Шок, как правило, сковывает. Особенно если он вызван появлением человека, из погреба которого вы совсем недавно украли коллекцию вин общей стоимостью три миллиона долларов. Сэм Левитт почувствовал легкий озноб и плотнее закутался в махровый халат, накинутый на тело, еще влажное после утреннего заплыва в бассейне отеля «Шато Мармон».

— Вот, выпейте. — Безупречно одетый, загорелый человек, сидящий напротив, улыбнулся и пододвинул к нему чашечку кофе. — Согреетесь, потом и поговорим.

Откинувшись на спинку стула, он благодушно наблюдал, как Сэм чуть ли не залпом выпил первую, долгожданную чашку, а за ней и вторую, которая потребовалась, скорее всего, для того, чтобы выиграть время и собраться с мыслями.

За столом напротив Сэма Левитта сидел Франсис «Сису» Ребуль. Последний раз они беседовали за бокалом шампанского в принадлежащем Ребулю дворце Фаро, из окон которого открывался захватывающий вид на Марсель и Средиземное море. Тогда по заданию крупной страховой компании Сэм разыскивал партию драгоценного винтажного бордо, украденную из погреба Дэнни Рота, голливудского адвоката, питавшего слабость к хорошим винам. Поиск, начавшийся в Лос-Анджелесе, привел его в Париж, потом в Бордо и, наконец, в Марсель, где в огромном погребе миллиардера Франсиса Ребуля он и обнаружил пропавшие бутылки. Сэм, всегда предпочитавший быстрые и решительные действия долгим переговорам с местными властями, просто выкрал вино, чтобы вернуть в Лос-Анджелес законному владельцу, и наивно полагал, что этим дело и кончится. Работа была выполнена чисто и аккуратно, и вряд ли потерпевший стал бы жаловаться в полицию. Однако теперь жертва собственной персоной сидела перед ним в Лос-Анджелесе, в патио отеля «Шато Мармон» и вела себя так, словно из разряда добрых знакомых собиралась перейти в число близких друзей.

— Возможно, следовало предупредить вас заранее, — пожал плечами Ребуль, — но я прилетел только вчера вечером, а сегодня утром решил не упускать возможности и поприветствовать вас. — Он достал из кармана пиджака карточку и подтолкнул ее к Сэму. — Узнаете? Вы оставили мне этот маленький сувенир во время нашей предыдущей встречи.

Сэму хватило беглого взгляда, чтобы узнать свою визитку.

— Ну что ж, мистер Ребуль…

— Прошу вас, — взмахом руки остановил его тот, — зовите меня Франсисом, а я буду называть вас Сэмом. Так гораздо уютнее. — Он улыбнулся, словно эта формулировка его позабавила. — Не стану зря тратить ваше время и сразу перейду к делу. — Допив остаток кофе, он одним движением наманикюренного пальца отодвинул в сторону чашку с блюдцем. — Собственно, в Калифорнию я прилетел именно для того, чтобы увидеться с вами.

Ребуль сделал небольшую паузу и заговорщицки подмигнул Сэму.

— Видите ли, в Марселе у меня возникла довольно сложная ситуация, разрешить которую сможет только человек — предпочтительно американец, как вы сами вскоре поймете, — наделенный особыми и довольно редкими талантами. Судя по нашей предыдущей встрече, вы идеально подошли бы для этой работы. Как вы посмотрите на то, чтобы провести несколько недель в Марселе? Сезон сейчас самый благоприятный: летняя жара пока не наступила, и я со своей стороны сделаю все, чтобы ваше пребывание там стало максимально комфортным и, разумеется, крайне привлекательным с финансовой точки зрения.

Какое-то время в душе Сэма подозрительность боролась с любопытством, и последнее в итоге взяло верх.

— Дайте-ка я попробую догадаться. — Теперь уже Сэм подмигнул Ребулю. — Если я правильно понял, вы имеете в виду что-то не вполне законное?

Ребуль слегка нахмурился и покачал головой так, словно предположение Сэма было несколько неприличным.

— Вопрос законности или незаконности — один из самых сложных. Если бы разница между этими понятиями была более очевидной, большинство юристов остались бы без работы, что, кстати, совсем неплохо. Но успокойтесь, дорогой Сэм: я не предлагаю вам ничего незаконного — всего лишь маленький безобидный обман, и, учитывая то, как вы успешно справились с ролью издателя во время нашей последней встречи, уверен, он не составит для вас ни малейшего труда. Проще, чем soupe de fèves,[1] как говорят у нас в Марселе.

Взгляд Ребуля вдруг сместился с лица Сэма за его спину.

— Как приятно, — сказал он, поспешно приглаживая волосы и поднимаясь со стула. — У нас гостья.

Сэм обернулся и увидел, что к их столику приближается Элена Моралес, одетая, как она сама ее называла, в «униформу для общения с клиентами»: черный костюм, черные высокие шпильки и плоский черный портфель. Образ безупречной деловой женщины смягчала только узкая полоска черного кружева, заметная в вырезе жакета.

Подойдя вплотную к Сэму, Элена остановилась и сердито постучала по циферблату своих часов.

— У тебя уже начался уик-энд? Или ты забыл, что у нас назначена встреча?

— Ах да! — спохватился Сэм. — Точно, встреча. Дай мне пять минут, чтобы переодеться. — Он вспомнил о стоящем за его спиной Ребуле. — Элена, это мистер Ребуль.

Она улыбнулась и протянула руку.

— Из Марселя, — добавил Сэм.

Ребуль взял протянутую руку так, словно это была хрупкая драгоценность, ловко наклонился и поцеловал ее.

— Enchanté, mademoiselle, enchanté,[2] — проговорил он и поцеловал руку еще раз.

Сэм почувствовал сильное желание напомнить Ребулю, что с набитым ртом лучше помалкивать.

— Прошу меня извинить, — сказал он вместо этого. — Я только поднимусь к себе, натяну свой бронежилет и сразу же вернусь.

Ребуль уже отодвигал для Элены стул.

— Счастлив познакомиться с вами. Простите, что задержал Сэма, но, кажется, я застал его врасплох, и он немного растерялся. Последний раз мы встречались в Марселе, и он, наверное, не ожидал увидеть меня вновь.

— Уверена в этом. Я знаю, что произошло в Марселе, Сэм рассказал мне. Собственно, я и предложила ему эту работу. Я сотрудник страховой компании «Нокс».

— Так вы вместе работаете?

— Время от времени. К тому же мы… большие друзья. Вы понимаете, о чем я?

Глаза Ребуля блеснули.

— Он счастливчик! Тогда, надеюсь, вы поможете уговорить его немного поработать на меня. А еще лучше, приезжайте вместе с ним. — Он погладил ее лежащую на столе руку. — Это доставило бы мне огромное удовольствие.

Элена понимала, что Ребуль изо всех сил пытается произвести на нее впечатление, и ей это льстило.

— И куда вы хотите его послать?

— В Марсель. Это удивительный город. Позвольте, я расскажу вам о нем?

Когда Сэм, уже в костюме и галстуке, подошел к столику, Ребуль и Элена были погружены в оживленную беседу. Теперь пришла его очередь строго постукивать по циферблату.

Элена окинула его взглядом и усмехнулась:

— Очень представительно. Жаль только, что ты забыл надеть носки. Ладно, это неважно, пора ехать. Где ты оставил машину? — Она повернулась к Ребулю. — Значит, увидимся вечером? В ресторане, в половине восьмого?

— Буду считать минуты, — галантно кивнув, ответил француз.

Сэм открыл рот, только когда их машина влилась в автомобильный поток на бульваре Сансет.

— Так что вы там говорили про вечер?

— Ребуль приглашает нас на ужин, чтобы посвятить в детали работы.

— Нас?

— Он предложил мне поехать в Марсель. И я, кажется, не против. На самом деле я очень этого хочу. У меня скопилась куча неиспользованных отпусков, и я ни разу не была на юге Франции, а в Марселе…

— …это самое приятное время года, — закончил за нее фразу Сэм и взял влево, чтобы обогнать маячащий перед ними неповоротливый розовый «хаммер». — Да, Ребуль времени зря не теряет.

— Он славный. И настоящий джентльмен. Знаешь, мне еще никогда в жизни не целовали руку.

— Потому что в США это противоречит нормам безопасности и гигиены, — вздохнул Сэм.

Ему было отлично известно, что воля у Элены воистину железная и, если она уже приняла решение, отговаривать бесполезно. И стоит признать, в ее присутствии работать ему будет гораздо приятнее. Если он вообще согласится взяться за эту самую работу.

А пока им предстояла встреча, которая уж точно не сулила ничего приятного. В данный момент они направлялись к Дэнни Роту, чтобы подчистить последние хвосты в деле о краже и возвращении адвокату партии вина, а также получить причитающийся Сэму внушительный гонорар, который в равных долях выплачивали ему «Нокс» и Рот. Сумма была зафиксирована в договоре, но Сэм не сомневался, что просто так адвокат с деньгами не расстанется: в лучшем случае их ожидало нескрываемое недовольство, а скорее всего — категорический и яростный отказ.

Сэм затормозил у огромного стеклянного куба, в котором располагалась штаб-квартира компании «Рот и партнеры» (партнерами были мать Рота и его бухгалтер), и заглушил двигатель.

— Ты готова? — Он повернулся к Элен. — Здесь тебе руки целовать не будут.

В приемной их встретила секретарша Рота — высокая, надменная и довольно бестолковая Сесилия Вольпе, которую Рот держал только потому, что ее отец, Майрон Вольпе, был одним из тех могущественных, хоть и мало известных людей, которые из-за кулис управляют делами всего Голливуда.

Чуть покачиваясь на четырехдюймовых каблуках, Сесилия сделала несколько шагов навстречу посетителям, откинула с глаз золотистую челку, явно для того, чтобы получше рассмотреть наряд Элены, и одобрительно кивнула:

— Славные туфельки. Лубутен? — Тут она, видимо, вспомнила о своих профессиональных обязанностях и строго сообщила: — Мистер Рот очень занят сегодня. Вы не отнимите у него много времени?

— Ровно столько, сколько требуется для того, чтобы выписать чек, — усмехнулся Сэм.

Немного подумав, Сесилия решила, что это все-таки шутка, и улыбнулась ему, продемонстрировав два ряда восхитительных коронок стоимостью в несколько тысяч долларов.

— Следуйте за мной, — сказала она и прошествовала вперед по коридору, дав посетителям шанс полюбоваться парой идеально накаченных ягодиц, живущих под узкой юбкой своей собственной жизнью. Сэм зачарованно уставился на них, но ему в ребра тут же вонзился локоть Элены.

— Думай о работе, Сэм, и держи язык за зубами.

Сесилия распахнула перед ними дверь в кабинет Рота. Адвокат сидел к ним спиной, и его лысина сверкала в лучах заливающего комнату солнца. Услышав шаги, он развернулся в кресле, оторвал от уха телефон и поднял на вошедших недружелюбный взгляд.

— Надеюсь, вы ненадолго?

— Я тоже надеюсь, мистер Рот. — Элена села на стул и достала из портфеля несколько документов. — Я знаю, у вас сегодня много дел, но нам необходимо прояснить несколько моментов.

— А он что здесь делает? — не глядя, лишь качнув головой в сторону Сэма, спросил Рот.

— Я? — удивился Сэм. — Я пришел, чтобы получить свой чек.

На лице Рота появилось выражение удивления и обиды.

— Чек? Какой чек? Может, вам еще и медаль вручить?

— Гонорар лицу, вернувшему украденное, мистер Рот, — вздохнула Элена. — Посмотрите, он оговорен в страховом соглашении.

После этого в течение двух часов Рот строчка за строчкой перечитывал договор, яростно оспаривал каждый пункт и пару раз, казалось, был близок к апоплексическому удару.

Когда все наконец закончилось, Сесилия, вызванная для того, чтобы проводить посетителей к лифту, восхищенно выдохнула:

— Вот это да! Он ни с кем не сидит так долго! Похоже, вы, ребята, ему действительно понравились.

В машине Элена первым делом включила кондиционер и устало откинулась на спинку сиденья.

— Если мне и требовался еще один предлог для отпуска, я его только что получила. Не человек, а чудовище. Знаешь, мне все больше и больше хочется в Марсель.

— Хорошо, но сначала надо узнать, что предлагает Ребуль.

— Даже и не думай отказываться. Я выкручу тебе одну руку, он другую, и вдвоем мы как-нибудь справимся. — Она потянулась к Сэму и чмокнула его в ухо. — Сопротивление бесполезно.

Элена и Сэм торопливо шли по коридору к лифту. Они уже опаздывали в ресторан отеля «Шато Мармон», где их ждал Франсис Ребуль.

Задержало их честолюбивое желание Элены доказать Ребулю, что на этом свете не только француженки умеют эффектно себя подать. После нескольких примерок и длительных раздумий она выбрала идеально подходящее к случаю платье: черное, облегающее и короткое.

Пока они ждали лифт, рука Сэма обняла Элену за талию, потом словно невзначай скользнула вниз, к восхитительно округлой derriére[3] мисс Моралес, задержалась там на мгновение и спустилась еще ниже.

— Элена, — осторожно спросил он, — а под платьем у тебя что-нибудь надето?

— Ничего, — доложила она с самой невинной улыбкой, — кроме капельки «Шанель». Такие платья белья не предусматривают, оно там не помещается.

Тут двери лифта распахнулись, и за ними они обнаружили мужчину в блейзере и кирпичного цвета брюках, с точно таким же кирпично-красным лицом. В руках он держал бокал мартини, который и поднял, приветствуя их.

— Еду на вечеринку в патио, — объяснил он. — Решил попрактиковаться заранее.

Лифт остановился, мужчина допил мартини, решительно расправил плечи и, слегка покачиваясь, направился в сторону сада.

Ребуль уже ждал их за столиком, рядом с ним в ведерке охлаждалась бутылка шампанского, а он тем временем неторопливо перелистывал какой-то документ. Увидев Элену, он вскочил и припал к ее руке, на этот раз ограничившись одним, но долгим поцелуем.

— Ravissante, ravissante,[4] — промурлыкал он.

Элена кокетливо улыбнулась, а Сэм закатил глаза. Подскочивший официант уже разливал шампанское.

Казалось, слово «франт» придумали специально для Франсиса Ребуля. Этим вечером он надел черный шелковый костюм с единственной яркой искрой — алой ленточкой ордена Почетного легиона на лацкане — и бледно-голубую рубашку. Белоснежный шелковый платок небрежно выглядывал из-за отворота пиджака. Средиземноморское солнце было ласково к коже этого счастливчика, и загар цвета красного дерева красиво контрастировал с абсолютно белыми, искусно подстриженными волосами. Элена заметила, что и брови француза не остались без внимания парикмахера. Под ними весело блестели карие глаза. Франсис Ребуль казался живым свидетельством того, что быть богатым вовсе не плохо.

— У меня тост, — объявил он, поднимая бокал. — За успех нашего маленького предприятия!

Сэм замер с бокалом в руке.

— Не хочу вас разочаровывать, — сказал он, — но я бы предпочел сначала больше узнать о маленьких предприятиях, а уже потом пить за их успех.

— Узнаете, мой дорогой Сэм, непременно узнаете. — Ребуль протянул ему винную карту. — Но сначала я бы попросил вас выбрать для нас вино. Вы ведь знаток, если не ошибаюсь?

Произнеся последние слова, Ребуль игриво приподнял бровь и заговорщицки подмигнул Сэму. Это был первый, причем довольно деликатный, намек на ту партию бордо, которая была украдена Ребулем, а потом и у самого Ребуля. Судя по добродушной усмешке француза, он был склонен рассматривать этот эпизод как забавную шалость. Но так ли он думает на самом деле? Сэм решил, что сейчас не самое подходящее время выяснять это. Он отодвинул винную карту, даже не взглянув на нее.

— Надеюсь, вы не будете возражать, но о вине я уже позаботился. У меня здесь есть свой погребок, к сожалению не такой впечатляющий, как ваш, но я выбрал в нем пару бутылок, которые могли бы вас заинтересовать. Это белое «Шатонеф-дю-Пап» и «Бэкстоффер каберне» из Напы, местное вино, которое вы, возможно, еще не пробовали.

— Formidable,[5] — кивнул Ребуль, оторвавшись от меню. — А вас, Элена, я попрошу выбрать блюда. Женщины делают это лучше нас.

— Вы совершенно правы. — Элена погладила его по рукаву и на пару минут углубилась в изучение меню. — Soupe au pistou?[6] Неплохо, но, наверное, вы едите такой и дома. Здесь отлично готовят морепродукты, поэтому давайте начнем с крабовых котлеток и пюре из авокадо…

— Ни слова больше! — вскинул руку Ребуль. — Обожаю крабовые котлетки! Душу за них продам.

— Ну, надеюсь, в этом не будет необходимости. — Элена подняла глаза от меню. — Какой у нас сегодня день? Вторник? Прекрасно. Блюда дня — тушеный кролик и паппарделле с лесными грибами. Это очень вкусно, поверьте мне.

— Вы меня удивляете, — заметил Ребуль. — Вот уж не думал, что американцы едят кроликов.

— Именно эта американка — ест.

После того как заказы были сделаны, бутылки откупорены, а шампанскому оказано должное внимание, Ребуль, галантно извинившись перед Эленой за деловые разговоры во время обеда, приступил к главному.

— Марсель — удивительный город, — начал он. — Он был основан две тысячи шестьсот лет назад, когда Париж еще даже не назывался Парижем. Сегодня это очень большой город, его площадь в два раза больше площади столицы. Но, как вы понимаете, вся земля на побережье, как у нас выражаются, земля, «моющая ноги в Средиземном море», уже давно выкуплена и застроена.

Ребуль сделал паузу, чтобы глотнуть шампанского.

— Вся, за исключением одной маленькой очаровательной бухты к востоку от Старого порта. Она называется бухта Грешников. Не стану утомлять вас рассказом о том, почему так получилось, скажу только, что последние сто двадцать лет за это место боролось не одно поколение политиков и строительных компаний. В ход пускались и взятки, и подлоги, и судебные иски, и, насколько известно, совершилось даже одно убийство. Но два года назад наконец-то было принято решение застроить бухту Грешников. Мне очень интересен этот проект, и я уже потратил немало времени и денег на его разработку, но…

Появление крабовых котлеток заставило Ребуля замолчать. Он заткнул салфетку за воротник рубашки, попробовал белое «Шатонеф-дю-Пап» и похвалил выбор Сэма.

— Скажите, а что заставило властей наконец принять решение? — поинтересовался Сэм.

Ребуль сделал еще один глоток вина, на этот раз подольше задержал его во рту, одобрительно кивнул и только потом ответил:

— Тогда, в две тысячи восьмом, Марсель был выбран культурной столицей Европы две тысячи тринадцатого года с целью, выражаясь официальным языком, «ускорения темпов развития». Думаю, это и стало последним толчком. Как бы то ни было, власти начали принимать заявки и планы застройки бухты Грешников и после рассмотрения составили шорт-лист из трех проектов. Один из них мой, и я уверен, что он лучший. Кроме того, у моих соперников есть общий серьезный недостаток — они не местные: строительная группа из Парижа и английский синдикат. Причем и тем, и другим явно не хватает воображения. Они предлагают построить огромные отели со всеми современными штучками: бассейнами на крыше, спа, галереями бутиков и прочим. Может, это и хорошо для туристов, но ничем не порадует тех, кто живет в Марселе. Кроме того, уверен, что эти отели окажутся уродливыми коробками из стекла и бетона.

Замолчав, Ребуль кусочком хлеба собрал с тарелки остатки пюре из авокадо, отправил его в рот и промокнул губы салфеткой.

— Таких хватает и в Лос-Анджелесе, — вздохнула Элена. — А в чем заключается ваша идея?

— Я, — откликнулся Ребуль, — собираюсь построить кое-что для самих марсельцев. Небольшие многоквартирные дома, не выше трех этажей. Они будут стоять среди террас и садов, уступами спускающихся к морю. А в самой бухте устроим маленькую стоянку, но не для роскошных яхт, а для маленьких лодок, которые покупают себе простые люди, живущие у моря. В Марселе я покажу вам макет предполагаемой застройки. — Чуть приподняв брови, он по очереди оглядел Элену и Сэма. — Et voilà.[7] Что скажете?

— Звучит лучше, чем бетонные коробки, — усмехнулся Сэм. — Но я подозреваю, что проблема у вас вовсе не архитектурного плана.

Он чуть отодвинулся, пропуская к столу официанта с горячим.

— Вот именно, — вздохнул Ребуль. — Проблема не в этом. — Он с интересом посмотрел на поставленную перед ним тарелку, наклонился и глубоко вдохнул аромат. Но давайте поговорим о ней после того, когда разделаемся с этим великолепным кроликом.

Они дружно принялись за еду и прекрасное «Бэкстоффер каберне», заслужившее всеобщее одобрение. Неторопливая беседа непринужденно перешла от тонкостей виноделия к красотам Кассиса, ближайшего к Марселю виноградника, а потом и к последнему увлечению Элены. Она только что окончила специальные курсы для любителей вина, на которых высокомерный преподаватель пытался приобщить дилетантов к странному словарю, столь любимому винными экспертами.

— Конечно, парень знал свое дело, — жаловалась Элена, — и я еще могла смириться с карандашной стружкой — хотя трудно поверить, что кто-нибудь захочет это пить, — ароматом трюфеля под дубом и нотками табака, но когда он заговорил о мокрой собачьей шерсти, я сдалась. — Она посмотрела на Ребуля чуть ли не с ужасом. — Надеюсь, в вашем погребе нет вина, пахнущего мокрой собакой?

Ребуль рассмеялся и покачал головой.

— Однажды я слышал, как винодел говорил о своем вине, что оно «соmmе le petit Jésus en pantalon de velours» — «подобно маленькому Иисусу в бархатных штанишках». — Он пожал плечами. — Эти люди — редкие энтузиасты. Думаю, можно простить им эти небольшие преувеличения. Они ведь пытаются рассказать нам о том, что невозможно описать словами.

В этот момент им подали сыр — вернее, три разных вида сыра с щедрой порцией инжирного джема, — и Ребуль вернулся к разговору о делах:

— Итак, у меня действительно есть проблема, и зовут ее Патримонио. Жером Патримонио. Он председатель тендерного комитета, который и должен сделать окончательный выбор между тремя проектами. И, как председатель, он, разумеется, может в значительной степени повлиять на результат.

Ребуль передвинул кусочки сыра на тарелке, словно пытался собраться с мыслями.

— И этот Патримонио меня ненавидит. Он сделает все, чтобы мой проект проиграл. Все!

— Простите, но что вы ему сделали? За что он вас так ненавидит? — спросила Элена.

— Ах, — вздохнул Ребуль, — все дело в женщине. — Он взглянул на Элену и Сэма так, словно для них, людей взрослых и искушенных, это было вполне достаточным объяснением. — И в какой женщине! — Он мечтательно сощурился. — Конечно, все это было давно, но Патримонио — корсиканец, а все корсиканцы горделивы и обладают очень хорошей памятью.

— Могу я уточнить? — вмешался Сэм. — Выходит, вы знаете, что председатель комитета терпеть вас не может, но все-таки надеетесь выиграть тендер?

— Позвольте мне закончить, Сэм. Патримонио не знает, что за этим проектом стою я. Мое имя не упоминается ни в одном документе, как и названия французских компаний, которые можно было бы связать со мной. Официально заявка подана от «Ланжер и Труст», старого и уважаемого швейцарского банка, и американской архитектурной компании «Ван Бурен и партнеры», которой владеет мой хороший друг Томми ван Бурен. Мы вместе учились в Гарварде. Презентацию будет проводить его представитель, и тут-то, Сэм, я надеюсь, вы и появитесь на сцене.

— В качестве архитектора, который ничего не смыслит в архитектуре? И к тому же американец, то есть еще один иностранец? — Сэм покачал головой. — Не знаю, Франсис. По-моему, для такой роли у меня немного не хватает квалификации.

Ребуль только отмахнулся от столь несущественных возражений.

— На этом этапе вам и не понадобится глубокое знание архитектуры. Пока мы должны просто продать им идею: дома, где люди смогут жить постоянно, а не приезжать на время; уникальное для Марселя место, которое сохранит естественную гармонию природы и моря.

— Стоп! — Сэм поднял руку. — Может, это и сработает. Вполне привлекательный и понятный план. Но почему представлять его должен я, а не какой-нибудь специалист от ван Бурена?

Ребуль раскинул руки и широко улыбнулся:

— Потому что мне нужен некто особенный. Продавец экстра-класса, убедительный, очаровательный, тонкий. То есть именно такой, каким вы проявили себя в издательском деле. Помните? Вы перехитрили меня, а значит, сможете перехитрить и их.

Сэм допил свое вино, и Ребуль подлил ему немного.

— Несмотря на то, что я иностранец?

— Сэм, иностранцы бывают разными. — Ребуль поднял указательный палец. — Мы в Марселе веками ненавидели парижан. Это у нас в крови. — За первым пальцем последовал второй. — К англичанам мы относимся терпимо. Но их от Франции отделяет только Ла-Манш, а это чересчур близко, поэтому иногда они начинают путаться под ногами. А американцев, — он поднял третий палец, — мы любим не только за их достоинства, но и за то, что Америка очень далеко. Так что ваше участие пойдет моему проекту только на пользу.

Элена внимательно следила за их разговором, поворачивая голову от одного к другому, точно на теннисном турнире.

— Предположим, ваш проект победит, — обратилась она к Ребулю. — Вы ведь не сможете и дальше оставаться в стороне? Откуда тогда будут поступать деньги? Потребуются гарантии исполнения, прозрачность движения средств и прочее. Или во Франции не придают значения такой ерунде?

Все время, пока говорила Элена, Ребуль кивал.

— Хороший вопрос, дорогая. Давайте я расскажу вам о том, как собираюсь его решить.

Он подозвал официанта и заказал кофе и кальвадос для всех троих.

— Для начала я перевел значительные средства в «Ланжер и Труст» со счета в Дубае, — продолжил он, — так что проследить французское происхождение этих денег будет невозможно. Этой суммы должно хватить на первый этап строительства. Когда оно будет идти полным ходом, произойдет непредвиденное: деньги у банка вдруг закончатся. — Глаза Ребуля округлились, а на лице появилось выражение ужаса. — Но, к счастью, выход скоро найдется. Помощь явится в лице патриотично настроенного местного инвестора. Чтобы спасти Марсель, он согласится взять на себя все финансовые обязательства по завершению проекта.

— И этим инвестором будете вы, — подсказала Элена.

— Им буду я.

— И на этом этапе даже Патримонио не сможет вам помешать.

— Не сможет.

— Что ж, пока все складывается. Остается уговорить продавца. — Элена повернулась к Сэму. — Тебе решать, дорогой.

Сэм остался в меньшинстве и понимал это так же, как и то, что в случае отказа ему придется иметь дело с Эленой, лишившейся долгожданного отпуска на юге Франции. В гневе Элена бывала страшна, и подобная перспектива его совсем не радовала. К тому же провести такую презентацию, о которой говорил Ребуль, он сможет, даже стоя на голове. Так что поездка обещала получиться вполне приятной.

— Ладно, вы победили, — сказал он, поднял бокал и чокнулся сначала с Эленой, а затем с Ребулем. — У меня тост: за успех нашего маленького предприятия!

— Браво! Браво! — просиял Ребуль, поднялся и, быстро обежав вокруг стола, расцеловал опешившего Сэма в обе щеки.

Ни толпы, ни очередей. Никаких сотрудников службы безопасности с мрачными лицами. Ни возни с багажом, ни споров за место у окна, ни соседей с вездесущими локтями. Никаких ревущих детей и очередей в грязный туалет. Словом, никаких «радостей», без которых не обходится ни одно воздушное путешествие в двадцать первом веке. Зато Сэму и Элене были предложены совсем другие удовольствия.

Принадлежавший Ребулю «Гольфстрим Джи-550» принимал на борт не больше шести пассажиров, а также двух пилотов и одну стюардессу. Его интерьер можно было описать всего двумя словами: «Luxe et volupté».[8] Стены салона были окрашены в аппетитные сливочно-карамельные тона, а кресла — язык не поворачивался назвать их просто «сиденьями» — обтянуты шоколадно-коричневой замшей. Имелась здесь и небольшая обеденная зона. В крошечной кухне и баре хозяйничала Матильда, красивая женщина неопределенного возраста в элегантном костюме от Ива Сен-Лорана, удивительно чутко реагирующая на малейшие проявления голода или жажды у пассажиров. На борту авиалайнера можно было при помощи телефона или Интернета поддерживать связь с остальным миром, выбрать любой фильм из обширной видеотеки и посмотреть его на большом экране, даже беспрепятственно выкурить сигару. Словом, Ребуль сделал все для того, чтобы полет в воздухе стал максимально комфортным и приятным, решили Сэм и Элена, принимая поданные Матильдой бокалы с холодным пузырящимся «Крюгом».

— Ты знаешь, я ведь могу очень быстро к этому привыкнуть, — задумчиво произнесла Элена.

Она сияла: ее светло-оливковая кожа, казалось, светилась, глаза блестели, а в черных волосах отражался свет. Сэм мысленно поздравил себя с тем, что принял предложение Ребуля.

— Отпуск тебе к лицу, дорогая, — сказал он. — И почему только мы не делаем этого чаще? Ты слишком много работаешь. Ну разве можно сравнить всю эту возню со страховками с шикарным путешествием на юг Франции в обществе обожающего тебя, неотразимого кавалера?

— Как только встречу неотразимого кавалера, попробую сравнить и непременно сообщу тебе о результате, — усмехнулась Элена.

— О, les amoureux,[9] — раздался за их спиной голос Ребуля.

Он появился из миниатюрного кабинета, расположенного в самом хвосте самолета. В руках держал увесистую папку с документами.

— Прошу меня простить, — обратился он к Элене, — но я вынужден похитить у вас Сэма. Нам надо поработать над презентацией, пока есть такая возможность. Потому что, как только мы прилетим в Марсель… — он развел руками, — нас ждут дела, дела, дела.

Элена поудобнее устроилась в кресле и открыла старый, порядком потрепанный «Путеводитель по югу Франции», выпущенный издательством «Кадоган Гайдз». Это был любимый путеводитель Сэма: исчерпывающий, точный в деталях, написанный хорошим литературным языком и с юмором, придающим ему живость. Она открыла главу, посвященную Марселю, надеясь найти там подтверждение слов Ребуля о том, что Париж и Марсель ненавидят друг друга вот уже несколько веков. И действительно, в очерке, посвященном истории города, она обнаружила то, что искала. Узнав, что Марсель, упорно стремящийся к независимости, добрых сорок лет раздражал Людовика XIV, Элена прочла: «В 1660 году терпение короля лопнуло и он, частично разрушив стены города, направил пушки марсельцев на них же самих, что считалось страшным оскорблением». Ранее эти пушки смотрели на море, отпугивая пиратов и захватчиков, но Людовик, очевидно, решил, что жители города представляют для него гораздо большую угрозу. Но этим дело не кончилось: «Городские власти, назначенные королем, уделяли слишком мало внимания работе порта, и строго соблюдавшиеся прежде правила, вроде обязательного карантина, скоро стали забываться. В результате в 1720 году в городе вспыхнула эпидемия чумы, быстро охватившая весь Прованс».

Элена представила себе объятый чумой город, на который направлены его же собственные пушки, и все благодаря вмешательству Парижа. Да, такие «подарки» нескоро забываются, и от поколения к поколению память о них становится только горше. Теперь слова Ребуля, которые сначала она сочла несколько преувеличенными, казались ей куда более убедительными.

Элена опустила книгу на колени и посмотрела в иллюминатор. Бледно-синее вечернее небо было безоблачным, спокойным и бесконечным. Пилот на хорошем английском с очаровательным акцентом, которому, наверное, обучают специально, объявил, что благодаря попутному западному ветру они приземлятся в Марселе как раз к завтраку — к горячему café au lait[10] и круассанам. Элена глубже погрузилась в замшевый кокон и закрыла глаза, вполуха прислушиваясь к неразборчивым голосам Сэма и Ребуля.

Сэм прав: она действительно слишком много работает, и уже скоро ей придется сделать выбор между бизнесом и личной жизнью. Фрэнк Нокс, основатель «Нокс иншуренс», собирался отойти от дел и уже сказал Элене, что, если она захочет, кресло генерального директора перейдет ей. Но готова ли она провести следующие тридцать лет, тесно общаясь с клиентами вроде Дэнни Рота? И найдется ли в этой жизни, до отказа наполненной деловыми встречами, конференциями, командировками и неизбежными бизнес-ланчами, место для Сэма? И что она будет делать, если откажется от работы? Усилием воли Элена заставила свои мысли переключиться на то, что ждало ее в ближайшие две недели: средиземноморские пляжи, дни, не подчиненные расписанию, и долгие, упоительные ужины под звездами. Она задремала.

Разбудил ее Сэм, нежно поглаживающий ее лоб.

— Ты улыбалась во сне, — сказал он.

— Я же в отпуске.

— Прости, что разбудил, но Ребуль приглашает нас за стол. Он называет это пикником.

Элена вдруг вспомнила, что, занятая упаковкой вещей — делом сложным и требующим большой сосредоточенности, — она пропустила ланч.

— Кажется, я не прочь перекусить, — объявила она. — Вернее, я умираю от голода.

Матильда накрыла стол белоснежной скатертью, разложила льняные салфетки и расставила хрустальные бокалы. В вазе изящно красовалась одинокая белая орхидея. Не хватало только Ребуля в поварском колпаке, для того чтобы представить себя в restaurant de luxe. Вскоре появился и хозяин, но в своей рабочей одежде: ни пиджака, ни галстука и расстегнутые верхние пуговки шелковой рубашки. Элена заметила, что на кармане вместо монограммы владельца вышиты крохотные китайские иероглифы. Ребуль проследил ее взгляд.

— Их шьют для меня в Гонконге, — объяснил он. — Портной, месье Ванг, любит пошутить, вот он и вышил это вместо моих инициалов. Сказал, что это цитата из Конфуция, сулящая долгую и счастливую жизнь.

— И что в ней говорится?

— «Пожалуйста, убери свою руку с моей левой груди». Такое вот китайское чувство юмора. Итак, Матильда, что у нас припасено для пикника?

— Копченая лососина. Фуа-гра, разумеется. Последняя в этом сезоне спаржа. — Матильда сделала паузу и поцеловала кончики пальцев — типичный для французов жест, выражающий восхищение. — Несколько видов сыра. И главное, месье Франсис, ваш любимый salade tiède aux fèves et lardons.

Она с улыбкой ждала реакции Ребуля.

— О! — воскликнул тот. — Я умер и уже в раю! Элена, Сэм, вам знакомо это блюдо? Теплый салат из зеленой фасоли и рубленого бекона! Не знакомо? Тогда начнем с него, а уж потом займемся фуа-гра или лососиной. А можно и тем, и другим. Ланч-то был уже очень давно.

Он заглянул в большое ведерко со льдом, которое Матильда поставила на стойку бара.

— Что будете пить? Шампанское? Есть еще «Пулиньи Монраше» тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, а к фуа-гра — «Сотерн» тысяча девятьсот восемьдесят четвертого. Извините меня, — повернулся он к Элене, — но я никогда не беру с собой в полет красное. Даже лучшие вина Бордо и Бургундии плохо переносят турбулентность и смену высот. Вам наверняка это известно.

Элена покивала с видом знатока, хотя на курсах им ни слова не говорили о поведении вина в частных джетах.

— Ну разумеется, — мило улыбнулась она. — А не могли бы вы рассказать мне об этом салате? Никогда о таком не слышала.

— Этому рецепту я научился у своей матери. Большой кусок бекона порубите на кубики и поджарьте на сковородке на медленном огне. Пока бекон жарится, положите фасоль в кастрюлю с холодной водой и поставьте ее на сильный огонь. Как только вода закипит, слейте ее — фасоль готова. Переложите ее в миску, а сверху посыпьте поджаренным беконом и — самое главное! — вылейте туда весь оставшийся в сковородке жир. Et voilà. Хорошенько перемешайте и ешьте сразу же, пока не остыло. Вкус божественный. Сейчас убедитесь сами.

Салат и правда оказался божественным, впрочем, все остальное тоже. Наблюдая, как Ребуль с удовольствием расправился с салатом, целой тарелкой спаржи и двумя толстыми ломтиками фуа-гра, Элена недоумевала, как же он умудряется оставаться таким поджарым. Она уже задавалась подобным вопросом в Париже, где ее поразило отсутствие толстяков на улицах. Рестораны всегда были полны, французы ели и пили, как тяжелоатлеты, и тем не менее большинство из них, кажется, совершенно не прибавляли в весе. Странно и очень несправедливо.

— Почему так, Сэм?

— Почему что?

— Почему французы едят и не толстеют?

Сэм уже задавал этот вопрос Софи, своей сообщнице в деле похищения вина. Та ответила очень уверенно, как истинная француженка, вооруженная безупречной логикой, здравым смыслом и опытом многих поколений правильно питавшихся предков. Сэм в точности запомнил ее слова.

— «Мы едим меньше, чем вы, мы едим медленнее, чем вы, и мы не кусочничаем в перерывах. Все совершенно просто», — процитировал он почти дословно.

Пока Элена обдумывала эту новую для нее мудрость, в разговор вмешался Ребуль.

— Теперь во Франции все изменилось, — сокрушенно покачал головой он. — Меняются наши привычки, меняется диета, и меняются наши фигуры: слишком много фастфуда и сладких напитков. — Он похлопал себя по животу. — Наверное, мне тоже пора отказаться от «Сотерна», но я пока не готов.

За иллюминаторами было уже совсем темно. Матильда разложила кресла, превратив их в кровати, и приглушила свет в салоне. День для Элены и Сэма выдался нелегкий, и они попрощались с Ребулем, который, прихватив с собой бокал «Сотерна», отправился в кабинет, чтобы сделать несколько звонков.

Элена зевнула, с удовольствием вытянулась на удобном ложе и погасила лампочку у изголовья. Два года она не была в отпуске и теперь с радостью думала о том, что принесет ей завтрашний день.

— Сэм? — сонно позвала она.

— Что?

— Спасибо, что взялся за эту работу. Знаешь, нам и правда надо делать это почаще.

Сэм улыбнулся в темноте:

— Спокойной ночи, Элена.

— Спокойной ночи.

Большой «пежо» с трудом пробирался по узеньким, забитым машинами улочкам Седьмого и Восьмого округов — элитным районам, где свили себе гнезда богатые и знаменитые. Машина двигалась со скоростью пешехода, и зачастую всего несколько дюймов отделяли ее от встречного автомобиля. Они ехали по узкой и хитро изогнутой Шемен дю Рука-Блан. Высокие ограды надежно защищали виллы, построенные в том помпезном стиле, который так любили коммерсанты в девятнадцатом столетии. Иногда на глаза им попадался какой-нибудь архитектурный конфуз: современный белый особняк, который, казалось, чувствовал себя неуютно вдали от родной Калифорнии, или крошечное деревянное строение, больше похожее на хижину бедного рыбака. Все это очень типично для Марселя, объяснил Оливье: богатство и бедность, дворцы и хижины, соседствующие друг с другом, — характерные приметы города, который рос естественно, без вмешательства градостроителей и планировщиков.

По мере того как они приближались к морю, ограды становились все выше, а дома больше. Когда-то их построили самые зажиточные купцы Марселя, и не только ради красивого вида, открывающегося из окон, но и для того, чтобы приглядывать за своей собственностью: судами с драгоценными грузами, входящими в порт и покидающими его.

— Ух ты! — вдруг воскликнула Элена. — Видишь тот дом? Какое удачное место!

Они поднялись выше, и понравившаяся Элене вилла оказалась прямо под ними. Участок слегка выдавался в море, а дом был окружен небольшой рощей зонтичных сосен и защищен обязательной для этих мест высокой стеной.

— Месье Ребуль надеется, что вам понравится, — улыбнулся Оливье. — Он сам жил здесь, пока не переехал во дворец Фаро. Здесь вас никто не побеспокоит. Очень тихое место.

Он немного притормозил, давая чугунным воротам распахнуться, въехал в засыпанный гравием двор и остановился у ступеней, ведущих к массивной входной двери.

На верхней ступеньке их уже ждали двое: стройная элегантная дама с короткими седыми волосами и женщина — моложе и полнее — с широкой белозубой улыбкой на блестящем черном лице. Оливье представил их: первую звали Клодин, и она управляла всем домом, а вторая, Нану с Мартиники, была горничной.

— Клодин очень хорошо говорит по-английски, — объяснил шофер, — а Нану еще только учится.

— Как поживаете? Желаю вам хорошего дня, — бойко выпалила Нану, услышав свое имя, но тут же испортила эффект, смущенно захихикав.

Клодин пригласила гостей в дом. По натертому до блеска паркету они прошли к широкой лестнице, а наверху перед ними распахнулись двойные двери в комнату, которая должна была стать их спальней.

Сэм огляделся и присвистнул.

— Ну что ж, думаю, нам хватит места, — заметил он. — Она такого же размера, как вся моя квартира.

Клодин улыбнулась:

— Раньше это была спальня месье Ребуля. — Она указала на две двери в дальней стене. — У каждого из вас будет своя ванная. Месье Ребуль всегда говорит, что отдельные ванные комнаты — это залог гармонии между мужчиной и женщиной.

— Аминь, — произнес Сэм, а Элена фыркнула.

— Я вас оставлю, чтобы вы смогли распаковать вещи, — продолжала Клодин, — а потом, возможно, вы захотите выпить кофе на террасе? Там я передам вам телефоны и отвечу на все вопросы.

Элена тут же занялась инспекцией стенных шкафов (огромных даже по американским меркам), осмотром ванных (просторных, отделанных мрамором и прекрасно освещенных) и оценкой вида из высоких окон.

— Сэм, что это там, на горе? Что-то сверкает. Очень красиво.

Сэм подошел, встал у нее за спиной и помассировал ей шею и плечи. Из выходящего на северо-восток окна было действительно видно массивную базилику, с которой он уже познакомился в свой прошлый визит.

Он откашлялся.

— Справа вы видите базилику Нотр-Дам-де-ла-Гард, построенную в нововизантийском стиле и увенчанную позолоченной тридцатифутовой статуей Девы Марии, — произнес он, копируя манеру профессионального гид. — Местные жители почитают ее и верят, что она совершает чудеса. Колокол церкви весит восемь тонн и называется «Мари-Жозефина». Язык колокола называется «Бертран». А…

— Сэм, как ты все это помнишь? — Элена чмокнула его в щеку. — Сейчас я быстренько приму душ, а тебе не мешает побриться.

Пятнадцать минут спустя, свежие и переодетые, они сидели на террасе с Клодин. Внизу в лучах солнца сверкало море и сновали парусные лодки. На низком парапете террасы две чайки громко спорили над останками чего-то таинственного и давно умершего.

— Вы только посмотрите на них, — восхищалась Элена. — Они же огромные, как индюки.

Клодин налила им кофе.

— Послушать, что говорят марсельцы, — улыбнулась Клодин, — так у нас и сардины размером с акулу. И вообще все здесь самое большое, и даже если это не соответствует действительности, мы все равно скажем, что это так. По-моему, то же самое происходит и у вас в Техасе? — Она опять улыбнулась и покачала головой. — Итак, к делу. Вот ваши телефоны. Месье Ребуль просил вас в течение дня позвонить ему для проверки. Вот визитки на имя месье Левитта, вице-президента компании «Ван Бурен и партнеры». Вот членские билеты клуба «Круг пловцов». У них там бассейн размером с олимпийский и очень хороший ресторан. А когда вы допьете кофе, мы можем зайти в дом и взглянуть на макет, который сделан для презентации.

Макет располагался в столовой и занимал большую часть длинного дубового стола. Он в точности соответствовал описанию Ребуля: имеющий форму полумесяца комплекс невысоких жилых домов с видом на сад и бухту. Сэма поразила дотошность создателя: тот позаботился даже о цвете ставен и крошечных жильцах, прогуливающихся между деревьями и вдоль лодочной стоянки. По его мнению, не хватало только маленького бара на берегу. Но в целом Сэму очень нравилось то, что он видел. Ничем не изуродованная линия берега, никаких вульгарных бетонных небоскребов, а кроме того, здесь найдут себе дом сотни марсельцев. Архитектор, приятель Ребуля, поработал на славу.

Сэм задумался о том, хотел бы он сам жить в таком доме, но его размышления прервала Элена.

— Не забывай, что у нас сегодня выходной, — напомнила она. — Клодин считает, что нам обязательно понравится Кассис, а Оливье и машина уже ждут внизу.

Пару минут из трубки доносилась музыка Моцарта, а потом Сэм услышал голос Ребуля:

— Ну как, Сэм? Хорошо провели время в Кассисе?

— Отлично, Франсис. Элене очень понравилось. Сэм взглянул на записи, которые сделал на обратной стороне счета из ресторана «У Нино». — Я хотел обсудить с вами пару моментов, до того как мы выйдем из дома. Сегодня мы обедаем с моим приятелем Филиппом Давеном. Он профессиональный журналист, работает в «Ла Прованс». Надеюсь выудить у него побольше информации о Патримонио и других членах тендерного комитета.

— Журналист? — с сомнением в голосе переспросил Ребуль. — Сэм, а вы уверены…

— Не волнуйтесь. Я буду действовать в рамках нашей легенды. Ваше имя не будет упомянуто. Просто скажите мне, что конкретно вас интересует. Филипп — настоящая ищейка. Если он чего и не знает, то обязательно вынюхает.

— Ну, в таком случае полезно было бы узнать о двух других проектах и людях, которые за ними стоят. Только не обычную чушь из пресс-релизов об их хобби и участии в благотворительности. Например, мне хотелось бы знать, откуда у них деньги. И не забудьте о частной жизни. Долги? Вредные привычки? Любовницы? Девушки по вызову? Каковы их личные отношения с Патримонио? Не было ли слухов о взятках? — Ребуль сделал паузу, и Сэм услышал стук бокала, поставленного на стол. — Конечно, использовать эту информацию я не собираюсь…

— Разумеется, — подхватил Сэм.

— Но в бизнесе информация — это эквивалент золота, и слишком много ее не бывает.

— Не сомневаюсь, Франсис.

— Ну что ж, приятного вам вечера. Воn арpéti.[16]

Сэм повесил трубку и улыбнулся. В голосе Ребуля ему послышались завистливые нотки. Похоже, миллиардер предпочел бы провести этот вечер с ними.

Они договорились встретиться с Филиппом в бистро «Эдуард» на рю Жан-Мермоз. Журналист выбрал заведение с латинской кухней в честь Элены, «Ла Бомба Латина», и уверял, что даже она будет поражена широким ассортиментом tapas.[17]

Но первым восхитился Сэм, причем это произошло, едва они переступили порог. Этот ресторан, с небольшими уютными залами, простыми бумажными скатертями, с крашеными стенами — белыми сверху и цвета бычьей крови внизу, — с ранними посетителями, которые уже сняли пиджаки и засунули за воротники рубашек салфетки — несомненный показатель здорового аппетита и хорошей кухни, — был абсолютно в его вкусе.

По короткой лестнице Элену и Сэма провели на второй этаж, где за угловым столиком их уже ждали сияющий Филипп и бутылка в ведерке со льдом. Журналист вскочил со стула и изо всех сил прижал Элену к своей широкой груди. Потом он расцеловал в обе щеки Сэма, уже успевшего привыкнуть к подобному выражению симпатии между мужчинами, усадил их за стол и разлил по бокалам вино.

— Какой чудесный сюрприз! Вы по делам или отдохнуть? Надолго? Где остановились? Нет, сначала тост! — Филипп поднял бокал. — За дружбу!

Наконец он и сам опустился на стул, откинулся на спинку и дал Элене и Сэму возможность восхититься переменами, произошедшими с его внешностью со времени визита в Лос-Анджелес.

Прежде Филипп предпочитал стиль одежды, который сам именовал «наемник-шик»: армейские штаны и куртки, головные уборы цвета хаки и высокие шнурованные ботинки. Его густая черная грива всегда стояла дыбом и, казалось, была незнакома с расческой.

Теперь все это осталось в прошлом, и Че Гевара уступил место Тому Форду. Буйная шевелюра исчезла, и сейчас прическа Филиппа была чуть длиннее трехдневной щетины на его щеках. Одежда поражала элегантностью: черный, облегающий костюм, белоснежная рубашка, расстегнутая у ворота, и сияющие черные туфли. Он выглядел как преуспевающий футболист-модник или человек, только что сбежавший с Каннского кинофестиваля, который как раз проходил неподалеку.

— Заметили разницу? — спросил довольный Филипп и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Я полностью сменил имидж. За него теперь отвечает Мими из редакции. Как вам?

— Не хватает только черных очков и серьги в ухе, — заметила Элена.

— И «Ролекса», — добавил Сэм.

Вместо ответа Филипп задрал рукав и продемонстрировал знаменитый стальной циферблат, водонепроницаемый даже на глубине в тысячу футов.

Сэм в восхищении покачал головой:

— Мои поздравления Мими. Она превратила тебя в икону стиля. Надеюсь, скутер ты сохранил?

— Mais bien sûr.[18] Только на нем и можно передвигаться по Марселю. Но хватит обо мне. Что вы-то здесь делаете? — Он энергично подвигал бровями. — Проводите медовый месяц?

— Не совсем, — уклончиво ответил Сэм, и, пока они пили «Катр Ван», выбранный Филиппом за его «полноту и зеленоватый оттенок», он изложил слегка отредактированную версию своего задания: работа на американское архитектурное бюро; деньги швейцарского банка; главная задача — убедить тендерный комитет, что комплекс трехэтажных жилых зданий нужен Марселю гораздо больше, чем сорокаэтажный отель.

Филипп внимательно слушал, время от времени кивая.

— Да, кое-что я об этом знаю, — сказал он наконец, — и уже пытался договориться об интервью с твоими конкурентами, но они пока предпочитают держать язык за зубами.

— А ты знаешь, кто они такие и что собой представляют?

— Ну, слушай. — Филипп огляделся по сторонам и принял типичную позу журналиста, делящегося конфиденциальной информацией: тело максимально наклонено в сторону собеседника, голова втянута в плечи, голос едва слышен. — Кроме тебя, в тендере участвуют два синдиката — английский и французский. Вернее сказать, парижский. У англичан главный — лорд Уоппинг, бывший букмекер, который при помощи взяток и солидных взносов в кассы главных соперничающих партий добыл себе место в палате лордов.

— Обеих партий?

— Mais oui.[19] В Британии, похоже, только так дела и проворачиваются. Они называют это «беспроигрышной позицией». — Филипп замолчал, чтобы глотнуть вина, и продолжил: — Парижский проект возглавляет женщина, Каролина Дюма. Умна и имеет отличные связи среди политиков. Одно время была заместителем министра, но чересчур хорошо с ним сработалась, о чем узнала его жена. Сейчас работает в «Эйфель интернэшнл», огромной корпорации: строительство, агропром, электроника, а заодно и сеть отелей. Я лично считаю, что шансов у нее мало.

— Почему?

— Она же парижанка, — пожал плечами Филипп так, словно других объяснений и не требовалось.

Официантка, уже давно дожидавшаяся паузы в разговоре, подошла и обратила их внимание на список tapas, перечисленных мелом на черной доске.

В этот майский вечер их оказалось пятнадцать: хамон pata negra из испанской свинины, для производства которого животных откармливают исключительно желудями; икра тунца, спрыснутая оливковым маслом; жареные баклажаны с мятой; тартар из лососины с медом и укропом; жаренные во фритюре соцветия кабачков; артишоки; морской черт; анчоусы и прочее. Сделать выбор было непросто. Наконец, после долгого обсуждения было решено, что каждый закажет по три закуски, а потом — по настоянию Филиппа — местное коронное блюдо: каракатицу с пастой, сваренной в ее чернилах.

В ожидании закусок Элена оглядела зал и обнаружила, что сверху на стенах вместо бордюра по всему периметру повторялась одна и та же надпись: buvez chantez riez.

— Что это значит? — спросила она у Филиппа. — Какие-нибудь хитроумные французские вариации на тему tapas?

— Это значит: пейте, пойте и смейтесь, — перевел он. — Короче, радуйтесь жизни.

Его прервал громкий взрыв смеха за соседним столиком.

— Хотя, как видите, уговаривать нас и не надо, — закончил Филипп.

— Мне всегда казалось странным, — вмешался Сэм, — что у французов репутация людей крайне серьезных. Будто бы они не умеют расслабляться и всегда чересчур озабочены тем, как выглядят в глазах окружающих.

— Словно им аршин в задницу вставили, подсказал Филипп.

— Ну, я этого не говорил, — усмехнулся Сэм. — А между тем большинство французов, которых я знаю, всегда не прочь повеселиться. Помню, однажды мне довелось побывать на винных аукционах в Боне, так мне за ними было не угнаться. Пейте, пойте, смейтесь? Бог мой, так они ничего другого и не делали, и так три дня подряд. И при этом все твердят о чопорности французов. Не понимаю.

Филипп уже поднял вверх указательный палец — верный знак того, что сейчас он займется просветительством.

— Это потому, — начал он, — что люди воспринимают нас по частям, потом эти части классифицируют и навешивают на них ярлыки. Конечно, мы бываем серьезными, когда речь идет о серьезных вещах: еде, деньгах или регби, например. Но ведь мы не одноклеточные, мы гораздо сложнее и полны контрастов. С одной стороны, мы крайне эгоистичны: во французском языке наиболее используемое слово — je.[20] Но при этом мы всегда вежливы и доброжелательны. Мы относимся к другим уважительно: целуемся, пожимаем руки, мужчины встают, когда к ним приближается дама, выходим из комнаты, если нам надо поговорить по мобильному телефону, чтобы не раздражать других.

У него пересохло в горле, и он сделал глоток вина.

— Мы пьем. Бог мой, еще как пьем! Но в общественных местах вы очень редко встретите пьяного. Мы одеваемся очень консервативно, но все-таки француженки первыми сняли на пляжах лифчики. Говорят, что наша нация озабочена только тремя вещами: сексом, своей ипохондрией и желудком, но поверьте мне, это далеко не так.

Он одобрительно покивал собственной речи и заодно протянул пробегающей мимо официантке опустевшую бутылку.

Элена с величайшим вниманием слушала лекцию о психологии французов и теперь в чисто галльской, как она считала, манере тоже подняла указательный палец.

— Жмут руки? Согласна. Целуются? Согласна. Вежливые? Согласна. Но скажи, что происходит с французами, как только они садятся за руль? Я в жизни не видела столько потенциальных убийц на колесах, как здесь, во Франции. В чем их проблема?

— Кто-то говорит, что все дело в joie de vivre,[21] — пожал плечами Филипп, — но у меня есть другая версия. По-моему, французским водителям просто не хватает одной руки: ведь их всего две, а надо бы три. Первая, чтобы держать сигарету и мобильник, вторая, чтобы делать оскорбительные жесты в сторону тех, кто едет слишком быстро, слишком медленно или вообще бельгиец. — Заметив недоумение на лице Элены, он объяснил: — Бельгийцы всегда ездят посредине дороги. Это всем известно. А, вот и tapas!

Следующие несколько минут прошли в приятном молчании: все трое исследовали содержимое девяти маленьких тарелочек, принюхивались, пробовали, иногда обменивали кусочек фиолетового артишока на нежнейшего моллюска, завернутого в испанскую ветчину, и обмакивали свежий хлеб в настоянное на травах оливковое масло. В некотором смысле закуски оказались идеальным первым блюдом — достаточно легкие, чтобы не перебить аппетит, и при этом острые, чтобы пробудить вкусовые рецепторы. После того как последняя тарелка опустела, разговор вновь пошел о делах.

— Тебе наверняка известно, что в конце недели планируется прием для прессы и коктейль? — обратился Сэм к Филиппу. — Ты пойдешь? Интересно, а Патримонио там будет?

— Еще бы! — закатил глаза Филипп. — Никакая сила не сможет его удержать. Это же момент его славы. Боюсь, эта старая балаболка закатит там речь длиною в час. А я, конечно, буду присутствовать, чтобы сохранить ее для потомков. Кстати, ты там встретишься со своими конкурентами и познакомишься с их проектами. — Он грустно покачал головой. — Отели, отели, отели… В наше время, похоже, строят только отели да бизнес-центры.

— А как тебе наша идея?

— Ну, подробностей я, конечно, не знаю, но все-таки надеюсь, что она победит. Ваш проект более гуманный, более цивилизованный, что ли. — Филипп задумчиво уставился в свой бокал. — Но, насколько мне известно, Уоппинг так или иначе всегда добивается своего. Побороть его будет непросто. А в том, что Патримонио примет наихудшее из возможных решений, можешь даже не сомневаться.

Элена слегка нахмурилась и поставила свой бокал на стол.

— Вы все время говорите так, словно только он принимает решение. Я понимаю, что он председатель, но ведь есть же еще и комитет. И его члены тоже имеют право голоса. Или это просто пешки, которых набрали для количества?

Филипп собрался было по старой привычке запустить пальцы в шевелюру, но вовремя вспомнил, что ее больше нет.

— Да, в комитете то ли шесть, то ли семь рядовых членов. Я точно знаю, что двое из них обязаны своим местом Патримонио, поэтому они проголосуют так, как им скажут. А насчет остальных можно только гадать. Кстати, они все будут на приеме. Постараюсь что-нибудь разузнать.

В этот момент на стол перед ними поставили главное блюдо во всей его сумеречной красе: тонкие ломтики каракатицы, покоящиеся на ложе из сверкающей черной пасты, которая называлась «волосы ангела». Рядом — нежнейший соус из козьего сыра, призванный продемонстрировать контраст фактур и вкусов, как объяснил Филипп.

Элена попробовала и глубоко вздохнула от удовольствия.

— Восхитительно! Но боюсь, у меня губы почернеют.

Сэм наклонился, чтобы лучше рассмотреть ее.

— Нет, с губами пока все в порядке. Но вот зубы…

— Видишь, что мне приходится терпеть? — пожаловалась Элена Филиппу.

Тот сочувственно покивал:

— Да, англосаксы предпочитают объясняться в любви при помощи юмора. А мы, французы… — Он пожал плечами. — Мы тоньше, нежнее, романтичнее, мы соблазняем и заманиваем.

— И это правильно, — энергично закивала Элена. — Я бы хотела, чтобы меня соблазняли и заманивали.

— Расскажи-ка нам лучше об этой Мими с работы, — поспешил сменить тему Сэм. — У вас все серьезно? Она уже кардинально сменила твой имидж, а как насчет твоей квартиры?

— Ну вот, он и надо мной подшучивает, — обернулся Филипп к Элене. — А насчет Мими… Что можно о ней сказать? Миниатюрная, рыжая, с интеллектом все в порядке, острая на язык, дивные ноги и… — тут он подмигнул, — отлично разбирается в мужчинах, как вы сами поняли. Она вам понравится. Она хотела прийти сегодня, но у нее вечером тренировка по восточным единоборствам.

От Мими разговор естественным образом перешел к десерту. Филипп настоял, чтобы Элена заказала, как он выразился, «стероидные профитроли», политые изумительно легким кремом «Шантильи». Сэм ограничился несколькими ломтиками сыра «Манчего», к которому, как полагается, подали джем из айвы и бокал красного вина из Лангедока. Пока он ел, Филипп перечислил Элене главные достопримечательности Марселя: собор Де-Ла-Мажор с его знаменитой колоннадой, состоящей из четырехсот сорока четырех мраморных колонн; Старый порт; экспозиция современного искусства в Музее Кантини; прославленный бар «Де-ла-Марин»; великолепная богадельня Вьей-Шарите, воздвигнутая для бездомных придворным архитектором Людовика XIV; обзорная площадка у подножия собора Нотр-Дам-де-ла-Гард. Или, возможно, она предпочтет тур по местным бутикам в сопровождении Мими, а потом заслуженный отдых в спа? Ну и, разумеется, не стоит забывать о любимом марсельцами виде спорта, который иногда бывает довольно жестоким.

— Если ты любишь футбол, то нельзя пропустить последний матч сезона: марсельский «Олимпик» против «Пари-Сен-Жермен». Мы их ненавидим. Помяни мое слово: битва будет кровавой.

— Звучит соблазнительно, — заинтересовалась Элена. — А во что стоит одеться девушке, собирающейся на подобное мероприятие?

— Желательно в доспехи. Фанаты «ПСЖ» — те еще монстры.

За кофе они договорились, что Элена и Мими проведут следующий день вместе. Сэму нужно было поработать над презентацией, а Филипп собирался пообщаться со своими знакомыми из городской администрации и постараться что-нибудь раскопать. Они попрощались в теплой, душистой темноте у входа в ресторан. Филипп нацепил черные очки для защиты от ослепительного лунного света, оседлал свой скутер и умчался прочь. Завтра всех ждал насыщенный день.

Сэм дочитал последнюю страницу и с облегчением откинулся на спинку стула. Теперь он знал достаточно, и даже более, о строительных планах Ребуля — от количества причалов на лодочной станции до цвета черепицы на крыше и размера ванных комнат. Оставалось только уместить все эти детали в шестидесятиминутную презентацию для Патримонио и его комитета. Сэм встал, с удовольствием потянулся и распахнул ставни, чтобы впустить в комнату солнечный свет. За окном стояло прекрасное сине-золотое средиземноморское утро. Интересно, как там дела у Элены и Мими? Ему захотелось позвонить им и напроситься на ланч, но усилием воли он прогнал это желание. «Работа, — напомнил он себе. — Главное — это работа. За этим ты сюда и приехал».

Сеанс самовнушения прервал телефонный звонок. Голос Филиппа в трубке был деловым и таинственным:

— Ты можешь сейчас говорить?

Сэм подавил желание заглянуть под кровать и в шкаф.

— Могу, конечно. Говори.

— Послушай, у меня есть информатор, который работает в баре в Старом порту. Он много чего видит, но еще больше слышит. Так вот, его приятель летом проворачивает кое-какие делишки с яхтами, приходящими во Фриуль, — это островки неподалеку от берега. И догадайся, чья яхта стоит там уже несколько дней?

Сэм быстро перебрал в уме несколько вариантов — от президента Саркози до Бреда Питта — и сдался.

— Не знаю, Филипп. Скажи сам.

— Лорда Уоппинга! Любопытно? И это еще не все. Вчера вечером он устраивал прием на яхте, которая, кстати, называется «Плавучий фунт». Мне объяснили, что это такая английская шутка. И представь себе: на этом приеме был Патримонио!

— И почему меня это не удивляет? — усмехнулся Сэм. — Пожалуй, стоит сообщить моим партнерам. Может, они пришлют киллера для Уоппинга?

— Хватит шутить, — сердито фыркнул Филипп. — Лично мне очень не нравится эта завязавшаяся вдруг дружба. Думаю, нам надо выйти в море и хотя бы взглянуть на яхту. Будет полезно для моей статьи.

— Для статьи?

— Вообще-то, я планирую целую серию. Называется «Дневник застройки». Хочешь, прочитаю начало?

Филипп откашлялся и начал читать низким, монотонным голосом телевизионного диктора.

— «Бухта Грешников, которая много веков служила тихим пристанищем для марсельских рыбаков, скоро неузнаваемо изменится. Какими будут эти перемены, в ближайшее время должен решить тендерный комитет под руководством Жерома Патримонио, видного деятеля городской администрации. Комитет будет рассматривать три конкурсных проекта. О них и о компаниях, которые за ними стоят, мы расскажем вам в наших эксклюзивных материалах. Всю самую свежую информацию о самом грандиозном перевоплощении береговой линии Марселя за последние десятилетия наши читатели узнают из первых рук». Начало довольно стандартное, — добавил Филипп уже обычным голосом, — но грязь польется позже.

А ты уже что-нибудь раскопал?

— Раскопаю, не сомневайся. В строительном бизнесе всегда полно грязи. Ну так что, сможешь подъехать в Старый порт через полчаса? У меня там есть приятель, он довезет нас на своей лодке до Фриульских островов. Сделаю несколько фотографий яхты. Они потом пригодятся.

Сэм улыбался, вешая трубку. Энтузиазм журналиста был настолько заразителен, что теперь уже и ему не терпелось присоединиться к экспедиции. Но сначала следовало проинформировать патрона.

Реакция Ребуля на новость о том, что Патримонио обедал на яхте Уоппинга, была краткой и выразительной.

— Connu pour un parasite,[22] — высказался он. — Халявщик! Ради бесплатной выпивки побежит хоть на похороны.

Услышав о намечающейся экспедиции, он пожелал Сэму удачи.

— Если выпадет шанс, утопите там Уоппинга, — добавил он.

В Старом порту толпилось множество народу, как это бывает теплым солнечным утром, и Сэм не сразу нашел Филиппа. Наконец он увидел его на палубе скоростного катера, пришвартованного левым бортом к парому. Капитан парома и матрос, свесившись за борт, вовсю флиртовали с экипажем катера в лице молодой блондинки в морской фуражке и в чем-то вроде двух носовых платков, держащихся на обнаженном теле вопреки всем законам физики. Филипп, который в своем черном костюме выглядел на палубе довольно неуместно, махнул рукой, приглашая Сэма на борт.

— Это мой друг Жан-Клод, — представил он невысокого, жилистого, загорелого, как каштан, мужчину, стоящего у штурвала. — Он здесь капитан, так что веди себя почтительно. А это Биргитта, его старший помощник. Воn. Allons-y![23]

Под мягкое урчание мощного мотора катер аккуратно протиснулся между рядами плотно стоящих друг к другу маленьких яхт и направился в открытое море.

Сэм терпеть не мог водный транспорт в особенности за то, что на нем всегда слишком тесно и с него невозможно сойти. Но этим утром даже он искренне наслаждался соленым морским ветром и великолепным видом на Марсель.

Жан-Клод рассказал о своих планах.

— Яхта лорда Уоппинга стоит вон там, — он указал на небольшой островок прямо по курсу, — но сейчас ее не видно, потому что она пришвартовалась в заливчике между островками Ратоно и Помегю. Если не хочешь маячить у всех перед глазами, лучшей стоянки не найти. Мы сейчас пройдем вдоль северного берега Ратоно, свернем в залив Гран-Суфре et voilà.

Через пять минут они уже были в заливе. Жан-Клод сбросил скорость до минимальной, и они могли не торопясь разглядеть «Плавучий фунт» во всей его красе. Яхта стояла носом к выходу из залива и даже издалека казалась белоснежным колоссом. Когда они подплыли ближе, она и вовсе заслонила собой полнеба.

— Un bon paquet, non?[24] — прокомментировал Жан-Клод. — Я обойду ее вокруг, чтобы вы могли рассмотреть яхту получше.

Они подошли к яхте со стороны капитанского мостика, над которым реял личный флаг лорда Уоппинга: огромная буква W, бесцеремонно оседлавшая земной шар. Потом проплыли мимо радарных установок и шлюпбалки, вероятно предназначенной для крепления скоростного катера, но в данный момент пустовавшей. Краска на бортах была безупречно ровной и свежей, блеск иллюминаторов слепил глаза, а на корму будто приземлилось гигантское насекомое — сверкающий белый вертолет с пурпурной надписью на борту: «Авиация Уоппинга».

Тут Сэм обнаружил, что их появление не осталось незамеченным и с яхты за ними наблюдают. Молодой, одетый во все белое матрос не сводил окуляров бинокля с Биргитты.

— Биргитта, сделай мне одолжение, детка, — попросил Сэм. — Помаши рукой тому симпатичному парню на палубе.

Девушка охотно выпрямилась, сорвала с себя капитанскую фуражку и энергично замахала ей над головой, рискуя потерять верхнюю часть купальника. После минутного колебания матрос широко улыбнулся и помахал в ответ биноклем. Жан-Клод подвел катер к самому борту яхты.

— Ну у вас и лодочка! Я крикнул Сэм матросу. — Просто красотка!

Вероятно надеясь получше разглядеть Биргитту, тот жестом подозвал их еще ближе.

— Хозяин и гости пока на берегу. Хотите подняться на борт? — крикнул он.

Матроса, как выяснилось, звали Бобом, и он оказался прирожденным гидом. Он провел их по всей яхте, показывая, объясняя, обращая особое внимание на детали. Боб возглавлял процессию, а Филипп, у которого, казалось, что-то случилось с мобильным телефоном, замыкал ее. Они побывали на мостике, где восхитились чудесами навигационной техники; на палубе, предназначенной для принятия солнечных ванн, с мягкой обивкой и джакузи; в просторной обеденной зоне с барбекю, на котором можно было бы зажарить целое стадо овец; и в главном салоне с белыми стенами, коврами, кожаными креслами и диванами, с золотыми абажурами и зеркалами в золотых рамах. «Остается надеяться, что никто на яхте не страдает морской болезнью, — пробормотал себе под нос Сэм. — Было бы крайне неприятно осквернить рвотой это место».

Экскурсия закончилась на корме. Гости в почтительном молчании прослушали небольшую лекцию о вместимости вертолета (четверо пассажиров), его основных технических характеристиках, дальности полета, скорости (экономической и предельной), беззвучной работе двигателя, легкости посадки и так далее. Наконец оглушенных огромным количеством информации экскурсантов отпустили на их катер.

Сэм, обративший внимание на то, что Филипп все время отставал от группы, спросил, добыл ли тот что-нибудь полезное.

Журналист с ухмылкой показал ему свой телефон.

— Тут хватит на целый фотоальбом, — отозвался он.

Ветер усиливался, и разговаривать теперь было трудно. Глядя на волны, Сэм размышлял о том, что только что увидел. Яхты он не любил и не понимал людей, которые гробили на них такие деньжищи, но кое-какие выводы о своем сопернике он сделал. Несмотря на отсутствие вкуса в области дизайна интерьера, Уоппинг был, несомненно, очень богат. А богатство, Сэм хорошо это знал, крайне редко дается в руки дуракам.

Весело насвистывая, Сэм шел по дорожке, ведущей от бассейна к дому. Настроение у него было прекрасным. День обещал быть одним из тех трехсот солнечных дней в году, которые сулят туристам путеводители по Провансу. На вечер запланирован прием у Патримонио, и после него начнется настоящая интересная работа. А Элена привыкает к новому легкомысленному образу жизни с энтузиазмом человека, приговоренного к пожизненному заключению, но потом внезапно помилованного.

Сэм нашел ее на террасе в компании большой чашки café au lait и свежего номера «Интернэшнл геральд трибьюн». Наклонившись, он поцеловал ее в еще влажную после душа макушку.

— Доброе утро, мое сокровище. Как настроение? Надо было и тебе поплавать. Вода идеальная. Я плескался, как молодой дельфин.

Элена подняла глаза и тут же зажмурилась от ударившего в глаза солнца.

— Я сделала два круга в душе. — Она потянулась за темными очками. — Сэм, скажи мне, пожалуйста, как ты умудряешься быть таким отвратительно бодрым по утрам?

Сэм немного подумал, прежде чем ответить.

— Чистая совесть, — наконец сказал он, — и любовь прекрасной женщины.

Элена промычала что-то неодобрительное. По утрам она всегда бывала не в настроении, а Сэм, к ее досаде, неизменно просыпался свежим и жизнерадостным. В прошлом из-за этого у них нередко случались перепалки за завтраком, грозящие перейти в ссоры. Но сегодня солнце светило так ласково, а обстановка была такой располагающей, что они пили кофе в дружелюбном молчании.

— Забыла тебе сказать, — подала голос Элена, — Мими взяла отпуск на несколько дней и теперь покажет мне Прованс. Здорово, да? Сен-Тропе, Люберон, Экс и все прочее. А сегодня мы прокатимся на катере из Кассиса по всем этим маленьким бухточкам вдоль побережья.

— Calanques,[30] — уточнил Сэм. — Да, на машине туда не добраться. Либо на лодке, либо пешком. Отличное место для пикника. Может, устроим там что-нибудь, когда я закончу работу.

— А у тебя какие планы на сегодня?

— Ничего интересного, — вздохнул Сэм. — Надо заехать в тендерный комитет, зарегистрировать заявку, получить удостоверение и пропуск, всем поулыбаться и тому подобное. Потом я хочу проверить, правильно ли установили макет. Зато вечер обещает быть более занятным. Сегодня состоится прием, и мы должны показать себя в наилучшем виде.

— И я тоже?

— Ты в особенности. Будешь скромной и очаровательной, и никаких танцев на столе. — Сэм допил кофе, взглянул на часы и поднялся. — Хорошего дня вам с Мими. Ведите себя примерно.

Час коктейля в Богадельне уже наступил, а очередь на вход все еще тянулась через весь двор. Причиной послужило то, что Патримонио, подобно царственным особам и главам правительств, решил приветствовать всех гостей лично. Вот они и ждали под мягкими лучами заходящего солнца, демонстрируя разную степень нетерпения. Ситуацию не спасал даже устроившийся в галерее струнный квартет, исполняющий Моцарта.

Элена и Сэм, стоявшие в самом конце, с любопытством рассматривали остальных гостей — в основном загорелых и оживленных (во многом благодаря бодрящим свойствам пастиса[33]) марсельских бизнесменов и их жен. Кроме того, в очереди стояли приезжие чиновники, которых выдавали болезненно бледные лица, три представителя местного телевидения, несколько шикарно одетых пар, вероятно друзей Патримонио, и обязательный фотограф. Филиппа видно не было: скорее всего, он приехал пораньше, чтобы рассмотреть макеты.

Сэм заметил Каролину Дюма, которая выглядела очень элегантно в наряде из темно-серого шелка; она говорила по мобильному телефону. Их глаза встретились, Сэм кивнул, а мадам Дюма едва приподняла бровь.

— По-моему, ты ей не симпатичен, — заметила Элена. — Кто это?

— Каролина Дюма, одна из претендентов. Из Парижа. Постарайся-ка найти лорда Уоппинга.

— А как он выглядит?

— Как англичанин, я полагаю. Пуленепробиваемый костюм в полоску, большой галстук, хорошая обувь и плохие зубы. Посмотри, это, кажется, он. Вон там, с блондинкой.

Догадка Сэма тут же подтвердилась громким хохотом и чисто английским акцентом.

— Что ж получается, он сам напросился? Ну и придурок. — Тот, кому принадлежали эти слова, покачал головой и взглянул на часы. — Если Жером не поторопится, мы проторчим здесь всю ночь.

Рядом с Уоппингом стояли Аннабелла в маленьком черном платье и еще одна пара. Мужчина казался младшим братом Уоппинга — такой же приземистый, плотный и краснощекий. На джентльменах были прекрасно скроенные костюмы, почти скрывающие их животы. Вторая женщина, возвышающаяся над остальными минимум на шесть дюймов, была одета в откровенное серебристое платье, которое нисколько не скрывало ее невероятную красоту.

— Она не похожа на англичанку, — заметил Сэм.

— Она вообще ни на кого не похожа, какая-то ненастоящая, — фыркнула Элена.

Неожиданно очередь стала двигаться быстрее, и через пару минут их уже приветствовал хозяин. Ради торжественного случая он переоделся и сейчас был в желтовато-сером льняном костюме и нарядном галстуке с красными и золотыми полосами, какой можно увидеть на членах лондонского Мэрилебонского крикетного клуба. Сэму показалось, что перед приемом Патримонио еще раз воспользовался своим одеколоном.

— Месье Левитт, если не ошибаюсь? Рад вас видеть. Кто ваша спутница?

Не дожидаясь ответа, он взял руку Элены так, будто собирался присвоить ее навсегда, и изящно склонился над ней.

— Элена Моралес, — представил Сэм. — Она впервые в Провансе.

— Ах, мадемуазель, осчастливьте меня. Останьтесь у нас навсегда!

Наконец Патримонио освободил ее руку, и Элена улыбнулась ему. Он поправил галстук и пригладил волосы.

— Ты пользуешься успехом, — сообщил Сэм, когда они направились к бару. — Мне казалось, он вот-вот пригласит тебя на танец.

— Меня не интересуют мужчины, от которых пахнет духами сильнее, чем от меня, — покачала головой Элена. — Но к целованию рук я, кажется, начинаю привыкать.

— Я попрактикуюсь, — пообещал Сэм и подозвал бармена. — Что будешь пить?

— Папа учил меня никогда не отказываться от шампанского.

Элена оглядела церковь: изящные ниши, в которых прятались мраморные скульптуры, изумительные пропорции зала, купол над головой, мягкий вечерний свет, струящийся через высокие окна.

— Господи, — выдохнула она, — до чего же красиво. Почему сейчас так не строят?

Взяв по бокалу шампанского, они приступили к исполнению своих представительских обязанностей и смешались с толпой. Сэм отыскал секретаршу Патримонио и попросил познакомить его с членами комитета, которые задумчиво стояли перед тремя макетами. Знакомство состоялось, Элена удостоилась восхищенных взглядов, а Сэм ответил на несколько вопросов не выказавшего особой заинтересованности месье Форе, одного из старших членов. Краем глаза Сэм заметил Филиппа, пробирающегося сквозь толпу с прижатым к уху телефоном. Они заранее договорились, что на приеме сделают вид, что не знакомы.

— Вам уже представили вашего соперника, лорда Уоппинга? — спросил Форе, кивнув в сторону бара. — Давайте я вас познакомлю. Очень приятный человек.

Лорд Уоппинг удивил Сэма. Он ожидал встретить типичного представителя Сити и Уолл-стрит: крайне серьезного, немного надменного, как полагается богачу, и очень скучного. Вместо этого он увидел упитанное веселое лицо, которое могло показаться даже добродушным, если бы не острый, расчетливый взгляд, в данный момент устремленный на Сэма.

— Так вы и есть тот самый янки, который хочет построить многоквартирный дом? — усмехнулся лорд.

— Вы не ошиблись. А это Элена Моралес. А там, он указал на макет, — мой многоквартирный дом.

— Ну что ж, удачи, приятель. Пусть победит сильнейший, если им буду я. — Он хлопнул Сэма по плечу. — Шучу. Познакомьтесь с Аннабеллой.

Аннабелла взглянула на Сэма, и ее глаза расширились — старый трюк femme fatale[34] — как будто она никогда в жизни не встречала такого привлекательного мужчину.

— Вам, наверное, уже тысячу раз говорили, — проворковала она, — но я все равно не могу удержаться. Вы ужасно похожи на Джорджа Клуни, если представить его блондином.

Элена холодно кивнула Аннабелле.

— Этот бездельник — Мики Симмонс, — продолжил знакомство Уоппинг. — К проекту он никакого отношения не имеет. Занимается скоростными машинами. Эксклюзивные контракты в Саудовской Аравии и Дубае. «Астон-мартин», «феррари», «роллс-ройсы» — все, что пожелаете. А это, — Уоппинг повернулся к похожей на статуэтку девушке, — Раиса, она из Москвы.

Покончив со светскими обязанностями, Уоппинг заглянул в свой бокал, обнаружил, что там пусто, и помахал бармену.

— Жан-Клод! Я бы не отказался от еще одного бокальчика шампанского.

Сэм извинился и, взяв Элену за руку, увел ее прочь от бара.

— Ну, что ты думаешь о моем сопернике?

— Сейчас я понимаю, почему лорд Уоппинг обычно добивается своего. Это же не человек, а бульдозер. А что касается блондинки, то она настоящее произведение искусства.

— Это комплимент?

— Нет.

Сэм вдруг остановился, потому что заметил у одной из ниш со скульптурой занятную пару: Патримонио болтал с Каролиной Дюма. На этот раз парижанка была куда более любезной и оживленной, чем при разговоре с Сэмом, что его, впрочем, нисколько не удивило. Она во все глаза смотрела на председателя, клала руку на его рукав и была, казалось, абсолютно очарована своим собеседником. Патримонио, естественно, наслаждался столь очевидным вниманием красивой женщины и был откровенно недоволен, когда в разговор вклинилось третье лицо.

Этим лицом был Филипп. Даже на расстоянии Сэм и Элена заметили, что их беседа была далеко не светской. Филипп с видом обвинителя махал пальцем перед лицом Патримонио, а тот пытался этот палец оттолкнуть. Каролина Дюма, неодобрительно поджав губы, тактично отступила в тень статуи. Спор грозил вот-вот перерасти в настоящий скандал, но вдруг Филипп резко развернулся на каблуках и вышел вон из церкви, а Патримонио начал торопливо приглаживать волосы, очевидно готовясь к главному моменту приема — к своей речи.

Сэм заметил, что в зале появился струнный квартет, и уже было решил, что Патримонио собирается произносить свою речь под музыку, как к нему подошла секретарша председателя и попросила занять место перед своим макетом, между Каролиной Дюма и лордом Уоппингом. Пару минут Патримонио перекладывал бумажки и прочищал горло, а потом кивнул секретарше. Та громко постучала серебряной авторучкой по краешку бокала, и в зале все стихло.

Председатель начал с того, что поблагодарил присутствующих за то, что они согласились присутствовать на столь важном событии в истории Марселя. Сэм осторожно огляделся и заметил, что Уоппинг, все еще не расставшийся с бокалом, смотрит на оратора совершенно стеклянными глазами: он явно не понимал ни слова.

Речь Патримонио стала куда более оживленной, когда он перешел к рассказу о талантах, даре предвидения и самоотверженной работе своего комитета. И возможно, скромно добавил он, ему как руководителю этой звездной команды профессионалов тоже удалось внести свою маленькую лепту. Перейдя к выдвинутым на конкурс проектам, он представил публике Каролину Дюма, Уоппинга и Сэма, и каждое имя было встречено шумными аплодисментами. Макеты можно видеть своими глазами, продолжал председатель, и все они настолько великолепны, что выбрать из них один — задача не из легких. Однако он уверен, что члены комитета справятся с ней. Они трудятся не покладая рук и в течение двух недель непременно примут решение. В конце своей речи Патримонио жестом великого дирижера простер руки к музыкантам, и те вдохновенно исполнили «Марсельезу».

Когда музыка стихла, Сэм отыскал в зале Элену, стоявшую неподалеку от друзей Уоппинга. Она слышала, как тот жаловался, что из всей речи узнал только свое имя и музыку в конце: «Как там она называется — „Майонеза“?».

Никто из французов явно не собирался покидать прием, пока в баре оставалось шампанское, и Сэм с Эленой смогли незаметно ускользнуть. Они пересекали двор, когда у Сэма зазвонил телефон. Это был Филипп.

— Я там немного не поладил с Патримонио.

— Мы видели. А в чем дело? Ты где?

— Да здесь, за углом, в баре «Ле Баллон». Он находится на рю дю Пти-Пуи. Два шага, и вы его увидите. Буду ждать вас у входа.

Еще в прошлый приезд в Марсель Сэм отметил пристрастие Филиппа к сомнительным питейным заведениям, и «Ле Баллон» явно принадлежал к их числу. Над входом была приколочена крохотная, видавшая лучшие времена вывеска с изображением футбольного мяча — le ballon и рюмки, un ballon, наполненной жидкостью подозрительного цвета, которую художник, наверное, пытался выдать за красное вино. Филипп в отглаженном черном костюме и белой рубашке выглядел здесь совершенно неуместно.

Раздвинув шуршащую занавеску из бусинок, они вошли в зал и были встречены вдруг наступившим молчанием и подозрительными взглядами десятка мужчин, которые, впрочем, тут же вернулись к газетам и домино. Государственный запрет на курение в закрытых общественных помещениях здесь откровенно игнорировался, и в воздухе висели густые клубы дыма. Тем не менее в баре было чисто и даже по-своему уютно. Вдоль двух стен располагались столики со старыми мраморными столешницами и простые деревянные стулья, третью занимал длинный сервированный приборами стол, а вдоль четвертой протянулся бар, в котором хозяйничал престарелый бармен; крепкая вращающаяся дверь в углу предполагала наличие кухни.

Не считая большого, висящего над обеденным столом телевизора, единственным украшением бара служили фотографии с изображением футбольной команды «Олимпик Марсель», сделанные в разные годы; некоторые из них совсем пожелтели.

— Серж, владелец заведения, сам когда-то играл за «Олимпик», — пояснил Филипп, — а потом в матче с «Пари-Сен-Жермен» один придурок сломал ему ногу. Там за барной стойкой его отец. Ну, что будете пить?

Они заказали кувшин rosé «supérieur»,[35] который Филипп сам принес из бара, после чего он рассказал, что произошло между ним и Патримонио.

Филипп рассчитывал взять у председателя интервью, но все пошло наперекосяк с самого начала, потому что Патримонио представил его Каролине Дюма как «местного писаку». Лицо журналиста скривилось при этом воспоминании.

— Понятно, что он выпендривался перед ней. Конечно, мне надо было наплевать на то, что говорит этот старый козел. Но он вел себя так высокомерно, что я завелся. Дальше — хуже. Я все-таки задал ему пару вопросов, на что он мне процедил: «Оставьте меня сейчас в покое. Если хотите интервью, договаривайтесь с моим секретарем». Черт возьми, это ведь публичное мероприятие! Он представляет проекты и не хочет общаться с прессой? Тут я уже серьезно разозлился и сказал то, чего, наверное, не следовало. — Он ненадолго замолчал, чтобы глотнуть вина. — Я спросил его, считает ли он этичным пользоваться гостеприимством одного из участников тендера. Он ответил, что не понимает, о чем я говорю, и тогда я предложил позвать лорда Уоппинга и поинтересоваться у него. Тут стало совсем горячо, и я ушел.

— А что из этого слышала Каролина Дюма?

— Только начало. Потом она куда-то смылась. — Филипп осушил стакан и налил себе еще. — Но есть и хорошие новости. Я поговорил со всеми членами комитета, и большинству из них больше всего нравится ваш проект. Один даже сказал, что сам не прочь там поселиться.

Пока Филипп рассказывал, бар постепенно наполнялся людьми. Вновь прибывшие занимали места за длинным столом. Из кухни появилась девушка и начала принимать заказы на выпивку. Старик за стойкой бара не шелохнулся. Похоже, обслуживание клиентов за столиками не входило в его обязанности.

— Сегодня вторник? — Филипп взглянул на часы. — Тогда понятно. Раз в неделю жена Сержа готовит рубец, и сегодня как раз такой вечер. В Провансе это блюдо называют pieds et paquets — ножки в конверте. Жена Сержа готовит их лучше всех в Марселе. Вы голодны?

Элена взглянула на Сэма и пожала плечами:

— Никогда не ела рубец. А что это вообще такое?

— В принципе, это блюдо — смесь из овечьих потрохов. Некоторые называют их субпродуктами. Рубец нарезают на мелкие квадратики, из них делают paquetes и фаршируют постным беконом, петрушкой, чесноком, луком, морковкой, оливковым маслом, белым вином, рублеными помидорами и — самое главное — бараньими голяшками. Разумеется, все это надо тушить несколько часов.

— Разумеется, — подтвердил Сэм. — Кто же захочет полусырую голяшку? — Он повернулся к Элене. — Звучит заманчиво. Хочешь попробовать?

На ее лице появилось выражение ужаса.

— Знаете, я плотно пообедала, — почти крикнула она. — Я совершенно не голодна!

«ВÉТON SUR MER!» — кричал заголовок газеты «Ла Прованс», что означало: «Бетон у моря!» За ним следовали несколько сотен отнюдь не ласковых слов о том, что автор называл «ползучей заразой» — о постепенной застройке марсельских набережных высотными домами.

Возможно, Филипп даже немного перестарался, но это явилось результатом его стычки с Патримонио. В начале статьи журналист напомнил читателям о двух-трех городских уродцах, построенных в пятидесятых — шестидесятых годах. Время и небрежное отношение превратили их в печальные, покрытые пятнами ржавчины полуразвалины, которые Филипп назвал «прыщами на лице Марселя». «И это должны выбрать для себя жители великого города? — риторически вопрошал он. — Неужели они хотят больше таких зданий?»

Филипп восставал не только против бетона. Его возмущали размеры и, главное, высота этих уродливых башен, грозившая до неузнаваемости изменить облик города. Еще немного, и золотая статуя Девы Марии, венчающая базилику Нотр-Дам-де-ла-Гард, будет скрыта от взоров горожан очередным высотным бизнес-центром. Старинные здания вокруг Старого порта уступят место многоэтажным парковкам и отелям. Когда же граждане Марселя скажут «нет» этому варварству?

Тут Филипп переходил к главному: к возможностям и последствиям застройки бухты Грешников. Предстоит сделать выбор, объяснял он, между много- и малоэтажным строительством; между зданиями, служащими для вытягивания денег из туристов, и домами, предназначенными для самих марсельцев. Журналист не называл ничьих имен, но и без того было ясно, какому проекту он отдает предпочтение.

Как и следовало ожидать, статья вызвала противоречивую реакцию. Ребуль позвонил Сэму, радостно поздравил его со столь удачным началом рекламной кампании и категорически отказался поверить, что Сэм не имел к статье никакого отношения.

Взбешенный Патримонио связался с главным редактором газеты и потребовал немедленного опровержения на первой полосе. В ответ ему пришлось выслушать короткую, но емкую лекцию о правах и свободах прессы. Еще больше испортил настроение председателя телефонный разговор с Каролиной Дюма, ледяной тон которой выражал крайнее недовольство.

Лорд Уоппинг, когда ему перевели статью, пришел в ярость. Он тут же вызвал Прендергаста на военный совет.

— Рей, — заявил он, сердито жуя сигару, — это недопустимо. Совершенно недопустимо. — Уоппинг пренебрежительно отбросил газету в сторону. — Что нам делать с этой занозой в заднице?

— Да то же, что и всегда, Билли, — спокойно ответил Прендергаст. — Предложить ему на выбор наличные в конверте или сломанные ноги. Действует безотказно. Хочешь, я сам поговорю с ребятами?

Уоппинг на минуту задумался: что в данном случае сработает эффективнее — насилие или подкуп. Понятно, что, если Брайан и Дейв устроят парню сеанс внушения, энтузиазма у того поубавится. С другой стороны, если его можно купить, значит, можно и уговорить написать другую статью или даже целую серию материалов, восхваляющих достоинства проекта Уоппинга. Подкуп, решил он.

— Но только поменьше шума, Рей. Займись этим сам.

— А если он не говорит по-английски?

— Заговорит, когда увидит деньги. В этом можешь не сомневаться.

Совет уже подходил к концу, когда в кармане Уоппинга зазвонил телефон. Из трубки раздался взволнованный голос Патримонио.

— Да не убивайся ты так из-за всякой фигни, Жером, — прервал его лорд. — Мы с этим разберемся. Нет, не спрашивай меня как. Тебе лучше не знать.

Успокоенный, но слегка озадаченный Патримонио положил трубку и нажал кнопку вызова.

— Натали, — сказал он, когда перед ним предстала секретарша, — у вас хороший английский. Скажите мне, что значит «убивайся» и «фигня»?

— Сэм, у меня проблема. — Филипп говорил взволнованно и даже слегка задыхался. — Это касается нашего дела. Мы можем сейчас встретиться?

Сэм знал, что журналист ни за что не станет вести важный разговор по телефону. И что для встречи он обязательно выберет какой-нибудь маленький, неприметный бар.

— Конечно. Где?

— На рю де Бир-Хакейм, сразу за рыбным рынком, есть небольшое кафе «Пятое сентября». Через полчаса. Годится?

Филипп был верен себе. Бар действительно оказался тесным, довольно обшарпанным и с неизбежной фотографией марсельской футбольной команды на почетном месте. Единственными посетителями были местные старики, бреющиеся раз в неделю. Филипп выбрал место в самом темном углу. Он поднял руку, приветствуя Сэма.

— Спасибо, что пришел. Я заказал тебе пастис — пить вино здесь небезопасно.

Сэм разбавил пастис водой и приготовился слушать.

— Примерно час назад выхожу я из редакции, — начал свой рассказ Филипп, — и тут меня останавливает какой-то тип, недомерок в крутом костюме, и спрашивает, не я ли мистер Давен. Я говорю — да, и тогда он сообщает, что у меня сегодня выдался удачный день. Сам понимаешь, интересная информация может поступить от кого угодно, и я согласился зайти с ним в ближайшее кафе и выслушать его. Ожидал, что он расскажет какую-нибудь забавную историю об англичанах и их яхтах: они часто тут влипают в неприятности. Но он начал с того, что моя статья о застройке бухты Грешников сильно огорчила его клиента.

— А кто этот клиент, он не сказал?

— В этом не было необходимости. Уже через пару минут стало ясно, что он работает на этого англичанина, Уоппинга.

— А как он тебя узнал?

— У меня запоминающаяся прическа, а в начале каждой статьи всегда стоит маленькая фотография автора. Ну, я, как водится, рассказал ему о свободе прессы и о том, что наш редактор, скорее всего, с удовольствием предоставит место и для выражения противоположной точки зрения. Это ему понравилось: он закивал, заулыбался, а потом вынул конверт. Довольно толстый.

Филипп остановился, чтобы перевести дух и глотнуть пастиса.

— И тут этот урод говорит: «Вот именно — другая точка зрения. И вы как раз тот человек, который ее выразит. Возможно, вам не помешает небольшой стимул». И протягивает мне конверт. «Здесь десять тысяч евро, и это не последние деньги у моего клиента. Симпатичный маленький гонорар за пару статей в нашу пользу. И вы понимаете, все должно остаться между нами. Мы никому не станем об этом сообщать».

— А если обратиться в полицию? — спросил Сэм.

— И что я им скажу? — махнул рукой Филипп. — Что кто-то пытался всучить мне десять тысяч евро? Они пошлют меня куда подальше.

— Так что ты сделал?

— Сказал, что не беру взяток. А он ответил, что мне пора бы повзрослеть. Это Франция, здесь все берут взятки. Тут я разозлился. Посоветовал ему свернуть конверт в трубочку и засунуть себе в задницу. Правда, я говорил по-французски, и он, наверное, многого не понял, но смысл он уловил точно. А потом я встал и ушел. И что мне теперь делать, как думаешь?

— Что тебе делать? Свидетелей нет, так что твое слово против его. А раз он работает на Уоппинга, не сомневайся, там найдется куча ловких юристов, которые докажут, что и встречи-то никогда не было. — Сэм покачал головой. — Нет. Забудь. Я думаю, он не рискнет снова подходить к тебе, потому что на этот раз у тебя в кармане запросто может оказаться диктофон. Ладно, давай я немного подниму тебе настроение. Хочу привлечь тебя к одному делу. Подробности я еще не обдумал, но сама идея такая…

— Будешь по мне скучать?

Сэм и облачившаяся в черный деловой костюм Элена сидели в баре аэропорта и ждали, когда объявят ее рейс.

— Боюсь, я не переживу разлуки. — Рука Сэма под столом нащупала гладкое колено и скользнула по нему. — Нет, серьезно, я бы с удовольствием полетел с тобой, но здесь еще столько работы перед презентацией. Ты ведь меня знаешь — я трудоголик. Больше всего на свете люблю провести вечер в обнимку с компьютером.

— Мими научила меня одному замечательному слову, — улыбнулась Элена. — Blagueur. Оно будто для тебя придумано.

— На слух не очень приятно. Что оно означает?

— Шутник. Приколист. Трепач.

— Ну что ж, сочту за комплимент. — Сэм поднял глаза на табло и покачал головой. — Тебе пора. Передавай привет Парижу.

Поцелуй, прощальный взмах рукой, и он остался один.

Филипп в последний раз взглянул на законченную статью, отправил ее главному редактору и откинулся на спинку стула. В его работе это был один из самых приятных моментов. Завтра написанные им слова уже станут историей, но пока они свежие, ясные, колкие, убедительные и иногда смешные. Мысленно он погладил себя по голове. Оставалось еще сделать пару звонков, и на сегодня все.

Было довольно поздно, около девяти, когда он спустился в гараж за своим скутером.

Филипп с трудом открыл отекший глаз и вздрогнул. Все вокруг было ярко-белым, включая склонившуюся над ним медсестру.

— Как мы себя чувствуем? — бодро спросила она с тем оптимизмом в голосе, который присущ медицинским сестрам, уверенным, что пациент не скончается в их смену.

Филипп задумался над вопросом. Ему было тепло, удобно, ничего не болело, и он словно парил в воздухе.

— Мы чувствуем себя отлично, — ухмыльнулся он.

— Это все морфин. Вы попали в серьезную аварию, но вам повезло: уличный фонарь не дал вам свалиться с обрыва. У вас сломана пара ребер, множественные ушибы и большой синяк глазом, и только.

— И только?

— Могло быть гораздо хуже. Вот выпейте-ка это. Доктор Жоэль зайдет к вам через несколько минут. На тумбочке телефон, если захотите кому-то позвонить.

Филипп позвонил Мими, она позвонила Элене, и не успел доктор Жоэль выйти, как у его кровати уже стояли все трое, включая Сэма.

— Mon pauvre garçon,[44] — прошептала Мими, целуя Филиппа в кончик носа. — Как это произошло? Ты был… — Она поднесла ко рту кулак, выставив большой палец, — классический жест, означающий сильное опьянение.

Филипп осторожно потряс головой:

— Ни капли не пил. Даже стаканчика розового. Меня взяли в «коробочку» два мотоциклиста — один спереди, другой сзади. А потом один ударил меня ногой в колено, и я слетел со скутера. Уверен, парни — профессионалы, но понятия не имею, зачем им это понадобилось. У меня вроде ничего не украли, да и красть было нечего. Может, просто развлекались?

— Ты их узнаешь, если увидишь снова?

— Исключено. У них были опущены визоры.

Сэм нахмурился. Насколько ему было известно, профессионалы так не развлекаются. Эти двое хотели проучить журналиста, возможно, даже убить. Но зачем? Кому надо вывести его из строя? Очевидный ответ не заставил себя ждать.

— Когда выходит твоя статья о шатре на пляже?

— Завтра. Редактор одобрил.

— Значит, дело не в ней. Но и первая статья кое-кому не понравилась, например Патримонио. Плюс ко всему ты поругался с ним на приеме. Но все же это не повод вышибать из человека дух. Нет, это не Патримонио, скорее Уоппинг. Он уже пытался всучить тебе взятку, чтобы ты замолчал. Наверняка это он.

Филипп пристально смотрел на Сэма своим единственным зрячим глазом.

— Да, вполне возможно, — согласился он. — Это логично. И знаешь, что я тебе скажу? Если уж его так разозлила первая статья, то после второй у него случится инфаркт. — Довольно ухмыльнувшись, он повернулся к Мими. — Как ты думаешь, газета раскошелится на охрану?

— У меня есть идея получше, — прервал его Сэм. — Я думаю, тебе надо исчезнуть.

— Ты читаешь слишком много детективов. Кроме того, я не собираюсь прекращать работу из-за одного connard.[45]

— И не надо прекращать. Просто будешь работать там, где не сможешь стать удобной мишенью для молодчиков Уоппинга. Редакция, твоя квартира и вообще все места, где ты обычно бываешь, исключаются. Ты исчезнешь отовсюду, где бывал раньше, и поселишься у нас. — Сэм поднял руку, заметив, что Филипп собирается возразить. — Это идеальное решение. Места у нас полно. Дом стоит на отшибе и хорошо охраняется. Ты будешь в полной безопасности. Есть машина и водитель, если тебе понадобится куда-то поехать. Есть горничная, домоправительница и мы, чтобы ухаживать за тобой. Повторяю, это идеальное решение. И не спорь. Когда тебя можно забрать отсюда?

После долгих переговоров доктор Жоэль все-таки согласился отпустить своего пациента, но при условии, что медсестра будет каждый день навещать его и менять повязки. Оливье встретил их у входа в больницу, а Мими отправилась домой к Филиппу, чтобы взять кое-какие вещи. К тому времени, когда добрые марсельцы только принимались за ланч, Оливье со своими пассажирами уже въезжал в широкие ворота особняка.

— Очень странно, — сказал Филипп, обводя взглядом здание. — Кажется, я знаю этот дом. Нет, точно знаю. Пару лет назад мы делали большой материал о домах богатых и знаменитых — совсем не было новостей в то время, — и этот был один из них. Раньше он принадлежал Ребулю, пока тот не купил дворец Фаро. Возможно, и сейчас принадлежит. — Он повернулся к Сэму. — А вы как сюда попали?

Вот уже несколько дней Сэм чувствовал себя неловко из-за того, что скрывает от журналиста свою связь с Ребулем, и сейчас решил, что пришло время раскрыть всю правду.

— Нам с тобой надо поговорить, — сказал он, — но только не на пустой желудок. История длинная. Лучше расскажу ее после ланча.

Увы, конца ланча Филипп не дождался. Обессиленный, он уснул за десертом, чуть не упав лицом в тарелку. И только ранним вечером, в lʼheure du pastis,[46] они с Сэмом устроились на террасе, и тот начал свой рассказ.

Филипп слушал его с величайшим интересом. История в истории — какая тема! С огромной неохотой он все-таки согласился не упоминать имя Ребуля в своих будущих статьях.

— Но только пока, — подчеркнул он.

— Когда все закончится, — поспешил заверить его Сэм, — я обещаю тебе интервью с Ребулем. Эксклюзив! Договорились?

— Договорились, — пожал протянутую руку Филипп.

— Уверен, он тебе понравится.

— Кому же не понравится эксклюзив? — ухмыльнулся журналист.

— Ушам своим не верю! Получил разрешение у мэра? А вы проверили? — Лорд Уоппинг свирепо раздавил в пепельнице наполовину выкуренную сигару «Коиба» (пятнадцать фунтов за штуку, как он любил напоминать друзьям).

— Проверил. Так и есть. Мне очень жаль, но здесь я ничего не могу поделать.

— Как обычно, черт подери! Я-то думал, у вас все под контролем. Ничего подобного! Сначала журналист, теперь это. А как мэр? Продается-покупается?

Патримонио вспомнил о безупречной репутации мэра, его вечной борьбе с преступностью, ненависти к коррупции и покачал головой:

— Думаю, с мэром ни в коем случае не стоит связываться. Это сведет на нет все наши шансы.

— Ну а как насчет помещения для моей презентации? Вы все устроили?

— Разумеется.

— Ну хоть это.

Уоппинг повесил трубку и попытался вновь раскурить погубленную сигару. Услышав о шатре на пляже, он сразу же поручил Патримонио найти что-нибудь столь же необычное и для своего проекта. Тот предложил отреставрированный элеватор у порта. Это, конечно, не привлечет такого же внимания, как шатер, но все-таки лучше, чем конференц-зал в отеле, выбранный для сегодняшней презентации парижской командой.

Его светлость нервничал. Времени оставалось все меньше, а вместе с ним иссякали и доводы, которыми он мог хоть немного сдерживать атаку банков. Требовались решительные меры. Он вызвал Рея Прендергаста, чтобы еще раз оценить ситуацию.

Прендергаст слушал, кивал и при этом очень напоминал внимательного грустного гнома.

— Все, что у нас осталось, Билли, — сказал он, выслушав горестную исповедь босса, — это возможность принять нестандартное решение. Когда у этого Левитта презентация? Послезавтра? Значит, если что-то случится, он уже не успеет сделать все заново.

— С кем случится?

— На этот раз не с кем, а с чем, Билли. Первое, что приходит мне в голову, — это Брайан, Дейв и коробка спичек. Наш Дейв никогда не умел с ними обращаться. И что в результате? Ночь Гая Фокса с фейерверком, вот что. Пуф! И пламя уничтожает шатер и заодно всю презентацию.

Идея сразу же понравилась Уоппингу. Она была до примитивности простой и действенной, как те штучки, что он проделывал в старые времена. Кроме того, время подгоняло, и особого выбора у него не было.

— Годится, Рей, — кивнул он. — Так и сделаем. Тяните до последнего, до завтрашней ночи. А то они еще умудрятся найти другой шатер.

Зайдя в шатер, мисс Перкинс и Сэм обнаружили там Джима, второго охранника. В черном костюме и черных очках он стоял за маленьким баром и протирал бокалы. Несмотря на то что его наполовину скрывало огромное ведро со льдом, где охлаждались два магнума[53] шампанского, было заметно, что это мужчина очень крупной комплекции. Когда он вышел из-за стойки, чтобы приветствовать их, мисс Перкинс радостно взвизгнула:

— Jim, cʼest toi? Quelle bonne surprise![54]

Джим просиял, сдернул с лица очки и громко расцеловал мисс Перкинс в обе щеки.

— Похоже, вы знакомы, — заметил Сэм.

Теперь просияла мисс Перкинс:

— Еще как знакомы, правда, Джим? Мы всю зиму вместе ходили на кулинарные курсы, и должна сказать, этот молодой человек делает лучшее сырное суфле в Марселе. — Она поцеловала кончики пальцев. — У него такая легкая рука!

Подойдя к столу, мисс Перкинс выложила на него стопку документов:

— Ну вот. На каждом экземпляре имя одного из членов комитета. Как выразились бы вы в своей Америке, они персонализированы.

— А как вы узнали их имена?

Мисс Перкинс взглянула на него как на неразумное дитя.

— Я просто справилась в тендерном комитете. Теперь давайте определимся. Макет стоит у задней стены, чтобы всем было его видно. Значит, сюда, во главу стола, нам придется посадить этого гадкого председателя.

— Вы и с ним знакомы?

— Встречалась с ним в консульстве много лет назад, когда он был просто мальчиком на побегушках. Даже тогда он напоминал беспокойную мартышку. На вашем месте, мой дорогой, я бы не стала доверять этому человеку.

Джим занял место у входа, чтобы встречать прибывающих гостей, а Сэм еще раз обошел шатер: все выглядело безукоризненно профессионально. Он почувствовал прилив оптимизма. Разумеется, оппозиция в лице Патримонио неизбежна, но ведь должны же найтись среди этих чиновников и люди с незашоренным взглядом, открытые для всего нового. Как жаль, что Ребуль не может сюда прийти.

Сразу после четырех начали прибывать первые члены комитета. Каждого встречали бокалом шампанского, от которого чисто символически и очень недолго отказывались. К четверти пятого все семь участников уже сидели за столом; перед каждым стоял бокал и лежал экземпляр документов. Обстановка быстро стала непринужденной.

Стул председателя оставался демонстративно пустым, и через десять минут Сэм начал подумывать, не скрасить ли ожидание еще одним бокалом шампанского, но тут у входа возникла какая-то суета, и появился сам Патримонио, непрерывно поддергивающий манжеты и приглаживающий волосы. На этот раз он выбрал черный шелковый костюм, белую рубашку и строгий галстук в голубую полоску.

Этот предмет туалета немедленно привлек внимание мисс Перкинс.

— Это же традиционный итонский галстук, — прошептала она на ухо Сэму, — а я что-то не слышала, чтобы он учился в Итоне. Какая наглость.

Патримонио наконец уселся, и презентацию можно было начинать. Первые несколько слов на своем безупречном французском сказала мисс Перкинс: она сообщила, что за документы разложены перед членами комитета, и попросила их поднимать руку, если они что-нибудь не поймут в речи Сэма.

Перед тем как начать, Сэм еще раз напомнил себе совет одного приятеля, старого корпоративного юриста: «Не надо рассказывать ничего сложного. Просто скажи им то, что собирался сказать. Повтори это еще раз. И потом скажи им то, что уже сказал два раза».

Судя по тому, что слушали Сэма внимательно, совет оказался дельным. Кроме того, члены комитета еще не вполне оправились после вчерашней презентации мадам Дюма, которая несколько часов забрасывала их прогнозами, технико-экономическими анализами, расчетными показателями, принципами ценообразования, графиками, схемами и вариантами расчетной загрузки. Презентация Сэма оказалась принципиально другой: простой и легкой для понимания, чему, несомненно, способствовало и шампанское, подливаемое в бокалы. Украдкой оглядев аудиторию, Сэм отметил, что некоторые из присутствующих слушают даже с удовольствием.

С одним существенным исключением. Председатель просидел всю презентацию с каменным лицом, решительно отказался от шампанского, несколько раз демонстративно вздохнул и то и дело поглядывал на часы. Но когда Сэм закончил, он заговорил первым.

— Как всем нам хорошо известно, — начал он, поднявшись со стула и прочистив горло, — свободных участков в Марселе мало, особенно участков, граничащих с морем. И тем не менее авторы проекта, с которым мы только что ознакомились, совершенно игнорируют это обстоятельство. Непозволительно большая площадь занята такими бесполезными, в сущности, вещами, как сад и лодочная станция с прогулочной набережной. Уже одно это говорит не в пользу проекта. Но всего хуже то, что, ограничив высоту зданий всего тремя этажами, авторы совершенно пренебрегают рациональным использованием воздушного пространства. Такой тип застройки, возможно, приемлем в Америке, — Патримонио мотнул головой в сторону Сэма, — где так много свободной земли, но мы не имеем права забывать о наших местных особенностях и ограничениях. У нас больше нет возможности расширять город по горизонтали. Для нас путь вперед — это путь вверх.

Патримонио сделал паузу, пару раз кивнул, довольный собственным афоризмом.

— Да, путь вперед — это путь вверх, — повторил он. — И я уверен, что все мои коллеги с этим согласятся.

На этом председатель закончил и, чуть приподняв брови, оглядел всех сидящих за столом: он явно ждал если не аплодисментов, то хотя бы поддержки.

Неловкое молчание прервал Сэм. Он еще раз перечислил преимущества своего проекта и главное из них то, что он задуман не ради туристов, а ради самих марсельцев. Это вызвало несколько одобрительных кивков среди присутствующих.

Патримонио нахмурился.

— Прошу извинить, — сухо произнес он, — но сейчас мне придется покинуть вас, так как я должен присутствовать еще на одном важном совещании. С членами комитета мы обсудим все позже.

С уходом Патримонио обстановка в шатре стала заметно непринужденнее. Вновь разлитое по бокалам шампанское еще больше повысило настроение, и только через час последний гость покинул шатер.

За это время мисс Перкинс успела побеседовать почти со всеми членами комитета.

— Что ж, мой дорогой, вас можно поздравить, — заявила она Сэму. — Все прошло отлично, если не считать выступления председателя. Но по-моему, оно не должно вас беспокоить. Судя по всему, его мнения никто не поддерживает. Все отзывы, которые я слышала, были определенно положительными. Интересно, как велико влияние этого Патримонио на членов комитета?

— Увидим, — пожал плечами Сэм. — Так трудно сказать. Но пару-другую рук он, конечно, выкрутить может.

— Не волнуйтесь, дорогой, — потрепала его по руке мисс Перкинс. — Знаете, они его не особенно любят. Это можно было понять по нескольким случайным замечаниям. Сейчас нам надо успокоиться и надеяться на лучшее.

Средиземное море казалось поверхностью черного стекла, а высоко в небе уже сиял молодой месяц, когда «Плавучий фунт» вышел из порта Сен-Тропе и повернул на запад, к Марселю.

Лорд Уоппинг чувствовал, что должен лично наблюдать за воплощением в жизнь идеи, пришедшей ему в голову на верхней палубе, и не желал терять ни минуты. С неприличной поспешностью он распрощался со своими гостями и согнал их по трапу вниз, на причал, к большому неудовольствию Аннабеллы, совсем не желавшей расставаться с Сен-Тропе, который она считала своим духовным домом, по крайней мере летом.

— Я очень расстроена, дорогуша, — сообщила она, демонстрируя редкое умение дуться и говорить одновременно. — Форситы — ну, знаешь, Дикки и Фиона — заказали на вечер столик в «Библосе», а потом мы хотели потанцевать. И вот пожалуйста! Какая скука! Неужели непременно надо возвращаться?

— Да, непременно, — буркнул Уоппинг и добавил фразу, которая всегда безотказно действовала в подобных ситуациях: — Это бизнес.

Опыт научил его, что в голове Аннабеллы слово «бизнес» было синонимом Картье, Диора, Виттона и прочих приятных вещей, количество которых у нее заметно увеличивалось после каждой успешной сделки Уоппинга. Поэтому для Аннабеллы бизнес всегда стоял на первом месте. Она поспешно удалилась, чтобы утешиться шампанским в компании Крошки Де Салиса, а Уоппинг, оставшись в одиночестве, принялся расхаживать по пустой каюте.

Вот-вот должна была состояться презентация его проекта. В случае успеха банки от него отстанут, а в кармане прибавится немало миллионов. Презентация парижан, которую Патримонио попросту саботировал, не произвела на комитет большого впечатления. Но оставался американец. Ему вспомнились слова председателя: «Разумеется, если убедить этого американца добровольно снять свою заявку, наши шансы значительно возрастут».

Несомненно возрастут. Вот только как его убедить? Уоппинг снова припомнил два своих излюбленных метода — подкуп или насилие — и еще раз от них отказался. Если проект американца победит, он сделает на нем столько денег, что любая взятка, которую лорд может предложить, будет смехотворной, да и насилие вряд ли поможет, если только это не убийство. В любом случае заявку американец должен снять сам и добровольно. Потягивая коньяк 1936 года, лорд Уоппинг смотрел в иллюминатор и снова прокручивал в голове ту идею, которая осенила его после звонка Патримонио. Чем больше он о ней думал, тем больше она ему нравилась. И к тому времени, когда он решился переступить порог каюты, где его ждала все еще раздраженная Аннабелла, жизнь стала казаться не такой уж скверной.

Утром «Плавучий фунт» уже бросил якорь на своей прежней стоянке у Фриульских островов, и настроение на яхте заметно улучшилось. За завтраком лорд Уоппинг был воистину душой компании. Аннабелла перестала дуться, после того как ей пообещали рейд по лучшим бутикам Марселя и ланч в «Пероне». Рей Прендергаст отпраздновал изменения в обстановке шикарным английским завтраком из сосисок, бекона, яичницы, бобов и двух жирных поджаренных гренок. А экипаж просто радовался тому, что из респектабельного, буржуазного Сен-Тропе они вернулись в Марсель, где гораздо больше возможностей расслабиться и побуянить.

Выбирая первую за день сигару, лорд Уоппинг насвистывал что-то оптимистическое. Он был благодушен и расслаблен, как это обычно случается после того, как найдено решение серьезной проблемы, и решил позвать Рея Прендергаста, чтобы поделиться хорошей новостью.

— Рей, кажется, я придумал, как разобраться с этим чертовым янки и его многоквартирными бараками. Мы снимем его с забега, и сейчас я расскажу тебе как.

Прендергаст слушал, и на его лице недоверие постепенно сменялось интересом, а потом и одобрением.

— Это, конечно, немного рискованно, Билли, но вполне может сработать. Я поговорю с Брайаном и Дейвом. Главное, выбрать правильный момент. Но сначала нам надо узнать, где он живет. И еще. Нам потребуется врач, который не задает глупых вопросов. Понимаешь?

— Предоставь это мне, — кивнул Уоппинг и взмахом сигары отослал Прендергаста прочь.

Оставшись в одиночестве, он потянулся за телефоном.

— Жером? У меня к вам пара вопросов. Я тут думал над нашей маленькой проблемой, и мне надо узнать, где поселился наш приятель-американец. У вас есть его адрес?

— Разумеется. — Патримонио выдвинул ящик стола и извлек оттуда папку. — Все участники тендера при регистрации должны были предоставить контактную информацию. Сейчас найду… Да, вот он: Шемен дю Рука-Блан. Полный адрес и телефон нужны?

Пока Уоппинг записывал, Патримонио не сдержал любопытства:

— А что вы задумали?

— Так, немного того, немного сего. Да, еще один вопрос: у вас есть прирученный врач? Знаете, такой, который не задает лишних вопросов.

По чистой случайности у Патримонио нашелся и врач, он сам несколько раз пользовался его услугами после неосторожных контактов с юными леди.

— Думаю, с этим я смогу вам помочь. А для чего вам нужен врач?

— Жером, вам лучше этого не знать.

— Да-да, разумеется. Так вот, могу порекомендовать вам доктора Хофман. Немка, но очень неболтливая и очень — как бы это выразиться? — готовая к сотрудничеству. К тому же хорошо говорит по-английски.

— Женщина?

— Да. Но не волнуйтесь, она ничем не хуже любого мужчины. Позвонить ей?

Уоппинг улыбался, когда вешал трубку. День складывался даже удачнее, чем он ожидал.

Филипп уже допивал на кухне первую утреннюю чашку эспрессо, когда вошел измученный и небритый Сэм в мятой одежде и с зажатым в руке мобильным телефоном.

— Ничего нового? — спросил Филипп.

Сэм потряс головой. Когда ночью он сообщил журналисту о телефонном разговоре, тот заново обзвонил своих знакомых в полиции и больницах, информаторов, связанных с миром криминала, и даже службу спасения. Как и прежде, результат был нулевой. Приходилось признать тот крайне неприятный факт, что человек, говоривший с Сэмом, не блефовал: Элена действительно была похищена.

Филипп сел рядом с Сэмом, обнял его за плечи и поморщился, когда от этого движения у него хрустнули сломанные ребра.

— Знаю, тебе сейчас тяжело, но давай попробуем рассуждать логически. Dʼaccord?[58]

Сэм тяжело вздохнул и кивнул.

— Это не похищение ради выкупа, раз денег у тебя не требовали, — продолжил Филипп. — Тебе совершенно ясно дали понять, что от тебя требуется и как это должно быть сделано. Кроме того, этот тип говорил по-английски. Акцент у него был?

— Трудно сказать, когда голос намеренно искажен.

— Да, это типичная картина. — Филипп потряс головой. — Черт, я уже выражаюсь, как коп. Но все-таки, как тебе кажется, это был голос англичанина или француза, говорящего по-английски?

Сэм припомнил, что человек говорил по-английски вполне уверенно.

— Знаешь, сейчас я точно могу сказать, что это был англичанин. Французам трудно произносить английские слова, которые начинаются с «х». У этого парня проблем точно не было.

— Ясно. Значит, тебе звонил англичанин, который хочет, чтобы ты снял свой проект с конкурса. Кому это нужно? Кто от этого выиграет? Кто это может быть, кроме Уоппинга или кого-то из его шайки?

Филипп встал и налил себе еще кофе.

— Это точно он. — Филипп посмотрел на Сэма и пожал плечами. — Понять это в принципе не сложно. Но теперь надо вычислить, где они прячут Элену. Имей в виду, что Марселя он не знает, а потому вряд ли держит ее в какой-нибудь съемной квартире. Уверен, что Патримонио он не станет втягивать в это дело. Тогда тот превратится в соучастника преступления, а это чересчур рискованно. Поставь себя на место Уоппинга. Ему надо спрятать Элену в каком-то надежном укрытии, которое он полностью контролирует. И что это может быть за место?

— Яхта?

— Вот именно. На «Плавучем фунте» нет посторонних и никто не может случайно на нее натолкнуться. Если что, он может просто уплыть. К тому же у него там есть вертолет. Так что давай считать, нам известно имя похитителя и место, где он держит Элену. Теперь самый трудный вопрос: как туда попасть?

— Филипп, подожди минутку. А как же полиция? Разве они не могут обыскать яхту?

Филипп медленно покачал головой и вздохнул:

— У нас тут не любят ссориться с богатыми иностранцами. Это плохо для бизнеса. В Марселе и так хватает проблем с репутацией. Но еще важнее, причем гораздо важнее, то, что у нас нет никаких доказательств: ни улик, ни записи телефонного разговора, ни свидетелей. Одни теории, да и те на словах. А без доказательств ни один коп не поднимется на борт частного судна.

— А разве у тебя нет хороших знакомых в полиции? Какого-нибудь инспектора?

— Ты об Андреи? Он уже на пенсии. Уехал на Корсику и занялся производством сыра.

Все утро Сэм мучился сознанием своей беспомощности, но сейчас ему на смену пришла злость. Какое право они имеют использовать Элену как разменную монету в своей игре? Ему хотелось действовать, причем немедленно и желательно так, чтобы в процессе лично сломать Уоппингу шею. Бессонная ночь была забыта, он чувствовал необычайный прилив энергии.

— Ладно, но обыскать яхту так или иначе надо. Если нельзя привлечь полицию, значит, надо придумать что-нибудь, выглядящее более-менее официально. Иначе на борт нас не пустят.

Его прервал звонок мобильного. Дрожащей от волнения рукой Сэм схватил телефон. Это был Ребуль, спешивший узнать последние новости. Услышав о звонке шантажиста, он пришел в ужас:

— Сэм, я даже не знаю, что сказать! Это моя вина, ведь я втянул вас в эту историю. Знайте, что можете рассчитывать на меня, я готов оказать любую помощь, которая понадобится. Любую. Как вы собираетесь действовать?

— Как раз сейчас решаем. Я вам позвоню.

Пока он разговаривал по телефону, на кухню спустилась растрепанная, еще не до конца проснувшаяся Мими. Она подошла к Сэму сзади и обняла его.

— Ничего нового?

Сэм покачал головой и поцеловал ее в лоб. Он был очень горячим.

— Мими, что с тобой? У тебя же температура.

— Да, ничего серьезного. Схватила какой-то вирус. Скоро поправлюсь.

Иногда сознание делает странные кульбиты и рождает удивительные ассоциации. Вирус Мими заставил Сэма вспомнить об опасном периоде в истории Марселя.

— Послушайте, вы оба об этом наверняка знаете больше. Кажется, в восемнадцатом веке в Марселе была эпидемия чумы? Я где-то читал об этом.

— Да, в тысяча семьсот двадцатом году, — не скрывая удивления, подтвердил Филипп. — Началась из-за того, что никто не соблюдал карантинных правил. Люди умирали тысячами.

— Так что сейчас эти правила, вероятно, соблюдаются?

— Разумеется. А за последнее время из-за нелегальных иммигрантов их даже ужесточили. А в чем дело?

— Предположим, что поступило сообщение о каком-то инфекционном заболевании, которое может проникнуть в Марсель морским путем, с судна, пришедшего, скажем, с Берега Слоновой Кости. Разве санитарные власти не организуют срочные медицинские проверки на судах, чтобы убедиться, что зараза не распространяется?

Впервые за все утро Филипп улыбнулся.

— Кажется, я понял, к чему ты ведешь. Несколько представителей санитарных учреждений в сопровождении пары копов будут инспектировать все суда с иностранной припиской.

— И начнут с яхты Уоппинга?

— Точно. Но только поздно вечером, когда никто не ожидает гостей.

Через десять минут они уже составили список необходимых покупок, и Сэм позвонил Ребулю.

— Франсис, у нас появилась идея, но чтобы ее осуществить, потребуется полицейский скоростной катер, пара парней, которые сойдут за полицейских, и кое-какие медицинские штучки. Сегодня ночью. Вы можете нам помочь?

— С катером проблем не будет, — ответил Ребуль не раздумывая. — С медицинскими штучками тоже. С полицейскими… Пожалуй, я знаю подходящих людей. Дайте мне немного времени, чтобы все организовать, а через час встретимся в частном терминале аэропорта Мариньян. На всякий случай захватите паспорт. По дороге расскажете мне, что вы там придумали.

— Куда мы полетим?

— На Корсику, мой друг. На Корсику.

Сэм положил трубку и покачал головой:

— До чего же проста жизнь, если ты миллиардер. Похоже, все уже устроилось.

Филипп мерил шагами кухню и умирал от любопытства.

— Ну что?

— Через час летим с Ребулем на Корсику. Наверное, для того, чтобы забрать оттуда двух фальшивых копов.

Сэм подошел к Мими, свернувшейся в кресле, и еще раз поцеловал ее в горячий лоб — на удачу.

— Никогда не забуду, что это ты подсказала мне идею. А сейчас выпей-ка аспирин и возвращайся в постель.

Когда Сэм прибыл в частный терминал аэропорта, Ребуль уже был там и разговаривал по телефону. Увидев Сэма, он прекратил разговор, подошел и обнял его.

— Мне так жаль. Очень жаль.

На самом деле сейчас Сэм чувствовал себя гораздо лучше, чем несколько часов назад. Он больше не ждал, он действовал, а это лучшее лекарство почти от всех бед.

— У нас все получится, — заверил он Ребуля, похлопав того по плечу. — Должно получиться, если найдем подходящих людей.

— Сами увидите, — сказал Ребуль. — Поднимемся в самолет, и по дороге я вам о них расскажу.

Еще раз Сэм поразился тому, как мало времени проходит от входа в аэропорт до взлета, если вы являетесь владельцем собственного самолета. Несколько шагов до трапа. Короткий проезд вслед за специальной машиной до точки, где начинается разгон. Разгон. Взлет. Общее время регистрации (которой не было) и посадки — три минуты.

Второй пилот принес им кофе, и Ребуль приступил к рассказу. Для начала он назвал имена двух джентльменов, с которыми им предстояло встретиться: братья Флориан и Джозеф Фигателли, больше известные как Фло и Джо. Ребулю принадлежала большая часть акций отеля, которым управлял их отец, и он знал мальчиков с детства. После того как управляющий отелем погиб в результате несчастного случая на охоте, Ребуль взял его сыновей под свое крыло и предложил им поступить в университет. К великому огорчению их матери и при полном одобрении Ребуля, оба юноши захотели получить образование в Лас-Вегасе, где небольшой, но очень престижный колледж обучал искусству управления отелями класса «люкс».

Разумеется, английский язык был важной частью учебной программы. Кроме того, им объяснили все тонкости отельного менеджмента, включая опасности, подстерегающие управляющего при найме нелегальных иммигрантов, показали исключительную важность чистых ногтей, обучили искусству увеличения чаевых, а также оборонительным действиям на случай, если важный гость, например сенатор Соединенных Штатов, будет пойман с поличным в номере с парой местных проституток.

Фло и Джо окончили колледж с отличием, за что напоследок получили черные шелковые футболки с вышитым золотом девизом города: «Все, что случается в Вегасе, в Вегасе и остается». Подготовленные таким образом, они вернулись в свой родной город Кальви и взялись за управление отелем. Справлялись они хорошо и скоро расширили свой бизнес: теперь он включал несколько баров на пляже и в городе, а также несколько предприятий, деятельность которых нельзя было назвать абсолютно легальной.

— Но они славные ребята, — закончил Ребуль, — и я им доверяю.

— Но они должны выглядеть как официальные лица, Франсис. Что насчет формы?

Ребуль легонько постучал себя по носу.

— А у них уже есть настоящая полицейская форма. Даже не представляю, зачем она им понадобилась. Лучше не спрашивать.

Самолет уже начал посадку, когда Ребуль обратился к Сэму.

— Мы не обсудили одну вещь, — сказал он. — Вы упоминали врача. Где мы его возьмем?

— Он перед вами.

— Вы? Но это невозможно. Вы же с ними знакомы. Они вас узнают.

— Вряд ли, если на мне будет маска, перчатки, очки, белый костюм и шапочка, как у хирургов. Они увидят только мои брови.

Ребуль задумчиво потер подбородок:

— Возможно. Но голос? Они узнают ваш акцент.

— А я не стану говорить по-английски. Вернее, я вообще не буду с ними говорить. Этого не потребуется. У меня есть секретное оружие.

— Какое?

— Двуязычная медсестра.

Городок Кальви, в котором согласно легенде родился Наполеон, — один из самых красивых на острове. Построенная на мысе шесть веков назад крепость возвышается над узкими извилистыми улочками, с которых открывается великолепный вид на море. В небольшом баре на одной из них Сэм и Ребуль договорились встретиться с братьями Фигателли.

«Пуркуа па» выглядел так же, как сотня других баров на Средиземном море: рыбацкие сети, футбольные плакаты, на стене в рамочке — фотография Джонни Холлидея[59] с автографом, телевизор с плоским экраном и несколько прекрасных старинных зеркал, через сероватую поверхность которых на них, казалось, смотрело само время. Этот бар братья выбрали потому, что он им принадлежал и в нем имелось удобное подсобное помещение, в котором они могли спокойно поговорить.

— Вы пришли первыми, — сообщила девушка за стойкой бара Сэму и Ребулю. — Но они уже едут. Пройдите за мной, пожалуйста.

Она провела их в небольшую комнату, наполовину заставленную ящиками с пастисом и корсиканским виски. Из всей обстановки — только простой деревянный стол с четырьмя стульями. Пока они рассаживались, девушка вернулась с двумя чашками кофе, двумя рюмками и бутылкой из темно-зеленого стекла с написанной от руки этикеткой «Фло и Джо».

Ребуль заметил, что Сэм поглядывает на бутылку.

— Это myrte, — объяснил он, — местный ликер. Его производят из мирта. Здесь его иногда называют «завтраком рыбака». — Он наполнил рюмки и вручил одну Сэму. — Выпьем за Элену и ее скорое возвращение.

Сэм осторожно глотнул. Ликер был густым и сладким как мед, немного терпким и очень крепким.

— Хорошо, — одобрил Сэм. — Они сами его делают?

Ребуль так и не успел посвятить его в тайны изготовления ликера, потому что в этот момент дверь открылась и в комнату вошли братья Фигателли; каждый держал в руках по увесистой сумке. Они набросились на Ребуля с таким воодушевлением, что даже испугали Сэма: тискали его, целовали, обнимали и хлопали по всем местам.

— Сису, до чего приятно тебя видеть! Куда ты пропал? Что у тебя за дело? Как зовут твоего друга?

Ребулю наконец удалось представить Сэма, и каждый из братьев едва не раздавил ему руку. Мускулистые, крупные, черноволосые и синеглазые — сочетание, которое иногда встречается на берегах Средиземного моря, — они показались Сэму людьми опасными и ловкими. «Серьезные ребята», как сказал о них Ребуль.

— У нас не очень много времени, — сказал Франсис, взглянув на часы. — Вы принесли полицейскую форму?

Братья кивнули.

— Хорошо. Тогда постараюсь быть кратким.

Через полчаса они уже вчетвером ехали в аэропорт. На Сэма произвело впечатление то, как братья вели себя во время брифинга: они внимательно слушали, ничему не удивлялись и задавали только уместные вопросы. Только теперь он немного успокоился и позволил себе надеяться на лучшее. Оставалось договориться с медсестрой.

Он позвонил ей из самолета:

— Дафна, это Сэм. У меня тут серьезная проблема. Вы не могли бы подъехать ко мне домой примерно через час?

— Во что вы впутались, шалун? Конечно, я приеду.

Дафна Перкинс повесила трубку и даже порозовела от приятного предвкушения. Сегодня вечером она собиралась в гости к друзьям, там ее ждал вист и скучные разговоры, но Сэм наверняка предложит что-то более увлекательное. У него вообще очень интересная жизнь. Такой озорник.

Теплый и тихий марсельский вечер сулил ясную, безветренную ночь. Хороший знак, подумал Сэм. Строя планы, можно предусмотреть все, кроме погоды. В открытом катере дождь и завывающий мистраль могут здорово испортить настроение пассажирам, а видит бог, у их экспедиции хватало проблем и без того.

Он взглянул на часы: восемь тридцать. Пожалуй, пора превращаться в доктора Жину, специалиста по тропическим инфекциям. Он зашел в спальню, где на кровати уже было разложено все его облачение, добытое Ребулем: белые хирургические штаны и куртка, белые резиновые туфли, белая хирургическая шапочка, маска и потертый докторский чемоданчик. Рядом лежали две покупки, которые Сэм сам сделал этим утром: новейшая модель измерителя освещенности вроде той, что используют профессиональные фотографы, и пара тяжелых очков в черной оправе с простыми стеклами.

Сэм разделся. Интересно, полагается ли настоящему врачу носить какое-нибудь специальное, одобренное медицинскими властями белье? Черт его знает. Он надел костюм, маску, очки, шапочку и подошел к зеркалу. Резиновые туфли неприятно скрипнули по паркету. Из зеркала на него смотрел незнакомец. Сэм почувствовал прилив адреналина. Осталось уже немного.

Он проверил содержимое чемоданчика. В нем было достаточное количество градусников, чтобы измерить температуру всего экипажа, несколько пар латексных перчаток, фонарик, запасная маска и полдюжины заряженных шприцев. Во втором отделении чемоданчика имелись бинты, марлевые повязки, антисептик и стетоскоп. Сэм был готов ко всему. Оставалось только найти пациента.

Он спустился в гостиную, и Мими с Филиппом осмотрели его с ног до головы. Мими объявила, что он выглядит совершенно другим человеком. Правда, немного устрашающим, добавила она.

Филипп тоже обошел его со всех сторон.

— Здорово, — кивнул он. — Узнать невозможно. Может, посмотрите на мои ребра, доктор? Нет, серьезно, тебя даже Элена не узнает.

Сэм опустил на шею маску, снял очки и шапочку и опять посмотрел на часы. Стрелки, казалось, не двигались.

— Тяжело ждать? — сочувственно спросила Мими.

— Еще как.

Они услышали, как по гравию прошуршали колеса, а потом хлопнули дверцы машины. Сэм открыл дверь. В гостиную вошли братья Фигателли со своими большими сумками, и комната сразу показалась меньше.

— Вы уже переоделись, Сэм? Готовы ехать? Мы сейчас из Старого порта, смотрели, что за катер. С ним все в порядке, и с погодой нам повезло. Море вот такое… — Джо провел ладонью в воздухе, словно рисуя прямую линию.

Сэм познакомил братьев с Мими и Филиппом, а потом отвел их в спальню переодеваться. Тут вновь послышались звуки подъезжающей машины — на этот раз «ситроен» мисс Перкинс. Последний член команды явился.

Дафна была безукоризненной медсестрой. Вместо обычной довольно игривой прически она закрутила сзади суровый узел. В кармане белой накрахмаленной куртки сверкал целый ряд термометров. К другому карману были приколоты медицинские часы на черной ленте. Накрахмаленная белая юбка, белые носки, белые туфли и небольшой планшет с зажимом и ручкой завершали образ. Флоренс Найтингейл[60] могла бы ею гордиться.

— Идеально, — сказал Сэм. — Просто идеально.

— Надеюсь, что так, мой дорогой. Я немного задержалась, потому что пришлось заново крахмалить костюм. Нынешние девушки вечно не докладывают крахмал и потому выглядят какими-то помятыми. Я так не могу.

Мими и Филипп, замерев, смотрели на это видение в белом.

— Это Дафна, — спохватился Сэм и представил ее друзьям. — Она наше секретное оружие.

Последовал обмен рукопожатиями и улыбками, и Филипп уже собирался спросить, какую функцию на борту будет выполнять секретное оружие, когда Дафна взглянула за его плечо и ахнула:

— Бог мой, что за крупные юноши!

Переодевшись в полицейскую форму, Фло и Джо, казалось, еще больше увеличились в размерах, а пистолеты и прикрепленные к ремням наручники сделали их вид даже угрожающим. Совершенно синхронно они отдали честь, сняли свои фуражки и ухмыльнулись.

— Флориан и Джозеф, — представил их Сэм, — но, кажется, они предпочитают, чтобы их называли Фло и Джо.

— Конечно, так куда симпатичнее, — согласилась Дафна. — Но как же их различать?

— Я тот, что покрасивее, — хором откликнулись братья.

Сэм пригласил всех в столовую и усадил вокруг стола.

— Я хочу обсудить с вами некоторые моменты. Останавливайте меня, если будут вопросы. Договорились? — Он обвел глазами обращенные к нему внимательные лица и улыбнулся. — Прежде всего, спасибо, что согласились мне помочь. Ситуация паршивая, и не знаю, что бы я без вас делал. Нашему другу, — он кивком указал на Филиппа, — уже досталось от этих людей, и, когда я думаю, что у них в руках Элена, я чувствую… Ну, уверен, вы и сами понимаете, что я чувствую. Так что, спасибо. Спасибо вам большое.

Сэм помолчал, чтобы перевести дыхание и собраться с мыслями.

— Итак, проблема номер один: как попасть на яхту Уоппинга? Думаю, для начала поможет ваша полицейская форма, а потом мы расскажем им сказку о страшном вирусе, обнаруженном в порту. Надеюсь, этого будет достаточно. — Он повернулся к братьям Фигателли. — На катере ведь есть мегафон?

Флориан кивнул и поднял кверху большой палец.

— Хорошо. Теперь предположим, что санитарной команде удалось подняться на борт. Здесь вы, Дафна, сыграете главную роль. Помните, что я французский врач и не говорю по-английски. Поэтому вы с самого начала скажете, что общаться с ними будете вы. Если понадобится, мы можем тихонько переговорить где-то в уголке так, чтобы они не слышали моего голоса. Пока все ясно?

Все сидящие за столом дружно закивали.

— Дальше, — продолжил Сэм, — я хочу, чтобы один из полицейских — вы, Фло, — поднялся со мной и Дафной на борт. Джо останется на катере на случай, если кто-нибудь попытается удрать. Теперь о самом трудном. Мы не знаем, что найдем на борту яхты. Мы не знаем расположения кают и других помещений. Я очень рассчитываю на фактор внезапности. Они ведь не ждали нашего появления и, возможно, просто заперли Элену в одной из кают.

Сэм остановился и опять оглядел стол.

— Если это так, они могут отказаться открыть дверь. Тут в дело вступит Фло. Через Дафну он объяснит им, что они препятствуют действиям властей и, если они не откроют дверь, он ее вышибет. На яхте находятся одни англичане, и вряд ли они захотят ссориться с иностранным полицейским.

Тут Филипп поднял руку.

— Допустим, все пойдет по плану и вы найдете Элену, — заговорил он. — Как вы собираетесь забрать ее с яхты? Уоппинг и его команда вряд ли будут спокойно смотреть, как вы ее увозите, и махать вам вслед.

— Мы уже обсуждали это по дороге с Корсики, кивнул Сэм. — Как только мы обнаружим Элену, Фло достанет свой большой страшный пистолет и выстрелит… в воздух, в потолок, в иллюминатор — не важно. Выстрел, прозвучавший под самым ухом, обычно оказывает на людей следующий эффект: они пугаются и замирают. Кроме того, выстрел станет сигналом для Джо, и он поднимется на борт. Так что у нас будет уже двое вооруженных мужчин. Не думаю, что кто-то станет особенно дергаться, если на него направят два пистолета. А еще у нас с Дафной полдюжины шприцев с мощным анестетиком — одна порция свалит и слона. И как я уже говорил, на нашей стороне фактор внезапности. Так что все будет нормально. Еще вопросы есть?

Фло поднял руку.

— Нам нужны шесть рюмок, — заявил он и вытащил из-под стола темно-зеленую бутылку. — Следует выпить за успех.

Сэм засмеялся, почувствовав, как спало напряжение в комнате.

— Почему бы нет?

Мими отправилась за рюмками, а Дафна осторожно спросила у Джо, что там, в темной бутылке.

— Миртовый ликер, chére madame, знаменитый корсиканский напиток. Очень хороший. Я делал его сам. В семье Фигателли есть обычай выпивать по рюмке каждый раз, когда беремся за важную работу. Он и правда приносит удачу.

Рюмки были наполнены, тост произнесен, и мисс Перкинс, попробовавшая ликер впервые, расплылась от удовольствия.

— Боже, как вкусно! Знаете, он немного напоминает «Оубриджес». — Заметив, что никто ее не понял, она пояснила: — Это такой сироп от кашля. Нам его давали в школе. Очень вкусный и, представляете, вызывал привыкание. У нас все девочки только и мечтали, чтобы простудиться и начать кашлять.

Она допила то, что оставалось в рюмке, взглянула на часы, приколотые к карману, и встала.

— От этого ликера я стала сильнее льва и теперь готова на все.

Подойдя к машине, Сэм оглянулся на дом. Филипп и Мими стояли в светящемся дверном проеме и махали им руками. Филипп поднес к уху кулак с вытянутыми мизинцем и большим пальцем.

— Позвони нам, как только ее найдете.

Тревога вернулась, когда машина пробиралась к Старому порту. Сэм достал из чемоданчика шприцы и три из них передал Дафне.

— Средство действует очень быстро, вену искать не обязательно. Просто ткните в шею, руку, запястье, в любое место, где увидите полоску голой кожи.

Дафна кивнула и аккуратно уложила шприцы в пустой нагрудный карман.

— Хорошо бы не перепутать их с градусниками, — вздохнула она.

В Старом порту за столиками кафе еще сидели последние клиенты, наслаждающиеся вечерним теплом. На длинном причале было пусто и так тихо, что они слышали поскрипывание снастей пришвартованных лодок. Фигателли шли впереди, показывая дорогу. Они уже подошли к катеру, когда Сэм заметил одинокую машину, стоящую в самом конце причала. Ее фары несколько раз моргнули. Все остановились и смотрели, как Сэм идет к машине.

Стекло бесшумно опустилось, и Сэм увидел знакомое лицо Франсиса Ребуля.

— Я подожду здесь, пока вы не вернетесь, — сказал он, высунулся из окна и схватил Сэма за руку. — Удачи, друг мой. Удачи.

— Не так быстро, Джо, — попросил Сэм, отирая с лица соленые брызги. — Я хочу подняться на яхту сухим.

Он опять посмотрел на часы, а потом перевел взгляд на мисс Перкинс. В профиль, с поднятой головой и воинственно выпирающей грудью, она напомнила Сэму фигуру, вырезанную на носу парусника. Почувствовав его взгляд, Дафна обернулась и улыбнулась ему.

— Какое приключение! — сказала она и добавила уже серьезнее: — Я тут подумала: вдруг кто-то из них спросит меня, как называется болезнь, которую мы ищем. Что им сказать?

— Слава богу, что вы мне напомнили. Простите, я доложен был сказать об этом раньше. Ее научное название — тропический спастический парапарез. Я несколько лет назад столкнулся с ней в Африке. Там мы ее называли конголезской дизентерией. Болезнь действительно страшная: слабость, лихорадка, судороги, рвота и смерть.

— Прекрасно, — кивнула Дафна.

— Самое главное, она передается воздушно-капельным путем. Если инфицированный чихнет на вашу одежду, носовой платок или подушку, вирус будет сохранять активность в течение нескольких часов. На начальной стадии выявить его невозможно. Человек не знает, что заражен, пока не проявятся первые симптомы.

— А лекарство от него есть?

— Полная принудительная очистка организма, но и она помогает только в первые сорок восемь часов.

— Что ж, это заставит их задуматься, — кивнула Дафна. — О, посмотрите! Какая красавица!

Они только что обогнули мыс острова Ратоно, свернули в пролив и увидели в бухте залитый электрическим светом «Плавучий фунт» — воплощенную в жизнь мечту о красивой жизни. Даже Фигателли были впечатлены.

— Посмотри на корму, — подтолкнул Джо брата. — Видишь вертолет? Да, ничего себе яхточка. Très sérieux![61]

Сэм наклонился к ним:

— Послушайте, Джо. Когда мы поднимемся на борт, встаньте как-нибудь так, чтобы видеть вертолет. Если им понадобится скрыться, они наверняка воспользуются им.

Джо кивнул, сбросил скорость и на тихом ходу подвел катер к борту яхты. В свете, льющемся из окон кают-компании, они разглядели силуэт матроса, который курил, облокотившись о поручни. Потом он швырнул окурок в море и скрылся внутри.

Катер тихо подплыл к главному трапу и остановился, чуть покачиваясь на волнах.

— Ну что, — сказал Сэм, — начали. Покричите-ка им.

Фло взял мегафон и потребовал разрешения подняться на борт. Они немного подождали, но никто не ответил.

— Наверное, они не понимают по-французски, — предположила Дафна. — Дайте его мне.

Она покрепче ухватила мегафон и поднялась с лавки.

— Эй! На палубе! Ахой! Ее мощный голос разносился над морем и отражался от борта яхты. — Санитарная служба! Чрезвычайная ситуация! Повторяю, чрезвычайная ситуация!

Слева от кают-компании открылась дверь, из нее вышла одинокая фигура, подошла к борту и уставилась на катер.

— Эй, вы! Молодой человек! Повторяю: чрезвычайная ситуация. Спустите трап, чтобы врач мог подняться на борт. И поживее!

Рядом с первой показалась вторая фигура, и после короткого совещания трап был спущен. Дафна на удивление проворно поднялась по нему на яхту, за ней последовали Сэм и Фло.

Она с ног до головы оглядела двух членов экипажа и, видимо, решила, что их статус недостаточно высок.

— Мне надо немедленно переговорить с кем-нибудь из вашего начальства, — объявила Дафна. Матросы смотрели на нее с удивлением, и она повысила голос. — Немедленно!

Сейчас маскировке Сэма предстояло пройти первую серьезную проверку. Он поправил маску и очки, напомнил себе, что не говорит по-английски. В этот момент к ним приблизился похожий на гнома человечек, шаркающий в темноте.

— Что все это значит? — сердито спросил он.

Рей Прендергаст был очень недоволен. Только что, устав от невыносимо напряженной обстановки в кают-компании, он закрылся у себя и собрался спокойно посмотреть любимый старый фильм, в котором Джон Уэйн единолично покоряет Иводзиму,[62] — и вот пожалуйста.

Он резко развернулся к Сэму.

— Кто вы такой и какого черта вам тут надо? — спросил он.

Сэм поглядел на Дафну и беспомощно пожал плечами, изображая полное непонимание. Она шагнула к Прендергасту.

— Этот джентльмен — доктор Жину, — глядя на него сверху вниз, объяснила она. — К сожалению, он не говорит по-английски, но я буду переводить. Боюсь, у нас для вас есть очень неприятная и тревожная новость.

Она повернулась к Сэму и по-французски протараторила ему все, что только что сказала. Сэм махнул рукой, предлагая ей продолжать.

— Существует серьезная вероятность, что двое матросов с судна, недавно прибывшего из Кот-дʼИвуара, заражены тропическим спастическим парапарезом. Это вирусная инфекция, приводящая к мучительной смерти, если не выявить ее на ранней стадии. Болезнь очень заразна.

Мисс Перкинс сделала паузу, чтобы проверить, как действуют на собеседника ее слова, и с удовольствием обнаружила, что враждебное выражение сменилось просто хмурым.

— Санитарные службы порта, — опять заговорила она, — сочли ситуацию чрезвычайной и послали несколько групп медиков, в том числе и нас, обследовать экипажи всех судов, недавно прибывших во Францию.

— Послушайте, — прервал ее Прендергаст, снова раздражаясь. — При чем тут мы? Эта яхта пришла сюда из Англии. Мы и близко не подходили к этому чертовому Кот-дʼИвуару.

— Простите, но инструкции руководства порта не оставляют места для сомнений. Вполне возможно, что кто-то из членов вашего экипажа вступал в контакт с матросами зараженного судна. Вы можете гарантировать, что такого не было?

Прендергаст молчал.

— Конечно не можете, — продолжала Дафна, — и поэтому, боюсь, нам придется проверить все помещения судна на наличие инфекции. Вы можете не беспокоиться: доктор Жину справится с этим очень быстро. Думаю, начать следует с кабины капитана, а осмотреть все остальное. Это будет наиболее удобно для всех.

Прендергаст перестал жевать нижнюю губу.

— Мне надо поговорить с владельцем, — буркнул он и скрылся в кают-компании.

Они остались на палубе одни.

Мисс Перкинс подмигнула Сэму:

— Пока все идет хорошо, мой дорогой.

Фло, неслышно расхаживающий по палубе, подошел спросить, должен ли он присутствовать при осмотре кают.

— Конечно, — ответил Сэм. — Когда мы найдем Элену, нам понадобитесь и вы, и ваш пистолет.

Только через десять минут Прендергаст вернулся, на этот раз в сопровождении Уоппинга с бокалом бренди в руке; его тучное тело было завернуто в бордовый шелковый халат. Бегло взглянув на Сэма и Фло, он повернулся к Дафне:

— Это вы здесь говорите по-английски? Давайте подойдем к делу с практической стороны. Почти все на яхте уже спят, и, я уверен, нет никакой необходимости вытаскивать их из кроватей. Я с удовольствием подпишу какой-нибудь документ о том, что вы провели свой осмотр, и мы разойдемся с миром.

Он глотнул бренди и посмотрел на Дафну.

— Мне очень жаль, но, боюсь, это невозможно. Наши инструкции таковы…

— Да-да, я все знаю про инструкции. Рей мне рассказал. Но ведь и вы знаете, как устроен этот мир: услуга за услугу, а я щедрый человек. Вы меня понимаете?

Мисс Перкинс повернулась к Сэму и затрещала по-французски. Когда она закончила, он ничего не сказал, но сердито потряс головой и энергично потряс указательным пальцем. Ответ был ясен и без перевода.

— Если вы предпримете еще какие-нибудь попытки помешать осмотру, — холодно заявила Дафна, — мы будем вынуждены сообщить об этом властям. А сейчас, если не возражаете, мы начнем с вашей каюты.

— Чертовски бессмысленная трата времени, — проворчал Уоппинг и вернулся в кают-компанию. Остальные последовали за ним.

Сэм открыл чемоданчик и переложил экспонометр в карман.

Распахнув дверь в большую и роскошную каюту Уоппинга, они обнаружили там Аннабеллу, сидящую за туалетным столиком в персиковом пеньюаре. Увидев Фло в форме, она чуть двинула загорелым плечом, и тонкий шелк послушно сполз с него.

— Что происходит? — спросила она, не забывая хлопать ресницами. — Надеюсь, вы пришли не для того, чтобы меня арестовать?

Она была слегка разочарована, когда ей объяснили, что до ареста дело вряд ли дойдет. Сэм, не обращая на нее внимания, двинулся к широкой кровати, а Дафна тем временем объяснила, как будет проходить осмотр. Все очень просто. Доктор Жину проведет датчиком — это такой прибор, похожий на счетчик Гейгера, но предназначенный для обнаружения вирусов, как объяснила Дафна, — над подушками и полотенцами в ванной. Если вирус обнаружится, на крохотном экране появится сообщение.

Под пристальными взглядами разозленного Уоппинга и раздосадованной Аннабеллы Сэм включил прибор и начал водить им по поверхности подушек. Датчик убедительно трещал и помаргивал каждый раз, когда менялась плотность освещения. Через три минуты, разделавшись с подушками, Сэм и Дафна перешли в ванную, подальше от недружелюбных взглядов.

— Cʼest bon? — периодически спрашивала мисс Перкинс. — Pas de réaction négative? Très bien.[63]

Элена пошевелилась и перевернулась на спину. Еще не открыв глаза, она протянула руку и, когда Сэм взял ее в свою, улыбнулась:

— Сэм, милый, милый Сэм. Где я была? Сколько сейчас времени?

— У тебя просто был выходной, милая. Потом все расскажу. А сейчас самое время для завтрака. Хочешь чего-нибудь?

— Душ. Кофе. Круассан. Еще кофе.

Не обращая внимания на протесты Элены, Сэм помог ей подняться с кровати. Она потянулась, поцеловала его и как ни в чем не бывало отправилась в душ.

Сэм спустился в кухню и обнаружил там Мими, звонящую по телефону, и Филиппа, стучащего пальцами по клавиатуре.

— Послушай-ка, Сэм, — предложил он и начал переводить прямо с экрана: — «Миллионер, подозреваемый в похищении человека, согласен сотрудничать с полицией. Попытка бегства на вертолете. Прекрасная жертва спасена». — Он поднял глаза на Сэма. — По-моему, недурно для заголовка. Как тебе? Мими пытается дозвониться редактору. Ему должно понравиться. И полиции тоже. Хорошие отзывы прессы им не помешают.

Филипп жестом отогнал Сэма и снова принялся терзать клавиатуру, издавая время от времени удовлетворенные возгласы. Он едва заметил, как Мими положила трубку и подняла кверху большие пальцы.

— Ему понравилось, — доложила она, — но сначала придется отдать статью в юридический отдел. Поэтому хорошо бы закончить ее до ланча.

Нагрузив поднос кофе и круассанами, Сэм вернулся в спальню. Элена в махровом халате сидела на краю кровати. Она глубоко вдохнула аромат кофе с молоком, обмакнула в него кончик круассана, откусила и с улыбкой повернулась к Сэму:

— А теперь, мистер Левитт, расскажите мне, что со мной случилось. Мне хоть было весело?

— Mais cʼest pas possible![67] He верю своим глазам. — Филипп со смехом протянул Мими утренний выпуск «Ла Прованс». — Ты только посмотри. И ведь ни слова не сказал, мерзавец!

Мими неторопливо отложила круассан, облизала пальцы и развернула газету. На первой полосе красовалась фотография: Сэм и Патримонио пожимают друг другу руки и широко улыбаются в камеру. «Новый облик бухты Грешников», — гласил заголовок, а за ним следовали несколько абзацев восторженной прозы, описывающей дружественные и конструктивные отношения месье Жерома Патримонио с месье Сэмом Левиттом, а также поздравления тендерному комитету в связи с принятием трудного, но верного решения. Кроме того, в статье сообщалось, что скоро состоится пресс-конференция, на которой будут обнародованы все детали проекта-победителя. И в качестве радостного, завершающего аккорда приводились слова самого Патримонио: «Я очень рад, что комитет принял именно такое решение, поскольку с самого начала все мои симпатии были на стороне именно этого кандидата».

Прочитав это, Мими едва не подавилась кофе.

— Ouʼil est bestiasse! Какой идиот!

Филипп все еще смеялся.

— Ну уж эту пресс-конференцию я ни за что не пропущу. Ты пойдешь?

После ареста Уоппинга и всей компании Филипп с Мими решили, что им больше ничто не угрожает, и вернулись в свою квартиру, поэтому теперь они гораздо реже виделись с Сэмом.

— Вот оставь его одного на минутку, — пожаловался Филипп, — и он свяжется черт знает с кем.

Он достал телефон и набрал номер Сэма.

— Не тот ли это месье Сэм Левитт, у которого сложились дружественные и конструктивные отношения с этим козлом Патримонио?

— Знаю, Филипп, знаю, — простонал Сэм. — Не злись на меня. Он позвонил и сказал, что нам необходимо встретиться у него в офисе. Когда я пришел, он только что закончил давать интервью твоему коллеге. Потом появился фотограф, и вот…

— Ладно, все это уже история. Не сомневаюсь, что он заранее напудрился для этого шоу. Скажи-ка мне, когда будет пресс-конференция?

— Завтра днем. Его секретарша уже с утра обзванивает все средства массовой информации. Ты тоже можешь прийти, но только если будешь хорошо себя вести.

— Я?! Когда это я плохо себя вел? Я эталон профессионального журналиста.

— Это-то меня и пугает. Пока, увидимся завтра.

— Так вот, мой дорогой месье Левитт, я думаю, будет лучше, если на вопросы стану отвечать я, — сказал Патримонио, обводя зал глазами в поисках зеркала.

Такового в конференц-зале не оказалось. Сегодня председатель был особенно наряден: кремовый шелковый костюм, бледно-голубая рубашка и его любимый итонский галстук.

— Конечно, если мне понадобится консультация по техническому вопросу, — продолжил он, — я обращусь к вам. Но думаю, будет лучше, если у проекта останется только один официальный представитель, вы согласны?

— Абсолютно, — кивнул Сэм, очень довольный тем, что ему не придется отвечать на вопросы.

Он наслаждался пикантностью ситуации: Патримонио расхваливает проект своего злейшего врага Ребуля.

— Помимо всего прочего, — добавил он, — вы гораздо лучше меня говорите по-французски.

Дверь приоткрылась, и в нее просунулась голова секретарши.

— Кажется, все собрались, — шепотом сообщила она.

— Ну, запускайте их, дорогая. Запускайте. — Патримонио проделал весь ритуал с манжетами и волосами, после чего надел на лицо улыбку гостеприимного хозяина.

Дверь распахнулась, и в нее вошли три человека с местного телевидения, полдюжины журналистов, пишущих об архитектуре и дизайне, репортер из «Южного берега» и небольшой отряд агентов по недвижимости, жаждущих оказаться в первых рядах, когда дело дойдет до продаж. Замыкал всю эту процессию Филипп. Увидев его, Патримонио на секунду перестал улыбаться.

В процессе презентации председатель очень старался отдать должное всем, кто этого заслуживал, то есть себе. Ведь именно он с самого начала твердой рукой управлял всеми этапами конкурса: от составления шорт-листа до принятия окончательного решения. Чему, если не его дальновидности и неустанной работе, обязаны марсельцы? В середине речи Сэм имел неосторожность взглянуть на Филиппа, и тот сразу же начал подмигивать ему обоими глазами.

Патримонио закончил свою речь и начал отвечать на вопросы, среди которых, к счастью, не оказалось ни одного каверзного. Во сколько обойдется проект? Когда начнутся и закончатся работы? Каким образом будут продаваться квартиры? Патримонио давал на них вполне оптимистические ответы и уже поздравлял себя с тем, что все прошло гладко, когда руку поднял Филипп.

— Месье Патримонио, — начал он, — а что же случилось с этим миллионером-похитителем? Он ведь, если не ошибаюсь, был одним из участников тендера? И вы с ним, кажется, были очень дружны? Какова его судьба?

Патримонио, человек опытный и умеющий ловко обходить подводные рифы, совсем не желал касаться этого вопроса.

— По причинам юридического характера я не вправе давать никаких комментариев. Обращайтесь с этим к полиции. — Он взглянул на часы. — А сейчас, леди и джентльмены, если у вас нет больше вопросов, нам с месье Левиттом хотелось бы поработать.

Ребуль решил, что победу необходимо отпраздновать. Еще не пришло время, чтобы открыто появляться в Марселе вместе с Сэмом и Эленой, а потому он предложил устроить «настоящий деревенский ланч». Две машины приедут к дому, заберут Элену, Сэма, Мими, Филиппа и Дафну и отвезут их в затерянный в глуши Люберона ресторанчик. Сам Ребуль встретит их там.

Ровно в одиннадцать два «мерседеса» затормозили у дома. Два шофера в черных очках и костюмах рассадили пассажиров по местам, и машины одновременно тронулись с места. Дафна настояла на том, чтобы сесть с Мими и Эленой. «Чтобы мы, девочки, могли спокойно о вас посплетничать», — объяснила она Сэму. Мужчины ехали во второй машине.

Уже через час они оказались в совершенно другом мире. После непрерывного людского круговорота, бетона и бесконечных морских панорам Марселя Люберон казался непривычно заросшим, диким и безлюдным. После теплых весенних дождей горы оделись во все оттенки зелени, молодой и яркой, а небо было синим, как на рекламной открытке. Отличная погода для ланча, решили Сэм с Филиппом.

Последнюю часть пути они проехали по узкой, извилистой дороге, приведшей их на самый верх горного массива. Там, под зарослями плюща, они обнаружили нарисованную от руки деревянную вывеску с надписью «Оливковый дом» и стрелкой, указывающей на тропинку, что бежала вверх посреди оливкового сада и заканчивалась у высокой стены и распахнутых ворот ресторана. Там их встретил широко улыбающийся Ребуль.

Он познакомился с Дафной, Мими и Филиппом, расцеловался с Эленой и Сэмом и пригласил всех в просторный двор с двумя огромными каштанами, в тени которых стоял длинный стол. Сэм заметил, что он накрыт на семерых.

— Надеюсь, вы не пригласили Патримонио? — поинтересовался он.

— Нет, не беспокойтесь, — усмехнулся Ребуль. — Но, Сэм, у меня появился новый друг… А, вот и она.

Сэм вслед за Ребулем подошел к главному входу в ресторан.

— Дорогая, это мой друг Сэм, который оказал мне огромную услугу. Сэм, познакомьтесь с Моникой Чан.

Это была миниатюрная, едва достававшая до плеча Сэма женщина с гладкими черными волосами и миндалевидными глазами, уже не юная, но все еще очень красивая и невероятно элегантная. Даже не слишком сведущий в этом вопросе Сэм сразу же понял, что это шелковое платье сшито в Париже. Он склонился над ее рукой, и Ребуль одобрительно кивнул:

— Знаете, вы начинаете вести себя как настоящий цивилизованный француз. У нас с Моникой общие деловые интересы в Гонконге, — объяснил он, обнимая женщину за талию. — Она очень жесткий бизнесмен и прекрасный повар. Но должен предупредить вас, Сэм, никогда не играйте с ней в маджонг — она вас порвет.

— Не забывай, что у нас две тысячи лет тренировки, Франсис, — засмеялась Моника. — А теперь расскажи мне, кто все эти милые люди.

Пройдя через двор, они присоединились к остальным. Когда представления были закончены, к ним вышла еще одна пара с тяжелыми подносами, на которых теснились бутылки, бокалы и вазочки со льдом.

— Это Мирей, — объявил Ребуль, — она творит чудеса на кухне. А это ее муж Бернар, он предлагает нам аперитив.

Эта жизнерадостная, упитанная пара, казалось, была наглядным подтверждением кулинарных талантов Мирей. Оделив гостей бокалами с rosé и пастисом, Мирей извинилась и убежала на кухню, а Бернар занялся сервировкой.

Весь этот сельский двор был воплощенной мечтой дизайнера. Окружавшая его высокая каменная стена за несколько сотен лет приобрела мягчайший серый оттенок, и такими же были каменные плиты на полу, испещренные отметинами времени. Вдоль стены выстроились массивные, выцветшие на солнце терракотовые горшки с жизнерадостной алой геранью и белой петуньей. А на стволах каштанов висела целая коллекция соломенных шляп на случай, если прованское солнце пробьется через их крону и потревожит гостей.

Ланч полностью соответствовал окружающей обстановке и представлял собой целый парад любимых блюд Мирей. На закуску им подали beignets de fleur, соцветия кабачков, обжаренные во фритюре. За ними последовали открытые пироги с анчоусами и оливками на подушке из жареного лука — классическая pissaladière[68] из Ниццы. На горячее они ели настоящий шедевр Мирей — шарлотку из баранины и баклажанов, к которой прилагался обжаренный в гусином жире картофель. Потом немного сыра, любезно предоставленного местной козой. И наконец, персиковый суп с побегами молодой вербены. Это был ланч, который, по словам Бернара, давал человеку достаточно сил для целого дня тяжелой работы в поле.

Разговоры и вино лились рекой, и прошло почти три часа, прежде чем Ребуль поднялся на ноги и постучал ножом по краешку бокала.

— Друзья мои, — начал он, — сегодня у нас всех очень счастливый день, и не хочется портить его долгими речами. Но все-таки я не могу не выразить своего восхищения и глубокой благодарности Сэму и надеюсь, он примет от меня это в знак признательности.

Обойдя стол, он подошел к Сэму и вручил ему конверт. Тот заглянул внутрь и обнаружил там чек на миллион долларов. Несколько секунд он молча моргал, а потом поднял глаза на Ребуля. Оба они улыбались, но все-таки Сэму потребовалось время, чтобы прийти в себя.

— За ланч плачу я, — после долгой паузы объявил он.

Фасолевый суп (фр.); русский аналог фразы: проще пареной репы. — Здесь и далее, кроме особо оговоренных, примеч. перев.

Очень приятно, мадемуазель, очень приятно (фр.).

Задняя часть, корма (фр.).

Очаровательно (фр.).

Прекрасно (фр.).

Суп с базиликом (фр.).

Вот так (фр.).

Роскошь и нега (фр.).

Влюбленные (фр.).

Кофе с молоком (фр.).

Буйабес, или марсельская уха, — блюдо французской кухни, рыбный суп, характерный для средиземноморского побережья Франции. Является оригинальным провансальским рыбным супом, наиболее распространен в Марселе. — Прим. ред.

Масл-бич — пляж на побережье Тихого океана в Лос-Анджелесе. Знаменит тем, что здесь собирается огромное количество молодых и опытных атлетов. Пляж называют тренажерным залом под открытым небом. — Прим. ред.

Стансы — лирическое стихотворение, состоящее из строф (от четырех до двенадцати стихов в каждой), композиционно законченных и обособленных друг от друга. — Прим. ред.

Марсель Паньоль (1895–1974) — известный французский драматург и кинорежиссер, первый деятель кинематографа, ставший членом Французской академии (1946). — Прим. ред.

Маркиза — навес из тентовой ткани над окнами, балконом, крыльцом или террасой для защиты от солнца и дождя. — Прим. ред.

Приятного аппетита (фр.).

Закуски (исп.).

Ну конечно (фр.).

Ну да (фр.).

Я (фр.).

Жизнерадостность (фр.).

Известный паразит (фр.).

Ну, поехали! (фр.)

Зд.: Недурная штучка, а? (фр.)

У жокеев нет ограничения по росту, лишь по весу. Рост жокеев обычно лежит в диапазоне примерно от 150 до 167 см, вес колеблется в районе 50 кг. — Прим. ред.

Розовое вино (фр.).

Кроме того (фр.).

Брезаола (фр.); итальянское блюдо — вяленая говяжья ветчина.

Шоколадное фондю (фр.).

Каланки (фр.) — геологические формации, образующие глубокие ущелья, частично поглощенные морем; видимая часть каланки представляет собой бухту, окруженную почти отвесными скалами.

Джанни Аньелли — итальянский предприниматель, главный акционер и исполнительный директор компании «Фиат». — Прим. ред.

Мы закрыты, месье (фр.).

Пастис — алкогольный напиток, производимый и распространяемый повсеместно во Франции. Представляет собой анисовую водку и употребляется как аперитив. — Прим. ред.

Роковая женщина (фр.).

Сюперьё (фр.) — французский термин, обозначающий более высокое содержание алкоголя.

Камарг — болотистая местность на юге Франции, в дельте реки Рона, где расположены несколько заповедников. — Прим. ред.

Ковбои (фр.).

Букв.: цветок соли Камарга (фр.).

Лошади — твои дети, не так ли? (фр.)

Месье Франсис разговаривает по мобильному телефону. Проходите! (фр.)

Эффектный трюк (фр.).

«Стилтон» — английский сыр. — Прим. ред.

Микки Руни — американский актер, который до Второй мировой войны успешно разрабатывал типаж бойкого, находчивого подростка. — Прим. ред.

Мой бедный мальчик (фр.).

Кретин, идиот (фр.).

Час для пастиса (фр.).

Это катастрофа (фр.).

Ничего особенного (фр.).

Пагр и морской ерш, морской петух и дорада (фр.).

Настоящий марсельский буйабес (фр.).

Точка (фр.).

Очень хорошо (фр.).

Магнум — большая винная бутылка объемом 1,5 л. — Прим. ред.

Джим, это ты? Какой приятный сюрприз! (фр.)

Браво, отличная идея (фр.).

«Штерн» («Stem», нем.) — иллюстрированный журнал в Германии, основанный в 1948 году; «Пари Матч» («Paris Match», фр.) — французский еженедельный журнал новостей, основанный в 1949 году; «Гала» («Gala», фр.) — ежемесячный женский журнал о знаменитостях, основанный во Франции в 1993 году. — Прим. ред.

Студия причесок Селин (фр.).

Договорились? (фр.)

Джонни Холлидей — французский рок-певец, композитор и актер. — Прим. ред.

Флоренс Найтингейл (1820–1910) — сестра милосердия и общественный деятель Великобритании. — Прим. ред.

Очень серьезная (фр.).

Речь идет об американской кинокартине «Пески Иводзимы», военно-историческом фильме 1949 года с Джоном Уэйном в главной роли. — Прим. ред.

Все в порядке? Нет отрицательной реакции? Отлично (фр.).

Молодец. Настоящий молодец (фр.).

На месте преступления (фр.).

Ротари-клубы — нерелигиозные и неполитические благотворительные организации, открытые во всех странах, вне зависимости от национальной и расовой принадлежности, вероисповедания и политических взглядов. — Прим. ред.

Но это невозможно! (фр.)

Провансальская пицца (фр.).