Передо мною сидел совсем не Аполлон. Не восьмое чудо света, не венец творения. Смысл возникновения Вселенной в результате Большого взрыва и эволюции от одноклеточных до современного человека был явно не в его появлении на свет. Будь ему шестнадцать или семнадцать, будь я героиней американского школьного сериала, блондинкой с маникюром и глубоким вырезом, — тогда, может быть, да. Но на самом деле все было совсем не так.

Мы сидели за большим столом в самой обыкновенной учительской. Я ткнула Лену локтем в бок, она обернулась и посмотрела на меня:

— Что?

Я сидела вытаращив глаза и разинув рот. И взгляд у меня, наверное, был совершенно пустой.

— Что с тобой?

Я пыталась ответить, но не могла издать и звука, даже пискнуть не могла.

— У тебя температура?

Собрание только что началось. Наш директор — как ему только не надоест — вечно начинает с одних и тех же скучных приветственных фраз, которые вроде как должны нас вдохновлять:

— Мы стремимся… ради достижения наших целей… объединив усилия… в центре внимания… результат…

Как будто мы все дураки какие-то — ученики, учителя и родители. Как будто нельзя просто сказать: «Начнем встречу».

Неужели так трудно называть вещи своими именами? Зачем, например, называть библиотеку «комнатой собраний»? Почему нельзя назвать библиотеку библиотекой?

Вот о чем я думала, когда он вошел в учительскую.

Раньше я его не видела. Не греческий бог, а настоящий человек. С сердцем стало твориться что-то странное: его словно окутало чем-то мягким, как будто вокруг него кошка свернулась теплым клубочком, зажмурилась и замурлыкала, погрузившись в негу. У него было открытое лицо: прямой взгляд, он не прятал глаз, просто осмотрелся по сторонам. И озорной огонек, дремлющий в глубине взгляда до поры до времени. «Наверное, этот огонек нередко просыпается», — подумала я. Его походка излучала спокойную уверенность — не самоуверенность, а именно уверенность. Спокойствие, ощущение присутствия. Человек, присутствующий здесь и сейчас. Мужчина. Не шестнадцатилетний подросток. Не девятнадцати-двадцатилетний юноша. Мужчина. Мужчина в джинсах и вязаном свитере.

Он садится напротив меня, садится за тот же самый стол, но по другую сторону, потому что там есть свободный стул. Садится, глядя на меня. Он не ввалился в учительскую, не прошмыгнул и не прокрался, не помешал речи директора. Он берет стул и слегка отодвигает, чтобы сесть. Отодвигает без преувеличенной осторожности, как поступают некоторые — они-то, кстати, привлекают к себе гораздо больше внимания, чем тот, кто просто берет стул, слегка отодвигает и садится. И смотрит на меня. Прямо на меня, и тут озорной огонек просыпается и кивает мне, как малыш, которому захотелось поиграть: «Ку-ку!» Наверное, мои глаза улыбнулись в ответ. И тогда мне пришлось напрячь все силы, чтобы оторвать взгляд от него и посмотреть на Лену, сидящую рядом со мной.

А Лена — это мне сразу стало ясно — видела вовсе не то, что я. Мы не всегда видим одно и то же, многое мы воспринимаем по-разному. Обычно это не имеет ровным счетом никакого значения, но иногда я над этим задумываюсь. Как, например, сейчас. Хотя мы лучшие подруги, несмотря ни на что.

На собрании должны были обсуждать надписи на стенах — или «школьный вандализм», как выразился директор.

— Мы должны объединить усилия, чтобы всерьез взяться за решение проблемы вандализма в школе и сообща справиться с ней.

Серьезно, он так и говорит. Вы попробуйте произнести это вслух — уснете со скуки на середине предложения. И как он только держится… Неужели нельзя говорить как нормальный человек? Да еще и «вандализм». Я, конечно, не считаю красивым все, что малюют на стенах, но вандализм — это скорее разбитые унитазы или что-то в этом духе.

На собрании должны были говорить о надписях на стенах. Но не только:

— Андерс Страндберг.

Так он представился. Я машинально взяла ручку и записала, как только он произнес свое имя. Я должна была сделать репортаж о собрании для школьной газеты, но, кроме имени Андерса Страндберга, так ничего и не записала. Придется потом попросить Лену помочь. У нее-то не было температуры, если на то пошло.

— Лаура. 9 «Б».

Это я сказала. Хотела посмотреть на него. Почти получилось.

Андерс Страндберг, новый учитель. Раньше я его не видела. Но выглядел он очень знакомо, хотя и не был похож ни на кого из тех, кого я знаю. Я словно поняла, что он за человек. Будто бы поняла, как он слушает, как он проявляет участие, хоть и не особо много говорит. Я как будто сразу все это увидела, поняла и оценила. Мне хотелось быть рядом с ним. Время от времени я смотрела на Лену: интересно, заметила ли она то, что заметила я? Только бы заметила. Только бы не заметила. За все собрание я не произнесла ни слова.

Я проснулась в пять утра. Обычно я не просыпаюсь так рано, сплю крепко. Во всяком случае, в декабре, посреди зимней мглы, когда ночь длинна, темна и тиха. Летом все иначе. Летом иногда просыпаешься в три ночи от того, что солнце отыскало щелку между шторами и упрямо щекочет веки, пока не откроешь глаза.

Мозг казался почти пустым. Вычищенным и вымытым. Ни одной настоящей мысли, только еле уловимые предчувствия. Лежать было неудобно, как ни повернись. Подушка какая-то комковатая, под одеялом жарко, без одеяла холодно. Во всем теле блуждали какие-то беспокойные частицы. Лежать без движения было просто невозможно. Я не понимала, что за предчувствия выманили меня из сна — страшные или приятные. По крайней мере, сначала не понимала, а потом все стало проясняться.

Я увидела перед собой открытое лицо. Открытый взгляд. Темные, немного непослушные волосы, к которым хотелось прикоснуться — боже упаси! Запустить в них пальцы. Положить руку ему на голову. Я запустила пальцы в свои волосы, жидкие и скучные на ощупь, — и по телу все же пробежала дрожь.

Неужели я проснулась так рано из-за этого лица, этого взгляда, этих волос? Из-за этого мужчины?

Так ведь не бывает. Так не должно быть. Пятнадцатилетняя девочка не должна просыпаться в пять утра из-за мужчины. Из-за дяденьки. Дяденьки-мужчины.

А если все-таки проснулась?

Тогда надо срочно уснуть обратно.

Да ладно, все не так страшно — может быть, это ничего не значит.

Послушай, пятнадцатилетнюю девочку вообще не должны интересовать взрослые дяденьки, она не должна даже замечать их существование. Самое большее, что она сделает, — приподнимет бровь, если случайно заденет такого в коридоре. Зевнет и пойдет дальше.

А если она все-таки обратила внимание, что тогда?

Я снова заснула, положив голову на комковатую подушку, и спала урывками, пока внутри блуждали беспокойные частицы. Потом я услышала, как мама с папой возятся на кухне, в ванной и в прихожей. В двадцать минут восьмого они вышли из дома. Через три минуты я поднялась со своей неудобной кровати.

Сидя за кухонным столом, я пила чай и просматривала семейный раздел в местной газете. Мама всегда оставляет открытым именно этот разворот. Мы про это никогда не говорили, но она умудряется утро за утром прочитывать одинаковое количество страниц и оставлять открытым один и тот же разворот. И я начинаю с семейного раздела. Не там, где новорожденные, свадьбы и некрологи, а где гороскоп.

Овен: сейчас вашей жизнью управляет то, что вы не в состоянии контролировать…

Я не верю в астрологию. И в Бога не верю. Но каждое утро, с понедельника по пятницу, читаю дурацкий гороскоп в семейном разделе местной газеты (по воскресеньям газета не выходит). И примерно раз в год я молюсь Богу, в которого не верю. Как правило, об очень прозаических вещах. Например, чтобы в последний день учебы была хорошая погода. Хотя раньше я молилась чаще.

Почистив зубы, я долго стояла перед зеркалом и смотрела на свое отражение. Что я видела? Почти круглое лицо, обрамленное темно-русыми волосами, отнюдь не гладкими и послушными. Серьезные глаза, серьезные губы. Перед зеркалом мне легче состроить сердитую гримасу, чем улыбнуться. Мне не нравится моя улыбка — во всяком случае, та, что выходит перед зеркалом. По-моему, она не красивая, а показная — как будто я пытаюсь быть кем-то другим, не собой. И это заметно. На фотографиях я стараюсь выглядеть серьезной. Ненавижу, когда школьный фотограф просит «показать зубки», я не люблю свои зубы, мне не нравится мое лицо, когда я заставляю себя растягивать уголки рта в улыбке. Тогда я напоминаю себе волка. Или уголки рта начинают дергаться. Другое дело — когда улыбка вырастает изнутри, а не на губах и когда я сама ее не вижу. По-моему, тогда она красивее. То есть красивее — это, конечно, преувеличение, ничего особенно красивого во мне нет.

Поразмышляв о том, что я увидела в зеркале, я сделала то, что делаю очень редко, — отправилась в свою комнату, выдвинула нижний ящик стола, открыла маленькую косметичку, достала тушь, вернулась в ванную и встала перед зеркалом.

Лена позвонила в дверь в восемь ноль пять, за десять минут до начала уроков. Обычно мы приходим вовремя, а если нет — то не по Лениной вине, а по моей. Я иногда как бы зависаю, забываю, что надо следить за временем.

Лена хорошая. Классная. Свойская, как говорит папа. Ну, не о Лене, конечно, а о коллегах, которые ему нравятся. «Бёрье — свойский парень». Парень? Папа называет мужчин своего возраста парнями. А пятнадцатилетним нельзя называть парнями тех, кому за тридцать, даже за двадцать. Это «вводит в заблуждение», как говорит Ленина мама.

Интересно, сколько лет Андерсу Страндбергу. Сначала я хотела поговорить об этом с Леной, но потом почувствовала, что получится не очень… что будет неловко.

— Особенный день? — спросила Лена, когда мы были почти у самой школы.

— Что?

— Ну, ты накрасилась.

— А, это. Нет, просто… нашло.

В ту же минуту я пожалела, что взяла тушь. Я же почти не крашусь, зачем надо было делать это сегодня — в обычный школьный день, в обычную пятницу. Я вдруг почувствовала себя тринадцатилетней малявкой, которая пытается попасть на сеанс «только для взрослых». Но пойти смыть тушь я тоже не могла — уже поздно, Лена видела. Что за идиотизм — прийти в школу накрашенной и смыть тушь!

День получился странный. Время шло, уроки тоже — а я будто отсутствовала, чувствовала себя одновременно и радостно-возбужденной, и серьезной. Я будто чего-то ждала — чего-то большого и удивительного, словно была уверена, что это большое и удивительное обязательно произойдет, что оно уже рядом. Я толком не знала, что бы это могло быть. И Лене я ничего сказать не могла, просто не могла, вышло бы ужасно глупо.

Я несколько раз прошла мимо учительской. По дороге на обед, уже у самой столовой, притворилась, что забыла в классе ручку. На перемене после обеда пошла в библиотеку и стала искать книгу, хотя заранее знала, что ее там нет. Но ничего более явного не делала — чтобы никто не заметил, то есть чтобы Лена не заметила.

Такая вот тайная игра под названием «Сколько раз Лаура пройдет мимо учительской, не вызвав подозрений?».

Последним уроком была музыка, а я сидела и думала о том, что надо сделать еще шаг, что это часть игры, иначе день насмарку. Надо войти в учительскую. Надо попасть внутрь.

— Можешь идти домой, если хочешь, — сказала я Лене, когда мы стояли у шкафчиков и убирали учебники в сумки.

Лена удивленно посмотрела на меня.

— Можешь меня не ждать.

— А что ты собираешься делать?

— Надо кое-что узнать.

Я слишком долго копалась в шкафчике, чтобы врать, не глядя Лене в глаза.

— Хочу проверить, сдала ли рецензию, которую задавали по шведскому. Не помню.

— Я могу подождать.

Что я и говорю. Лена хорошая. Классная. Свойская. Но сегодня дело было не только в этом. Она что-то подозревала — и было что подозревать на самом деле. Я еще немного покопалась в шкафчике, разыскивая то, чего там не было.

— Ладно, я скоро приду. Но ты иди, если я задержусь. Зачем я это добавила? Глупо. Во-первых, не было причин задерживаться. Во-вторых, это лишь усилило ее подозрения. В-третьих… не знаю, что в-третьих.

Вопрос: в чем был смысл этого дня? Ответ: в том, чтобы находиться как можно ближе к учительской. И все-таки, открыв дверь, я была поражена. Кто стоял прямо у порога и надевал куртку? Прямо у меня перед носом. На расстоянии вытянутой руки.

Я так увлеклась игрой, что забыла, зачем играю. Забыла, чье открытое лицо и открытый взгляд были предметом игры. Кошка испуганно вскочила и убежала.

Рука замерла на ручке двери. Подошвы ботинок прилипли к полу. Приоткрытый рот так и застыл.

— Здравствуй, — сказал он со смехом.

Здравствуй, — сказал он со смехом.

Он засмеялся, но сначала сказал «здравствуй».

Что он сказал?

Он сказал «здравствуй».

Что он сделал?

Он засмеялся.

Что сделала ты?

Не знаю. Вроде кашлянула.

Что ты сделала?

Пришла в себя, ушла прочь.

Лена стояла у шкафчика.

— Сдала рецензию?

— Не знаю. Зацепилась за дверную ручку.

— Чего?

— Шучу. В учительской никого не было.

Лена — Козерог и тоже не верит в гороскопы. И слава богу: у Козерогов гороскопы довольно неприятные. Все про карьеру и про деньги. «Вам не терпится совершить желанную покупку, но кто-то в вашем окружении может воспротивиться этому». И так всегда. Покупки. Никаких чувств. То есть у Лены есть чувства. Людей без чувств не бывает. Если чувств нет, то ты умер. Или по крайней мере не жив.

Но я, честное слово, никогда не видела Лену плачущей. Не видела, как она злится. Наверное, и радости настоящей я у нее не видела. Такой радости, когда не можешь усидеть на месте, когда внутри все бурлит, когда теряешь контроль над собой. Лена никогда не теряет контроль, она человек дела. Берется и делает — школьную газету, уборку в комнате. Она не сожалеет о несделанном, она просто делает.

У Лены очень четкие взгляды. Если что-то кажется ей неправильным, то она говорит напрямик. И обсуждать вопрос дальше нет смысла, ее точка зрения не изменится. Она никогда не сделает того, что кажется ей неправильным, — даже случайно, по ошибке. Иногда я думаю, что она слишком строгая; некоторыми мыслями мне даже не хочется с ней делиться — теми, которые ей не понравятся.

Лена — моя лучшая подруга. Ей пятнадцать, в январе будет шестнадцать.

Город у нас не такой уж маленький. Можно пройти по улице Стургатан, от музейного парка до автобусной станции, не увидев ни одного знакомого лица.

Можно тайком курить за кинотеатром и не бояться, что на следующее утро мама вытащит тебя из постели — «я всё знаю, мне всё рассказали». Можно поехать на автобусе в центр, и шофер не обратится к тебе по имени и не спросит, как дела у мамы. Можно умереть и неделю проваляться дома, никто не обратит внимания. Но вот отправиться в кафе в воскресенье и не встретить там нового учителя математики — это, оказывается, невозможно. Ну почему мир иногда такой маленький?

Я сидела одна за столиком, пила чай, ела булочку с шафраном. Декабрь за окном — как на открытке. Огромные хлопья снега кружили над пешеходной улицей, между голыми деревьями и витринами, таяли на кончиках носов и бровях.

Над дверью звякнул колокольчик, и он вошел, стряхнув снег с ботинок. Оглянулся в поисках свободного столика. Таковых не оказалось. Я затрепетала. Вообще я не умею трепетать, я не хочу трепетать, это глупое занятие, трепещут только барышни в английских романах девятнадцатого века. Не то чтоб я много таких прочла — если честно, то ни одного, но так мне кажется. Я крепко обхватила чашку руками. Он увидел меня. Посмотрел на меня. Посмотрел на меня и улыбнулся. Он посмотрел на меня, улыбнулся и подошел к моему столику.

— Привет, — сказал он.

— Здрасте, — ответила я. Почти беззвучно: что-то застряло в гортани и мешало говорить.

— Можно присесть? — он положил руку на спинку стула.

— Конечно, — просипела я.

— Я только кофе выпью. Перед кино — иду на ближайший сеанс.

Он кивнул в сторону кинотеатра. Несколько хлопьев снега упали с высокого ворота его водолазки.

Пока он ходил за кофе, я думала вот о чем: я буду пить кофе вместе с Андерсом Страндбергом. Через пару секунд я буду сидеть и пить кофе с Андерсом Страндбергом, тем самым, у которого открытое лицо. Все это происходит на самом деле. В действительности. В Швеции. Сегодня.

Тут я разволновалась. О чем нам говорить? О чем могут говорить ученица и учитель математики? «Что скажете о среднестатистической температуре в ноябре?» Или: «Как у тебя с алгеброй?» Алгебра… Похоже на название болезни.

Когда он вернулся и сел за столик, я поняла, что глупо ухмыляюсь своим собственным шуточкам. Ничего хорошего. Я сосредоточилась на выражении своего лица, стараясь найти самое нейтральное.

— Ты уже написала статью?

— Что?

— Ты ведь должна была написать о собрании на прошлой неделе?

И кто это ему рассказал? Я сама, на собрании? Или Лена? Или, может быть, он опросил коллег-учителей? «Эта Лаура, ну, знаете, из 9 „Б“… она чем вообще занимается?»

Только не волноваться. Как бы то ни было, он меня заметил. Какая-то крошечная часть моего существа произвела на него микроскопическое впечатление.

И еще я совсем забыла о той статье. Совершенно вылетело из головы, что я обещала написать о собрании. Странно, что Лена не напомнила.

— Нам столько задавали. Я не успела.

Он кивнул и помешал ложечкой в чашке.

— Ты часто пишешь для школьной газеты? — спросил он, подняв голову и глядя на меня. Теплые голубые глаза. Темные волосы, густые и немного непослушные. Не очень длинные, но такие, что можно запустить руку и взъерошить. Короткая щетина (интересно, как часто мужчины на самом деле бреются?). Серый вязаный свитер с высоким воротом. Четко очерченный, красивый рот. Я кашлянула. Красивый рот? Это мои мысли? Да, мои. Кошка запрыгнула на стол. Я уткнулась носом в ее шерсть. Она быстро, еле заметно тронула лапой мою щеку. Я перестала судорожно сжимать чашку, руки больше не дрожали.

— Довольно часто. Но газета совсем новая. Первый номер вышел весной. Это Лена придумала, моя подруга. Она главный редактор.

Открытый и теплый взгляд голубых глаз.

— Сколько же человек в газете?

— В этом полугодии только мы с Леной. В самом начале было больше, но остальные уже закончили девятый класс…

«Закончили девятый класс». Так смешно и по-детски. Может быть, я так себя и чувствовала — смешной малявкой? Наверное.

Он взял чашку и отпил кофе. Осторожно поставил ее обратно.

— Я тоже немного пишу.

Глядя на него, я не знала, что ответить. Оказалась совершенно не готова к тому, что он станет говорить о себе, поделится чем-то личным. Отхлебнула чаю, лишь бы не сидеть столбом, и кивнула.

— Рецензирую книги для одной местной газеты.

Наверное, о таком следует знать? Может быть, сделать вид, что я знаю? Рецензии — дело серьезное. Не то чтобы недостижимое, но все же возвышенное.

— Ясно, — произнесла я самым глупым тоном — скучным и нейтральным, где-то на полпути между равнодушием и заинтересованностью.

— Ну ты знаешь… Иногда других дел много, трудно все успеть.

«Ну ты знаешь». Говорит как на равных. И взгляд полон искренности. Как будто перед ним не просто пятнадцатилетняя школьница, а пятнадцатилетняя школьница, с которой интересно общаться.

— Ой, — он посмотрел на часы и встал, — надо бежать. Фильм вот-вот начнется.

Он надел куртку.

— Спасибо за компанию. Увидимся.

Подошел к двери, открыл ее, вышел. Колокольчик снова звякнул.

Я не нашлась, что ответить. Даже не попрощалась.

Иногда утро начинается так: не успел ты встать, как день уже испорчен.

Иногда ночь проходит так: ты сидишь и пишешь статью о собрании, на котором речь шла о… о чем там шла речь?

Иногда утром ты даже глаза открыть не в силах.

Иногда встать с постели так трудно, что ты просто лежишь, с головой спрятавшись под одеяло.

Иногда у тебя есть все основания усомниться в правдивости гороскопов: «Этот день начнется блестяще».

Проснувшись утром, я обнаружила, что мне ужасно больно глотать, и еще меня знобило. Обычно я заболеваю на каникулы и праздники, когда меньше всего хочется лежать в постели. Этим утром я была только рада остаться под одеялом. Спасибо вирусам, прибыли вовремя.

Моя мама не относится к типу мам-наседок. Она не сходит с ума от беспокойства, стоит мне чихнуть. К врачу она меня водила всего несколько раз в жизни. Кажется, два. Первый — когда я была совсем маленькая и, гуляя по лесу босиком, наступила на ржавую колючую проволоку. Второй раз — когда заподозрила у меня воспаление легких, которое оказалось фарингитом: тогда я должна была молчать целых десять дней. В детстве я чуть ли не просила отвести меня к доктору, не то что другие дети. Наверное, мне хотелось, чтобы мама чуть больше беспокоилась обо мне.

Этим утром она пару раз заглянула ко мне, переспросила, справлюсь ли я без нее. Потом принесла чай в термосе, кувшин апельсинового сока, пару хлебцев, две таблетки жаропонижающего и свежую газету. Я предвкушала приятный день — если не считать боли в горле, конечно.

Мама закрыла за собой дверь. Я включила радио, негромко, и уже собралась принять таблетки, как вдруг вспомнила о Лене. Вообще-то я обычно звонила ей, если не собиралась идти в школу. Удивительно, как быстро все меняется. Всего за несколько дней. Лена так долго была неотъемлемой частью моей жизни, а теперь я не знала, звонить ей или нет. Что-то внутри меня говорило — позвонить нужно, и, поколебавшись пару минут, я встала, нетвердым шагом подошла к телефону в прихожей и набрала Ленин номер.

Удивительно, но никто не взял трубку. Я набрала номер еще раз, но дома, очевидно, никого не было. Очень, очень странно. Конечно, их телефон мог сломаться. Тогда она, наверное, позвонит в дверь, когда придет за мной. Я доковыляла до постели, с некоторым трудом проглотила таблетки и запила их соком. Лена не пришла. Я уснула.

Проснулась я в половине десятого, подушка была влажной от пота, боль в горле ослабела. Я налила себе чаю и уселась на постели почитать газету. Я не успела ее раскрыть — она раскрылась сама на страницах раздела «Культура». И взгляд мой, конечно же, сам собой нашел совершенно определенную статью. Написанную кем? Может быть, Андерсом Страндбергом? Разумеется. «Раздел „Культура“ рекомендует: вкусненькое к Рождеству». Как я поняла, советы читателям, которых вскоре ждут долгие рождественские каникулы. «Главный любовный роман XX века, „Серьезная игра“ Яльмара Сёдерберга». Рекомендация Андерса Страндберга.

Я прочла статью раз, потом еще один. Потом позвонила маме.

— Привет, это я.

— Привет, как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — произнесла я тоном, слишком бодрым для больной школьницы. — То есть… горло немного болит.

— Но ты справляешься?

— Ну да. Я вот что хотела спросить: ты не можешь зайти в библиотеку и взять для меня книгу?

— Могу зайти в обед. Какую?

— Яльмар Сёдерберг. «Серьезная…» Погоди, посмотрю…

— Игра. «Серьезная игра». Стоит на книжной полке.

У нас дома не так много книг. Особенно в сравнении с Лениной семьей — у них намного больше. Гораздо больше. У них стеллажи занимают целую стену гостиной, от пола до потолка. Все книги красиво расставлены. Некоторые стоят, другие художественно сложены стопками. И еще стопка книг всегда лежит рядом с большим цветочным горшком на журнальном столике у дивана.

У нас дома все не так. В гостиной стоит уродливый темный сервант из грех частей. Одна из них наполовину закрыта стеклянными дверцами, за ними виднеется беспорядочное собрание фарфора и бокалов для шампанского, которые мы никогда не достаем. На Других полках просто вещи — фотографии, керамика, всякие безделушки. И только одна треть шкафа занята книгами. Внизу невысокие шкафчики с дверцами — самая уродливая часть этого сооружения, на мой взгляд. Но мне нравится их открывать. Там пахнет детством, моим детством. Запах старых фотоальбомов, дешевых сувениров, которые ни у кого рука не поднимается выбросить, домотканые салфетки, которые мы достаем только к Рождеству, и прочие вещицы, о назначении которых все давно забыли.

Когда я была маленькая, то могла часами сидеть у этих шкафчиков и играть с кастаньетами и веерами с Майорки.

Я почти никогда не вижу родителей за книгой. То есть маму — почти никогда. Папа иногда читает биографии и книги, написанные выдающимися политиками. Когда-то они оба, наверное, читали гораздо больше — все-таки книги дома водятся. Но мне не пришлось долго искать «Серьезную игру». «Биргитте от Бенгта, с любовью, Рождество 1979» — вот что было написано на первой странице. Ничего себе! Значит, папа подарил эту книгу маме за несколько лет до моего рождения. С любовью. Я даже смутилась немного, как будто вдруг увидела что-то интимное, не предназначенное для моих глаз. И снова испытала то чувство — будто я совсем не знаю собственных родителей. «С любовью». В нашей семье вроде так не говорят. Мы не говорим друг другу, что любим. Наверное, не потому, что на самом деле не любим друг друга, а просто не говорим, и всё, — нет такой привычки, что ли. Если у меня когда-нибудь появятся дети, я все время буду говорить им, что люблю их.

У меня еще побаливало горло, сил было мало, но в среду я все-таки решила пойти в школу.

Лена не звонила. Странно. Обычно мы всегда знали друг о друге главное — больна или здорова, дома или уехала. А теперь все было не как прежде, все было иначе. И на этот раз я опять не могла понять, что правильнее — позвонить или оставить в покое. Что для нее лучше? Потом я спросила себя, какое обвинение хуже: что ты звонишь слишком часто или слишком редко. «Слишком редко — хуже», — решила я. К тому же я не имела представления о том, что сказать, когда она возьмет трубку.

После десяти сигналов я почувствовала облегчение с примесью стыда. А потом возникло беспокойство, неприятное чувство, трепещущее в животе, как аквариумная рыбка. А вдруг что-то случилось? Вдруг кто-то серьезно заболел? Лена. Или кто-то из родителей. А клин, втиснувшийся между нами, — не я ли его вбила? — из-за него я чувствовала не просто тревогу, но и какую-то отлученность. Как будто я не имела права даже волноваться. В то же время я пыталась понять, чья дверь захлопнулась, и пришла к выводу, что Ленина. Но кто ее захлопнул? И кто должен ее открыть? И должна ли я сидеть у Лениного порога, как собака, ждущая, когда впустят? Или надо стучать, пока она не поймет, что я хочу войти? И хочу ли я?

Лены не было и в школе. И накануне ее не было. Барбру, наша классная и учительница шведского, дала понять, что не в восторге от нашего исчезновения, — особенно учитывая, что ни одна из нас даже не позвонила. Я извинилась, не в силах объяснять, что на этот раз отвечаю только за себя. Вообще это не редкость: учителя бросают обвинения, а у тебя нет сил объясняться. Иногда мы с Леной говорили об этом: пусть учителя ругают учеников, ради бога, только пусть ругают за дело и по-умному.

Я решила зайти к Лене после школы. По крайней мере чтобы посмотреть, на месте ли дом, водятся ли там еще люди, цел ли телефонный провод.

Конечно, без Лены в школе в сто раз скучнее. Мы знаем друг друга. Точно знаем, что означает поднятая бровь и как бесят иногда некоторые учителя и одноклассники. Есть, конечно, и нормальные ребята: на обществознании было даже интересно — я попала в одну группу со Стефаном и Йеспером, мы говорили о преступлении и наказании, законе и праве.

У меня возникло чувство, будто я встретилась с ними впервые за несколько лет. Как престарелая родственница, которая последний раз видела их на юбилее какой-нибудь тетушки и теперь удивляется: оказывается, маленький мальчик успел вырасти. Не знаю, чего я от них ожидала, — думала, наверное, что Йеспер полушутя предложит вернуть смертную казнь. Я ошибалась. И он, и Стефан оказались настоящими гуманистами, оба считали, что в тюрьмах должно быть качественное образование — чтобы у любого заключенного был шанс начать новую жизнь. Честно говоря, раньше я не замечала, что Йеспера сильно интересует образование и все такое. Похоже, я мало смотрела по сторонам и много чего упустила. Со Стефаном все всегда было более или менее ясно: все-таки у него мама — художник, а папа — джазовый музыкант или что-то в этом роде, они должны хорошо влиять на сына.

Зато они не согласились со мной в том, что в тюрьмах надо больше рассказывать о правах женщин. Наверное, я слишком многого требую. Если честно, я и сама не знаю толком, что имела в виду. Может быть, мне просто хотелось высказать точку зрения, с которой они никак не согласятся, не была я готова к тому, что у нас так много общего.

В обед я пошла в библиотеку. Обожаю библиотеки! То есть, извините, это уже перебор. Но я хочу сказать, библиотека — классное место. Дело не только в книгах; сама библиотека — это одно большое «пожалуйста, на здоровье, добро пожаловать!». Пожалуйста, сядьте почитать журнал. Пожалуйста, вот новые книги. Или, если хотите, вот старые. Прячьтесь себе за стеллажом от всего остального мира, если угодно.

А все эти случайные находки, которые делаешь, разыскивая что-то другое или просто перебирая книги без цели. На этот раз я буквально споткнулась об одну такую книгу. Она упала с подставки. «Летняя книга» Туве Янссон. Той самой, которая написала про муми-троллей. Но это произведение было не для детей. Я узнала обложку — видела ее раньше. Внутри разлилось тепло — Анника. Эта книга есть у Анники.

Анника — сестра моего папы. То есть моя тетя. Или подруга. Она всегда со мной, даже если мы совсем редко видимся.

Это она научила меня читать, когда нянчила меня, хотя сама говорит, что просто помогла мне «овладеть механизмом чтения» (по-моему, эта формулировка гораздо сложнее). Мне было пять лет. Она взяла карточки с буквами из игры «Алфавит» и разложила на кухонном столе. Я знала почти все буквы, но совсем не понимала, что есть принцип, который их организует. Буквы были вроде магических знаков — я сидела и делала вид, что пишу. То есть до меня все-таки дошло, что буквы надо писать. Я исписывала страницу за страницей в блокнотах в клеточку, которые папа приносил с работы.

Вдруг тайна раскрылась, словно по волшебству! Я помню тот вечер — это было событие, как будто отворилась дверь в новый мир. Видимо, сама того не понимая, я уже некоторое время стояла на пороге этого открытия. Когда Анника ушла домой, я заперлась в туалете и стала читать «Карлсона, который живет на крыше». У меня получалось! Но были и минусы: мама с папой перестали читать мне перед сном. Зачем, если я и сама справлялась. Если у меня когда-нибудь появятся дети, я всегда буду читать им перед сном. Каждый вечер, пока они не станут совсем взрослыми и не уедут от меня.

Анника — не просто тетя и подруга. Иногда она мой личный библиотекарь. Она читает огромное количество книг и любит рассказывать о них. И мне что-нибудь всегда советует. Возле ее кровати всегда громоздятся стопки книг, и еще она составляет длиннющие списки того, что нужно прочесть. Я не понимаю, как человек успевает столько читать.

У мамы с Анникой что-то не ладится. Я стала замечать это, когда немного подросла, но в чем дело — до сих пор не знаю. Они как будто держат друг друга на расстоянии. Всякий раз, как кто-нибудь заговаривает об Аннике, у мамы холодеет взгляд, тон делается более резким. И папа умолкает, как будто бережет силы. Я никогда не спрашивала, в чем дело, — просто не смела, не решалась приблизиться.

А с самой Анникой разговаривать легко — почти о чем угодно. Она слушает и принимает тебя всерьез, и сама она откровенна. Пару раз я ходила к Аннике вместе с Леной, но это было уже не то. Мне все казалось, что я пытаюсь угодить обеим, а расстояние между ними не уменьшается.

Мне кажется, Аннике понравился бы Андерс Страндберг.

Я взяла «Летнюю книгу» Туве Янссон. Карина, библиотекарь, просияла, одарив меня довольной улыбкой.

После обеда у нас была пара математики. Не могу сказать, что люблю этот предмет. Лена же по какой-то непостижимой причине любит, да еще и умеет, в отличие от нашей ненаглядной математички Май-Бритт, объяснять так, что даже я начинаю понимать. Не то чтоб я была совсем тупой, просто мозг закипает и пот течет по всему телу, когда цифры и знаки заводят в голове хоровод. Пара математики без Лены — это, прямо скажу, не подарок.

Лена. Я твердо решила зайти к ней после школы, хоть это и нелегко. Почему все так изменилось всего за несколько дней? Человек — хрупкий сосуд, как говорит Лена. Наверное, это строчка, которую она прочла в одной из трехсот тысяч своих книг.

А потом кое-что случилось, и мне стало не до книжек. Май-Бритт заболела — и кто, скажите, кто заменял ее?

Мы вошли в класс и расселись по местам. Я сидела одна — и хорошо, что успела сесть, когда дверь открылась и вошел Андерс Страндберг. У меня заколотилось сердце, колени задрожали, в горле пересохло. На этот раз он был в пиджаке поверх свитера. Простой черный пиджак. И никаких снежинок на воротнике.

Книга, которую я только что взяла в библиотеке, лежала на парте, и я стала читать текст на задней стороне обложки. То есть я изо всех сил пыталась прочесть, что там написано, не понимая ни слова, — наверное, так чувствуют себя дислексики. Но мне надо было куда-то уткнуться взглядом — не могла же я сидеть и таращиться на него с пылающими щеками, словно какая-нибудь барышня из усадьбы девятнадцатого века. Будто какая-нибудь Лидия Стилле.

Перечитав текст трижды, я осторожно подняла голову. Он стоял перед кафедрой, чуть откинувшись назад. Ждал, когда класс утихнет. Я не хотела, чтобы он смотрел на меня. Я хотела, чтобы он смотрел на меня. Я не хотела, чтобы он смотрел на меня. Я хотела, чтобы он…

Он посмотрел на меня. Просиял. Или просто испытал облегчение. Не то чтоб улыбка у него была до ушей (вообще жутко представить себе «улыбку до ушей») и в тридцать два, как говорится, зуба — будто в диснеевском мультике. Но я видела, что он приятно удивлен. Честное слово, я не выдумываю. У него был и вправду радостный вид. Такие вещи замечаешь с первого взгляда. Я знаю, что он обрадовался, увидев меня.

Урок был на повторение материала. Впереди была последняя в этом семестре контрольная. Андерс Страндберг раздал листки с упражнениями. Я с каким-то облегчением поняла, что он не будет два часа стоять у доски, повторяя параграф за параграфом, и мне не придется постоянно смотреть на него. Все время видеть его перед собой и думать о том, не слишком ли заметно обожание в моих глазах или, наоборот, не слишком ли часто я отворачиваюсь, было бы тяжело. И еще я испытывала облегчение, хотя и с примесью стыда, — от того, что рядом нет Лены.

Неужели я влюбилась?

Неужели Бог, существование которого я отрицала, все же указал на меня перстом?

Неужели этот Бог, в которого я не верю, сказал: «Вот она. Теперь ее очередь. Теперь у нее по коже побегут мурашки, мысли будут путаться, ее постигнут любовные разочарования, она испытает приливы счастья. Будет ворочаться во сне, просыпаться ни свет ни заря, ходить вокруг с расширенными от возбуждения зрачками. Будет дрожать, услышав его имя».

Неужели всё так?

И если всё так, если так оно на самом деле и есть, по-настоящему, всерьез, то дело плохо. Слишком уж неудачные исходные данные, они лишают эту влюбленность всякого смысла. Влюбиться в учителя — заведомо провальный проект. И очевидная глупость. Безумие. Ку-ку, у тебя все дома? Я видела себя со стороны, в классе, среди неуклюжих сопливых пятнадцатилеток. Если бы они вдруг узнали, что я сижу и пытаюсь понять, влюблена я в нашего нового математика или нет, то в их глазах я тут же превратилась бы в пришельца. Никто, это точно, никто из них не понял бы, о чем идет речь. А о чем они сами думали? О снегоходе, который достанут из гаража на выходных? О Леонардо Ди Каприо? О новом средстве против прыщей?

Может, влюбленность и превращает тебя в избранного, не такого, как все, но в то же время ты становишься одиночкой. Влюбленность связана с одиночеством. По крайней мере если влюбиться не там, не в того и не тогда, когда надо.

— Она хорошая.

Я вздрогнула. Он стоял совсем рядом, я испуганно подняла голову, почувствовав себя маленькой девочкой за большой партой. Хорошая? Кто? Что?

Он кивнул в сторону книги, лежащей передо мной:

— Туве Янссон. Хорошая писательница.

Он взял книгу хорошей писательницы с моей парты. Посмотрел на нее. Потом на меня. И улыбнулся. Эта улыбка предвещала прекрасную беседу. Теплота и мягкость. Кошка потерлась о мою ногу, робко взглянула на него снизу вверх.

— Ты ее читала?

— Да… то есть нет. Я ее только что взяла. На перемене.

Он положил книгу на парту. Кольца нет. Нет кольца. На пальце нет кольца.

— Все получается?

Я растерянно посмотрела на него. Наверное, он уже решил, что в тупости со мной никто не сравнится: что бы он ни сказал, я смотрю на него с таким видом, будто он говорит на иностранном языке.

— Справляешься с упражнениями?

— Да…

Сказала я, не написав ни единой цифры, не решив ни одного примера, не выполнив ни одного математического действия.

— Если что, обращайся, — сказал он и отправился дальше, от парты к парте. Интересно, их в институте учат этой медленной учительской походке?

«Если что, обращайся…»

— Господин учитель, извините, но я, кажется, в вас влюбилась.

— У меня вопрос. Что вы делаете сегодня вечером?

— Такое дело, парень: хочу быть с тобой!

Андерс Страндберг был хорошим учителем математики. Было видно, что он любил свой предмет, но не так, как некоторые учителя, которые словно мечтают, чтобы не осталось ничего, кроме их предмета. Он терпеливо помогал тем, для кого математика оставалась тайной за семью печатями. Однако я не спешила позвать на помощь. Все мои силы уходили на борьбу с дурацкими фантазиями, в которых мы лежали рядом на траве, в мягких лучах солнца, и он объяснял мне какую-то божественную математическую формулу. Формулу, которая раскрывала тайну Вселенной. Я пересмотрела фильмов, это точно.

И чувство юмора у него было. В нашем с Леной списке самых важных учительских качеств это — чуть ли не на первом месте. У всех умных людей есть чувство юмора, это мы давно поняли. Я слышала громкий визгливый смех Лиисы и Марии, когда он помогал им с каким-то упражнением. Громкий и визгливый смех говорит о недостатке интеллекта. Иногда и я так смеюсь.

Йеспер и Стефан смеялись совсем по-другому, когда Андерс Страндберг стоял возле них. Все трое хихикали, как первоклассники. Интересно, над чем. Вряд ли над каким-то уравнением.

Я совсем не собиралась оставаться в классе последней. Правда, я даже не думала об этом. Просто так получилось: Андерс Страндберг и я остались в классе, когда все остальные ушли. Он перебирал бумаги, лежащие на кафедре.

Некоторые слова, звучащие совсем обыденно в рядовой ситуации, порой бывает ужасно сложно произнести. Как, например, сейчас: я сто раз прокрутила в голове простые слова о том, что читала его статью, но никак не решалась сказать об этом. А вдруг он неправильно поймет? А вдруг увидит меня насквозь? А вдруг, вернувшись в учительскую, расскажет директору — тут-то они и посмеются всласть!

Я дала себе десять секунд. Молча отсчитывала, аккуратно укладывая книгу Туве Янссон в сумку поверх остальных. Вынула книгу, перевернула, снова положила… пять, шесть, семь, восемь…

— Я читала вашу статью. Про книгу.

— Правда?

Удивленно. И неподдельно радостно. Некоторые вещи действительно видны с первого взгляда. И порой это очень ободряет.

— И книгу прочла. Она есть у нас дома.

Он оставил свои бумаги. Посмотрел на меня. Как-то по-новому. Как будто всерьез приглядываясь.

— Вот как… это… здорово, — заключил он и коротко засмеялся. Таким дружеским смехом. — И как она тебе? Эта книга?

Ой. Об этом я и не подумала. Что надо что-то сказать и о самой книге. Я задумалась, пытаясь вспомнить свои впечатления.

— Хорошая. Довольно грустная. Они как будто в плену.

Кажется, он даже не догадывался о том, как внимательно рассматривает меня. Зато я догадывалась и даже знала наверняка, что у меня горят щеки. Его взгляд и смущал, и радовал меня. Время замерло. А потом в класс ворвались Лииса и Мария. То есть они вовсе не врывались, но все равно помешали, разрушили атмосферу. Они хихикали, топали, чавкали жвачкой. Одна из них, оказывается, забыла шарф. В классе тут же стало тесно.

Андерс Страндберг посмотрел на них растерянным и каким-то отсутствующим взглядом. Я застегнула молнию на сумке и пошла к двери. Как будто в классе мне больше не было места. Затем быстро обернулась и посмотрела на него с прежней неуверенностью.

— До свидания.

Попрощаться, по крайней мере, я смогла.

— Да, до свидания, — он вернулся к своим бумагам.

Потом поднял голову, посмотрел на меня еще раз и улыбнулся:

— Передавай привет Туве.

— Передам.

Как только мы вышли за дверь, Лииса и Мария с любопытством посмотрели на меня.

— Какой Туве? — спросила Лииса.

— Из 9-го «А»? — добавила Мария.

— Нет. Янссон, — ответила я. — Туве Янссон.

— Она из нашей школы? — спросила Мария.

— Не совсем. Она лежит у меня в сумке.

Они вытаращили глаза.

На улице почти стемнело. Шел снег. «Покой опускается снегом с неба» — это я однажды прочла такое стихотворение. Поэт из Йокмокка. Когда идет снег, я иногда его вспоминаю. Понимаю этот неяркий образ. Падал снег, а я отправилась к Лене.

Бессонница — не самое обычное для меня состояние, со мной такого почти не бывает. Иногда, особенно перед месячными, немного слабеют ноги и в животе какое-то беспокойство. И те несколько раз, когда я лежала с высокой температурой, спалось плохо: мне снились путаные, странные сны, которые переплетались с явью. Но когда я здорова, никаких трудностей со сном я не испытываю. Однако теперь все не так, как прежде.

Утром у меня было чувство, будто я проспала три минуты, не больше. Ночь выдалась беспокойной. Тело не слушалось, мне приходилось уговаривать себя пошевелиться и встать, хотя голова оставалась ясной. Мозг приказывал: «Встань, оденься, позавтракай». И тело понимало, но делало все не так: доставало не те продукты из холодильника, несколько лишних минут просидело на кровати с носком в руке, не понимая, на что его нужно надеть, дольше обычного чистило зубы. Образы вчерашнего дня роились в голове. Я пыталась упорядочить их, но безуспешно.

Я, конечно же, опоздала. Последние несколько сотен метров пришлось бежать. Сначала хотела зайти в приемную и узнать, нет ли вестей от Лены, — вдруг что-то прояснилось, — но это пришлось отложить на потом.

Уже ступив на лестницу и взявшись за ручку двери, я вдруг услышала:

— Лаура!

На школьном дворе никого, кроме меня. Ни души, никаких преград для этого голоса. Мое имя еще долго отзывалось бы эхом между каменными стенами, если бы не снег, если бы не тихий, приглушающий снег. Его голос, произносящий мое имя, отзывался бы эхом. Его голос, выкрикнувший мое имя на парковке у школы.

— Подожди.

Он подбежал ко мне с пачкой бумаг в одной руке и тяжелым портфелем в другой. Он выкрикнул мое имя, а потом подбежал ко мне. Перевел дыхание, прежде чем заговорить:

— Здравствуй. Да. Я хотел кое-что спросить.

«Я хотел кое-что спросить». Нервные волны побежали по всему телу, поднялись к горлу, растеклись по кровеносным сосудам, пока он переводил дыхание, чтобы продолжить.

— Или ты спешишь?

— Урок начался… — я посмотрела на часы, — пять минут назад.

— Ой. Прости.

Он легко засмеялся. Мы оба засмеялись.

— Можешь потом зайти в учительскую? Перед обедом? Тогда поговорим.

О чем? И как?

— У меня после этого урока окно.

— Отлично. Приходи. То есть если можешь.

Он зажал стопку бумаг под мышкой — той рукой, которой держал портфель, — и открыл передо мною дверь. Впервые в жизни мужчина открыл передо мною дверь. Я спокойно вошла, хотя мне было бы удобнее открыть дверь самой и впустить его, и побежала на английский.

Была я внимательна на уроке? Ответила ли я на вопросы о том, почему Лены нет уже неделю? Нет и нет.

Рабочий кабинет Андерса Страндберга представлял собой маленькую каморку рядом с учительской. Наверное, не очень-то весело там сидеть. Честно говоря, я никогда не задумывалась о том, в каких условиях приходится работать учителям, когда они не ведут уроки. К тому же эта каморка была рассчитана на двоих: он плюс, кажется, Май-Бритт. Математики должны держаться вместе. На его рабочем столе лежали стопки бумаг, сложенные кое-как, того и гляди рассыплются по полу.

Стоя рядом, я чувствовала, что начинаю привыкать к его присутствию. То, что я нахожусь рядом с ним, было уже не так непостижимо странно. Даже вполне естественно. Кошка стояла рядом, глядя прямо на него.

— Присаживайся, — сказал он, быстро взглянув на меня, и положил лист бумаги, на котором только что писал, на самый верх стопки — та чуть не упала. — Спасибо, что нашла время прийти.

На секунду мне стало немного неприятно. От всей этой ситуации вдруг повеяло холодом и сухостью. Как будто он был представителем власти, который вызвал меня для серьезной беседы, для начала обманув мою бдительность притворно-дружеским тоном. Как будто он вовсе не был тем Андерсом Страндбергом, каким я его себе представляла.

Но стоило ему оглядеться по сторонам, взглянуть на меня и засмеяться, как это неприятное чувство исчезло.

— Да, вот так я и живу!

Я немного расслабилась и даже пошутить смогла:

— Очень уютно.

И мы снова оказались на равных.

— Я тут кое о чем подумал. Не хочешь ли написать для газеты о какой-нибудь книге? Ну, знаешь, для той газеты, в которую я пишу.

Чего?! Простите, извините, я верно расслышала? Разве можно просто так взять и спросить? О таком? Это же огромный, гигантский, необъятный вопрос! Он что, этого не понимал?

Наверное, понимал. Он смотрел на меня дружеским и открытым взглядом, не торопя с ответом на огромный вопрос, который пока не нашел себе места в этой каморке. И у меня внутри.

— Не обязательно решать сейчас. Но я знаю, что Анки, редактор отдела культуры, хотела бы найти молодого автора, который может написать о любимой книге. Рекомендацию читателям перед Рождеством.

Господи боже мой! Написать статью для газеты! Подписанную моим именем! Да такую газету, может быть, читает куча народу! Писать в школьную газету — это одно, а в настоящую, ежедневную, подписка на которую стоит несколько сотен крон каждый месяц, — это, мягко говоря, нечто иное. И откуда мне знать, могу я или нет написать о книге так, чтобы это было интересно другим.

— Если тебе понравится книга Туве Янссон, например. Прочесть темной зимой повесть, действие которой разворачивается летом в финских шхерах, — неплохо, по-моему. Или можно написать о другой книге. Выбор, конечно, за тобой.

— Я не знаю…

Ну почему именно сейчас мне надо думать над вопросом, на который так трудно ответить? Над вопросом, который и радует, и пугает. Почему мне нельзя просто продолжать заниматься тем, что я наверняка знаю и отлично умею? И почему этот вопрос мне задает именно Андерс Страндберг?

— Никакой спешки. И ты ничего не должна. Если не хочешь, то просто скажи.

Слишком поздно — неужели он не понимает? Слишком поздно для таких слов. Теперь я все равно буду мучиться над этим вопросом, пока не позеленею. Что бы я ни решила.

— Хотя, конечно, — подмигнул он, — было бы здорово, если бы у меня в школе появилась коллега.

— Ну, я не знаю…

Какой словарный запас! Какие прекрасные данные для будущего рецензента!

В приемной мне сказали, что Ленин папа позвонил и сообщил, что Лена болеет и не придет в школу до конца недели. То есть Лена жива, мама жива, папа жив, бабушка жива. Уже что-то. Живы-то живы, но что происходит в их жизни?

Гороскоп на день: «Вы невольно узнаете о себе нечто новое».

Может, мне позвонить тому астрологу, номер телефона которого напечатан под гороскопом, и обратиться за «личной консультацией»? Мне не помешало бы, честное слово. У меня же нет штата советников по разным вопросам, как у американского президента. И я давно не чувствовала себя такой одинокой и беспомощной, как сейчас. Неудивительно, что окружающие выражали недовольство тем, как я исполняю свои обязанности, — не так-то это просто без советов и без помощи. Если подумать, то за последнюю неделю меня похвалил лишь один человек.

Андерс Страндберг. Интересно, кто он по знаку Зодиака? Может быть, Скорпион? «Кто-то далекий думает о вас. Постарайтесь понять кто и свяжитесь с этим человеком».

Май-Бритт вышла на работу. Листки с контрольной мы получили из ее рук. Я думала о том, что если завалю эту контрольную, то смогу попросить родителей нанять репетитора. Не Май-Бритт, конечно, а кого-нибудь другого…

Шутка. Я, конечно, не думала всерьез о том, как мы будем сидеть рядом за маленьким кухонным столом, склонив головы над тетрадкой в клеточку, как будем греть ладони о чайные чашки. И о руке, которая не стала бы неловко гладить меня по голове, изображая нежность.

А потом сказка закончилась. Я увидела задания контрольной — удар под дых. Ничего не получалось.

Вычисления не сходились друг с другом. Я была готова поверить, что нам по ошибке выдали тест для студентов математического факультета какого-нибудь калифорнийского университета. А если никакой ошибки не было и эти задания предназначались нам, то меня и занятия с репетитором не спасут. Скорее надо будет пройти заново всю математику с седьмого класса.

На контрольных о смягчающих обстоятельствах и уважительных причинах лучше не заикаться. Оценки выставляются в соответствии с количеством верных решений, что бы ни происходило в твоей жизни. В восьмом классе Лена пришла на контрольную по математике с загипсованной ногой: накануне она неудачно упала на физкультуре. И хотя всем, включая Май-Бритт, известно, что Лена отлично знает математику, по результатам той контрольной ей снизили оценку за семестр. То, что ей было больно, что она не спала ночь, что ее одолевала слабость, — все это не имело ни малейшего значения. В сравнении с этим моя временная растерянность и рассеянность — вообще ничто.

За двадцать минут до конца урока я сдала листок с какими-то невнятными вычислениями, стараясь не замечать критически-вопрошающего взгляда Май-Бритт.

Домой идти не хотелось. Еще даже не вечер пятницы, а передо мною уже открывается перспектива длинных одиноких выходных.

Я села на автобус и поехала в центр. Без особой цели, не зная, чем себя занять. Я могла пройтись по магазинам, присмотреть рождественские подарки.

Могла зайти в кафе. Мы с Леной иногда ходим в кафе по пятницам, чтобы наградить себя пирожным после долгой трудовой недели. Приятное занятие. Сидеть в кафе в одиночку — другое дело, но тоже по-своему приятное. Ты как будто прячешься в толпе, сливаешься с остальными, наблюдаешь за людьми вокруг. Я люблю сидеть в общественных местах, рассматривая людей и слушая разговоры. Пытаюсь понять, кто они, чем занимаются, какие их связывают отношения.

Лена никогда не ходит в кафе одна. Она не такой человек. По-моему, она не понимает, зачем это нужно. Может быть, она не очень уверена в себе — и не хочет признаваться себе в этом.

Иногда меня вдруг охватывает неуверенность. Например, когда захожу в кафе. Гляжу по сторонам и не знаю, как себя вести. Эти несколько секунд, пока ты не нашел свободный столик и не сел, став одним из многих, — эти несколько секунд не очень-то приятны. Случалось, что я поворачивала назад, не дойдя до свободного места. Просто шла обратно к двери и уходила прочь.

В автобусе мне не хватало Лены, и по пути в кафе тоже. Подумав об этом, я почувствовала укол совести, а после — разочарование. Что-то случилось, что-то серьезное. И она не позвонила мне. У молчания всегда есть причины. Я предположила, что на этот раз причина во мне. Что я чем-то обидела Лену.

Я вышла из автобуса в центре, толком не зная, что делать и с чего начать. Универмаг «Олене» через дорогу — туда я и отправилась. Ходить по залам, взвешивая на ладони куски мыла, присматриваясь к ценам на домашнюю утварь, сравнивая разделочные доски с дюжиной тех, что я выстругала на уроках труда за все годы учебы в школе, — почему бы и нет. Но я выбрала другой путь и отправилась в музыкальный отдел.

Народу была уйма, не протолкнуться. Самая большая толкотня — у полок с хитами и у стойки распродажи. У полок с классикой виднелось несколько свободных квадратных метров. Я стала продвигаться вперед, сантиметр за сантиметром приближаясь к цели. Добравшись до стеллажа, стала перебирать диски. Никогда еще не покупала дисков с классической музыкой.

Рука на моем плече. Довольно большая рука на моем плече. Не папина рука на моем плече. Какой еще мужчина, кроме папы, может положить руку мне на плечо?

— Привет.

Рука все там же. Я замечаю, что улыбаюсь. Радуюсь, что не вижу своей идиотской счастливой улыбки со стороны. Счастливой улыбки, причина которой — рука, лежащая на моем плече и шепчущая мне секреты через куртку, свитер, кожу.

— Что-то мы в последнее время постоянно встречаемся.

Рука все еще лежит на плече. Я все еще улыбаюсь, глядя прямо перед собой. Хочу, чтобы рука и дальше там лежала. Хочу получше запомнить тепло этой руки.

И вдруг. Вдруг я что-то вижу. Я вижу кого-то. Кто-то стоит прямо передо мной, по ту сторону широкого стеллажа с дисками, в паре метров — и видит руку на моем плече, мою улыбку. Лена. Она стоит не двигаясь, и я ее вижу. И я ничего ей не говорю. Вместо этого я поворачиваюсь к мужчине, которому принадлежит рука. Смотрю на него, потому что не знаю, куда направить взгляд, куда деваться. Потом снова смотрю вперед и вижу, как Лена уходит прочь. И я не иду, не бегу за ней. Я просто стою. А рука больше не лежит у меня на плече.

— Ты нашла что-нибудь хорошее?

Тепло руки осталось, разбежалось тоненькими ниточками по телу. Но до головы не добежало. Голова холодная как лед. Холодная и пустая. Эй, что мне теперь делать? Как поступают в таких случаях?

— Может быть, выпьем кофе?

Кто это произнес? Я? Как я могла задать такой дурацкий вопрос? Почему нельзя было просто стоять, не отнимая инициативу у того, кто хотя бы владеет ситуацией? Но теперь слишком поздно, остается только жалеть о сказанном. Я не решаюсь смотреть на него. Не хочу видеть, как он вздрагивает от этого вопроса, как взгляд становится строже, не хочу слышать безрадостного и сухого смешка:

— Нет… не самый подходящий момент.

А потом учтиво, тускло:

— Но спасибо за предложение.

Я не хочу оставаться там. Я хочу уйти, я уже ушла, давно, меня там никогда не было.

— Понимаю…

Жгучая тошнота подкатывает к горлу. Медленное головокружение. Просто идти, идти прочь. Не оборачиваться и не смотреть, стоит ли он на месте и смеется ли мне вслед.

Всю дорогу до остановки автобуса я смотрела себе под ноги. Автобус стоял, как будто только меня и ждал. Хоть какая-то удача в моей идиотской жизни. «Надо стать отшельником», — думала я, пялясь в окно, чтобы никого не видеть, чтобы никто не видел моего лица. Лица неудачницы. Я была уверена, что это видно всем и каждому. Я плохая. Плохая, плохая, плохая.

«Вы невольно узнаете о себе нечто новое». О, необычайно насыщенный знаниями день в школе жизни! Итак, что же нового я узнала о себе?

Что я могу встретить Лену впервые за несколько тревожных дней и даже не поздороваться.

Что я могу стоять на месте только потому, что у меня на плече лежит мужская рука, хотя на самом деле должна бежать за Леной.

Что я могу предложить тому, кому принадлежит эта рука, пойти и выпить кофе, хотя на самом деле: а) должна бежать за Леной; б) так и не побежав за Леной, должна идти домой и мучиться угрызениями совести.

Воистину, за день можно узнать о себе многое.

Но, оказывается, не всё. Мне предстояло узнать еще кое-что о таких, как я, и о наших выходках.

Дома меня ждал ужин. Медленно снимая ботинки в холле, я слышала, как мама и папа накрывают на стол в кухне. Я слышала, как звонит телефон. Я видела, как папа выходит из кухни, чтобы взять трубку после третьего сигнала, и недоумевающе смотрит на меня, так как я в эту минуту сижу ближе всех к телефону. Он ответил и через пару секунд протянул трубку мне.

— Алло?

— Это Лена.

Без приветствия. Приглушенно. Отчужденно.

— О, это ты…

Снова не готова. Жизнь редко напоминает кино. Там люди в решающие моменты исполнены чувств. Там люди плачут, облегчая душу. Или проявляют силу, выдержку и героизм, завоевывая симпатии публики и не оставляя равнодушным ни одного зрителя. А на самом деле — часто ли так бывает в реальной жизни? В действительности реакции чаще всего наступают не вовремя. В действительности я стояла с телефонной трубкой в руке, чувствуя себя усталой, опустошенной, застигнутой врасплох.

— Папа встретил другую женщину. Помоложе.

Как выстрел из пистолета.

— Чего?

— Он переедет к ней. После Рождества.

Такая странная сдержанность в голосе, такой холод. Ни намека на ком в горле. И прицельный выстрел в сердце:

— Такие, как ты, и разрушают семьи.

Последний удар сердца. Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Ноги подгибаются. Последние в жизни слова:

— Но Лена, что…

— Так и знай.

Холодная констатация факта. Как телерепортер, ровным голосом сообщающий, что несколько миллионов детей в мире каждый год умирают от голода.

— Вот и всё.

Гудки.

Я выползла из постели ближе к обеду и отправилась на кухню. Мама готовила рисовую кашу. Я заварила чай и села ждать, оглядываясь по сторонам.

Я думала о репортажах вроде «В гостях у звезды», которые иногда видела, если у меня в руках случайно оказывался глянцевый журнал. Знаменитости, которые живут в каменных домах и словно только и ждут целыми днями, когда к ним наведается фотограф. Я вспоминала фотографии кухонь из этих репортажей. Там все тщательно продумано, но в то же время призвано изображать полную спонтанность. Гирлянда чеснока, висящая на стенке кухонного шкафчика, будто куртка, которую в спешке повесили на первый попавшийся гвоздь. Разноцветные стеклянные бутылки с маслами и маринадами на симпатичной полке похожи на компанию старинных друзей. Продуманное и будто бы беспорядочное сочетание старого и нового.

В нашей семье никто не подписывается на такие журналы. У нас дома все такое обычное, что никто даже не задумывается об интерьере. Хотя перед Рождеством, как сейчас, в доме очень уютно.

Я сидела на диване в старом халате и вяло листала газету. Мама суетилась между кастрюлей с кашей и раковиной. Выходила зачем-то из кухни, возвращалась, раздраженно убавляла огонь под кастрюлей. Напряжение на кухне постепенно превращалось в большой пузырь, который мог в любой момент лопнуть и обрызгать эту декабрьскую субботу печальным серым месивом.

И пузырь лопнул. Тысяча вопросов обвиняющим тоном: что произошло у вас с Леной? Зачем ты ездишь в центр? С кем ты там встречаешься? Что случилось? Почему ты ничего не рассказываешь? Как контрольная по математике? Хорошо ли ты занимаешься на уроках? Почему ты такая бледная? У тебя кто-то есть? Разве ты не понимаешь, что мы с папой беспокоимся?..

Я не помню, как все вышло, но секунду спустя пол был усеян осколками чашки, холодильник, кухонный шкаф и мама залиты чаем, я дрожала от злости, а еще через секунду и от стыда, потому что швырнула чашку на пол, и еще — от плача, потому что все было ужасно, ужасно, ужасно в этом забытом богом мире.

На пороге кухни возник испуганный папа:

— Чем вы тут занимаетесь, черт побери?!

Я бросилась в ванную, единственное надежное место в доме, по пути чуть не впечатав папу в косяк. Скорее за дверь, которая запирается на замок.

Внутри все полыхало. Сердце колотилось. Я беззвучно плакала, стоя перед зеркалом и глядя на свое лицо, искаженное страдальческими гримасами. Под мышками выступил пот, лоб блестел от влаги. День разбит на куски. Началась война. Сброшены первые бомбы.

Ванная была убежищем. Запертая дверь защищала меня от дальнейших упреков, от звуков ссоры на кухне. Не подпускала их ко мне. И все-таки злоба проникала внутрь. Почему они ссорились? Я слышала свое имя. Что они говорят обо мне? Я не хотела слушать, я была не в силах слышать. Но дух ссоры проникал и сюда, воздух ванной дрожал от напряжения.

Голоса стали утихать — тонкий мамин, бубнящий папин. Я знала, что мама не придет сюда мириться. Не могу объяснить почему — я просто знала. По опыту, наверное. Но кто виноват и в чем? Я сидела на унитазе, дожидаясь полной тишины. Осторожно открыла дверь, проверяя обстановку. Солдат не видно. Перемирие.

В наушниках громко пел Моррисси. Я сидела на кровати, пытаясь не подпускать к себе окружающий мир. Пыталась заполнить свое пространство чем-то иным — не тем, что имелось здесь и сейчас.

Почему нельзя сразу стать взрослой? Совершеннолетней — чтобы уехать из дома, голосовать на выборах, решать, что делать в жизни, чтобы сесть за руль и гнать под двести прочь, прочь отсюда… Почему надо ждать год за годом, когда тебе уже ясно, как устроен мир, но все еще нельзя распоряжаться собой, своим местом во вселенной? Почему надо оставаться частью системы, из которой тебе больше всего хочется выбраться и от которой никому никакой радости? Родители недовольны детьми, дети недовольны родителями. Ученики, скучающие в школе, учителя, не любящие учеников. Друзья, делающие вид, что нравятся друг другу, на самом деле только разочаровывают.

Maladjusted, maladjusted, never to be trusted…[3]

На пороге возник папа. На нем уродливая спортивная шапка.

— Хочешь прокатиться на лыжах?

Раньше мы с папой часто что-нибудь делали вместе. Лет сто назад. Лыжные походы по замерзшей реке или в лесу, с какао и бутербродами в рюкзаке. Маленький мир, только наш и больше ничей. Иногда было здорово. Иногда я ныла, что устала и ноги замерзли. Куда все это делось?

Я сняла наушники и халат. Нашла на дне шкафа старые непромокаемые штаны и пыльную спортивную куртку, под которую умещались два свитера. Лыжи на крыше машины, мы едем к лыжне.

В декабре в лесу немного грустно. Короткий световой день больше напоминает сумерки. В лесу это еще сильнее заметно. И елки будто выше, зимой они кажутся более угрюмыми и одинокими. Птицы куда-то делись. Безмолвно и почти пустынно. И торжественно.

Мы отправились по пятикилометровому маршруту не спеша. С непривычки было трудно войти в ритм. Пару раз я даже чуть не потеряла равновесие, но потом дело пошло лучше.

Папа ехал впереди. Он из тех, кто проходит по пятьсот километров каждую зиму, — и, наверное, ни разу не упал на лыжне с тех самых пор, как впервые встал на лыжи в трехлетнем возрасте. Ради меня он, конечно, шел медленнее обычного, но мне все-таки приходилось стараться изо всех сил, чтобы держать темп. Как приятно просто скользить следом, сосредоточиваясь то на одной, то на другой лыже. Как медитация. Не думать, просто ехать. И шуршание лыж на снегу, и пружинящие палки. Я думала об этих звуках. Они ни на что не похожи, их слышишь только во время лыжной прогулки.

Когда нам оставалось два километра, пошел снег. Внезапный плотный снегопад, от которого слезятся глаза и ничего не разглядишь. Я дала снегопаду обнять себя, погрузилась в него, стала его частью. Я, лыжи и снегопад. И где-то впереди папин силуэт.

Мне еле хватило сил пройти маршрут до конца. На последнем подъеме у меня почти не работали руки и ноги. Папа ждал меня у машины с очищенным апельсином в руках. Я проглотила сочный фрукт, как будто меня не кормили неделю. А потом вспомнила, что с утра только выпила немного чаю.

— Ну что, еще кружок? — засмеялся папа.

Странно, что даже в такой день есть место шутке — пусть и немудреной.

Стекла машины запотели от нашего горячего дыхания и испарений. Вентилятор работал на полную мощность, говорить в таком шуме было невозможно. Хорошо, что папа вытащил меня на лыжню. Не говорить, не думать, дать телу поработать.

Пока мы были в лесу, мама разогрела сауну. К нашему приходу все было готово — раздевайся и заходи.

А потом — подогретая рисовая каша.

По воскресеньям газета не приходит. Следовательно, гороскопа на воскресенье не бывает. И хорошо. В воскресенье люди ходят в церковь. Похоже, многие и вправду это делают, но среди моих знакомых таких нет. Насколько мне известно.

Жить в Швеции и быть христианином, ходить в церковь по воскресеньям и ездить в молодежные лагеря для христиан, по-моему, смешно. Слишком уж просто. Вроде как ничего не дает человеку. Другое дело — во времена паломников. Собрать поклажу и отправиться в Иерусалим — это уже говорит о какой-то увлеченности. Или быть правоверным мусульманином, молиться пять раз в день и следовать всем законам Корана.

С другой стороны, сектанты, которые селятся в дремучем лесу, едят и спят по часам, действуют в соответствии с четкими схемами, отказывают себе в праве руководить собственной жизнью, — это тоже слишком просто, только наоборот. Конечно, надо отказаться от собственной жизни, оставить все в прошлом, но что ты получаешь взамен? Жизнь в полной изоляции, где твои собственные мысли, собственная воля не имеют никакого значения. Хотя этим воскресным утром я немного понимала таких людей. Но только немного.

В общем, в церковь я не пошла, мусульманкой не стала, не ушла в дремучие леса. Не говорю уж о паломничестве: после пробежки накануне у меня ужасно болели мышцы, ноги ныли, стоило только подумать о них. Что мне оставалось? Читать Туве Янссон.

— Привет, это Лена. Давай все забудем, я зайду за тобой через пару минут, пойдем в школу вместе.

Прозвучали эти слова в телефонной трубке утром в понедельник? Верный ответ: нет.

Поздоровалась ли она со мной, когда мы встретились у класса? Посмотрела на меня? Села за одну парту? Обедала за одним столиком? Попросила помочь принести тираж школьной газеты из типографии? Нет, нет и еще раз нет.

Она избегала меня и держалась в стороне от остальных. Ни с кем не сидела, ни с кем не говорила. И мне пришлось подыгрывать ей. Все это было странно, как будто понарошку. Как будто снимаешься в фильме.

Режиссер:

— Лена, слушай, у тебя должен быть совершенно пустой взгляд, постарайся. И что бы ты ни делала, не смотри на Лауру, ее для тебя не существует. Пожалуйста, побольше печали. Нет, не так, будто ты сейчас расплачешься, нужно что-то более сдержанное и серьезное. Отлично, держи вот это выражение. Супер.

А ты, Лаура, должна время от времени бросать взгляды на Лену. Нет, не пялиться, не таращиться, а поглядывать искоса. Именно так. Молодец.

Я:

— Слушайте, а о чем вообще фильм?

Режиссер:

— Не думай об этом, просто играй.

Я:

— А если я не хочу?

Режиссер:

— Разве у тебя есть выбор?

Светловолосая, голубоглазая, кукольно-красивая Люсия сияла идеальной улыбкой с первой полосы. На второй и на третьей полосе то же самое: ангельские Люсии и невинные Звездные мальчики в колпачках набекрень[5]. Казалось, что с тех пор, как я сама вышагивала в таком одеянии, прошла целая вечность. Наверное, это было в шестом классе или еще раньше.

Наша семья не особо чтит традиции. Мы не составляем поминутный план на Рождество и Мидсоммар — праздник летнего солнцестояния. Мы не замачиваем треску и не собираем семь цветков в строго определенном порядке. Празднуем как получится. Иногда хорошо, иногда хуже. А у Лены дома таким вещам придают большое значение. Такого-то числа отливают свечи, такого-то лепят конфеты. И елку ставят в одно и то же время, каждый год, и украшают ее в строгом соответствии с давно заведенным обычаем, а потом до самой ночи рассматривают со всех сторон и дружно восхищаются. А потом приезжает толпа родственников, накрывают обильный стол и все в том же духе. У нас нет толпы родственников. Иногда на Рождество приходит Анника. А больше никого.

Когда я была маленькой и слушала рассказы о том, как празднуют другие, то ужасно завидовала. И даже пыталась научить родителей каким-то таким вещам. Хорошо помню один эпизод: в третьем классе кто-то рассказал, как родители спрятали рождественский подарок и привязали к нему нитку. Затем нитку протянули по всем комнатам, а другой конец прикрепили к кровати. Чтобы найти подарок, нужно было отвязать нитку и проследовать за ней по всему дому. Я предложила маме с папой сделать то же самое. Они и сделали. В подарок я получила пазл. Только вот незадача: папа спрятал подарок уже после того, как я проснулась, и я прекрасно слышала, в какой шкаф он запихнул сверток. Так что искать было совсем не интересно. И на следующий год я уже ни о чем таком не просила.

А теперь мне все равно. И Рождество я не очень люблю. По-моему, слишком много суеты по поводу праздника, на происхождение которого большинству из нас наплевать. Мне хватает украшений на окне и пары зажженных свечей.

День святой Люсии мне нравится больше. Хорошо, что все главное происходит утром и быстро заканчивается. В восемь — шествие с Люсией во главе, в половине девятого — уже никого. Можно, конечно, растянуть удовольствие, пожевав сухих шафранных булочек, но потом уж точно всё. Белую рубашку — обратно в шкаф, если повезет — на следующий год она все еще будет впору. С детского сада до шестого класса я участвовала во всех шествиях на День Люсии, если только получалось попасть. И до сих пор чувствую, как ранним утром в этот день все вокруг волнуются и ждут, хотя сама уже ни в каких процессиях не участвую. Я бы легко прожила без Рождества, Нового года, Вальборга[6] и Мидсоммара. Но исчезни День Люсии — мне бы его не хватало. Когда я закончу школу, придется нелегко: довольно трудно достичь такого возвышенно-трепетного состояния, глядя на шествие по телевизору.

Я допила чай. Гороскоп решила на этот раз не трогать.

Актовый зал был заполнен почти до отказа, оставалось лишь несколько мест. Вокруг раздавался гул полусонных голосов. Кое-где — хихиканье, кое-где — смешки ломающимся басом. Ученики и учителя с седьмого по девятый класс плюс несколько родителей, которым, очевидно, разрешили прийти.

В первом ряду, у самой сцены, учительница музыки раскладывала ноты на пианино. Вместе с ней должна была играть учительница из классов помладше — на барабанах — и одна девятиклассница — на электрогитаре. В импровизированной оркестровой яме, повернувшись спиной к публике, сидели еще несколько человек.

Шествия на День Люсии, которые устраивают в нашей школе, славятся тщательной организацией; они и в самом деле хороши. Все дело в нашей учительнице музыки. Она всю душу вкладывает в работу: благодаря ее стараниям даже те, кому медведь на ухо наступил, кажутся музыкальными вундеркиндами. Подбор музыки — всегда приятный сюрприз. Играют не только традиционные песни, но и музыку с MTV, в этом исполнении она звучит даже лучше, чем в оригинале.

В зале погасили свет. На сцене горело десятка два стеариновых свечей, расставленных в трех канделябрах. Издалека послышалась песня о Люсии. От этой сдержанной силы стало тесно в груди. Внутри рождалось новое, необычное настроение. Как будто все чувства, мучившие меня последнее время, слились воедино. Печаль, ожидание, злость и одиночество. Декабрьская темнота и мяуканье кошки. Любопытство и удрученность. Возникло одно большое, яркое чувство того, что я живу, я — человек. Вот я, Лаура, я существую, в зал входит процессия с Люсией во главе, и я, Лаура, плачу. Я дала волю слезам, не думая о том, что меня увидят. Посреди зимней темноты, окутанная светом и музыкой, я плакала обо всем и ни о чем.

Шествие составлял школьный хор. Для учительницы музыки было делом чести, чтобы в хоре пели мальчики.

В этом году ей удалось заполучить четверых — одним из них был Стефан из моего класса. На них не было традиционных белых рубашек и колпачков. Парни были наряжены конюхами: тяжелые ботинки, какие-то серые штаны и красные флисовые куртки. Очень похоже. Гораздо лучше, чем традиционный ку-клукс-клановский вариант: белый балахон и колпак. Понимаю, почему мальчишки обычно отказываются участвовать в шествии.

За песней про Люсию последовало несколько других традиционных номеров. Я надеялась, что пение будет длиться долго, долго, чтобы можно было и дальше сидеть в коконе из музыки и света. Чтобы света хватило на потом, когда я выйду из зала и окажусь в обычном мире.

В перерыве между двумя песнями Стефан вышел вперед и взял микрофон. Я думала, что он собирается что-то сказать, но Стефан бросил взгляд на публику, сидящую в темноте, потом на оркестр и кивнул. Музыканты сыграли знакомое вступление, и тут я поняла, что он будет петь. Нетрудно догадаться, что когда он запел первую строчку «К одиноким» Мауро Скоччо, слезы полились с новой силой. Немного заезженная и, наверное, довольно дурацкая песня, как будто специально для меня ее написали. Можно было подумать, будто все праздничное шествие затеяно для меня, чтобы я сидела, чувствовала и плакала. Стефан так красиво пел — я и не знала, что у него такой голос. Ни одной неверной ноты. А когда хор подхватил куплет, минимум на два голоса, я заревела чуть ли не в голос. Но на этом сюрпризы не закончились. Едва мне удалось успокоиться после второго куплета, как из оркестровой ямы появился Страндберг и поднялся на сцену. Он сыграл соло на саксофоне. Я решила, что сплю и вижу сон. Наяву такого не бывает. Стефан на самом деле не поет, Андерс Страндберг не играет на саксофоне. Это мои сны сговорились, я в любую секунду могу проснуться и обнаружить, что заснула на скучнейшем уроке математики.

Стефан закончил петь. Публика разразилась аплодисментами, но все же не такими овациями, каких этот номер заслуживал. Вот идиоты, не поняли, что секунду назад были в миллиметре от настоящего, почти религиозного откровения.

Это была кульминация концерта, за которой последовал псалом «Свет над морем и землей», а после процессия покинула зал. Так что между выступлением Стефана и Андерса Страндберга и той минутой, когда в зале включили свет, мне удалось немного прийти в себя.

Мне хотелось продлить момент, а нужно было выходить в коридор и снова надевать маску старшеклассницы. Не хотелось встречаться с Леной. Не хотелось мучиться на уроках. Но все-таки пришлось встать и пойти к выходу.

Боковым зрением я увидела Андерса Страндберга. Он тоже шел к выходу. В одной руке саксофон, в другой сумка. Я замедлила шаг, чтобы посмотреть, что будет, если мы одновременно подойдем к двери. На концерте он играл так, что по коже бежали мурашки. А вчера он звонил мне. Зачем?

— Привет, Лаура!

Улыбка, теплая улыбка, ее лучи протянулись от его глаз и губ ко мне. Можно я останусь в этой картинке, по эту сторону двери, с этой улыбкой, в ее лучах?

— Как хорошо, что я тебя увидел.

Он опустил сумку на пол и стал укладывать в нее саксофон.

— Было так прекрасно, — произнесла я и тут же испугалась, что снова заплачу. Сглотнув, продолжила: — Не знала, что вы играете на саксофоне.

И тут же поняла, как глупо это прозвучало: как будто я знаю о нем все, кроме того, что он играет на саксофоне.

— Да, красивое получилось шествие. Приятно было поучаствовать. Это все Стефан, он предложил.

Наверное, вид у меня стал удивленный: Стефан?

— Да, мы с его отцом играем в одном ансамбле.

Вот оно как. Я-то ходила по школе и думала, что я избранная — единственная из всех удостоилась намека на дружбу с Андерсом Страндбергом. А он, оказывается, знаком со Стефаном. Играет вместе с его отцом, подумать только.

Уложив саксофон в сумку, Андерс Страндберг посмотрел на меня. Спокойный, внимательный взгляд. Вот и кошка потерлась о мои ноги.

— Я звонил тебе вчера.

Я кивнула и тут же занервничала. Что он собирается сказать?

— Тебя не было дома, а потом было уже слишком поздно, я не стал перезванивать.

Взгляд еще спокойнее. Еще серьезнее.

— Я просто хотел сказать, что ты написала чудесную статью о книге. Просто замечательную.

Я покраснела за мгновение. Ощутила удар сердца, необычно сильный, в ровной череде остальных ударов. И что мне отвечать?

— Спасибо…

Его взгляд… А кошка с блаженством терлась о мои ноги.

— Ты прекрасно пишешь, просто, но не безыскусно. Начало такое удачное — личные наблюдения.

Он помолчал немного, как будто бы размышлял над тем, что только что сказал. Потом продолжил:

— Могу я отнести статью в редакцию и отдать Анки?

— Да… конечно. Но вы думаете, она возьмет?

— Я, конечно, не могу ответить за нее, но почти уверен, что возьмет.

Я немножко подумала, все это было для меня в новинку.

— А что мне делать?

— Ничего. Анки свяжется с тобой. Насчет гонорара и прочего. Попросит личные данные.

Гонорар? Да уж, я много чего не знаю, это точно. Я, конечно, понимаю, что те, кто пишет в газеты, работают не бесплатно, но чтобы я…

Тут к нам подошел Стефан. По-дружески положил руку на плечо Андерсу Страндбергу, как старый приятель.

— О чем вы тут болтаете?

Они действительно были хорошо знакомы. Нет сомнений. Андерс Страндберг рассмеялся:

— А тебе лишь бы сунуть нос в чужой разговор!

— Ты чудесно пел, — сказала я Стефану. — Очень красиво.

Он заметно обрадовался и в то же время смутился. Шутливо пихнул Андерса Страндберга кулаком в грудь, чтобы перевести внимание на него.

— А как тебе этот трубач?

Веселость Стефана оказалась заразительной, я вдруг почувствовала себя смелее и раскованнее и улыбнулась им обоим.

— Прекрасно играет. Просто, но не безыскусно.

Андерс Страндберг одобрительно засмеялся, поднимая сумку с пола. Положил правую руку на мое левое плечо. Подмигнул мне и Стефану.

— Пойду-ка я в учительскую, может, достанется булочка с шафраном к кофе. Увидимся.

Андерс Страндберг дважды клал руку мне на плечо: сначала на правое, потом на левое. Он прикоснулся ко мне дважды… Я все еще чувствовала тепло его руки сквозь свитер.

Не думайте, что мама постучала в дверь моей комнаты, приоткрыла ее, вошла и присела на краешек кровати. Не воображайте, что она нежно спросила, как я себя чувствую, предложила остаться дома или сказала, что сама не пойдет на работу. Вы сильно ошибаетесь, если думаете, что она предложила съездить вместе в центр, пройтись по магазинам в поисках рождественских подарков, а потом посидеть в уютном кафе.

Она распахнула дверь, рывком. Но входить не стала. И все это — дверь, молчание и решительное возвращение на кухню — могло означать только одно: «Выходи!»

Я послушно встала, надела халат, весь в пятнах от чая, и отправилась на кухню с опущенной головой.

Мама стояла у раковины и перемывала кофейные чашки, и без того чистые.

— Что ты делала вчера?

Дайте-ка подумать, вчера? Вчера я, невинная маленькая девочка, сидела дома, ела пиццу и смотрела тупые передачи.

— Дома была…

Она со стуком поставила чашки на стол, брызги воды разлетелись во все стороны.

— Я имею в виду днем. Во время уроков.

Ага, понятно. Сомнений не оставалось — мама знает о том, что меня весь день не было в школе. Каким-то образом это стало ей известно. Нет смысла врать и сочинять.

— Я пошла домой сразу после шествия в честь Люсии.

Наверное, она не ожидала такого честного ответа и резко повернулась в мою сторону. На долю секунды мне показалось, что разговор может принять другой оборот. Но нет. Снова допрос.

— Почему ты ушла домой?

Дело плохо, но я решила быть честной до конца, ради самой себя. Чтобы сохранить достоинство.

— Мне было нехорошо.

— Ты заболела?

Я ушла домой, потому что у меня было тяжело на сердце. Потому что сначала я почувствовала тепло мужчины, рядом с которым мурлычет кошка, а в следующую секунду — лед ненависти лучшей подруги. Потому что Стефан пел для меня и всех одиноких, потому что мужчина, возле которого мурлычет кошка, играл на саксофоне так, что одиночество обернулось цветущим садом. Потому что Иоганн Себастьян Бах написал такой концерт для двух скрипок, что хочется идти и идти под зимним небом куда глаза глядят, лишь бы музыка не кончалась. Потому что Ленин папа влюбился, и это странным образом повлияло на мою жизнь. Потому что последнее время жизнь не сахар. Потому что моя мама не входит ко мне на цыпочках, не присаживается на краешек кровати, не кладет прохладную ладонь на мой юный горящий лоб…

— Не то чтобы заболела…

— Нет? Но что же тогда с тобой произошло? Объясни наконец!

В ее голосе звучало беспокойство — настоящая материнская тревога. Я слышала ее, чувствовала. Я даже понимала ее. Ведь мама совсем не знала, что происходит в моей жизни, а мне не хотелось, чтобы она беспокоилась. Но ее враждебность — то, как она распахнула дверь, повернулась спиной, молча ушла… все это мне мешало.

— Вчера я встретила Барбру.

— Барбру?

— Да, Барбру, твою классную руководительницу. Мы ужинали в одном ресторане.

Я представила себе, как это было. Мама и Барбру. Как они столкнулись у блюда с селедочным салатом. Как мама смутилась при встрече с Ее учительским превосходительством, заискивающе заулыбалась. Как Барбру плюхнула себе на тарелку розового салата и еще пару ломтей ветчины сверху, попутно просвещая ничего не подозревавшую родительницу.

— Она сказала, что ты последнее время сама не своя. Что у тебя усталый вид. И что будто бы вы с Леной больше не дружите.

«Больше не дружите» — какие-то казенные слова. Наверное, Барбру именно так и выразилась. Мама ни за что бы так не сказала.

— Вот она мне и сообщила, что тебя вчера не было в школе.

Тут-то любительница селедочного салата и ветчины и опростоволосилась. В школе я вчера была — и в кои-то веки ощутила что-то новое, что-то важное. Я увидела и услышала шествие в честь Люсии, от которого захватило дух. И поговорила о своей статье. С учителем, который умеет вдохновлять так, что Пожирательнице Ветчины и не снилось. Хотя это уже другая история.

— Ты, конечно, понимаешь, что меня беспокоят такие вещи! — почти прокричала мама и решительно вышла из кухни, глядя прямо перед собой, а потом оделась и вышла из дома, хлопнув входной дверью.

— Да, понимаю… — прошептала я в никуда, оставшись одна в пустом доме.

Все было так безнадежно, так непостижимо безнадежно. Как можно вот так просто взять и оборвать разговор… Или ссору, да что бы это ни было. Как фильм без развязки, без примирения, без финальных титров — против всех правил драматургии.

А что же с моей жизнью? Теперь она разделена на две части. Одна красная, горячая, пульсирующая нотами нежности, нотами боли. Рука, которая лежала у меня на плече, или воспоминание об этой руке. Чудесное пение и сладкая боль. Надежда и страх. И еще иногда — кошка.

А вторая часть — клочья и ошметки.

И они не хотели срастаться, эти части. Одна часть не складывалась с другой. Я стояла на кухне и чувствовала, что не могу сложить свою жизнь воедино. Что в любую минуту могу сломаться.

Халат весь в пятнах от чая. Всклокоченные волосы. Холодный пот под мышками. Тяжесть на сердце. В кабинете № 38 сейчас, наверное, Барбру стоит у доски и рассказывает про плюсквамперфект, а ученики 9 «Б» то ли слушают ее, то ли думают о своем. Как бы то ни было, Барбру уже отметила, что меня снова нет в школе.

А я все стояла на кухне. На сердце было тяжело. Десять минут, пятнадцать, полчаса. Найти бы силы. Но нет ни сил, ни желаний. Новости закончились, началась какая-то передача, слушатели звонили в прямой эфир, чтобы обсудить пенсии, некачественные продукты и бог знает что еще, а за окном светало, и телефон зазвонил так неожиданно, что я не сразу поняла, откуда доносится звук.

— Алло, — вяло протянула я.

— Добрый день, могу ли я поговорить с Лаурой?

Женщина. Голос незнакомый, полный силы и энергии. По крайней мере, не соцопрос на тему здравоохранения.

— Это я…

— О, замечательно. Здравствуй, Лаура, это Анки Вестерберг. Из газеты. Я позвонила наудачу.

Анки Вестерберг засмеялась.

— А ты оказалась дома.

— Да. Здравствуйте.

Гон мгновенно сменился со смешливого на серьезный:

— Ты написала прекрасный текст. Андерс принес его вчера.

— Да…

— Я сама обожаю эту книгу, она просто чудесная. И я очень хочу опубликовать твою рецензию.

— Да? Здо… здорово…

Снова смех. Вместо слов. И внутри меня тоже возник смех — вместо слов.

— Ты много пишешь?

Много ли я пишу? А что я вообще пишу?

— Не то чтобы много. В школьной газете пишу. Но не про книги.

Разве что по шведскому, когда задают. Отзывы на прочитанное и сочинения, но это вряд ли считается.

— Присылай мне тексты. Если у тебя есть. Или если еще напишешь.

Снова смех.

Я не знала, что сказать. Но это, кажется, совсем не смущало голос по имени Анки Вестерберг. Она, наверное, привыкла разговаривать с разными людьми. На то она и журналист.

— Рецензия выйдет на днях.

— Ой… как быстро.

Легкий смех. Но не такой, каким высмеивают. Просто сразу понятно, что человеку нравится общаться с другими людьми.

— Конечно, газеты так и работают. Иногда. Послушай, как насчет восьмисот?

— Чего?

— Восемьсот крон — тебя это устроит?

Восемьсот крон — да это же куча денег. Она что, серьезно?

Очевидно, серьезно. Я продиктовала свои данные и домашний адрес, а она пообещала, что деньги придут до Рождества.

— И не забывай, присылай еще тексты.

Разговор закончился. Халат был по-прежнему в пятнах, волосы — лохматыми, но все переменилось. Не то чтобы камень с души свалился, но на сердце сильно полегчало. Редактор отдела культуры настоящей газеты захотела опубликовать мою рецензию! Странно, даже как-то жутковато, но главное — это мое, личное. Моя удача. И никто ее не отнимет, никто не осудит.

Я оделась, перехватила пару бутербродов и пошла в школу.

Газета лежала на столе, открытая, как обычно, на страницах семейного раздела. Каждое утро мама перед уходом на работу успевала пролистать до этого места, именно до этих страниц. Некрологи. Объявления о смерти. Скорбящие родные объявляют о своем горе.

Я так и не поговорила с мамой. Как-то не получалось, я не знала, что сказать, не знала, как она отреагирует. Гороскоп я читать не стала, вообще ничего не стала читать, только некрологи. «Покойся с миром…», «скорбящие родные и близкие, светлая память…». Был ли в газете некролог после смерти маминой сестры? Что там написали? «Покончила с собой» и «оставила нас наедине с безмолвным бессилием»? Вряд ли. Таких вещей в некрологах не пишут. Может быть, и не было никакого некролога. Но похороны-то были. Кто же туда пришел? Кто, кроме мамы и дедушки? Пастор, это точно. А могила — она осталась? Ходит ли туда кто-нибудь?

Мертвая пятнадцатилетняя девочка, вот уже тридцать лет прошло, а ей все еще пятнадцать. Мертвая пятнадцатилетняя девочка, которая могла бы быть моей тетей. Или она все-таки была моей тетей, хоть и умерла за много лет до моего рождения? Можно ли стать тетей посмертно? Мертвая тетя без имени.

Смерть и скорбь, о которых я даже не догадывалась. Как можно утаивать такое? Или просто думаешь, что надо рассказать, но все как-то не к месту? И чем дальше откладываешь, тем труднее начать, так?

Мама не знает, что я знаю. Должна ли я скрывать это от нее так же, как она от меня? Должны ли мы прожить жизнь, храня тайну смерти? Должны ли мы унести свои тайны в могилу?

Овен: теперь вы должны поверить в себя…

Я стояла перед зеркалом в ванной. Стояла и рассматривала свое лицо. Очень серьезное, даже как будто постарело. Не то чтоб морщины появились или седые волосы, но что-то изменилось в выражении лица. Я попыталась улыбнуться. Ничего, конечно же, не вышло. Улыбка была неискренней, и зеркало это знало.

Маму я еще не видела. После таблетки. Я только что встала, было субботнее утро. Я слышала, как она ходит по дому. Что я могла ей сказать?

— Говорят, ты вчера принимала успокоительное.

— Нервы уже успокоились или как?

— Подарить тебе валерьянки на Рождество?

Кстати, насчет подарков. До Рождества оставалась всего неделя, а я еще не купила ни одного. Не придумала, что купить, даже не начинала думать. Обычно мы с Леной что-нибудь друг другу дарили, но в этом году — вряд ли. А вот маме с папой надо что-то купить. Может быть, и Аннике. Да уж, раньше все было проще: нарисовал рисунок — и дело с концом.

Интересно, а что бы я подарила Андерсу Страндбергу? Идиотская мысль, конечно, но все-таки мысль. Если бы я все-таки выбирала подарок для него, то на чем остановилась бы? Что дарят мужчинам не из числа родственников? Что обычно магазины рекламируют перед Рождеством? Дезодоранты? О боже, нет, дезодорант я не стану никому дарить даже под страхом смертной казни. Галстук? Смешно! Представила себе картину: я протягиваю сверток в форме завязанного галстука. Когда мужчины вообще повязывают галстук? Если не считать тех, кто работает в банке, — они-то, наверное, всегда должны быть при нем. Странная это вещь. Папа повязывает галстук только на похороны. Или по большим праздникам.

Я оделась и заправила постель. Пошла на кухню. Там была мама. Она мельком взглянула на меня.

— Чай заварен, — быстро произнесла она и отвернулась.

Чай по утрам пью только я. На кухонном столе лежал хлеб, а еще масло и сыр. Обычно в выходные, когда я выхожу завтракать, все уже давно убрано в холодильник. Значит, это жест доброй воли. Бессловесный кухонный язык. Спагетти с мясным соусом на ужин.

Завтрак на столе. Добродушные, но неуклюжие жесты вместо слов.

Мамина спина. Что она скрывает? О чем она думает? О том, что случилось вчера? Проспала ли она всю ночь от одной таблетки? Должна ли я что-то сказать? Подойти, положить руку на плечо: «Я понимаю, что тебе тяжело!» Как бы она отреагировала? И что бы я сделала, если бы она заплакала?

Я ничего не сказала. Не подошла, не положила руку на плечо. Я жевала бутерброд. Пила чай.

В дверь позвонили. Мама обернулась и вопросительно взглянула на меня. Я ответила таким же вопросительным взглядом — значит, никто из нас не ждал гостей. Раньше, всего несколько недель назад, можно было с уверенностью сказать, что это Лена. Но это был Стефан. Он стоял у порога, на нем была меховая шапка, ужасно смешная. Наверное, один он во всей школе носит такую. Единственный, кому хватает смелости. Почему это Стефан стоит на пороге нашего дома в смешной шапке?

— Это ты? Привет.

— Привет, — ответил он. — Я хотел сперва позвонить и проверить, встала ты или нет, но потом забыл. Но ты вроде как встала?

Я кивнула. И вдруг почувствовала радость от того, что Стефан стоит на пороге нашего дома в смешной шапке. Я почувствовала, как в открытую дверь струится свежий воздух. У Стефана тоже был радостный вид. Хотя у него почти всегда радостный вид.

— Я, может быть, не вовремя?

— Да ты чего, заходи.

«Да ты чего, заходи» — я, кажется, так обычно не разговариваю. Такой грубовато-веселый тон — не знаю, откуда он взялся. Может быть, свежим воздухом навеяло. С другой стороны, ко мне уже сто лет никто не заходил, кроме Лены. Я не привыкла встречать гостей на пороге. Стефана — точно. Или, может быть, он уже был у нас?

— Кажется, я один раз был у тебя на дне рождения, еще в садике.

Вот телепат! Непринужденным жестом снял шапку и бросил на полку.

— Я вчера дописал мелодию. Держи.

Мелодия. Которая ему приснилась. Я задумалась. Кажется, вчера мы сидели вместе в кабинете музыки — да, вчера. В прошлой жизни. Он достал из кармана кассету с записью и протянул мне, потом снял куртку и разулся. Я растерянно смотрела на кассету в руке.

— О… Здорово.

Мама выглянула в прихожую. Сначала удивленно посмотрела на Стефана, потом на меня. Я поняла, что она его не узнала.

— Это Стефан из моего класса, — сказала я.

Он все так же непринужденно подошел к маме и протянул руку.

— Здрасте.

Мама явно такого не ожидала. И я тоже. Впервые кто-то пришел ко мне в гости и поздоровался за руку с моей мамой.

— Здравствуй. Мы встречались, но давно…

Она вдруг смутилась, я никогда не видела ее такой. Она не знала, куда деть взгляд, что сказать и что сделать, как девочка. Я почувствовала ее растерянность, и мне захотелось помочь.

— Может, чаю? — предложила я Стефану. — Есть свежезаваренный.

— Конечно.

Я взяла чайник, пару чашек и отнесла на подносе в свою комнату. Стефан опустился в кресло, и я закрыла дверь. Наливая чай, я заволновалась. Огляделась по сторонам: не дай бог где-нибудь валяется мое белье. А Стефану все было нипочем. Он уселся поудобнее и отхлебнул чаю.

— Люблю обычный чай. Мамаша моя теперь только зеленый японский пьет и все время забывает купить нормального для меня. А зеленый чай, прямо скажем, не подарок. Вкус удобрений.

Я взяла чашку и присела на край кровати. Мои ноги слишком близко к его ногам. К тому же я сидела гораздо выше — как-то странно было смотреть на него сверху вниз.

— Мне кажется, ей и самой не нравится, — продолжал он. — Но она ни за что не признается.

— Зачем же она тогда его пьет?

— Хороший вопрос, — кивнул Стефан, глядя на меня. — Она решила, что это полезно для здоровья, профилактика рака и прочая фигня. Может, и так, но ни один человек в здравом уме не станет пить крысиный яд — только потому, что это полезно для здоровья.

Я засмеялась. Здорово, что Стефан такой разговорчивый.

— А сахар есть?

— Конечно.

Я сходила на кухню за сахарницей и двумя ложками. Кассета лежала на кухонном столе, я взяла и ее. Мама посмотрела на меня с легким блеском в глазах. Потом подошла и быстро обняла. Так быстро, что я почти ничего не почувствовала.

— В морозилке есть булочки, если хотите.

— Хватит и чая. Но все равно спасибо.

Я поставила сахарницу на столик, положила ложечки.

— Можно включить? — я держала кассету в вытянутой руке.

— Конечно.

Он бросил в чай три куска сахара и помешал.

— Я для того и принес. Чтобы ты послушала.

Я вставила кассету в музыкальный центр и нажала кнопку. Села на пол возле кровати, чтобы не нависать над Стефаном.

Я узнала мелодию, которую он подбирал в кабинете музыки. Но теперь она была ярче. И инструментов больше.

— Это папин синтезатор. Он помог мне подобрать некоторые аккорды. И еще добавили смычковых.

Мне нравилась эта мелодия. Она была такой ясной. Простой, но не безыскусной, если позволите. И аранжировка была такой воздушной — под эту музыку легко дышалось.

Вот чем Стефан и его папа занимались вчера вечером. А моя мама глотала таблетки, чтобы уснуть. Темнота, наполнявшая вчера мою комнату, казалась еще глубже в сравнении с этой живой музыкой. Я сглотнула, ощутив ком в горле, — нет, не плакать, не сейчас. Постаралась сосредоточиться на образах, которые вызывала эта мелодия. Еще там, в кабинете музыки, я думала о легком огне. В голове возникла строчка: «Ты легкий огонь, ты трепетный свет…» Я решила, что эти слова надо запомнить наизусть — не хотелось искать ручку и бумагу. Хотелось только чувствовать этот огонь и свет.

Стефан сидел в кресле и слушал музыку, слегка похлопывая ладонями по подлокотникам в такт, покачивая головой. Похоже, его вовсе не смущало то, что я слушаю сочиненную им музыку. Есть люди, у которых в характере совсем нет смущения и неуверенности, которым ничуть не трудно показывать себя. К ним относится и Стефан. Как только мелодия закончилась, он посмотрел на меня:

— Как тебе?

— Очень красиво. Правда, здорово.

Я умолкла, боясь, что голос сорвется.

Вдруг мне захотелось рассказать ему о том, как я прожила вечер пятницы. Сколько здесь было тяжести и темноты. И как все это контрастировало с мелодией на кассете. Сколько в этой музыке света. Как она вдохновляет. Мне показалось, что Стефану можно рассказать такое, я была почти уверена в этом. Но не сейчас. Может быть, в другой раз.

— Ну как, хочешь написать текст?

— Хочу попробовать. Очень.

Я сама не ожидала от себя такого быстрого ответа. Наверное, заразилась раскованностью и свободой Стефана. И правда, мне хотелось попробовать.

— Круто. Мне кажется, мы сделаем хит.

Я засмеялась:

— Ты будешь петь. И Йеспер протолкнет тебя на «Евровидение». Если, конечно, Берг Карлсон его не опередит.

— Точно.

Стефан сложил руки на животе, откинулся назад и сделал нарочито серьезное лицо.

— Хм-м. Папаша пусть играет на синтезаторе — если, конечно, не найдем кого-нибудь помоложе и посимпатичнее. А Стратте — на саксофоне. Успех гарантирован!

— Стратте?

— Это Андерса так называют. Хотя прозвище, конечно, дурацкое.

Андерс «Стратте» Страндберг. Спасибо за напоминание.

— А ты на чем-нибудь играешь?

В моем послужном списке, если не считать шествий на День Люсии, был только один семестр в музыкальной школе, класс флейты. Потом учитель серьезно заболел, а замены ему не нашли. К Рождеству я сдала флейту в школу, этим все и закончилось.

— Нет, разве что на треугольнике.

— Не так уж плохо.

Я улыбнулась, представив себя с треугольником в вытянутой руке. На «Евровидении».

— Но ты ведь знаешь, что приз вручают автору текста и композитору, — продолжал Стефан. — В прямом эфире и все такое. А потом будет вечеринка. И в газетах напишут.

На вечеринке с кучей знаменитостей, Стефаном и Андерсом Страндбергом. Здорово мы придумали. А что бы подумала Лена, если бы услышала нас? Лена. Она была так далеко. Лена, моя лучшая подруга, стала чужим человеком. Ее строгость, ее склонность осуждать то, что ей не нравится, — наверное, все это я видела и раньше, но не могла и представить, что она и меня так строго осудит…

— Ты много думаешь, да?

Стефан, прищурившись, посмотрел на меня и улыбнулся. Меня подкупала его прямолинейность, приятно было сидеть рядом с ним. Даже то, что его прямота заставляла меня смущаться, было приятно.

— Мне нравятся люди, которые умеют думать, — сказал Стефан.

Получается, он сказал, что ему нравлюсь я. Сказал это, сидя в моей комнате, в моем кресле, у меня дома.

— Ты идешь вечером в библиотеку?

— Чего?

— Я видел, что Андерс Страндберг участвует в какой-то встрече. Что-то про книги.

Точно. А я и забыла.

— Не знаю…

Почему Стефан спросил меня об этом? Неужели мой интерес к Андерсу Страндбергу так очевиден? Неужели Стефан догадался?

— Я хотел сходить. Можем пойти вместе.

Вместе со Стефаном. Пойти с ним в библиотеку субботним вечером. Интересно? Да. Да, очень интересно.

— Хорошая мысль. То есть… конечно, давай пойдем.

Стефан встал с кресла.

— Увидимся там? У библиотеки без четверти семь?

— Да, увидимся.

Я проводила его в прихожую. Он стал одеваться.

— Мне нравится твоя шапка.

— Мне тоже. Нашел ее у дедушки на чердаке.

Он натянул шапку на уши.

— Сороковые годы или что-то в этом роде. Йеспер отказывается идти рядом, когда я ее надеваю.

Я засмеялась.

— А я-то думал, что он мой верный друг и оруженосец. Как я ошибался!

— Может быть, он еще привыкнет.

— Тогда зима должна длиться о-очень долго.

— Надеюсь, так и будет.

— Увидимся вечером.

— Увидимся.

Открывая дверь в класс, я почувствовала, как в груди будто бы что-то зашевелилось. Сердце забилось чаще. Кровь словно лишний круг по телу пробежала.

Стефан, как обычно, сидел вместе с Йеспером за последней партой, даже смотреть не пришлось. Месяцем раньше я бы даже не вспомнила о них, входя в класс. Несколькими днями раньше я просто села бы рядом с ними, ни о чем не думая. Но теперь все было как-то по-другому. Стефан побывал у меня дома. Мы вместе провели субботний вечер. Я неуверенно взглянула в их сторону. Стефан осторожно улыбнулся мне и быстро повернулся к Йесперу. И оттого, что он так быстро отвернулся, я села за другую парту — ближе к двери.

Лена посмотрела на меня, проходя мимо. Задержалась на мгновение, набрала воздуха в легкие, словно собираясь что-то сказать, но все же не остановилась. Может, мама рассказала ей, что видела меня в библиотеке? Может, и с кем я была — тоже рассказала? Узнала ли она Стефана? Сказала ли, как крепко схватила меня за руку?

Если Ленина мама не узнала Стефана, если она не упомянула о нем, говоря с Леной, то никто, кроме нас самих, не знает, что мы ходили в библиотеку вместе. И кроме Андерса Страндберга, конечно. И Йеспера, если Стефан ему рассказал. Но его осторожная улыбка и то, как быстро он отвернулся, говорили об обратном.

Не было, конечно, ничего особенного в том, что мы сходили туда вместе. И все же это было удивительно. Как и то, что он пришел ко мне домой и принес кассету со своей мелодией, предложив встретиться тем же вечером. Удивительно, что сказал: «Ты много думаешь, да?»

Интересно, а Стефану все это тоже кажется удивительным? Это ведь он все придумал: что я могу написать текст на его музыку, что можно зайти ко мне домой, потом вместе пойти в библиотеку. Может быть, и отвернулся он так быстро потому, что для него все это тоже было необычно? Или, может быть, дело в том, что со мной было скучно — так скучно, что он уже и сам не рад своей затее?

— Честно скажи, Лаура, почему ты пошла с ним в библиотеку?

— О чем ты?

— Ты прекрасно знаешь, о чем я, Лаура. Не в саксофонисте ли Андерсе Страндберге — он же учитель математики, он же рецензент — дело?

— Может быть…

— Разве Стефан — не просто прикрытие, как пишут в романах?

— Не знаю…

— Использовала невинного мальчика в своих грязных целях. Позор.

— Но…

Может быть, так оно и было. Сначала. Но не только. И мне не хотелось, чтобы Стефан решил, будто я скучная. Я была бы рада снова куда-нибудь с ним пойти. Мне хотелось сочинить стихи. Вот приду домой и сяду писать.

Барбру записала на доске изменения в расписании последних дней перед каникулами, повернулась к нам, обвела класс решительным взглядом и произнесла:

— А теперь, друзья мои, займемся предпраздничной уборкой!

Она смотрела на нас с улыбкой затейницы, словно ожидая какой-то особой реакции. Таковой не последовало, и Барбру снова превратилась в обычную учительницу. Игривая улыбка исчезла. Мне вдруг стало жаль ее. Ждала, наверное, что мы воспримем новость как первоклашки, станем удивленно переглядываться, пытаясь понять, что за уборку она имеет в виду. Но за партами, устремив на Барбру пустые, непроницаемые взгляды, сидели старшеклассники.

— Сегодня вся школа объединит усилия в борьбе с хулиганскими надписями.

Вот эти словечки — «объединить усилия» и «в борьбе» — ужасно раздражают. Учителя сидят на своих совещаниях и пишут в блокнотах, что все должны «объединить усилия» и что-то сделать. Но ведь такое не случается по заказу. Можно отдать указание, можно велеть выполнить задание, но нельзя заставить «объединить усилия» как по волшебству. Так не бывает.

Каждому классу выделили участок. Нашему досталась комната отдыха. Ведра, тряпки, щетки, скребки, перчатки и разнообразные чистящие средства выстроились на столе для пинг-понга в ожидании учеников, которым не терпится «объединить усилия в борьбе с надписями».

Задание ни у кого не вызвало восторга, некоторые громко запротестовали; но, с другой стороны, закончив «борьбу», мы могли отправляться домой.

— Все надписи — долой!

Как лозунг на митинге. И мы кое-как взялись за работу, вооружившись тряпками и прочими инструментами борьбы с вандализмом.

Все надписи — долой. Всё, кроме краски, которой выкрашены стены. Я взяла пару перчаток и тряпку и посмотрела на Стефана по другую сторону стола. Он улыбнулся — и на этот раз не отвернулся.

Все надписи — долой. Оглядевшись по сторонам, я заметила какие-то слова на стене у окна. «Сардина хочет, чтобы банку повернули к морю и открыли»[7], — вот что там было написано. Я узнала эту строчку, где-то я это уже читала. Строчка из стихотворения — но автора я не могла вспомнить. Хорошие слова — поразительно, что кому-то пришла в голову такая мысль.

Стефан подошел и наклонился ко мне:

— Все надписи — долой, не забывай!

И отошел в сторону вместе с Йеспером.

Я вздохнула и принялась осторожно стирать строчку мокрой тряпкой. Никакого эффекта. С тяжелым сердцем я стала тереть сильнее. По-прежнему никакого эффекта — только краска вокруг надписи посветлела. Новая попытка, еще немного чистящего средства. Сардина не сдавалась, она крепко держалась за стену — вместе со своей тоской по морю.

Я вписала строчку в первый куплет, вложила листок в пластиковый файлик и осторожно спрятала в сумку, рядом со спортивной одеждой. Я хотела, чтобы песня была рядом со мной, хотела отдать ее Стефану в подходящей обстановке. Одна мысль о том, что он прочтет, и пугала, и воодушевляла. Мне и правда хотелось этого. Но, может быть, художественный вымысел завел меня слишком далеко. Может быть, я… выдала себя.

Мы столкнулись у раздевалки после физкультуры. Сердце забилось изо всех сил. Листок с текстом трепетал в сумке. Я хотела показать его. Но не смела.

— Я написала…

И снова какая-то пробка в горле. Слова будто застряли на полпути. Мне пришлось основательно прокашляться, прежде чем я смогла продолжить. Стефан посмотрел на меня с мягкой улыбкой.

— В общем, я вчера написала текст. На твою музыку.

— Здорово. Он у тебя с собой?

— Нет, — быстро соврала я, даже не моргнув. И даже не понимая зачем. — Он дома.

— Можно прочесть?

— Да… конечно.

Я немного подумала.

— Я, наверное, смогу зайти к тебе домой сегодня вечером. Чтобы показать текст.

И тут мне почудилось, что это совсем не то, что было в субботу, когда Стефан зашел ко мне домой. Что мое необдуманное предложение слишком прямолинейно. Я тут же пожалела о своих словах и подумала, что надо бы сбавить обороты.

И взгляд у Стефана изменился — стал более серьезным. Вопрошающим. Или это я внушила себе. Может, надо сделать вид, что я вдруг вспомнила о том, что листок лежит в сумке, что я просто забыла о нем? Или я снова слишком много думаю?

— Или я могу принести его завтра в школу, — я попыталась выпутаться из собственных силков.

— Нет, лучше приходи ко мне вечером, — быстро ответил Стефан.

И что-то блеснуло в его глазах.

Последний день перед зимними каникулами. Гороскоп на день: «Сегодня не стоит слишком усердствовать в работе». Казалось бы, куда уж проще — но нет, я все-таки умудрилась проявить чрезмерное усердие. Не учла одну маленькую деталь. Когда я пришла в школу, там было совершенно пусто.

Я несколько раз посмотрела на часы: десять минут девятого. Вокруг ни души. Я знала, что мои часы идут точно, но все же решила обойти школу в поисках других. Остановилась возле библиотеки, которая была закрыта, но в просвете между неплотно задернутыми занавесками виднелись настенные часы, висящие над библиотекарской стойкой. Они на минуту опережали мои. Сомнений не оставалось: я о чем-то забыла. Вряд ли о переводе часов. И вряд ли о переносе начала каникул на день раньше. Скорее всего, о том, что сегодня нет первого урока. Ну конечно, как всегда. В кои-то веки приходишь вовремя, а не несешься сломя голову — и оказывается, что тебя здесь вообще не ждали.

Я отправилась к выходу, надеясь по дороге выяснить, во сколько же сегодня начинаются уроки: ни объявления, ни сторожа, ни учителя.

Мои шаги гулким эхом разносились по коридору. Никого. Во всей школе была только я. Так мне казалось, пока я не увидела, как кто-то проскользнул в двери актового зала. Это точно был Стефан. Я прибавила шагу и вскоре подошла к залу. Они были закрыты, и меня вдруг охватило сомнение: что происходит внутри?

Прижавшись ухом к двери, я пыталась уловить хотя бы звук. Но внутри было совершенно тихо. Поколебавшись пару секунд, я постучала и открыла дверь.

Меня встретили два удивленных лица: Стефана и Андерса Страндберга. Что они там делали?! В такое время? Я засмеялась — и потому, что у обоих был такой удивленный вид, и потому, что обнаружила именно этих двоих. Что-то мы последнее время постоянно встречаемся. Кажется, кто-то произносил эти слова совсем недавно?

Они не засмеялись в ответ. Даже не улыбнулись. Оба стояли, уставившись на меня, будто на инопланетянку, которой здесь вовсе не место. Ни тени улыбки. Они даже не поздоровались. Я чувствовала, как мои губы, как все лицо застывает в гримасе. Куда делся наш со Стефаном вчерашний смех? Сближение, история с картиной — все это будто ветром сдуло… Может быть, я ошиблась? Ум требовал объяснений.

Андерс Страндберг прокашлялся.

— Что… что ты здесь делаешь?

Я словно одеревенела, глядя на них двоих, и не могла заговорить. Нет, раскованность, смех, игры на «Плейстейшн» — это все не для меня. Я до конца жизни буду тщательно взвешивать каждое слово, буду обдумывать каждое действие, больше не буду воображать, что нравлюсь человеку, стоит ему обратить на меня немного внимания.

— Кажется, сегодня нет первого урока — я забыла.

Стефан мотнул головой в знак понимания, но продолжал смотреть на меня как на пришельца. Он, похоже, и не думал сказать мне, во сколько начнутся уроки. Как я могла так ошибиться в нем, наивная дурочка?

— Ты не знаешь, во сколько начнутся уроки?

Стефан посмотрел на Андерса Страндберга. Что случилось? Неужели так сложно ответить на этот простой вопрос? Андерс Страндберг встретился взглядом со Стефаном, потом посмотрел на меня.

— Все собираются в десять. Каждый класс в своем кабинете. А потом вы пойдете в актовый зал, чтобы посмотреть рождественский… — он кашлянул, — рождественский концерт.

Я еще раз посмотрела на Стефана, давая ему последний шанс сказать хоть что-то, разбить лед. Но сказать, очевидно, было нечего.

— Извините, что помешала.

И даже дверью не хлопнула — сил не было.

Значит, это я просто вообразила, что есть люди, которым я нравлюсь, люди, с которыми мне хорошо и которым хорошо со мной. Плевать, какого они пола, учителя это, профессора или одноклассники, плевать, влюблена я, очарована или просто испытываю симпатию. Мне было важно чувствовать себя человеком среди других людей, чувствовать себя собой. Значит, я ходила и воображала себе всякое такое. Ничего не стеснялась, не боялась проявлять симпатию. Без смущения хохотала, валяясь на ковре в комнате Стефана. Без утайки рассказала о картине, о «Песне Лауры».

На школьном дворе было совершенно пусто. Ночью был снегопад. Единственное, что виднелось на снегу, — мои же собственные следы. Теперь я могла вернуться домой той же дорогой. Было тихо. Тихо, как в склепе. Как в загробном мире. Если не считать шелеста моих шагов по снегу, дыхания, звука распахнувшегося окна в зимнем воздухе.

— Лаура!

Человек всегда слышит свое имя, останавливается и пытается понять, откуда его позвали. Я отчетливо услышала, что меня позвал Стефан. Он кричал, высунувшись из окна актового зала, и махал мне рукой:

— Лаура, иди сюда!

Он был так далеко, я не могла разглядеть его глаз, но видела, что выражение лица совсем не то, что пару минут назад. Подойдя ближе, я заметила, что рядом с ним стоит Андерс Страндберг: обычный Андерс Страндберг, не тот официозный тип, что сообщил о сборе классов в десять часов. Я прибавила шагу, чтобы они не замерзли насмерть, торча у открытого окна. Когда я подошла совсем близко, они улыбнулись. Улыбнулись немного смущенно. Стефан покачал головой.

— Глупо вышло!

Он осторожно засмеялся, глядя на меня. Андерс Страндберг ободряюще кивнул:

— Мы не могли дать тебе уйти вот так просто.

— У тебя был такой грустный вид, — сказал Стефан.

Всему нашлось объяснение. Может быть, я все-таки не ошиблась, может быть, все же есть люди, которым я нравлюсь.

— Мне ужасно понравились твои стихи. Я прочел их вчера, как только ты ушла.

— Очень хороший текст, — вставил Андерс Страндберг.

— И я подумал, что было бы здорово включить эту песню в рождественский концерт, — продолжил Стефан. — И спросил Андерса, не может ли он подыграть на саксофоне. И мы договорились встретиться и порепетировать с утра.

— Это был сюрприз, — снова вставил Андерс Страндберг.

Остальное я и сама поняла. Я застала их врасплох, явившись в зал собственной персоной, хотя должна была, как и все остальные, спать дома. Я поняла, что они хотели избавиться от меня, чтобы не испортить сюрприз, потому и вели себя так странно. И еще я поняла, что им было невмоготу смотреть, как я ухожу прочь, грустная и обиженная.

— Теперь это уже не сюрприз, — улыбнулся Стефан. — Но это, наверное, не беда.

Я засмеялась. С облегчением — потому что мне улыбнулся Стефан. Именно тот Стефан, какого я хотела видеть. И еще потому, что рядом с ним сочувственно улыбался Андерс Страндберг.

— Точно, не беда, даже наоборот. Вам все-таки нужно разрешение авторов, чтобы исполнить песню. А я один из них.

Придя домой, я снова заварила чаю и достала из морозилки пару булочек. Я улыбалась, видя перед собой тех двоих в окне актового зала. И себя саму у окна. Они позвали меня, потому что у меня был грустный вид. Может быть, я зря так расстроилась? Может быть, надо было держать себя в руках? Может быть, у меня слишком тонкие нервы? Если бы я задержалась на минуту, то объяснение последовало бы сразу. С другой стороны, разве можно быть кем-то другим, а не тем, кто ты есть? Может ли «Песня Лауры» звучать иначе?

На вопрос: «Почему вы пишете книги?» Катарина Киери отвечает так: «Скорее всего, потому, что меня страшно интересует эта сложная штука — человек в окружении других людей. Потому, что хочу высказать что-то, что чувствую. Потому что хочу примириться с самой собой. Потому что однажды я поняла, что боль не является противоположностью счастья. И еще потому, что у меня получается. Чем бы я ни пробовала заниматься, писать книги выходит лучше всего».

«Я не знаю, как появляются идеи моих новых книг. Иногда произведение рождается из картины, которая появляется голове, иногда из нового чувства, или мне просто хочется исследовать форму или жанр, а случается, что вся история просто „уже существует“ в моей голове, и ее остается только записать.

Раньше я думала, что буду писать только стихи, но сейчас мне все чаще хочется писать прозу.

Меня часто спрашивают, много ли я общаюсь с подростками, раз пишу книги для них. Это немного странный вопрос, мне кажется. Ведь никто не спрашивает, много ли я общаюсь со взрослыми, когда я пишу для них».

Правду и ничего, кроме правды (англ.).

Готов принять почти все, чем тебе захочется поделиться (англ.).

Неприспособленный, такому нельзя доверять… (англ.).

Карл-Бертиль Юнсон — герой рождественского рассказа шведского писателя Таге Даниэльсона «Рождество Карла-Бертиля Юнсона» и одноименного мультфильма.

Речь идет о традиционном праздновании Дня святой Люсии 13 декабря.

Праздник прощания с зимой, отмечается 30 апреля. На Вальборг разводят костры, сжигая скопившийся за зиму мусор и хлам.

Строка из стихотворения шведского поэта Вернера Аспенстрёма (1918–1997).