические лампочки, обычно такие яркие, едва светились: кампус пытался обогреть себя. Тишину изредка нарушали лишь шипенье пара, редкие капли далеко впереди и, конечно, наши шаги, хотя мы и старались ступать бесшумно. Я подумал о Человеке-марионетке. Сара была рядом. Майлс шел сзади с сумкой через плечо. Только он один, казалось, чувствовал себя непринужденно, словно собрался на концерт группы «Phish».
Я сверился с картой и вздрогнул, подумав о том, что двое из троих, участвовавших в ее составлении, мертвы. Фрэнк Шепард — больше двух сотен лет, Чанс Уортингтон — около двух дней. Только мое имя до сих пор значилось в списках живых.
Мы прошли под Крейтоном и Уорли. В тоннеле под химическими лабораториями Майклсона из потолочных вентиляторов валил легкий пар. Нам пришлось перебираться через груду старых выброшенных мензурок и колб Эрленмейера, надколотых и негодных, — результат двухвековых промахов неуклюжих студентов. Под Эмбри мы петляли, выбирая все новые рукава бесчисленных развилок, чтобы выйти прямо под «железных людей». Проходя под знаменитой дискотекой, я напрягал слух, пытаясь расслышать вибрацию музыки и представляя, как пятью этажами выше высокие регбисты и красивые девушки из женского студенческого клуба прижимаются друг к другу в танце.
Там, где кончалась наша карта, мы увидели коротенький заброшенный коридорчик с дверью, этакий аппендикс разветвленной системы тоннелей. Случайный человек прошел бы мимо.
Мы оказались почти у цели.
Эта обычная дверь ничем не отличалась бы от десятков технических шкафов или электрощитовых, не будь на косяке едва заметного рисунка.
Два маленьких глаза с оранжевыми радужками и черными зрачками смотрели на нас в упор.
Я повернул ручку, и дверь открылась.
— Где это мы? — прошептала Сара.
— Не знаю.
— Это здесь ты видел ту церемонию?
— Нет. Совсем не похоже. Слишком маленькая комната. Слишком все тут… по-домашнему. То, что я видел, напоминало внутренность собора.
— Тогда что это?
— Не имею представления.
Помещение, куда мы попали, напоминало общую гостиную в каком-нибудь из наших общежитий, только заброшенную. Кожаная обивка диванов потрескалась. В центре комнаты лежал вытертый до основы ковер. Воздух был спертый. Я прикрыл за нами дверь и включил фонарик. На стенах висели старые фотографии. Толстый слой пыли не позволял разобрать, что на них изображено.
В противоположной стене были две двери.
— Нам, наверное, туда, — сказал я.
— Я бы не делала этого, — прошептала Сара.
— Почему?
— На двери в коридоре не было замка. Тебе это не кажется странным? Почему дверь не заперта?
— Не знаю. Может, нам просто повезло.
— Сомневаюсь. В эту дверь войдет только тот, кто специально искал ее. Думаю, сама комната и есть замок.
— То есть?
— Я еще точно не знаю, только не стала бы тут ничего трогать.
— Смотрите-ка! — сказал Майлс.
Мы обернулись.
На маленьком столике у дивана стояли две статуэтки из известняка, изображавшие древних королей. За счет высоких подставок они получались одного с нами роста.
Статуэтки были искусно и тонко вырезаны — складки одежды, черты лиц. Казалось, это изображения двух братьев. Один смотрел добродушно, второй — холодно.
— Взгляните! — Сара указала на табличку на одном из пьедесталов. Надпись, выведенная непонятными буквами, чем-то напоминала мне греческую.
— Майлс, у тебя не отберут диплом по классическим языкам, если ты применишь знания на практике?
— Все шутишь, а что бы ты без меня делал?
Нагнувшись к табличке, он провел пальцем по выпуклым буквам.
— Это притча о двух братьях, поклявшихся охранять развилку. Не просто развилку, а такую, где одна дорога ведет к небывалой славе, а вторая… о-о-о…
— Куда? К гибели?
— Если бы. Тут цитата из «Потерянного рая»: «…в бездонный мрак, на муки в адамантовых цепях и вечном наказующем огне за их вооруженный дерзкий бунт».
— В наказующий огонь?
— Ага.
— То есть мы на распутье между раем и адом?
Майлс кивнул.
Я посмотрел на противоположную стену.
— Две двери. Два пути. Какую же выбрать?
Майлс снова повел пальцами по рельефной надписи.
— В аллегории сказано, что мы можем задать каждому брату вопрос, какой путь выбрать. Но тут есть подвох. По закону, один из братьев обязан всегда лгать, а другой — всегда говорить правду.
— А там не сказано, который из них кто?
Майлс дочитал до конца и покачал головой:
— Это все, что тут написано.
— И что это значит? — прошептала Сара. — Это же статуи, как у них что-то спрашивать?
Я посмотрел на каменные фигуры. Рыцари стояли, положив одну руку на сердце, а другую опустив вниз. У ног каждой статуи был маленький прямоугольный камешек, чуть выдававшийся над остальными.
— Ясно, — сказал я. — Будем нажимать на камень. Таким образом мы зададим вопрос. Там не сказано, сколько у нас попыток?
— Нет, аллегория умалчивает об этом.
— Тогда надо быть осторожнее.
— Правильно. — Майлс протянул руку и нажал камень у ног одной из статуй.
— Майлс! — крикнула Сара.
Камень провалился под его пальцем. Мы услышали звон цепей, и вдруг рука статуи пришла в движение. Там, где предплечье переходит в локоть, оказался сустав, скрытый выточенными складками рыцарского платья. Каменная рука вращалась, как стрелка часов, слева направо, и остановилась, указав на правую дверь в дальней стене.
— О, работает!
— Глупая выходка! — резко сказала Сара. — Это не шутки! Мы с вами не в игрушки играем! Все могли пострадать!
— Надо же было попробовать! А ты чего хотела: разговоры вести, пока нервы не сдадут?
— Все равно хватит глупить. — Сара ткнула Майлса в грудь.
— Ладно, прошу прощения. — Он потер грудь и кивнул на статую. — Теперь мы знаем, что он предлагает идти в ту дверь.
— Ничего мы не знаем, — возразила Сара. — Кто это? Тот, кто всегда говорит правду, или тот, кто лжет? Может, он указывает нам путь к смерти!
— Прекрасно. — Майлс нажал на камень под другой статуей.
— Черт! — завопила Сара.
Рука второй статуи тоже повернулась, и нам молча предложили идти в другую дверь.
— Отлично! Что теперь скажешь, гений?
— Майлс, не нажимай куда попало и начинай думать, попросил я. — Конечно, они будут показывать по-разному, раз одному положено лгать, а другому — нет.
— Я в курсе, — обиженно сказал он. — Что-то от тебя тоже не поступает гениальных идей.
— Дай мне подумать.
— Пожалуйста. Можешь не спешить, мне здесь нравится, — сообщил Майлс.
Я закрыл глаза. Задача чисто логическая. А логика — это математика.
С математикой я ладил с детства.
Предположим, что истина равна +1, а ложь -1. Спросим брата-лжеца, получим отрицательный ответ. Спросим правдивого брата, получим положительный ответ.
Но мы не знаем, кто из них кто.
«Думай, думай».
Фокус какой-то: нужно превратить ложь в правду. Другими словами, как отрицательное число становится положительным?
Путем умножения на другое отрицательное! Два минуса дают плюс!
Итак, если спросить лжеца, получаем -1. Как получить второе отрицательное число? Выслушать его совет и поступить наоборот. Если он говорит «идти влево», идем направо. Минус один умножить на -1 равно +1.
Но как узнать, что говоришь с лжецом?
Ведь если спросить правдивого брата, тогда умножение -1 на +1 даст отрицательное число. Ответ будет неправильным.
Черт!
Итак, вопрос: как убедиться, что в уравнении есть второе отрицательное?
«Ну, давай же!»
Я буквально почувствовал, как мозг со стоном напрягся.
Вот, вот сейчас…
— Понял! — воскликнул я.
Майлс и Сара посмотрели на меня.
— Мы спрашиваем каждую статую, что сказал бы ее брат, а потом поступаем наоборот.
— Что?
— Как?
— Соображайте. Мы не знаем, кто из них кто. Если спросить лжеца, что сказал бы его брат, который всегда вынужден говорить правду, лжец ответит, что брат солжет. Поэтому мы поступаем наоборот!
+ 1 × -1 × — 1 = + 1
— Или, допустим, мы зададим вопрос правдивому брату. Его брат всегда лжет, а спрошенный честно покажет, какой путь посоветовал бы братец. Поэтому мы снова делаем противоположное.
-1 × +1 × -1 = +1
Некоторое время они напряженно размышляли, заведя глаза к потолку, как в мультфильме. Сара поняла первая.
— Точно! — Она улыбнулась. — Как ты так быстро додумался?
— Простая логика, — ответил я.
— Гениально, — сказала она, смутив меня.
— Да, неплохо, — отозвался Майлс. — Кроме одного: перед нами статуи! У них ничего не спросишь. Можно только нажать кнопку, и они придут в движение. Господи Иисусе, и это при том, что я профессиональный академик!
Я почувствовал себя воздушным шариком, из которого выходит воздух. Конечно, Майлс прав. Я так обрадовался решению логического примера, что забыл о реальных условиях. Ответ казался таким умным, таким четким, таким… V&D-шным. Он должен оказаться истинным. Я не видел другого решения.
Кнопка. Зубчатые колеса и цепи внутри. Начинка статуи — зубчатые колеса и цепи, а не кровь и требуха. Сустав в локте, спрятанный в складках одежды…
Я шагнул к статуе слева и схватил ее за голову. Я провел пальцем по линии между шеей и складками одежды. Не может быть!
Мы проделали такой путь не затем, чтобы сдаться или повернуть назад.
Я закрыл глаза и попробовал повернуть каменную голову. Сначала ничего не случилось, а потом раздался скрежет, и голова неохотно подалась, как жерновом, размельчая забившую щель слежавшуюся пыль. Голова короля повернулась вправо под механические щелчки и постукиванье внутри статуи. Я открыл глаза и посмотрел. Губы короля-рыцаря оказались как раз напротив уха его брата.
Посмотрев на Майлса и Сару, я не сдержал улыбки.
— Видите? — спросил я тоном обрадованного идиота. Но это было потрясающе!
Я сделал шаг к другому рыцарю, который получал сейчас инструкции из уст своего брата прямо на ухо.
— Спроси, что скажет его брат, — прошептала Сара.
Она подошла и положила руку поверх моей. Вместе мы нажали кнопку у ног второй статуи. После нашей первой попытки каменная рука уже указывала на правую дверь. Раздался щелчок — на этот раз тоньше прежнего, — и рука передвинулась к левой двери.
— Йес! — заорал Майлс и замолотил руками в знак победы. — Ты сделал это, ей-богу, Джереми! — Он кинулся к левой двери и схватился за ручку.
— Майлс! — заорали мы хором. — Майлс, нет!
Неужели от смерти нас отделяют секунды? Как же мы умрем? Наполнится ли комната газом, или, наоборот, отсюда выкачают воздух и несколько мгновений мы будем корчиться на полу в ожидании наказующего огня?
Это будет быстро? Хоть бы безболезненно!
Майлс с широкой ухмылкой обернулся.
— Да я пошутил! — сказал он. — Спроси одну статую, что скажет ее брат, и сделай наоборот, — подмигнул он нам.
Широкими шагами он перешел к правой двери и, не оглядываясь на нас, повернул ручку.
Послышалось короткое шипение, как при открывании вакуумной упаковки, и дверь распахнулась к нам, в комнату.
Войдя туда, мы оказались в библиотеке, декорированной в морском стиле. Повсюду висели картины с маяками и шхунами в волнах. В одном углу глобус, в другом — астролябия. Потолок был раскрашен под ночное небо: звезды и луна.
В этой комнате привлекала внимание широкая щель, делившая ее строго надвое: и толстую стену, и картину, и зеленый ковер, даже стул, попавшийся на пути. Стул был обит шелком — зеленовато-синим с золотом; две его половины стояли по разные стороны расселины. Виднелось его желтое нутро, но разрез был идеальным: набивка не выпирала и не вываливалась из половинок.
В дальней стене виднелась дверная ниша с бруском-засовом поперек двери. Майлс подошел к ней и попробовал плечом.
— Заперта.
Я встал на колени и осторожно нагнулся над щелью. Края были острыми. Я попытался заглянуть в щель. Далеко внизу, на дне, мне почудилось движение.
Сара достала монету и бросила в щель.
Несколько секунд спустя до нас донесся слабый всплеск.
— Там вода, — констатировала она.
Упершись руками в оба края, она нагнулась. Ее голова исчезла в щели.
— Осторожнее!
Сара будто не слышала.
— По-моему, проточная.
Верно. Приглядевшись, я увидел, что ручей течет к дальней стене.
Справа висело огромное зеркало в золотой раме. Под ним на столике стояла стеклянная ваза, наполненная маленькими деревянными плашками.
— Очень мило, — сказал Майлс.
Он вдруг оказался рядом со мной, самодовольно ухмыльнулся и подался вперед, взявшись за спинку половинки стула.
— Что?
— Вверху луна, внизу вода. Классическая триада. Они практически сунули это нам под нос.
— Что?
Майлс терпеливо покачал головой.
— Луна. Вода. Какой предмет символизирует обе эти стихии почти в каждой культуре? — Он вдруг поднял стул в воздух, восторженно заорав: — Зеркало!
И с силой ударил половинкой стула в огромное зеркало на стене.
Грохот походил на взрыв. Полетели осколки.
— А-га! — ликуя, вопил Майлс, держа то, что осталось от стула.
За зеркалом оказалась стена.
На пол со звоном осыпались последние осколки.
— О-о! — вырвалось у Майлса. Он посмотрел на нас: — Упс!
Мы с Сарой переглянулись.
— Упс?
— Упс.
— Ты уничтожил зеркало.
— Я же сказал — упс!
— Классическая триада, — сказала Сара менторским тоном, подняв воображаемые очки на переносицу.
— Отвали, — буркнул Майлс.
Мы с Сарой переглянулись и захохотали.
— Все равно это было круто. — Майлс покраснел. — Да хватит! А если бы за зеркалом оказался тоннель или еще что? Вы же все равно ни хрена не знаете. Думаете, вы гении, раз удачно поиграли в куклы в первой комнате…
Он потопал в дальний угол и, надувшись, с размаху сел на стул.
Мы хохотали, буквально сгибаясь пополам.
Наконец я вытер глаза и медленно пошел вдоль стеллажей.
На полке я увидел модель корабля вроде той, как строят в бутылках, только больше.
— Эй, Майлс, — сказал я. — Не возражаешь, если я взгляну, или сразу разобьешь?
— Пошел ты…
Я снял корабль с подставок и повертел в руках.
— Странно.
С обеих сторон не хватало планок, как зубов в улыбке боксера.
Я ухмыльнулся.
Я понес корабль на стол под разбитым зеркалом, взял из вазы дощечку и приложил к дыре в борту. Она идеально подошла.
Сара захлопала в ладоши.
Каждая планка со щелчком вставала на место, и наконец ваза опустела. Корабль снова выглядел целым, однако сделали его из бледного дерева бальсы, а новые планки, ярко-коричневые, походили на древесину черешни. Но эта проблема была из разряда косметических: кораблик выглядел очень соразмерным и новеньким.
— Круто.
— Я хочу пустить его на воду, — сказала вдруг Сара.
— Ну еще бы, — пробурчал Майлс из угла, не глядя на нас.
— Давай, — согласился я.
— Валяй, — буркнул Майлс.
— Не мог бы ты встать, а? — попросила Сара. — Если что-нибудь знаешь, скажи нам!
— Это явно корабль Тезея, — сообщил Майлс.
— Чей корабль?
— Тезея. Парадокс такой. Античная загадка.
— Ну просвети нас, Бога ради!
— Корабль Тезея постепенно старел и изнашивался, но моряки все время заменяли доски. Убирали старые и вставляли новые. Вопрос в том, когда корабль перестает быть кораблем Тезея.
— Не поняла.
— Если одну доску заменить, это по-прежнему будет корабль Тезея?
— Конечно.
— А если заменить половину досок? Это по-прежнему корабль Тезея?
— Да.
— А представь, что кто-нибудь собрал все старые доски и построил второй корабль. Какой из двух будет кораблем Тезея?
Мы с Сарой ответили одновременно.
— Старый, — сказал я.
— Новый, — сказала она.
— Вот именно, — потер руки Майлс. — Смысл парадокса не в корабле, а в том, что такое чем-то быть. — Он показал на остатки стула на полу: — Это можно считать стулом? А это по-прежнему зеркало? Ты тот же самый человек, что был год назад? Этот корабль тот же самый, что ты нашел на полке?
Я поднял руки:
— Понятно. Типичная философская загадка. Можно спорить всю ночь и ни до чего не додуматься.
— Я уже додумался, — сказал Майлс. — Вытащи на фиг новые плашки и брось кораблик в воду.
— Ты с ума сошел? — возмутилась Сара.
— Это очень разумно, — возразил Майлс. — Подумайте о V&D, о том, что они делают. Они не хотят, чтобы корабль менялся. Они хотят, чтобы все тот же старый корабль плыл вечно. Они не хотят передавать плавание новой команде, новому кораблю, новым доскам. Ты вставил новые плашки и испортил всю философию.
— Зато поправил физику. Мой корабль не утонет. А твой — да.
— Поверь мне.
— Парню, который разнес зеркало?
— Я тебе говорю!
— У нас единственный шанс, — сказал я. — И он в двадцати футах внизу.
— Ты прав. — Майлс вздохнул. — Дай мне только проверить одну вещь.
Взяв у меня корабль, он вытащил коричневые планки. Не успел я и слова сказать, как Майлс сделал гигантский шаг к краю расселины и аккуратно уронил туда корабль.
— Скотина!
Мы подбежали к краю. Кораблик упал с громким всплеском и пошел ко дну.
— Ты чертов надменный урод! — закричала Сара. — Да как ты смеешь?! На кону людские жизни! На других наплевать, о себе подумай!
— А у меня проблемы с самооценкой, — усмехнулся Майлс.
— Заткнитесь и смотрите! — крикнул я.
Корабль по инерции ушел под воду, но теперь всплыл, и течение понесло его к дальней стене.
— Черт меня побери! — изумился Майлс.
Я почти обрадовался, но тут же увидел пузыри, поднимающиеся от корабля. Я представил, как вода заливает трюм.
— О черт…
Корабль начал тонуть.
— О нет!
Но корабль по-прежнему плыл, хотя и медленнее, чем нам было нужно. На полпути он уже наполовину погрузился в воду.
Я чертыхнулся:
— Ну, давай же!
— Давай… давай… давай… — подбадривала корабль Сара.
— О нет! — сказал Майлс, посмотрев в дальний конец расщелины.
— Что? — Я взглянул туда. — Что это?
Поток уходил в тоннель, достаточно высокий для того, чтобы наш кораблик мог проплыть по нему со всеми мачтами. Но почти у самого отверстия Майлс разглядел туго натянутую проволоку.
Мне вспомнилось смешное слово из детских приключенческих романов.
Растяжка.
Мина-ловушка.
— Майлс, — спросил я, — как ты думаешь, что будет, если наш кораблик заденет проволоку?
Он пожал плечами. Его самоуверенность исчезла. Он встретился со мной взглядом и показал руками большой взрыв.
Сара в нескольких шагах от нас повторяла, не отрывая взгляд от корабля:
— Плыви… плыви… плыви…
— Сара…
Я показал на проволоку.
Ее глаза расширились.
Она снова повернулась к нашему кораблику и принялась умолять:
— Тони, тони, тони!
Я начал вторить ей.
А что еще оставалось? Бежать обратно, откуда пришли?
Майлс уже стоял у двери. Он подергал ручку и выругался.
Корабль был уже в нескольких дюймах от отверстия тоннеля. На три четверти оказавшись под водой, он все еще плыл. Мачты по-прежнему выступали из воды настолько, чтобы задеть проволоку. По бокам корабля густо пузырился воздух.
— Тони, тони, тони… Тони!
Воздух из трюма пошел большими пузырями, кораблик окончательно затонул и на долю дюйма разминулся верхушками мачт с проволокой.
Мачты исчезли в черноте тоннеля.
Раздался гул, возникший далеко внизу и поднявшийся к нашей комнате, — должно быть, грохотало что-то в стене. Затем послышался щелчок, и засов массивной двери отъехал в скобку на стене. Через секунду за книжной полкой открылась панель, и корабль опустился на свое место.
Майлс подошел к двери и сильно толкнул ее. Она распахнулась.
Он торжествующе фыркнул и шагнул за порог.
Я посмотрел на Сару и покачал головой:
— Знаешь, половину времени он нормальный. Беда в том, что неизвестно, в какой он сейчас половине.
Она взяла меня за руку и устало улыбнулась:
— Давай пройдем это до конца, а потом куда-нибудь уедем, купим прелестный домик, заведем детей, состаримся… Что ты говоришь?
— Куда мы поедем?
— Не знаю. Может, на Ямайку?
— А как тебе Техас?
— Техас? — Сара пожала плечами, словно говоря «Почему бы и нет?». — Никогда не была в Техасе.
Она не отпускала мою руку, и мы вместе прошли в дверь.
Мы оказались в огромном, но погружающем в клаустрофобию помещении.
Огромном, потому что противоположная стена была далеко, как в комнатах из ночных кошмаров. То есть когда к ней бежишь, она все отдаляется.
Клаустрофобия же начиналась из-за давящей тяжести этой низкой и узкой комнаты. Боковые стены и потолок были изрезаны поперек узкими П-образными щелями. На стенах висели элегантные канделябры со свечами. Майлс достал свою «Зиппо» и зажег несколько фитильков.
Слева на стене я увидел странную мозаику из крошечных гладких плиток: гротескное изображение демона с огромными губами, ладонями и вяло висевшим длинным фаллосом.
— Урод озабоченный. — Майлс указал на демона.
Сара рассматривала мозаику на противоположной стене — по мне, готовая карта метро, только без обозначенных остановок. Сара с интересом изучала разветвления маршрута.
Я провел рукой по демону, пробежав пальцами по гладким плиточкам.
— Что это? — спросил я Майлса.
— Тотем какой-нибудь. Древний божок.
— Какой религии? И чем он ведает?
Майлс прищурился:
— Из Южной Америки, наверное. Или с островов Тихого океана… Похож на идолов с острова Пасхи.
— Вы, ребята, понятия не имеете, о чем говорите, — рассмеялась Сара.
Сделав к нам шаг, она наступила на половицу, просевшую под ногой с зловещими щелчками; казалось, старик хрустит суставами пальцев. Сара подняла голову и посмотрела на нас округлившимися глазами.
— Что я сделала? — шепотом спросила она.
Не успели мы высказать предположения, как за стенами раздался протяжный скрежет. Мои пальцы были на плитке, и я ощутил вибрацию, прошедшую по стене. Мы услышали нестерпимый пронзительный скрип, напоминающий включение машин, а потом похожий на клацанье звук, вроде «сброса» на горках в луна-парке, когда на высоте десяти этажей под вагонеткой неожиданно разжимаются стопоры.
Раздирающий уши металлический крик начался медленно и ускорился, набирая высоту. И сразу сверкнуло зеркальным блеском лезвие, высотой и шириной с человека, с неуловимой быстротой вывалившись из щели. Оно прошло полукругом на волосок от пола и исчезло в другой стене. Скрежет замедлился и постепенно стих.
Но тут же начался снова, усилился, и через секунду лезвие вновь вспороло воздух, качнувшись на натянутом скрипящем тросе, словно маятник обезумевших часов.
— Ох, елки-палки! — вырвалось у Сары.
Лезвие ритмично мелькало перед одинокой дверью в дальней стене.
— Все нормально, — поспешно сказал я. — Все нормально. Оно не так быстро качается. Можно выждать и подгадать.
— Не угадаешь — превратишься в салями, — мрачно заметил Майлс.
При каждом взмахе лезвия возникал ощутимый «у-уп» и рывок воздуха, долетавший до нас. Я подсчитал, сколько времени проходит от исчезновения лезвия до нового появления. Минимум три секунды. Никаких проблем.
— Ничего, можно.
Едва я сказал это, как скрежет усилился и второй серебристый меч мелькнул из другой щели в стене — на фут ближе к нам. И вот уже два маятника качались перед нами в противофазе.
— Черт!
Я снова подсчитал. Они раскачивались навстречу друг другу, но взмахи были ровными — я слышал, как наверху гудят моторы. Скрежет стоял невообразимый, запах горящего масла наполнял комнату. Но все же возможность спастись оставалась — момент, наступавший сразу после того, как маятники пересекали нам путь. Одна-две секунды, но их хватит. Если по очереди, то мы пройдем. Один за другим. Надо только проявить терпение.
Я открыл рот, чтобы сказать это, когда из стены выпал третий маятник, еще на фут ближе к нам, и тяжело закачался, серповидными взмахами перекрывая нам путь.
И вот уже три маятника вспарывали воздух, не давая толком разглядеть дверь за ними. Кабели стонали, а моторы визжали, как животные, когда их клеймят.
— Сомневаюсь, что можно, — сообщил я.
— Это, — Майлс оглядел стены, — не самая большая проблема.
Я проследил направление его взгляда.
Лезвия выскакивали из щелей, отстоящих на фут одна от другой. Сначала я не заметил того, что щели делили комнату на полосы до самой двери, в которую мы вошли. Расстояние от стены до первой щели составляло шесть дюймов. Майлс был толще шести дюймов. Я тоже. Разве что Сара поместится, если втянет живот. Ну, и что теперь? Ждать целую вечность, пока гигантский маятник отхватит тебе кончик носа и/или пальцы ног?
— Может, их только три? — с надеждой предположил я.
Не успел я договорить, как послышался скрипучий стон, клацанье, «пуск» — и четвертый чудовищный полумесяц с жутким уханьем начал летать по комнате.
Это сразу рассеяло чары.
Майлс бешено дергал и крутил дверную ручку. Заперто. Он навалился на дверь всем своим весом. Она не подалась. Он попытался высадить ее. Она даже не дрогнула.
— Ну все, — крикнул он, тыча толстым пальцем мне в грудь, — я последний раз послушался тебя!
Пока Майлс пытался выбить дверь плечом, я повернулся к Саре. Она застыла на месте, завороженно глядя на огромные лезвия — уже шесть! — качавшиеся, как маятник гипнотизера. Эта комната предназначалась не для убийства, а для того, чтобы довести до безумия. Смерть была целью вторичной. Новое лезвие выпало из стены. Теперь мои волосы шевелились от толчков воздуха.
Я схватил Сару за плечи и затряс. Я выкрикивал ее имя, но не мог перекричать оглушительный механический скрежет — такой, словно прессовщик отходов сминал тысячи пустых бутылок. Я потащил Сару назад. Ее ноги подгибались, будто она была без сознания. Взглянув на меня невидящими глазами, Сара перевела взгляд на лезвия и начала кричать.
Я потерял им счет. Заорал на Майлса, который ни на йоту не продвинулся с дверью, но, наверное, уже сломал себе плечо.
Я снова увидел на стене демона, ухмылявшегося мне толстыми, как лепешки, губами.
Сара что-то знала об этом демоне. Она же начала говорить…
— Сара! — закричал я, пытаясь перекричать машины. — Сара, ты сказала, что это не тотем…
Она заморгала и покачала головой, показывая, что не слышит меня.
— Ты сказала, что мы не знаем, о чем говорим! Так кто это? — Я повернул ее лицом к мозаике. — Пожалуйста! Надо же что-то делать!
— Не знаю…
— Знаешь! Сосредоточься! Давай!
Заскрежетал новый механизм, и лезвие вывалилось из стены так близко, что Майлс буквально выхватил нас с его пути своими сильными ручищами.
— Мы же погибнем! — заорал я на Сару.
Это помогло. Сара кивнула. Ее глаза прояснились.
— Это не демон, — сказала она. — Это гомункулус.
— Демон, гомункулус, один хрен! — взревел Майлс, глядя на меня. — Алхимики начинали жизнь с нуля. Они называли их гомункулусами!
— Нет, — энергично замотала головой Сара. Ей приходилось перекрикивать десяток моторов и скрежет тросов. — Слушайте меня. Тут не алхимия, а биология!
— Времени нет, — сказал я. — Ты можешь это остановить?
— Не знаю. Но я знаю, кто он.
Она указала на демона.
— Говори быстрее, — взмолился я.
— Он — это карта нервной системы. Там показано, где у нас проходят нервы. Чем больше нервов, тем больше часть тела.
— Что?
— По неврологии… запястья, губы, гениталии… там у нас больше всего нервов. Вот почему они увеличены на мозаике. Это символ.
— Этот маленький говенный урод изображает нас? — заорал Майлс.
— А это тогда что? — спросил я, указывая на карту метро.
— Я это уже видела раньше, — сказала Сара. — Это
— Что?!
— Плечевое нервное сплетение. Вот, смотри, срединный нерв, вот лучевой, локтевой.
Нам уже некуда было пятиться. Дверь на другом конце комнаты скрылась из виду. У нас оставались считанные футы.
— Сара, милая, это надо очень быстро перевести в практические понятия.
— Они и так практические. Врачи пользуются такими схемами, чтобы определить, где повреждение.
— Например?
И тут она поняла. Ее глаза радостно расширились.
— Вот оно что! — закричала она, указывая пальцем. — Вот, видите?
Она постучала пальцем по отсутствующей плиточке на карте метро, по маленькой дырке в стене.
— Ну и что? Мозаика старая.
— Нет. Это не случайность. Так делают врачи. Это что-то значит.
Мы услышали «хассс», и Майлс оттащил нас назад, ударившись плечом о стену, за секунду до того, как новое лезвие качнулось рядом с нами.
— Что, Сара?
— Если кто-то получил травму здесь, — она постучала по дырочке в стене, — если поврежден этот нерв… тогда у человека специфическая травма… Мне надо подумать.
— Времени нет!!!
— …Цэ пять, цэ шесть, цэ семь…
— Давай быстрее!
— …корешки… затем стволы… затем отделы…
— Быстрее!
— …разделяется на медианный нерв и пересекает…
— Быстрее!
— …тогда у человека теряется чувствительность в… в…
Она зажмурилась и замотала головой.
Майлс буквально распластался по стене и завопил:
— Ну почему я такой толстый?
Следующее лезвие пригвоздит всех нас к стене.
Сара закричала:
— У него пропадет чувствительность в трех с половиной латеральных пальцах правой руки!
Она кинулась к гомункулусу.
Я слышал скрежет следующего мотора. В щели уже блеснул металл. Сейчас уберутся стопора и выскочит лезвие, разрезав карту метро, то бишь
— Сара!!!
Она пригнулась к самому полу и ударила пальцами по мозаике с демоном. Скрежет стоял нестерпимый. Я ударился о стену, увидел белые звездочки, застонал и перекатился на бок, чтобы видеть, как она дотянулась до демона и нажала блестящие плитки на его четырех пальцах, считая с мизинца. Плитки со щелчком провалились в стену. Сара закричала или засмеялась и повернулась боком, пропуская лезвие.
Оно исчезло в стене, и ужасный скрежет стих, не повторившись. По всей комнате лезвия убирались в стену и больше не показывались. Скрип с каждым разом становился тише. Наконец исчезли последние два маятника, и в комнате стало неестественно тихо. Остался только запах скверного бензина и полная пустота у меня в голове.
Дверь в дальней стене приоткрылась.
Меня охватила радость.
Сара поднялась на ноги. Она была невредима. Она улыбалась сквозь слезы, катившиеся по лицу. Она вытерла мне щеки, и я понял, что тоже плачу. Я схватил ее и обнял так, как еще никого не обнимал, и только повторял ей на ухо: «О Боже, Боже!» В следующую секунду я ощутил медвежьи объятия Майлса, облапившего нас двоих.
— Тебе удалось! — закричал он Саре. — Господи, тебе же удалось! Что ты там сделала?
Она просияла.
— Это все наука. — Она показала на плечевое сплетение: — Вот схема расположения нервов в руке человека. Плитка вот тут пропущена специально, словно кто-то повредил нерв. Мне только следовало понять, где человек ничего не почувствует, если перерезать именно этот нерв.
— О! — выдохнул Майлс. — Я так и думал.
Сара улыбнулась, и мы бросились к двери.
— Давайте выберемся отсюда, — смеясь, сказала она. Сара бежала первой, за ней Майлс, потом я.
Меня вдруг посетило плохое предчувствие, но так мимолетно, что я не успел ничего понять. Дверь приближалась.
Между тем мысль разворачивалась. Я начал понимать то, что мозг пытается мне сказать, но не успевал озвучить осознанное. Сара была уже в дверях и выбегала из комнаты, Майлс летел за ней по пятам. Я еще не подобрал слова, когда рука сама резко вылетела вперед в судорожной хватке.
Как я не понял раньше? Это же очевидно. Три комнаты. Три загадки. Первая на логику — два короля. Загадка для юриста. Вторая — корабль Тезея. Философская аллегория. Третью, с гомункулусом, поймет только врач. Все для нас троих, как по заказу, — юрист, философ, нейрохирург.
Господи, они же нас поджидают!
Пальцы сомкнулись на рубашке, и с силой, которую дает только страх, я рванул приятеля на себя. Майлс остался со мной, а Сара исчезла за дверью.
Я упал на спину, Майлс навалился сверху, нажав на солнечное сплетение. Я сразу перестал дышать. Через секунду я услышал, как Сара закричала.
Я спихнул с себя Майлса и подбежал к двери. Я ожидал увидеть Сару, понять, как ей помочь, но в полу зияла дыра — огромный люк с крышкой, свешивающейся вниз, а под ним — пустота. Провал, под крутым углом уходящий в никуда. Фальшивый пол был довольно длинным. Сара пробежала, наверное, несколько футов, прежде чем он провалился и она кубарем покатилась вниз.
Я пытался что-нибудь разглядеть. Я опустился на четвереньки и вытянулся над дырой. Оттуда тянуло холодом и сырой землей. Но разглядеть что-то можно было лишь в нескольких футах, дальше крутой спуск терялся в темноте.
Казалось, мой мир рушится. В душе росло гнетущее ощущение, от которого хотелось трясти головой, как заблудившемуся безумцу. Я крикнул в провал:
— Сара!
Мой голос улетел вниз и вернулся насмешливым эхом. Сара не ответила. Ни криков о помощи, ни ее мягкого голоса, называющего мое имя. Я снова закричал. Тишина.
Я почувствовал руку Майлса у себя на плече.
— Джереми…
Я слишком далеко свесился в дыру, опираясь только на колени, в попытке что-нибудь разглядеть. Майлс оттянул меня подальше от края.
— Так ты сорвешься, — сказал он.
Комната была крошечной — как раз троим добежать в запале до середины, где откроется люк в полу. В канделябрах мерцали горящие свечи, едва рассеивая сумрак.
Майлс спросил, как я догадался о ловушке. Я сказал ему о шарадах, специально составленных для каждого из нас, словно им было нужно, чтобы мы справились.
Майлс покачал головой. Этот жест я уже видел у него: смесь удивления и восхищения V&D и их штучками. Только на этот раз удивления и восхищения поубавилось: их вытеснила подавленность. Впервые на моей памяти Майлс выглядел побежденным.
— Это была проверка. — Он печально посмотрел на меня. — Последнее предупреждение. Если у нас хватило мозгов понять это, значит, должно хватить ума вернуться и соблюдать условия договора. А если нет… — Он посмотрел на открытый люк. — Тогда с нами поговорят по-другому.
Я шагнул к Майлсу:
— Ты куда клонишь?
— Джереми…
— Ты что имел в виду?
— Ты прекрасно понял.
Он сказал это неожиданно мягко.
— О чем ты берешься рассуждать?
— Сам подумай.
— Ты не можешь знать наверняка!
— Вспомни Чанса и Сэмми Кляйна.
— Заткнись!
— Мы не послушались. Мы нарушили договор.
— Заткнись!
— Нам даже дали последний шанс. Она не…
— Заткнись!
— Она не поняла этого.
Я двинулся на Майлса, позабыв обо всем от ярости. Я хотел разорвать на куски этого чертова всезнайку. Он схватил меня повыше локтей, скрутил к себе спиной и придержал, пока я немного не остыл.
— Джереми, перестань. Так ничему не поможешь.
— Мы обязаны найти ее!
— Это не в наших силах.
— Мы должны спасти ее. Должны.
— А как? Каким образом, Джереми? Как нам ее спасать?
— Идти за ней.
Мы посмотрели на дыру посреди комнаты, освещенной дрожащими огоньками свечей. Внизу было абсолютно темно. Невозможно оценить глубину. Я попытался представить себе, что там, на дне. Учитывая изощренность и извращенность испытаний, фантазию ограничивать не приходилось. Попадем ли мы с разгону на какие-нибудь копья, где уже висят с десяток скелетов? Или упадем в стаю изголодавшихся собак, и они, рыча, двинутся на нас, а свалявшаяся шерсть будет отсвечивать в лунном свете? Может, нам бросят меч и щит, чтобы позабавиться представлением?
Мы смотрели в дыру очень долго. Я подумал, что если нас устроит хоть один шанс, если мы действительно хотим спасти Саре жизнь, надо решаться немедленно.
Майлс мягко сказал за моей спиной:
— Джереми, если бы ты собирался прыгнуть, ты уже прыгнул бы.
Он прошел обратно через комнату с щелями, повернул ручку, и дверь подалась. Майлс ждал меня на пороге.
Я отвернулся от дыры.
Будь это в кино, я прыгнул бы, бросив на прощание что-нибудь героическое или хоть умное: «Все равно айл би бэк! Аста ла виста, бэби! Видали мы и не такое!»
Но это не было кино.
И я не прыгнул.
Прости нас Боже, мы оставили ее там!
В голове стоял странный шум, как бывает при головокружении. Тело пульсировало радостью, отвлекало достойными объяснениями, иллюзиями, посторонними делами. Мы сидели в квартире Майлса на красном матрасе, переключая телеканалы и избегая глядеть друг на друга. Мы заказали китайскую еду и ждали, когда ее принесут. По телевизору ничего не было. Мы отвергли «Героев Хогана», рекламный ролик о тренажере, фильм Спилберга, дублированный на испанском, повторы игровых передач. Нам было так худо, что мы не могли притворяться, будто что-то смотрим. Майлс закурил сигарету с марихуаной и протянул мне. Я в жизни не курил гашиш, даже не хотел никогда пробовать, но сейчас мне было необходимо избавиться от ощущения бесцельности, подступившего к границе осознания. Я взял мокрый на конце косячок и затянулся. Рот наполнился резким на вкус дымом. Я на секунду задержал дыхание. Я знал, что дальше делать. В старших классах я курил табак и овладел искусством пускать дым вниз по трахее и дальше в легкие. Я хотел достичь такой же безразличной, расслабленной мины, как бывает у курильщиков марихуаны. Я хотел найти истину в «Пинк Флойд». Я хотел, чтобы мне тоже стало радостно. Но я не вдохнул. Я несколько секунд держал дым во рту, затем выпустил его и передал сигарету Майлсу.
Когда молчание стало нестерпимым, я задал вопрос, который приберегал для ночного разговора. Я спросил сейчас, чтобы сбить напряжение.
— Майлс.
— Да? — отозвался он, не глядя на меня.
— Почему ты бросил юридический?
Он снова затянулся и ничего не сказал.
— У тебя же было предложение от лучшей фирмы в стране, — продолжал я. — Люди ради этого убить готовы, а ты отказался. Почему?
Майлс закрыл глаза.
— Не знаю. Оглядываясь назад, думаю, что, может, это и было ошибкой.
— Наверняка же была причина. Разве ты не помнишь?
Он вздохнул.
— Сейчас это кажется глупым. — Майлс покачал головой. — Что-то такое я услышал в первый день занятий, на гражданских правонарушениях… Человек видит ребенка на каких-то там рельсах. Ну, просто мимо проходил. Вокруг больше никого. Идет поезд, еще далеко. Все, что нужно, — увести ребенка, правильно? Просто подхватить его и убрать с рельсов подальше. Но мужчина этого не делает. Отчего-то он идет своей дорогой. Профессор Лонг, помню, сказал: законом это не запрещено, потому что мужчина не связан никакой ответственностью с этим ребенком. Юридически он за него не отвечает.
— И все? Поэтому ты ушел?
— Нет. Я начал думать. Представь, что мы все сошли с ума и приняли закон, который гласит, что ты обязан убрать ребенка с рельсов, иначе отправишься в тюрьму. На следующий раз тот мужик не даст ребенку погибнуть под поездом.
— Ну так и хорошо. Закон работает.
— Работает, да, но человек-то не изменился! У него не возникло желания спасти ребенка. Он просто не хочет попасть в тюрьму.
— И что?
— А то, что это не свобода воли. Он раб. Закон не сделал ему лучше.
— А закон и не должен ему лучше делать. Закон призван останавливать зло.
— Тогда откуда взялась мораль?
— Не знаю, из религии.
— Прекрасно. Он уберет ребенка с рельсов, потому что так хочет Господь. Разве это не очередной закон? Может, мужик побоится попасть в ад? Это же одна из разновидностей тюрьмы.
— Тогда от родителей. Из культуры.
— Снова правила. И снова законы. Когда же это исходит изнутри, Джереми, в отсутствие всего другого? — Майлс покачал головой. — Я обратился к философии. Я штудировал Аристотеля и этику добродетелей. Я изучал Канта, Милля, Ролса, Нозика. Я хорошо знаю коммунитаризм, эгалитаризм, утилитаризм, структурализм, деонтологию, страуссианизм, постмодернизм, объективизм, контрактарианизм…
Меня разобрал неподконтрольный смех. Веселья в нем не было — самый горький смех на свете. Словно последние стержни, на которых еще держался мой рассудок, выскочили из гнезд. Я смеялся. Сперва Майлс счел, что я смеюсь его шутке, и улыбнулся, но услышал истерические, режущие ухо взвизги, и улыбка пропала. Он глядел на меня, приоткрыв рот. А я смеялся, и мне казалось, что я схожу с ума.
— Ты тут о добре говоришь, — с трудом выговорил я. — О добре, а она там, внизу!
Майлс опешил.
— Ты спрашивал о моей карьере…
— Мы оставили ее там! — истерически орал я. — Майлс, ты рассуждаешь о добре, а ее мы о-ста-ви-ли там!
— Это просто философия.
— Это все ничто, если ты не слезешь с этого дивана. Я хочу, чтобы ты захлопнул свою пасть и перестал нести фигню! — Голова готова была взорваться от прилива крови. — Вставай! Поднимай свой толстый зад и вставай с дивана, потому что мы идем спасать ее. Мы вытащим Сару из той дыры и уведем в безопасное место. Слышишь меня, Майлс? Слышишь?
Майлс ничего не сказал. Он пару раз моргнул — глаза его покраснели от марихуаны — и поскреб бороду.
— Пойду приму душ, — сказал он.
Он ушел в ванную. Я хотел встать и бежать в тоннель, но ноги не слушались меня. И вдруг я понял, что ноги уже знают: прыгнул за Сарой, был бы уже мертв. Если я отправлюсь за ней без Майлса, такой исход гарантирован. Пусть идет в душ. Десять минут под горячей водой — и он изменит свое мнение.
«Это же Майлс, — думал я снова и снова. — Мой наставник. Мой защитник в старших классах». Помню, мы вместе шли по коридору, и парень, который всегда цеплялся ко мне, обогнал нас и сказал что-то грязное. Майлс поднял его в воздух одной рукой и продержал довольно долго. Ни слов, ни угроз, никакого насилия — будто папаша ребенка держит: «Повиси, охолони». Майлс, лучший ученик в классе, мог поднять хулигана одной рукой! Он был моим героем.
Вода перестала литься, и из ванной вышел Майлс, завернутый в полотенце. Его массивный торс, нечто среднее между толстым и мускулистым, был ярко-розовым. Но в шок меня поверг не вид нагого гиганта. Майлс сбрил бороду. Его лицо выглядело голым, почти младенческим. Я сперва не узнал его, а в следующую секунду вдруг увидел Майлса-старшеклассника. Словно он вернулся назад во времени на семь лет. Словно можно заглянуть в себя и вытащить на свет человека, которым ты был когда-то.
Но когда я увидел выражение его лица, объяснений не понадобилось.
— Я понимаю, о чем ты говоришь, — сказал Майлс. — Но я тебе не помощник.
Он ушел в спальню и захлопнул дверь.
По его голосу я понял, что спорить не о чем. Не в этот раз.
Я пошел к дверям. По пути подхватил его сумку и забросил ремень себе на плечо.
Выходя, я отчего-то представил, как Майлс делал Изабелле предложение. Один гигант на коленях перед другим.
Я последний раз шел по кампусу. Миновал музыкальный факультет, перед которым стояла статуя Бетховена, больше человеческого роста, отлитая из черного металла. Его глаза и волосы блестели. Я прошел по мосту через речку и увидел колокольни — красную, зеленую и синюю. Вокруг было тихо. До рассвета, когда на реке начинали тренироваться спортивные команды, оставался час. Когда они слаженно взмахивали веслами, шлюпка казалась орлом с огромными крыльями. Я миновал библиотеку с массивными колоннами и статую нашего основателя с его тремя обманами, вспомнив первый день занятий, когда обогнул группу туристов, спеша на лекцию Бернини. Я гадал, о чем думает Сара в той черной дыре, теряется ли она в догадках, отчего я не скатился по «горке» вслед за ней. Потом я как-то сразу оказался во дворе Столетней церкви.
Колокольня, крытая черепицей, полосками блеклых оттенков синего, красного и коричневого, напоминала змеиную кожу. Прожектора на башне были направлены вверх, и свет терялся в тучах. Повинуясь внезапному порыву, я опустился на колени и посмотрел на крест. Впервые в жизни он значил для меня нечто новое. Я уже не видел в нем символ принадлежности к религии, братству или верованию; он вдруг показался мне пересечением позвоночника и плеч. Это был мой внутренний крест, стальной каркас, сопротивлявшийся постоянному желанию рассыпаться в крошки. Мне хотелось религиозного экстаза. Мне хотелось, чтобы раздался голос, но вместо этого вокруг стояла мучительная бесконечная тишина. Чем горячее я молил здание заговорить, тем тише становилось вокруг и тем более одиноким я себя ощущал, стоя на коленях перед безмолвным храмом. И в этот момент со мной случилось самое настоящее религиозное чудо: меня вдруг наполнило жгучее желание делать добро, даже если никто этого не видит.
Я сделал еще кое-что. Я написал письмо отцу и опустил в почтовый ящик. Это даже трудно назвать письмом — всего одна строчка:
«Для меня ты не маленький человек».
Я снова проник в паровые тоннели из кабинета Бернини и добрался до двери с нарисованными глазами. Я прошел через все три комнаты — двери стояли открытыми, механизмы молчали. Все казалось заброшенной кинодекорацией. Мне даже почудилось, будто я помню что-то такое из детства. Поразительное, необъяснимое чувство, появившееся в наше время, потому что мы — первое поколение, выросшее в эпоху компьютеров. Происходящее походило на компьютерную игру, когда решишь все загадки и пройдешь уровень, и остается только двигаться дальше. Но если помедлить, если побродить здесь чуть дольше, возникает странное ощущение. Те же маленькие анимированные люди бегают по своим программным делам, наливая в барах пиво, подметая крыльцо, работая в доках пиратской гавани, но уже не кажутся реальными, потому что твоя задача выполнена, персонажам нечего тебе сказать и ты насквозь видишь иллюзорность их мира.
Дойдя до последней комнаты, я остановился над люком, так и оставшимся открытым. Ноги буквально прилипли к полу у самого края.
Глубоко вздохнув, я прыгнул вниз.
Я упал на что-то твердое, стены выгнулись дугой, и я неудержимо покатился, как мяч по желобу. Сумка Майлса была у меня на поясе. Одной рукой я вцепился в сумку, другой защищал голову. Я катился кубарем, ударяясь разными местами о слежавшуюся грязь стен. Однако я испытывал облегчение. Я чувствовал себя свободным. Ко мне вернулась надежда. Я спасу Сару. Это очередное приключение, и ничто не остановит меня.
Стены сглаживались, выравнивались и вскоре превратились в земляные пол и потолок. Пролетев вперед, я врезался в толстый пласт грязи и пропахал в нем длинную борозду. Не открывая глаз, я на мгновение замер и прислушался. Все тихо. Ни взрывов, ни рычания, ни голосов. Ни даже скрипа кузнечиков. Только завывание воздуха, как в сквозных тоннелях.
Пальцы рук и ног двигаются? Двигаются. Зрение при мне? Да. Деревянные щепки в теле есть? Ответ отрицательный.
Ситуация налаживалась.
Здесь стоял резкий неприятный запах, грязь была густой, слежавшейся. Каменные стены были покрыты письменами, на вид примитивными, но скорее математическими, чем пиктографическими. Может, здесь когда-то обитал пещерный Эйнштейн?
Все тело болело, но вроде ничего не было сломано.
Увидев проход, пробитый в скале, я направился туда. Я шел слишком быстро, и меня чуть не увидели люди, стоявшие в конце коридора. К счастью, они были заняты разговором, и я в долю секунды прижался к стене. Никогда не подозревал в себе способности двигаться так быстро.
В дальнем конце коридора стояли три женщины. Их губы шевелились, но слов я не слышал. Совсем молодые, они напоминали красивых мамаш на детской площадке. Их кожа светилась под слабым светом, сочившимся из потолочных щелей. Казалось, они веселы и в хорошем настроении. Одна из них смеялась. Их грациозная походка напоминала танец. Они исчезли за углом.
Я медленно двинулся вслед за ними, надеясь, что никто сюда не свернет и не увидит меня. Но вокруг было совершенно тихо. При каждом шаге под подошвами хрустели мелкие камешки. Сжимая увесистый лом в сумке, я чувствовал себя увереннее.
Дойдя до места, где повернули женщины, я задохнулся от холодного свежего воздуха. Заброшенный коридор, по которому я шел, здесь раздваивался. Сперва я пошел направо, за женщинами, но интуиция подсказывала сделать иначе, и я повернул налево. Не знаю почему. Я обрадовался своему выбору, когда коридор привел меня к крутой каменной лестнице, с двух сторон обрамленной колоннами. Ступени были широкими, но крутыми — лестница заканчивалась высоко над головой. Поднимаясь, я уже заметил, что она ведет к наклонному проему, вроде входа в ассирийские храмы, которые я видел в учебниках истории. Ни движения, ни звука не доносилось оттуда, но с порога я узнал знакомый зал — с алтарем в центре и с шестом, поднимавшимся с пола до высокого каменного свода. А за алтарем стояла машина, тихо гудя и двигаясь в тени.
Ее длинные паучьи щупальца неестественно сгибались и выворачивались, совершая движения, которые казались живыми, но явно не человеческими. Вообще не движениями млекопитающих. На нее было жутко смотреть. Машина была старинная, вроде печатного станка Гуттенберга. Ей, наверное, сотни лет. Сколько же времени эти люди реплицируют себя? Сколько веков они живут?
Машина оказалась больше, чем мне показалось тогда через решетку вентилятора под потолком. Тонкие многосуставчатые щупальца крепились где-то внутри центрального механизма; они заполняли комнату и нависали надо мной. Щупальца сгибались в суставах, повторяя движения ритуального танца, но механически. Они напоминали живых танцовщиц не больше, чем соединенные линиями созвездия Медведиц похожи на живых медведей.
Мне захотелось выбраться отсюда как можно скорее. Спасти Сару («Если она еще жива», — ввернул мерзкий голосок в моей голове) и никогда сюда не возвращаться. Но я знал, что должен сделать. Если моя теория верна, эта машина — механическое сердце дьявольской сети, удерживающей одержимых в плену. Разбить ее на куски бесшумно не получится, а шум выдаст меня. Но если действовать быстро, я освобожу Найджела, Дафну, Джона и всех остальных, а те, кто за мной охотится, лишатся тел. У них не будет рук, чтобы схватить меня. Таков был мой план.
Знаете старый анекдот про экономиста, попавшего на необитаемый остров? Он решил построить навес и сказал: «Во-первых, представим себе молоток».
Если я ошибся, у меня не будет шанса найти Сару.
Но, отправившись искать ее в этом лабиринте, я, возможно, уже не вернусь сюда, и у меня не будет возможности разбить машину.
Колебался я недолго. Я знал, как хотела бы Сара, чтобы я поступил.
Я сунул руку в сумку Майлса и вынул лом. Прошел по залу и поднялся по ступеням алтаря к стоявшей за ним машине.
И тут я увидел то, отчего у меня остановилось сердце, а из легких будто откачали воздух.
На каменном алтаре лежал прикованный цепями человек. Кляп во рту не давал ему говорить. Его запястья были в ссадинах и синяках от наручников. Увидев меня, он неистово забился и задергался в цепях. Его умоляющий взгляд впился в меня.
Это был Джон Андерсон.
Я подбежал к нему. Что я чувствовал? Ужас, конечно. Руки и ноги Джона, раздетого донага, были прикованы к наклонной каменной плите. Длинные цепи позволяли ему приподнять руки, но железные манжеты впивались в тело, перетягивая мышцы. Джон так звенел и громыхал цепями, что я невольно оглянулся на дверь и жестом попросил его успокоиться. Глаза у Джона были дикие и выражали ужас, но мне показалось, что он понял. Джон притих.
Что еще я чувствовал? Джон выглядел как звезда футбола, которой, как я знал, он был в колледже, или как ожившая греческая статуя. Во мне снова проснулась зависть к белокурым волосам, точеным чертам, безупречному телу и росту шесть футов шесть дюймов. Если не лукавить, то должен признаться, что в глубине души, на самом дне, куда я обычно не заглядываю, во мне росло торжество. Вспомнил ли я насмешки Джона в «Богатом бездельнике» и то, как он поцеловал Дафну в волосы, зная, что я смотрю на них? Сочтете ли вы меня чудовищем, если я сознаюсь, что смотрел на Джона отчасти злорадно и как бы спрашивал: «Ну, и кто лежит на камне связанный, морда твоя козлячья?»
Подавив эти мысли, я вставил лом в ушко болта, удерживавшего одну из цепей, и навалился всем весом. Ничего. Я попробовал снова, добившись только испугавшей меня вибрации в костях рук. Они лопнут раньше, чем цепи.
Джон не отрывал от меня умоляющего взгляда. Он был совершенно деморализован. Куда девалась его самоуверенность? Что он увидел здесь и почему пришел в такой ужас?
— Слушай, — прошептал я. — Лежи тихо. Я знаю, что делать. Сейчас вернусь.
Он опять начал дико дергаться всем телом, звеня цепями. «Господи, парень, — подумал я, — ну помоги ж ты мне хоть немного!»
Я внимательно оглядел машину. Уязвимые места были очевидны: длинные паучьи щупальца, непрерывно чертившие в воздухе заклинания, многочисленные сочленения и механизм в середине, задававший щупальцам нужные орбиты. Вполне посильно.
Я был в двадцати шагах от машины, когда до меня донесся крик. Я прижался к колонне. Крики неслись из дверей в дальнем конце умфора. В зале было сумрачно, но я заметил движение, и вдруг из тускло освещенного проема вывели Сару. С двух сторон ее держали двое мужчин огромного роста в средневековых облачениях палачей — из кожи и металла. По их беспокойным, голодным глазам я видел, что больше всякой пищи им хочется одного — повиноваться приказам. Один из палачей держал у горла Сары длинное лезвие старинного ножа.
За ними шли люди в плащах и со свечами, постепенно заполняя зал и вставая вплотную к алтарю. Лица их были закрыты масками: матовая желтоватая личина с оленьими рогами, лоскутный арлекин, Казанова, Скарамуш. Я видел сверкающего слона из драгоценных камней, его несли на шестах из слоновой кости, бивни ему заменяли горящие свечи.
У алтаря появилась знакомая фигура — жрец со свалявшейся бородой и грубым голосом. В отсутствие фосфорического свечения его глаза оказались просто черными точками, окруженными ненатурально белым. Холодный, гипнотизирующий взгляд, плоский широкий нос, ноздреватые, как поверхность Луны, щеки, иссохший рот. Когда он говорил, морщинистые губы растягивались, как складки гармоники.
Он положил руку на лоб Сары и что-то прошептал, закрыв глаза.
Затем повернулся к другой фигуре в золотом одеянии. Это был Бернини.
Жрец что-то сказал ему на ухо. Профессор кивнул и коснулся ладонью щеки Сары.
— Ну зачем ты пришла? — спросил он, укоризненно качая головой. — Вам же оставили жизнь! Ты же понимала, чем рискуешь! Теперь нам придется причинить тебе боль. — Лицо Бернини исказила гримаса. — А ведь мы не варвары.
Я занес лом, как бейсбольную биту. Один хороший удар, и все, думал я. Но сперва предстояло перейти алтарь на виду у всех. Даже если и перейду, что тогда? Их намного больше.
Сара, видимо, почувствовала, что хватка палачей немного ослабла. Она молниеносно выхватила руку и с размаху ударила Бернини кулаком в лицо.
— Я прекрасно знаю, кто вы! — крикнула она.
Бернини едва удержался на ногах. Я отчего-то вспомнил, что ему уже за восемьдесят.
Все смотрели на него, и я решился сделать шаг к машине, сжимая лом.
Бернини тронул губы, посмотрел на кровь на пальцах и вздохнул.
— Ничего, — мягко сказал он Саре. — Я понимаю.
Жрец зажег серебряную кадильницу. Каскадом полетели красные искры, затем клубами повалил дым; прорезанные в стенках надписи засветились оранжево-розовым. Жрец с хриплым голосом мерно раскачивал кадило на цепи и что-то негромко пел. Свет отражался в его холодных глазах. В нос ударил едкий дым, отдающий чем-то пряным.
Стало светлее. Алтарь окружили полуодетые мужчины и начали бить в барабаны. Из тени вышли танцовщицы и закружились в диком танце. Я видел мечущиеся волосы и извивающиеся тела.
— Он готов? — спросил Бернини, глядя на Джона, лежащего на алтаре, обнаженного и связанного.
Джон обезумел, пытаясь рывками разорвать цепи, удерживавшие его руки и ноги. Один из убийц всем весом налег на рычаг и подтянул цепи покороче, лишив Джона возможности двигаться.
Под моей стопой хрустнул случайный камешек.
Черт!
Я отскочил назад, в тень.
Жрец обмакнул два пальца в кадильницу и нарисовал ярко-красным пеплом полосу на лбу Джона. То же самое он сделал и Бернини. Дым наполнял зал. Пепел сверкал, отражая свет. Я едва что-то видел сквозь оранжевый туман. Медленно двинувшись в обход колонны, я столкнулся лицом к лицу с фигурой в безглазой маске и замахнулся ломом, метя ему по голове.
В последний момент я успел удержаться от удара, сообразив, что это статуя. Еще дюйм, и я переломал бы себе запястья и привлек внимание всего V&D. Барабаны звучали громче. Внутри машины пришли в действие механизмы. Кожаные приводные ремни завертели колесики и блоки, потянув суставчатые щупальца в разных направлениях, заставляя их дергаться и сгибаться в макабрическом танце.
Палачи подвели Сару к деревянному шесту, оси мира, как называла его Изабелла, соединяющей небо с подземным миром. Они связали Саре руки сзади и прикрутили к столбу. Она оказалась в центре ада. Бернини успокаивающе заговорил:
— Достаточно и животного, ягненка или гуся. Но… — Холодок пробежал у меня по спине. — Раз уж ты здесь… — Он покачал головой. — Раз уж ты не оставила нам выбора…
Господи, нет!
Он печально улыбнулся:
— Я не дам тебе умереть без пользы.
— Сволочь! — закричала Сара.
Средневековый палач поднял свой гротескный кинжал.
Я сорвался с места.
Палач занес лезвие над головой, метя в сердце жертвы.
Последнее усилие, думал я на бегу.
Жрец запрокинул голову и завыл.
Еще одно усилие… и ломом по дьявольской машине…
Жрец поднял руки и вдруг оказался в конусе ослепительного света.
…ударить концом лома прямо в зубчатые колеса…
Жрец кивнул, и палач подчинился.
Лезвие прорезало воздух.
Я закричал — громче, чем ожидал от себя, как раненый зверь. Животное «Не-ет!» заполнило зал, отразившись эхом от каждого камня. Палач замер, держа нож в миллиметре от шеи девушки, а я стоял, почти касаясь концом лома центрального вращающегося узла. Мой голос дрожал от ярости.
— Отпустите ее! — крикнул я. — Или с Божьей помощью я вас всех уничтожу!
Все взгляды устремились на меня. Никто не смел пошевелиться.
В комнате воцарилась тишина.
Танцовщицы съежились на полу. Длинные влажные волосы прилипли к их лицам. Барабанщики застыли на месте.
Со всех сторон на меня смотрели маски.
Сотня безжизненных лиц немо обвиняла меня.
— Если вы тронете ее, — сказал я, — умрете все.
Мои слова отдались эхом.
Бернини двинулся ко мне, выставив ладони.
— Осторожно, — предупредил он. — Ты понятия не имеешь, что делаешь.
— Назад! — заорал я.
Средневековые фигуры незаметно приближались — дюйм за дюймом.
— Назад, все!
Я слегка прижал конец лома к вращающимся металлическим колесикам, можно сказать, просто коснулся — и из машины полетели искры. Ее ход замедлился почти неощутимо, но в ту же секунду умфор дрогнул от нечеловеческого крика безлицых фигур в масках, собравшихся у алтаря. Лицо Бернини исказилось от боли, и он пронзительно завизжал, словно я поворачивал нож у него между ребер. Вокруг все кричали. Сотни голосов сливались в единый вопль.
— Хватит! — закричал Бернини.
Я с содроганием отдернул лом.
Секунду Бернини стоял неподвижно, стараясь отдышаться. Он несколько раз кашлянул болезненно и хрипло и уставился на меня своим проницательным взглядом, отчего мне вспомнился первый день занятий. Профессор выглядел старым и усталым.
— Отпустите ее, — сказал я.
— Если отпущу, — тихо проговорил Бернини, — ты повредишь машину.
— Если не отпустите, я разобью ее.
— Не разобьешь, — возразил он. — У тебя не останется никаких козырей.
— Ну так что ж? Зато вы все умрете.
Бернини покачал головой:
— Не так быстро, чтобы ты успел спасти ее.
Палач шевельнулся и немного надавил на нож, приставленный к шее Сары.
— Сам видишь, — продолжал Бернини. — Ситуация патовая.
Но я впервые опережал его на шаг.
— Не совсем. — Я поднял лом, готовый снова ткнуть им в сердце машины и замедлить ход механизма.
Бернини вскинул брови, но не выразил удивления, словно угадал мои мысли.
— Ты, значит, будешь мучить нас? — ласково спросил он.
Я кивнул:
— Если вы меня вынудите.
— Мы не отпустим ее, Джереми. Ты же понимаешь, что мы не можем. Ты будешь истязать нас только ради спортивного интереса.
Я почувствовал, что ненавижу этого человека. Отчего он так уверен, что я блефую?
— А давайте проверим, — проговорил я.
К своему ужасу и изумлению, я подал лом вперед и придержал какое-то колесо.
Голова Бернини резко дернулась назад, глаза закатились. Он закричал. Его тело неестественно выгнулось. Он упал на колени. Его руки синхронно вращались — одна внутрь, другая наружу. Под кожей взбухли вены.
Крик стоял по всей комнате. Сотни ужасных воплей слились в нечеловеческий хор.
Меня трясло, но вместе с тем я чувствовал себя сильным. Я любил Сару. Они хотели убить ее. Я не прав, что так поступаю с ними? Или я буду не прав, если остановлюсь?
Я убрал лом, и крики прекратились. Нечеловеческая боль проходила с нечеловеческой скоростью.
— Отпустите ее, — срывающимся голосом приказал я.
Приподнявшись, Бернини смотрел на меня с пола; он опирался на локти.
Впервые я увидел на его лице удивление.
— Не знал… — задыхаясь, выговорил он, вытирая рот рукавом, — что в тебе… это есть…
Я готов был рассыпаться. Во мне ничего не осталось.
Я походил на пустой сосуд.
Я посмотрел на Сару, и она сказала мне одними губами: «Я люблю тебя».
Бернини вздохнул.
— Ну что ж, Джереми, — сказал он. — Думаю, ты заслуживаешь правды.
— Должно быть, обидно не пройти отбор, — сказал Бернини. — Не дотянуть до стандартов. Мне искренне жаль. У твоих друзей физический облик президентов. Премьер-министров. Сильных мира сего. А у тебя… не совсем.
Я подумал о бальном зале с зеркальными стенами, где они наблюдали за нами.
— А ум, Джереми! Какой у них ум! Гибкий. Способный абстрагироваться. У Джона меньше, чем у других, но это в основном лень — привык выезжать на своей внешности. Он физически способен выдержать одного из нас. Он пережил бы передачу. — Бернини поводил передо мной пальцем. — А ты сошел бы с ума.
Меня охватили гнев и стыд.
— Впрочем, это уже дело прошлое, — сказал Бернини. — Из сложившейся ситуации есть выход для нас обоих, но для этого нужно взглянуть на нее непредвзято. Ты способен на это? Ты позволишь своему старому профессору юриспруденции сделать одно предложение до того, как проткнешь мне сердце ломом?
Он на секунду стал прежним Бернини — с намеком на улыбку в уголках губ.
— Я больше не участвую в ваших играх.
Бернини покачал головой:
— На этот раз, обещаю, это не игра.
Он медленно поднялся с пола. В глазах его появился знакомый огонек. Внезапно Бернини снова стал профессором.
— Вообразим, Джереми, что мы не здесь, в этом несчастливом месте. — Он обвел глазами умфор. — Представь, что ты в тысяче ярдов отсюда вон в том направлении — ночной вахтер в крупнейшей библиотеке мира. — Он криво улыбнулся. — Представь себе знания, собранные за четыре тысячи лет. Оригинальные фолианты Шекспира. Рукописи Риттенберга и Кингсли по теоретической ядерной физике. Бесценные сокровища. Не далее чем в прошлом году профессор д’Мартино нашел там считавшуюся утерянной книгу о травах джунглей и предложил новый способ лечения паркинсонизма. Где-нибудь там есть и лекарство от рака, основы для мира во всем мире. Ты, разумеется, отдаешь себе отчет в том, что такое охрана подобной сокровищницы. Конечно, существуют противопожарные системы, но кто будет поливать водой бесценную коллекцию? Поэтому вместо воды распыляется химикат, который сбивает пламя, не повредив бумагу. Гениальное решение.
Бернини поднял длинный палец.
— Как тебе, должно быть, известно, в нашем университете существует благородная традиция совершить перед выпуском четыре определенных поступка. Прошу меня простить, не я их придумывал. Первый — это, как водится, прикрепить кусок масла к потолку в столовой первокурсников. Говорят, что молодой Ричард Лиман смастерил для этого катапульту. Второй — пробежать нагишом через двор первокурсников. Третий, как ни прискорбно, — помочиться на статую нашего любимого основателя. А четвертый — вступить в… э-э… — здесь Бернини слегка покраснел, хотя блеск в глазах не исчез, — сношения… в книгохранилище университетской библиотеки.
А теперь представим, что однажды вечером в книгохранилище после закрытия осталась романтически настроенная парочка, намеренная поставить галочку возле четвертого пункта списка. В это время разразился пожар, который быстро распространяется по зданию. Тебе нужно лишь нажать кнопку, чтобы начался химический дождик, который не допустит уничтожения фондов. Проблема, однако, в том, что химикаты весьма токсичны и наверняка убьют предающихся амурам молодых людей.
Он кашлянул, прочищая горло, обхватил колено и переплел пальцы.
— Как ты поступишь, Джереми? На этот раз, боюсь, ты не можешь отказаться отвечать.
Бернини думает, я боюсь брать на себя ответственность? Он ошибается.
— Я не нажму кнопку.
Бернини поднял брови, словно говоря: «Ну-с, чего я ожидал?» — поглядел на меня и покачал головой:
— Ты уже нажал на кнопку, Джереми.
— Что вы имеете в виду?
Но я и без него знал ответ. Все это время я не мог отделаться от воспоминания о вспышке искр из-под лома и о криках в толпе.
— Я бы ни за что не нажал кнопку, — повторил я. — Это всего лишь книги.
— Понятно. А что, если бы они не были… просто книгами? Скажи, Джереми, сколько времени у тебя займет прочесть все эти книги? Целую жизнь? Две жизни? Десять? — Голос Бернини поднимался. — И не просто прочесть, но понять их? Отработать на практике то, что ты узнал? Протестировать эффективность изобретенных лекарств? Довести до совершенства умение вести мирные переговоры?
Бернини вдруг пришел в такую ярость, какую я в нем и не подозревал.
— Ты понятия не имеешь, что на кону! — кричал он на меня. — Ты думаешь, все это — только чтобы обмануть смерть? Да я жажду смерти! Мечтаю о ней как о роскоши! Я был свидетелем всех видов человеческой жестокости. Аутодафе. Линчевания. Погромы. ГУЛАГи. Крестовые походы детей. Геноциды. Я устал на это смотреть!
Бернини сплюнул на пол.
— Вселенная смещается ко злу. Простая термодинамика. Всегда легче разрушать, чем строить. Римляне построили республику — какая хрупкая вещь! Республика пала, и мир погрузился в тысячелетний мрак. Тысяча лет — ты в состоянии представить это? — тысяча лет угнетения! Короли, религиозные тираны, касты, рабство. Тысяча лет чумы, бедности, суеверий! Затем наступил Ренессанс, эпоха Просвещения. Свобода и равенство распространились по миру. Но мы не забыли… Мы помним, насколько все это хрупко. Думаешь, добро способно выжить в естественном отборе? Люди, положившие конец рабству, стоят сейчас в этой комнате. Люди, победившие нацизм и коммунизм, — в этом зале. Мы используем нашу мудрость, наше состояние, нашу тщательно культивируемую власть. Представь подобный интеллект в этом теле! — Он указал на Джона. — Мы веками совершенствовали средства борьбы со злом. Впервые в истории добро получило преимущество!
Бернини обвел зал магнетическим взглядом. Его глаза остановились на мне.
— Но этого больше не будет, не правда ли, Джереми? Ты это знаешь, верно? Армия жестокости крепнет. Здравый смысл уступает дорогу суеверию, здравомыслие — идеологии, гуманизм — междоусобице, честь — алчности. Люди становятся глупцами и дикарями. Народ превращается в толпу. Зрей для Левиафана! Читай своего Хоббса! Читай своего Аристотеля! Наша работа сейчас важнее, чем когда-либо. Внешность — новый бог. Мог бы Линкольн сейчас стать президентом, с его странным лицом? Или Рузвельт в своем инвалидном кресле? Сегодня блестящий ум требует прекрасного тела, и мы не можем положиться на волю случая.
— Но мы становимся лучше! — закричал я в ответ. — С каждым новым поколением ненависти и предрассудков все меньше. Посмотрите, какова сейчас демократия, сколько свобод! Оглянитесь — в мире все больше законов, больше конституций!
Глаза Бернини сузились, и он заговорил холодно:
— Ты смеешь читать мне лекции о юриспруденции? Я посвятил ей жизнь. Что может сделать закон против варваров? Против террористов-самоубийц, против ядерного терроризма? Как взывать к здравому смыслу безумия? Конституция — не пакт о самоубийстве. Мы обязаны бороться со злом.
— Каким образом? Убивая людей и забирая их тела? Ставя себя выше закона? Вы боретесь с рабством с помощью рабства, с убийствами — с помощью убийств!
— Но разве мы не посылаем армию воевать с врагами гуманизма? Сколько умирают тогда — тысячи, миллионы? V&D забирает только три жизни в год. Такова наша клятва. Три жизни в год, чтобы остановить войны до того, как они начнутся. Я предлагаю вам вступить в клуб. Тебе и Саре, вам обоим. У вас будет все: прекрасные тела и целая вечность. Начнете с того, что у вас есть, и спустя время узнаете то, что знаем мы. Вы станете одними из нас. Вы спасете миллионы жизней тем, чему научитесь.
— Взгляните на нее, — показал я на Сару. — Взгляните на нее. Вы были готовы убить ее. Не могли же вы совершенно измениться за минуту!
Бернини отмахнулся:
— Это было необходимо!
Я подумал о книгах, которые раньше читал, об идеях, в которые верил.
— «Необходимость — это оправдание всякого ущемления свободы людей», — процитировал я. — «Это аргумент тиранов и кредо рабов». Всегда есть другой путь, — сказал я, умоляюще глядя на профессора.
— Повидай с мое, — зарычал Бернини, — а потом будешь говорить о других путях!
— Вы могли стать нашими учителями! Научите нас бороться, мы готовы!
Волна смеха прошла по безликой толпе, окружившей алтарное возвышение.
Бернини не улыбнулся. Его голос треснул.
— Учить вас? Я видел душу вашего поколения. Ваше телевидение. Ваши видеоигры. Вы легкомысленны, пусты, жестоки, не знаете дисциплины. Вы лишены внутреннего мира. Только эгоизм, жадность и жажда удовольствий. Ни жертвенности. Ни долга. Ни чести. Ни добродетели.
— Тогда покажите нам! — Я вспомнил Джефферсона. — «Несите людям свет знаний, и тирания и угнетение тела и духа исчезнут, как злые духи на рассвете дня».
Бернини застонал от досады.
— Не читай мне лекций о просвещении. — Он направил на меня палец. Я заметил, что у него дрожит рука. — Мой отец верил в просвещение. Тот, настоящий. Отец того тела, в котором я родился. Он говорил со мной о просвещении, читал на ночь философские труды. Он был кротким, благочестивым человеком. Сколько веков прошло, а я помню его. — Глаза Бернини заблестели, и по щеке покатилась слеза. — А потом была Великая инквизиция. Они хотели убедиться, крепка ли его вера, и сожгли отца заживо. Передо мной и моей матерью. Они сожгли его заживо.
Он дрожал всем телом.
— Господин профессор, — начал я.
— Довольно.
— Господин Бернини, — мягко заговорил я. — А что, если вы стали частью того, против чего боретесь?
— Довольно! — крикнул он, закрыв лицо руками. — Хватит!
Он стоял так секунду, сгорбившись, обессилев.
Я подождал, пока он поднимет голову и посмотрит на меня ясными глазами.
Как всегда, он все знал наперед.
Я увидел в Бернини моего деда. Достоинство. Доброта. Эти два человека не так уж отличались друг от друга.
— Все кончено, — негромко сказал я. — Сейчас я разобью машину. Пусть ваш последний поступок будет добрым. Отпустите ее.
Бернини смотрел на меня. Я изучал его лицо.
Он видел меня насквозь.
Оценивал меня.
Затем он повернулся к палачу и кивнул:
— Отпустите.
Комната дрогнула от протестующих, гневных криков.
— Нет, — сказал жрец.
Палач с собачьей преданностью смотрел то на Бернини, то на жреца, ожидая четкого приказа.
Бернини шагнул вперед и схватил палача за руку. К ним бросился жрец. Некоторое время три человека молча боролись, но наконец Бернини повалили на спину, и жрец занес над ним нож.
Я сунул лом в самый крупный узел машины и держал его там, напрягая все силы, пока какое-то колесо, пытаясь провернуться, скрежетало о металл. Зал взорвался воплями боли, машина вибрировала, фигуры в плащах корчились в конвульсиях. Палач старался отвести от Бернини нож, но профессор вцепился в него и держал, как я лом, — на пределе сил, противодействуя мощи синхронно крутящихся механизмов. Люди в плащах, подавляя мучительные судороги, ползли ко мне, боль скручивала их, но они, хватая меня, оттаскивали от машины, намеревались вырвать лом из моих рук. Оглянувшись, я увидел, что измученный Бернини по-прежнему прижимает к себе нож, отвернувшись от Сары, а бесконечное море масок извивается на полу, вопя от боли. Кожаные ремни машины наматывались где-то внутри, стянув щупальца к середине, — так паук втягивает их от испуга или боли. Провода, обвивавшие щупальца как нервы, лопались один за другим. Машина тряслась, окруженная белым свечением. Я изо всех сил ворочал ломом в зубчатых недрах, вверх-вниз, пока машина не начала разваливаться. Заискрили оставшиеся механические щупальца, и вокруг начали падать «лошади» вуду — сперва самые молодые, недавно охваченные одержимостью. Старые еще держались, испуская крики нечеловеческой боли. Я бросил лом и зажал уши, но вопли, казалось, проникали в мозг. Я побежал к Саре. Она сползла по шесту на пол, связанная, и сидела зажмурившись. Я отвязал ее, и Сара обняла меня. У одного из тех, кто лежал на полу, высунулась из-под плаща коричневая рука. Стянув маску, я узнал Найджела. Сара проверила пульс у него на шее.
— Жив! — обрадовалась она.
Найджел пошевелился. Самые молодые начинали приходить в себя — потрясенные, ошеломленные, они не понимали, где находятся. Интересно, что они будут помнить и как дирекция объяснит произошедшее? Утечкой газа? Небольшим взрывом в тайном клубе богатеньких студентов? Или разденут тела и состряпают историю о сексе, некачественных наркотиках и амнезии, посоветовав участникам не поднимать шум и не портить репутацию себе и альма матер? «Разумеется, мы надеемся, что это никак не повлияет на ваши традиционные пожертвования нашему университету». Я вспомнил стену идеально сохранившихся портретов. Этому заведению дарят суммы, сравнимые с национальным капиталом иного государства. А прошлое всегда можно переписать.
Я сказал Саре, что хочу быть как можно дальше отсюда, когда все очнутся.
Она согласилась.
Мы направились к двери, обходя лежавших вповалку людей.
Вдруг кто-то схватил меня за щиколотку.
Это был Бернини. Совершенно белый, без кровинки в лице, он с отчаянием смотрел на меня.
Я нагнулся к нему.
Он прошептал:
— Что я наделал?
Бернини имел в виду, что отнял столько жизней? Или то, что отпустил их?
Я не успел спросить — его глаза остановились.
— Так, давай-ка еще раз повторим наш план.
Сара улыбалась. День был холодный, но ясный, небо ярко-голубое. Мы шли по парку, взявшись за руки. Снег искрился на солнце. Вокруг гуляли парочки и семьи с детьми.
Я отвел прядь волос с ее лица. Руки дрожали до сих пор — я все еще не оправился от шока, хотя минуло две недели и случившееся казалось рассказанным кем-то кошмарным сном. Хуже всего был последний сюрприз: вернувшись из подземного храма вуду, мы не застали дома Майлса. Он исчез. Ни записки, никакого намека. Мы не знали: сбежал ли он от стыда, или они забрали его.
Я не знал даже, жив ли мой старинный приятель.
Сара поцеловала мою руку.
— Повторяем план, — напомнила она.
Я кивнул и сосредоточился.
Согласно нашему плану, мне следовало закончить юридический факультет. Если разрешат, за зимнюю сессию я получу «неаттестован» с записью в диплом и с осени начну все заново. От этого пострадает моя карьера — я не получу работы в крупной юридической фирме и у меня не будет больших заработков. Сара решила искать программу, куда ее возьмут с имеющимся аттестатом — тройками и прочим. Она мечтала поработать семейным доктором — ее привлекала мысль вести пациентов с рождения до последнего дня. По-моему, это те самые окружность и прямая, о которых говорила Изабелла. Мы искали равновесия. Закончив учебу, мы с Сарой вместе поедем в Ламар, и я открою маленькую практику, как сделал мой дед шестьдесят лет назад.
У этого хорошего плана было многовато вопросительных знаков. Наши резюме изменились — так же как и мы сами. Впервые в жизни мы узнали, что такое неопределенность. Это пугало меня.
И все же я был счастлив.
— У меня для тебя подарок, — сказала Сара.
Она протянула мне сверток, что-то широкое и плоское, завернутое в черный бархат. Я положил его на какой-то выступ и попытался развязать тесьму, но руки еще слишком дрожали. Сара, с ее умелыми пальцами хирурга, моментально развязала узелок и развернула бархат. И я увидел прямоугольник полированного дерева с изящной затейливой резьбой.
Это была старомодная табличка с надписью:
«Джереми Дэвис, адвокат, поверенный».
Хочу поблагодарить Джоди Ример и Эмели Бестлер за несравненную мудрость, аналитическую жилку, советы, веру в меня и доброту. Я и мечтать не мог о лучшем агенте и редакторе. Спасибо Аманде Бурнэм, украсившей книгу прекрасными иллюстрациями. Проводя исследования на некоторые темы, я обращался к работе Майло Риго 1969 года. Не называю ее, чтобы сохранить покров тайны над сюжетом романа. Гипотетическая вагонетка профессора Бернини — парафраз знаменитой дилеммы с троллейбусом, которая, согласно оксфордскому учебнику современной философии, была придумана Филиппой Фут и обработана Джудит Джарвис Томпсон. Гипотетическая ситуация с пожаром в библиотеке — любимый практический пример в Гарвардском обществе речей и парламентских дебатов. Предмет, который вел Бернини, — это дань уважения двум замечательным курсам: юстиции проф. Майкла Сэндела в Гарварде и юриспруденции проф. Брюса Акермана в Йеле (любые ошибки мои). Благодарю Ноэм Уайнстейн, Энн Додж и Николаса Строллера за то, что прочли книгу и сделали важные замечания. Неоценимый вклад в создание романа внесли Лора Стерн, Алек Шейн и многие другие. Но больше всего я хочу поблагодарить моих родителей, сестру и Джуд.
Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник. —
Тест, сдаваемый для поступления в юридический колледж.
Гражданские правонарушения.
Т. е. шесть футов один дюйм, примерно 186 см.
Ассоциация восьми частных американских университетов в семи штатах на северо-востоке США.
Развивающая система устного счета, где основным наглядным элементом служит квадрат с расчерченными на сто клеточек (10×10) гранями.
Мужской журнал.
Район Багамских островов с памятниками природы, происхождение которых вызывает много споров.
Американский триллер 1972 года режиссера Дж. Бурмана о четырех друзьях, отправившихся по реке на каноэ и столкнувшихся с обитавшими в горах бандитами. В результате один из друзей подвергся зверскому гомосексуальному изнасилованию.
«Окленд Рэйдерс» — футбольный клуб, выступающий в Национальной футбольной лиге.
Персонаж американского телесериала «Всей семьей», прототип Картмана из «Южного парка».
Коалиция политических партий разного толка, здесь — молодые люди разных рас.
Последипломная больничная подготовка врачей, предусматривающая специализацию в течение одного года интерном и в течение 3–5 лет резидентом.
Амфетамин.
Отделение неотложной помощи.
По поводу.
В связи.
Т. е. первыми переселенцами из Англии, прибывшими в Америку в 1620 году на корабле «Мэйфлауэр».
Героиня телесериала «Шпионка».
Т. е. связанное со смертью.
Главный герой пьесы Артура Миллера «Смерть коммивояжера».
Город во Флориде.