Термин «эллинистический» изначально употреблялся в отношении греческого языка, испытавшего влияние древнееврейского языка, которым пользовались эллинизированные евреи, которые при Птолемее Филадельфе перевели Библию — так называемую Септуагинту. Потом, в середине XIX века, немецкий ученый И.-Г. Дройзен ввел в употребление слово «эллинизм», не имевшее эквивалента во французском языке, для обозначения периода древней истории от царствования Александра Великого до императора Августа. Отныне стало традиционным называть этот трехвековой период эллинистическим, так же как и цивилизацию, которая развилась в это время в греческом мире. Они отличаются от предыдущих эпох, таких как древняя и классическая Греция, и от характерных для них типов цивилизаций. Изменения в менталитете греков в результате походов Александра, подъем, который испытала тогда их культура, плодотворность открытий, которые совершили их ученые, мыслители, изобретатели и художники во всех областях, заслуживают того, чтобы изучать их особо, дабы обнаружить оригинальность и историческую значительность эпохи, которая зачастую рассматривается неспециалистами просто как переходный период между расцветом классических Афин и величием императорского Рима.

Таков предмет этой книги, которая является, таким образом, по отношению к той, которую я в свое время посвятил истокам и расцвету Древней Греции, одновременно и продолжением и новым освещением — и то и другое необходимо, чтобы представить во всей полноте значение греческой цивилизации.

В еще большей степени, чем в предыдущей книге, задача здесь стоит трудная. Относительно этих трех столетий не существует действительно обобщающего труда, представляющего основные факты и упорядочивающего различные точки зрения, подобного более ранним «Историям» Геродота, Фукидида и Ксенофонта. Это не значит, что античные авторы не проявляли интереса к этому периоду; напротив, насыщенность и разнообразие событий, притягательная роль личности, широта географических рамок могли вызвать живой интерес у публики, и многие ученые, а впоследствии и компиляторы удовлетворяли его, создавая либо частные истории того или иного полиса, либо попытки всеобщей истории, которые размышляют о роке, тяготеющем над народами, и об изменчивой судьбе правителей. Но все эти труды утеряны или от них мало что осталось. Далее мы увидим, сколько именно, когда будем говорить о царствовании Александра — о периоде тем не менее особом, — о котором сохранились только косвенные предания, в которых полно белых пятен.

Но далее нехватка литературных источников становится катастрофической. От многочисленных воспоминаний, написанных участниками политических переворотов или их современниками, остались только упоминания или редкие цитаты — усеченные и неточные. Ничего не сохранилось от великой истории западных греков, которую Тимей Сицилийский писал в первой половине III века до н. э. и которую закончил в 264 году до н. э. Также ничего не осталось от Филарха Афинского, который с присущим ему пристрастием расцвечивать анекдотами и морализаторством изложил в своем труде события III века, свидетелем которых он был. В следующем столетии был Полибий, наблюдатель другого толка, но из сорока книг, составлявших его произведение, повествующее о неожиданном возвышении в Средиземноморье Рима между 220 и 144 годами до н. э., до нас дошли только пять первых, в которых после введения о 1-й Пунической войне рассказывалось о 220–216 годах до н. э., а от остальных остались более или менее крупные фрагменты. Это основной наш источник, хотя и прискорбно искалеченный. Диодор Сицилийский, живший при Цезаре и Августе, собрал в своей «Исторической библиотеке», которая тоже состояла из сорока книг, всеобщую историю, которой придал аналитическую структуру, то есть расположил факты по годам, пытаясь, не всегда удачно, совместить греческую и римскую хроники. К сожалению, от интересующего нас периода остались только книги с XVII по XX век, посвященные 336–301 годам до н. э., то есть царствованию Александра и началу борьбы за власть диадохов. Все дальнейшее последовательное и подробное изложение эллинистической истории вплоть до галльских войн, завершавших этот труд, пропало — остались лишь несколько цитат в византийских компиляциях. Галл Помпей Трог, современник Августа, написал на латыни «Histoires philippiques», своего рода всеобщую историю, сделав акцент не на римских завоевателях, а на других народах: от нее дошел только обедненный и невнятный сокращенный вариант, созданный в III веке до н. э. неким Юстином. Этот текст настолько неполон и искажен, что практически бесполезен для нас.

Из-за отсутствия систематического труда, последовательно излагающего факты, современному историку приходится основываться на чудом сохранившихся разрозненных свидетельствах, несмотря на разделяющие их пустоты. Некоторые действительно весьма интересны: например, «Жизнеописания» Плутарха, в которых герои эллинистической эпохи занимают особое место. Деметрий Полиоркет, Эвмен, Пирр, Агис и Клеомен, Арат, Филопомен удостоились занять место рядом с Александром Великим среди выдающихся исторических лиц и представлены потрясающе выразительно. Разумеется, Плутарх не стремился писать историю, его целью было заставить читателя задуматься над поступками и судьбой людей, поэтому он выбирал в биографии своих героев лишь те факты, которые соответствовали его намерению, предпочитая яркие и наглядные примеры подробному рассказу о политической или военной деятельности. Если бы единственным нашим источником об эпохе завоеваний было «Жизнеописание Александра», скольких важных событий этого великого предприятия мы бы не знали! Но признавая такую неполноту, следует отдать должное Плутарху, собравшему достоверный и огромный материал, изложенный с замечательным драматизмом и потрясающей художественной силой. Абсолютно не сопоставимы с яркими картинами «Жизнеописаний» бледные исторические выжимки, вставленные полвека спустя после Плутарха Павсанием Периегетом в его «Описание Эллады»; тем не менее они имеют для нас определенную ценность, ссылаясь по тому или иному аспекту эллинистической эпохи на более ранние утраченные труды.

Ввиду недостаточности литературных источников изобилие сырых документов является не самой большой проблемой для историка. Существует великое множество записей: несмотря на усилия специалистов по эпиграфике для удобства собрать воедино все надписи, обнаруженные в одной местности или относящиеся к одному типу документов, они остаются, как правило, трудными для изучения и расшифровки. И не только потому, что они зачастую предстают в неполном и поврежденном виде, но и потому, что содержат трудности языкового, лексического, стилистического характера. Каждая местность, каждое святилище имели свои особенности словоупотребления, свои нормы, свои принятые формулировки, иногда свой собственный диалект. Каждый текст, составленный и записанный в соответствии с местными нормами, предназначался для публики, легко понимавшей его язык, аллюзии и выражения. Сегодня все это нуждается в толкованиях, объяснительных сопоставлениях и научном комментарии. Практически нет такой надписи, которая была бы понятна во всех своих деталях независимо от своей связи с целым рядом сходных документов, но такое сопоставление требует большого опыта. С его помощью историк если и не надеется получить общую картину или новый взгляд на важные события, которые очень редко отражаются в эпиграфических текстах, зато собирает множество разрозненных сведений о локальных фактах и институтах, которые в бесконечном своем разнообразии открывают ему повседневную жизнь людей в характерной для них среде. Эту реальность, которой большая история обычно пренебрегает, во многом воссоздают сырые эпиграфические документы, но их изобилие не поддается синтезу.

Другие первоисточники, которые появились в начале эллинистической эпохи и впоследствии преумножились, — это греческие папирусы из Египта. Благодаря сухому климату этой страны под толщей завалов, в пеленах мумий сохранилось много текстов, написанных на этом удобном материале, который египтяне уже давно научились изготовлять из растения, которое в изобилии росло на влажных почвах в долинах Нила. За пределами Египта, где папирусы тоже использовались, менее благоприятные климатические условия уничтожили этот тип документов. Десятки тысяч греческих папирусов, обнаруженных в Египте, — всего лишь случайно сохранившиеся незначительные свидетельства о повседневной жизни. Ни одного из архивов Лагидов, ни одного, связанного с каким-либо дипломатическим соглашением. Только фрагменты архивов деревень и сельских областей, остатки частной переписки, прошения к магистратам или чиновникам, управляющим делами провинций, личные черновики и счета, копии литературных текстов или же ученические упражнения. Иными словами, их разнообразие, их зачастую фрагментарный характер, трудность их интерпретации и комментирования, которые требуют, как и в случае с надписями, особой квалификации, лежат в сфере папирологии. Историк должен с осторожностью использовать многочисленные сведения, которые предлагает ему папирология относительно экономической, социальной, религиозной и интеллектуальной жизни египетской деревни при греческом господстве. Ему следует остерегаться неверных экстраполяций и переносить на весь эллинистический мир то, что было характерно только для Египта и что было обусловлено его частной ситуацией. Однако в отношении этого особого региона папирусы дают историку богатейшую информацию, на которую он может уверенно опираться.

И наконец, последний источник информации, не менее трудный для интерпретации, — археология, которая занимается как архитектурными памятниками, так и скульптурой и предметами обстановки. Парадоксально, но именно относительно эллинистической эпохи хронологические критерии археологов наиболее расплывчаты. Далее мы увидим причины, объясняющие эту неуверенность. Тем не менее сложность эволюции стилей зачастую ставит в тупик самых опытных специалистов по античной скульптуре до такой степени, что они затрудняются приблизительно датировать даже самые известные и очень характерные памятники, а когда делают это, их предположения расходятся на два-три века. Даже керамика, бывшая до этого периода бесценной помощницей для археологии, теперь становится гораздо менее показательной и в значительной степени утрачивает свою роль «ископаемого ориентира» археолога. Одна лишь нумизматика, хотя в целом ее качество и разнообразие сокращаются, остается ценным источником информации для историка. Что касается архитектуры, то жилые помещения изучены достаточно хорошо благодаря раскопкам в Делосе и Приене. Но нам не известно ничего или крайне мало о дворцах, где жили монархи, и если архитектуру больших городских построек возможно восстановить благодаря нескольким прекрасным утилитарным строениям вроде портика Аттала на афинской Агоре, то следует признать, что главные памятники эпохи эллинизма, храмы или общественные здания, хотя и многочисленны и значительны, еще не стали предметом исследований и публикаций, сравнимых с теми, которые посвящены сохранившимся остаткам памятников древней и классической эпох и которых становится все больше.

Таковы — в своем изобилии, озадачивающем из-за отсутствия четких критериев классификации, и в своей прискорбной недостаточности вследствие губительного воздействия времени — источники сведений, которыми располагает историк и на которые следует опираться, чтобы восстановить своеобразие эллинистического периода в долгой и бурной истории Запада. Что касается хронологических рамок, которых мы вынуждены придерживаться в этой книге, то здесь мнения некоторых специалистов расходятся, правда не существенно: одни считают, что характерные черты эллинистического мира можно обнаружить уже с середины, если не с начала IV века до н. э. Приблизительно 360 год рассматривается как точка отсчета авторитетными учеными. В то же время другие в соответствии с более традиционной точкой зрения склонны принять за начало эллинистической эпохи смерть Александра, 13 июня 323 года до н. э., — удобный ориентир, связанный с важным событием. Третьи считают концом классической эпохи битву при Херонее в 338 году до н. э., которая знаменовала падение греческих полисов перед растущим могуществом македонской монархии.

Каждая из этих точек зрения основана на серьезной аргументации, и очень непросто предпочесть одну из них. Но на самом деле спор на эту тему не более чем академические штудии, поскольку речь идет об искусственной проблеме: эволюция цивилизации и ментальностей, даже глубинная, никогда не совершается одномоментно, за исключением мировой катастрофы, но проявляется постепенно, годами, и только ретроспективный анализ позволяет разглядеть в совокупности фактов те, которые подготовили направление последующего развития или способствовали ему. Определение хронологических рамок, таким образом, необходимо лишь для удобства изложения и ни в коей мере не отражает реальное положение вещей. Поэтому в данной книге мы приняли за исходную точку нашего исследования приход к власти Александра Великого после убийства его отца Филиппа летом 336 года до н. э., — не забывая ни о том, что завоевательная политика имела свои ранние попытки и замыслы, ни о том, что контуры нарождающегося нового мира в какой-то мере уже были намечены в греческом обществе; выбирая эту дату, я хочу подчеркнуть решающую роль, которую сыграл этот великий человек в важном историческом процессе.

Что касается нижней границы, мы придерживаемся общепринятой традиции, которая связывает ее с битвой при Акции 2 сентября 31 года до н. э. В этот день, как и в Марафонской битве, на поле боя столкнулись два типа цивилизации — одна, обращенная к лагидскому Египту и эллинистической Азии, другая — приверженная Риму и латинской традиции, — именно эта последняя одержала верх и благодаря политической системе принципата создала единый средиземноморский мир, восприняв наследие эллинизма и подхватив стремление Александра к мировой монархии. Если до этой даты, несмотря на упорное и успешное продвижение Рима на восток, римская и греческая историографии освещали происходящие события с двух различных точек зрения, двойственность которых значительно усложняла задачу повествователя, то после Акция, со времени создания империи, история обретает свое единство: Рим становится центром мира, и если восточная часть средиземноморского бассейна продолжает говорить на греческом языке и вести обыденную жизнь в рамках полиса, то политика, экономика и даже культура отныне развиваются и изменяются под влиянием Рима. То, что это перелом, очевидно, и понятно, что он является началом новой эры, и в некоторых областях им датируются надписи. Тем не менее образ жизни, сложившийся в эллинистическую эпоху, не исчез в одночасье с созданием империи. Поэтому мы нисколько не противоречим сами себе, когда обращаемся к документам, датированным позже Акция, если в них отражены дух и менталитет эллинистической эпохи, которые имперская эпоха так целиком и не изжила. Но теперь уже пора перейти к делу.

Александру, третьему в македонской династии Аргеадов имевшему это имя, едва исполнилось двадцать лет, когда убийство его отца Филиппа летом 336 года до н. э. неожиданно позволило ему получить верховную власть. Отношения между отцом и сыном в последнее время были напряженные, Филипп оставил царицу Олимпиаду, мать Александра, ради нового брака с юной македонянкой Клеопатрой, которая родила ему дочь. Но после смерти царя решительность молодого царевича, которому помогал советами и которого поддерживал один из ближайших друзей его отца, Антипатр, обеспечила ему бесспорное право наследования. Представленный Антипатром собранию македонского народа, он был провозглашен и признан царем. При этом были устранены обвиненные в государственных преступлениях реальные или потенциальные претенденты и противники: двоюродный брат Александра, которого в свое время изгнал Филипп, чтобы тот не занял его место, ребенок Филиппа от Клеопатры, сама Клеопатра, ее дядя Аттал. Эта неблаговидная борьба за наследство, это кровавое сведение счетов продолжалось в течение всей истории эллинистических царских династий. Новый правитель Македонии вскоре заслужит у греков такой же авторитет, который приобрел в их глазах Филипп после своих побед: совет амфиктионии и совет Коринфского союза признают его выдающиеся способности и утвердят его в роли предводителя союзной армии, которая в соответствии с принятым в 337 году до н. э. решением должна была начать военную кампанию в Азии против персидского царя. Александр без колебаний и проволочек взялся за осуществление грандиозных замыслов своего отца.

Несмотря на юный возраст, он был психологически и теоретически к этому готов. Мог ли не верить в свое предназначение наследник рода Аргеадов, возводимого к Гераклу, сыну Зевса? Филипп, стремясь напомнить об этом выдающемся происхождении, выбил в год рождения Александра, в 356 году до н. э., монету с изображением Геракла. По линии своей матери Олимпиады, дочери царя Эпира Неоптолема, Александр был в родстве с древней династией Эакидов, которая восходила к Ахиллесу. Постоянно памятуя как о герое, совершившем двенадцать подвигов, так и о юном герое «Илиады», молодой царь мечтал совершить достойные их деяния. В этом блестящем родстве греки видели источник эллинского духа у македонского царя, который в свою очередь мог рассчитывать на преданность народа, с которым был связан происхождением. Греческие полисы не чувствовали, что объединяются с варваром, потому что уже на протяжении нескольких поколений македонская династия допускалась к участию в Олимпийских играх, как эллины, и одерживала там победы. Согласно преданию, образование юного царевича было поручено греческим учителям, среди которых, возможно, был Анаксимен Лампсакский. Позже Александра с тринадцати до шестнадцати лет, три года, обучал величайший мыслитель того времени Аристотель из Стагира, философский и энциклопедический ум которого глубоко повлиял на его воспитанника. Впоследствии царь любил говорить, что если жизнью он обязан своему отцу Филиппу, то своему учителю Аристотелю он обязан тем, что научился жить благородно. Воспитанный на греческой литературе, он все время перечитывал поэмы Гомера и трагедии Еврипида, которые помнил наизусть целиком. Интерес, который он проявлял во время долгого похода в Азию к экзотическим странам, местным народам, их верованиям и нравам, — это отражение географо-этнографического любопытства, свойственного эллинам со времен Гекатея Милетского и его продолжателя Геродота, которое поддерживалось потом историками вроде Ксенофонта и усиленно развивалось в эпоху Александра благодаря деятельности Аристотеля и его школы. Естественно, Александр в совершенстве владел двумя языками: если к своим подданным и своим верным солдатам он обращался на македонском, то со своими ближайшими соратниками и чужеземцами он общался на аттическом греческом — диалекте, уже широко распространенном в эллинистическом мире вследствие политического, экономического и интеллектуального расцвета Афин.

Эта вера в величие своего рода и в свою собственную судьбу, эти присущие ему черты характера проявились у юного царевича еще при жизни его отца. В возрасте шестнадцати лет, в 340–339 годах до н. э., в то время как Филипп находился в военном походе против Византия, Александр, управлявший делами в отсутствии царя, основал первый город, названный его именем, — Александрополь Фракийский, который называется так до сих пор. Это был показательный акт, и впоследствии он будет повторен неоднократно. Два года спустя, в битве при Херонее, в 338 году до н. э., Филипп не усомнится доверить сыну командование тяжелой конницей, атака которой с левого фланга македонской армии принесет победу. Юношеский пыл, энергичность, боевой дух Александра, увлекающего собственным примером войска, всегда будут присущи ему как полководцу и не раз склонят судьбу в пользу его армии.

По примеру отца Александр не устремится вглубь Азии, не укрепив своих позиций в Европе. Прежде чем присоединиться за Черноморскими проливами к частям македонского военачальника Пармениона, необходимо было устранить угрозу, которую постоянно создавали на северных и западных границах его царства одолевающие их варварские племена. Это стало целью стремительных и победоносных походов весной 335 года до н. э. на север, чтобы покорить некоторые фракийские племена, дойти до Дуная и по ту сторону реки разбить кочевников-гетов, неоднократно осмеливавшихся перейти ее; усмиренные греческие колонии на западном побережье Черного моря: Аполлония Понтийская, Одесс, Истрия — были присоединены к Македонии. На западе, в балканских горах, следовало подчинить иллирийцев. Пока Александр расправлялся с этими варварами и укреплял свой авторитет в македонской армии во внутренних военных походах, правление в столице Пеле осуществлял опытный политик Антипатр, доказавший свою безусловную преданность.

Тем не менее в Элладе оставались люди, которые, подобно Демосфену, не переставали ненавидеть Македонию. Они не бездействовали: новый персидский царь Дарий III Кодоман, правивший с мая 336 года до н. э. и пытавшийся избежать опасности македонского вторжения, не жалел средств на подкупы и военные расходы. Когда из далекой Албании пришли ложные вести о том, что Александр погиб в сражении с иллирийцами, антимакедонским силам показалось, что это сотрет саму память о Херонее. Фивы, потерпевшие жестокое поражение в этой битве, восстали против демократов полиса, которые содержали македонский гарнизон, оставленный Филиппом в акрополе Кадмее. Афиняне, подстрекаемые Демосфеном, пытались присоединиться к мятежу. В Пелопоннесе Аркадия и Элида проявили себя не столь решительно. Македонская гегемония была поставлена под сомнение.

Ответный ход был сокрушительным. Осенью 335 года до н. э. Александр за тринадцать дней вернулся из Иллирии горными тропами, собрал вокруг себя отряды беотийских полисов, соперничавших с Фивами, и с помощью фокидийцев разбил фиванские войска и занял город. Уважающий институты, учрежденные отцом, он расчетливо предоставил совету Коринфского союза, объединяющего греческие полисы, вынести приговор виновным, нарушившим присягу Филиппу. Наказание было ужасным: Фивы надлежало срыть до основания, а все население города обратить в рабов. Александр следил за приведением в исполнение этого сурового приговора, который не противоречил принятому у греков военному праву, но который редко применялся в отношении столь крупных и прославленных полисов. Этим примером он хотел устрашить противников и, безусловно, достиг своей цели. В полностью разрушенном городе царь пощадил только одно здание — дом, в котором жил в свое время поэт Пиндар, в знак преклонения перед культурой, которую ему привили его греческие учителя. Афиняне, пошедшие за Александром, как когда-то за Филиппом после Херонеи, проявили в отношении его предупредительную услужливость. Всякая опасность мятежа против македонской власти отныне была исключена, и, действительно, до конца его царствования не произошло ни одного серьезного выступления.

Спокойствие в Греции, таким образом, было восстановлено, и Коринфский союз по договору с царем Македонии, которого он признал главой военной кампании, принял решение начать войну против Ахеменидской империи следующей весной (334). Контингенты греческих полисов собирались в Амфиподе; численно они были невелики, всего не более 7 тыс. пехотинцев и 6 тыс. всадников — ничтожно мало по сравнению с более чем 50-тысячной армией Великого царя[1]. Афины, наиболее густонаселенный из греческих полисов, предоставили только 700 солдат и 20 военных кораблей. При этом флоту предстояло сыграть в будущих операциях всего лишь вспомогательную роль. Главную часть армии Александра составляли македоняне, фессалийская конница и варвары, набранные во Фракии и Иллирии. В большей степени, чем гоплиты Коринфского союза, эти разнородные войска, лично привязанные к царю, станут завоевателями Азии. Ибо таково было намерение Александра: ступив впервые на азиатский берег Дарданелл, он вонзил в землю копье, как бы завоевывая ее оружием. Тем самым он повторил жест, который эпическая традиция в Chants cypriens приписывает герою Протесилаю — первому греку, высадившемуся на побережье Трои. Эпитет doriklutos, «завоеванный копьем», с тех пор стал обозначать в эллинистическую эпоху территории, занятые по праву завоевателя и управляемые на основании этого права. Александр, пускаясь в эти великие походы, которые закончатся только с его смертью, исподволь заложил основы нового узаконенного права силы исключительного человека, любимого богами, помогающими ему одерживать победы. Последствия этого будут ощутимы еще очень долго.

Как восстановить историю этого десятилетия, которое с 334 по 323 год до н. э. глубоко изменило судьбы западного мира? Невозможно представить, но ни одного свидетельства того времени, ни даже чуть более позднего об этих событиях до нас не дошло. Однако о них сообщали не только официальные истории, как, например, та, что писал до самой своей трагической смерти философ Каллисфен, племянник Аристотеля, или воспоминания, оставленные многими соратниками царя: военачальником Птолемеем — будущим правителем Египта, или флотоводцем Неархом, который вел корабли из Индии до Персидского залива, или инженером Аристобулом, чье произведение, написанное уже спустя какое-то время, получило большую известность. Царские дневники, или «эфемериды», бережно хранимые секретарем, греком Эвменом, представляют собой своего рода журнал, содержащий массу документов, а также официальную переписку царя — богатую (поскольку в текстах упоминается о семидесяти двух его письмах), но иногда вызывающую сомнения в своей подлинности. Эти документы вместе с рассказами непосредственных участников событий более или менее точно воспроизводились современниками, которые, не принимая участия в завоевательных походах, сохранили о них память: старым наставником Александра Анаксименом Лампакским и особенно историком Клитархом, близким к Птолемею и пытавшимся представить в выгодном свете действительно важную роль, которую сыграл этот наместник в судьбе царя. Наряду с этими серьезными произведениями существует памфлетная литература, как враждебно настроенная, так и одобряющая завоевания, в которой отразились взгляды на выдающуюся историческую личность. И ничего или почти ничего от этой богатейшей литературы до нас непосредственно не дошло. Она нам знакома только через переложения и компиляции, в основном поздние, самая древняя из которых принадлежит Диодору (2-я пол. I века до н. э.). Книга XVII его «Исторической библиотеки» представляет собой первое не фрагментарное повествование об истории Александра из того, что мы имеем. Оно основано на разных источниках, среди которых наибольшего внимания удостаивается Клитарх. Очень живое и информативное, он читается с удовольствием, будучи насыщено подробностями, призванными подчеркнуть героические заслуги и благородство царя. Квинта Курция, Юстина и в значительной мере Плутарха можно отнести к этой компилятивной традиции, в которой прежде всего выделяется Клитарх и которую называют вульгатой. Зато историк Арриан, который соединял широкую эрудицию с личным опытом общественной деятельности (он управлял Каппадокией при императоре Адриане во II веке н. э.), попытался представить критический взгляд на походы Александра в своем труде, названном «Анабазис», в котором он намеренно воспроизводит заголовок, выбранный в свое время Ксенофонтом для рассказа о походе 10-тысячного греческого войска через Ахеменидскую империю.

Другое произведение Арриана, «Индия», повествует о морском пути Неарха от устья Инда до Персидского залива. Арриан отдает предпочтение свидетельствам Птолемея и Аристобула, у которых расхождения с вульгатой иногда очень ощутимы. Если отбросить фантастические приукрашивания, из которых со временем родился «Роман об Александре», приписанный Каллисфену, и его многочисленные средневековые варианты на разных языках (в том числе и на французском), то наши сведения о завоеваниях и их последствиях основываются именно на этих двух традициях — вульгаты и Арриана. Некоторые любопытные надписи и нумизматические данные немногим могут дополнить эти тексты. Если последствия этих событий и их хронология восстанавливаются достаточно четко, то подробности зачастую остаются неясными и их интерпретация не всегда обоснованна. Однако одно лишь перечисление побед и географии походов, говорящее о территориальном размахе завоеваний и о трудностях, которые они представляли, само по себе достаточно красноречиво, как мы увидим ниже.

Армия, занявшая земли Азии в районе Абидоса, в проливе Дарданеллы, была не очень велика: приблизительно 30 тыс. пехотинцев и 5 тыс. всадников. Ей предстояло сразиться со значительно превосходящими силами персидского царя. Этот последний, Дарий III Кодоман, взошел на престол, как и Александр, в 336 году до н. э. благодаря дворцовому перевороту. Безусловно, у него не было лидерских качеств его предшественников; но его влияние на подданных, привыкших веками подчиняться, имевшиеся у него людские ресурсы и накопленные богатства, удачная организация его империи, одновременно гибкая и эффективная, делали его поистине опасным противником для иноземных захватчиков. Уверенный в своем превосходстве, которое казалось незыблемым, он не счел необходимым выступить самому и предоставил вести военные действия в Малой Азии своим военачальникам, то есть персидским сатрапам, которые управляли провинциями Анатолии, и Мемону Родосскому, возглавлявшему контингент греческих наемников на службе у Великого царя. Мемнон намеревался применить тактику опустошенной земли и позволил захватнической армии углубиться во внутренние регионы и оторваться от своих резервов, чтобы ее было легче разгромить.

1. Малая Азия.

Болезнь, унесшая Александра в расцвете молодости, была так жестока и так скоротечна, что он не успел назначить своего преемника. В течение последних четырех дней, когда фатальный исход уже был очевиден, он не мог говорить. Македоняне, окружавшие его, естественно, были приверженцами династической традиции, но эта последняя соединяла в себе царское происхождение с одобрением македонского народного собрания, которое в данном случае, на чужой земле, было представлено армией. Александр еще не имел прямого наследника: одна из его жен, Роксана, царевна Согдианы, была беременна, и только в августе ей предстояло родить сына, будущего Александра IV. Но пока он не родился, единственный, в ком текла царская кровь Аргеадов, был внебрачный сын Филиппа II, Арридей, больной эпилепсией и слабоумный. Приближенные и воины Александра, затрудняясь выбрать между этим жалким человеком и еще не появившимся на свет наследником, пришли к временному компромиссу, сохранив права обоих в виде парной монархии, владения которой в непосредственном будущем должны управляться ближайшими друзьями покойного царя.

В то время как хилиарх Пердикка, сменивший в этой высокой должности Гефестиона, осуществлял под этим титулом своего рода регентство, Кратеру, не раз при Александре бравшему на себя высшее командование войсками, было доверено лично представлять одного или обоих царей. Что касается старого Антипатра, то, как стратег, он продолжал крепко держать в своих руках европейскую часть монархии, как он делал это уже в течение одиннадцати лет. Однако Фракия в силу своего непростого положения и важности своей роли как охранницы Черноморских проливов была отдана в управление Лисимаху. В Азии шло распределение провинций между военачальниками: Птолемей выбрал себе Египет, где он немедля приказал убить грека Клеомена из Навкратиса, которого Александр назначил главой местной администрации; Антигон Одноглазый сохранил контроль над Фригией и западной Анатолией, порядок в которых он поддерживал с начала завоевательных походов; грек Эвмен из Кардии, секретарь царских архивов, бывший одним из наиболее близких соратников Александра, взял на себя управление Каппадокией и Пафлагонией в Центральной и Северной Анатолии; Селевк вместо территорий получил командование над конницей — элитным корпусом. Эти македонские вожди, среди которых единственным греком был Эвмен, стали настоящими наследниками Александра, преемниками, или диадохами, как их называет история. С участием диадохов или их сыновей, эпигонов (слово, которым в древней поэме назывались сыновья семерых полководцев, выступивших против Фив), в скором времени разыграется 40-летняя кровавая драма, в которой столкнутся из противоположных интересов и стремления каждого из них восстановить единство огромной империи, пока череда их неудач не приведет к новому мировому равновесию в форме эллинистических государств.

Первое время, с 323 по 316 год до н. э., миф о единстве империи, по крайней мере его принцип, отстаивался в интересах двух царей: слабоумного Арридея, взявшего имя своего отца Филиппа, и младенца Александра IV. Позже, когда династия Аргеадов была истреблена в результате хладнокровных убийств, каждый из диадохов попытается восстановить империю под своей единой властью, и всякий раз это будет создавать против его действий коалицию его соперников. Антигон Одноглазый при поддержке своего сына Деметрия долгое время будет близок к успеху, пока сражение при Ипсе в 301 году до н. э. не станет концом всех его надежд и его собственным концом. После смерти отца Деметрий, прозванный Полиоркетом («берущий города»), бывший незаурядным полководцем, но не имевший четких политических взглядов, разыграет на исторической сцене беспорядочный и долгий спектакль, полный успехов и неудач и завершившийся окончательным провалом в 285 году до н. э. Но тут уже Лисимах, который долгие годы придерживался осторожной политики ближайших целей, примется воплощать мечту о господстве над Европой и Азией с центром в его владениях в районе Дарданелл. Эти амбиции потерпят поражение в 281 году до н. э. в битве при Курупедии, в которой Лисимах будет побежден и убит. Тогда его победитель Селевк предпримет последнюю попытку объединения: эту иллюзию через несколько месяцев, в 280 году до н. э., рассеет его убийство вероломным другом. С гибелью последнего диадоха и установлением нового порядка завершится этот беспорядочный и бурный период, основные эпизоды и наиболее выдающихся деятелей, которого мы сейчас рассмотрим.

Весть о смерти Александра не вызвала волнений среди коренных народов Азии, с давних пор приученных к покорности. Зато греки, которые никогда полностью не отказывались от своего старого идеала независимости, подняли мятежи на дальних границах империи. В верхних сатрапиях — Бактрии и Согдиане, к северу от хребтов Гиндукуша, колонии ветеранов, в основном греческих наемников, которые уже два года безрезультатно добивались возвращения в Европу, получили новую надежду и собрались в войско под командованием греческого сатрапа, таким образом образовав греческое царство в Бактрии, которое станет независимым во второй половине III века до н. э. и будет весьма успешным.

На другой оконечности владений Александра греческие полисы Европы, по крайней мере частично противившиеся македонскому владычеству, сочли это подходящим моментом, чтобы от него освободиться. Афины, восстановившие свои силы благодаря мудрому правлению Ликурга и военному опыту Фокиона, предприняли такую попытку. Ликург незадолго до того умер: красноречие Гиперида, всегда яро ненавидевшего Македонию, призывало пренебречь предупреждениями Фокиона. Из изгнания был возвращен Демосфен, а командование войсками в предстоящей войне было поручено афинянину Леосфену, который отличился, возглавляя корпус наемников. Даже пятьсот лет спустя историк Павсаний сможет передать тот энтузиазм, которым сопровождалось это движение (История Эллады. I, 25).

2. Греция и Эгейское море.

История диадохов, полная неожиданных интриг и потрясающих поворотов, заслуживала относительно подробного рассмотрения ввиду важности той роли, которую в ней сыграли выдающиеся личности, чьи амбиции, страсти и даже капризы направляли ход событий. Но после 280 года до н. э. монархические государства, образовавшиеся на месте империи Александра, обретают определенное равновесие, и с этого момента их историю можно уже не прослеживать в деталях: теперь она развивается по нескольким простым законам, легко выводимым из общей массы все также запутанных событий. Таким образом, достаточно будет рассмотреть основные линии развития трех главных эллинистических государств III века до н. э., когда каждое из них под властью основателей династий достигло своего наивысшего подъема и пережило свой расцвет. Рядом с монархиями Лагидов, Селевкидов и Антигонидов, находясь в тесной связи с ними и вмешиваясь при случае в конфликты, возникающие между ними, процветали в течение более или менее долгого периода государства меньшего масштаба, такие как монархия Магаса в Кирене, монархия Атталидов в Пергаме, монархия Гиерона I в Сиракузах и царства на анатолийском побережье Черного моря. Кроме того, великое множество больших и малых, знаменитых или безвестных греческих полисов, иногда объединенных в союзы, чье военное могущество и политическое влияние росло, вели свое собственное существование, мечтая, как Афины или Спарта, о своем блестящем прошлом, извлекая, как Делос или Родос, свою пользу из сложившейся экономической и политической ситуации, поклоняясь своим богам, управляя своими внутренними делами, занимаясь внутренними проблемами, которые неизменно порождала повседневная жизнь и которые создавали для большинства греков социальную среду, в которой разворачивается история каждого человека. Не стоит забывать, что за сценой, на которой главные герои сталкивались в династических конфликтах, в борьбе за независимость или в захватнических войнах, непрерывно вспыхивавших из года в год, существовала глубинная и долговременная реальность греческого полиса, фундаментально не изменившаяся с классической эпохи.

Лагидское царство, основанное в Египте Птолемеем, сыном Лага, позже названным Сотером, было первым по времени из великих государств эллинистического мира. Его умный и прагматичный создатель с самого начала выработал политику осторожности и расчетливости, благодаря которой его династия надолго обосновалась в долине Нила, богатой внутренними ресурсами, умело осуществляя изнутри этого центрального региона, оказавшегося неприступным, тщательно продуманное расширение владений, заключая выгодные союзы, расчетливо оказывая поддержку другим. Мы видели, как всякий раз, когда назревала угроза безопасности Дельты, ему удавалось предпринять необходимые меры для ее отражения: Пердикка в 321 году до н. э., Антигон и Деметрий в 306-м получили здесь печальный опыт. Зато вне Египта Птолемей, в отличие от других диадохов, не пускался в рискованные операции ради неуемного честолюбия. Единственный среди них он никогда не стремился восстановить под своей властью мировую монархию, предпринимая лишь незначительные, но эффективные меры для защиты своей доли Александрова наследия.

Его первой целью было подчинить или, по крайней мере, контролировать Южную Сирию и Палестину — природный заслон на единственной наземной границе, со стороны которой Египту могло грозить вторжение: это уже была политика великих фараонов в новой империи. Лагид, совершенно естественно, намеревался воспользоваться этим традиционным египетским фактором, предлагаемым самой географией. Кроме того, эти регионы поставляли в египетские верфи строевой лес, которого не хватало в долине Нила. Поэтому Птолемей стал совершать один за другим походы в Палестину и Сирию, отступая при необходимости и возобновляя попытку при удобном случае, до тех пор пока сражение при Ипсе не позволило ему беспрепятственно туда проникнуть. Несколько лет спустя он пополнил свое завоевание, разгромив Деметрия Полиоркета и завладев его портами Тиром и Сидоном. Несмотря на уговоры Селевка, ни Птолемей Сотер, ни его сын Филадельф не собирались уступать ему Южную Сирию, называемую Келесирией[14] и находящуюся в непосредственной близости от самого центра селевкидской империи. Расположенная между двумя царствами, она являлась источником постоянных конфликтов, которые впоследствии привели к нескольким Сирийским войнам.

С той же точки зрения следует рассматривать лагидскую политику в отношении Кипра. Большой остров был разделен между несколькими маленькими монархическими государствами; с некоторыми из них Птолемей заключил союзы, как только воцарился в Египте. Он в кратчайшие сроки установил свое влияние на этом форпосте, который безусловно считал наиважнейшим. И не он один: Антигон в 306 году до н. э… отправил Деметрия отобрать остров у Птолемея — это была чувствительная потеря для Лагида, который тем не менее не отказался от мысли вернуть свои позиции и добился этого через десять лет. Кипр оставался лагидским владением до римского завоевания.

Более сложные отношения были с Киренаикой — старой греческой колонией в Ливии, отделенной от долины Нила примерно тысячью километров пустыни и лишенным удобных гаваней побережьем. Здесь находились процветающие древние греческие полисы, которые в свое время проявили свою почтительность Александру и которые в 322 году до н. э. подпали под личную власть Птолемея, воспользовавшегося внутренними разногласиями киренеян. Но дух независимости не покинул Кирену, и против лагидского господства в 312 году до н. э. и позже, в 306–305 годах до н. э., вспыхнули мятежи, а после ее отвоевания Магасом весь регион на полвека получил автономию — сначала де-факто, а позже де-юре. Для нового присоединения Киренаики к лагидскому царству потребовался династический брак и новая военная кампания. То, что Киренаика оставалась лагидской до захвата Кирены Римом, не означает, что обладание ею обошлось без потрясений, вызванных династическими спорами, в которых проявился подлинный характер этого внешнего владения Лагидов: действительно, греки Ливии продолжали жить собственной жизнью, осуществляли самоуправление, не слишком считаясь с египетской политикой, на протяжении всей эллинистической эпохи.

Южная Сирия, Кипр и Киренаика являлись для Лагидов наиважнейшими опорными пунктами их власти за пределами Египта, но при случае их интересы простирались намного дальше — к Эгейскому морю и Фракии, а также к Элладе: речь идет не о постоянном присутствии, а о случайных походах, установлении единичных форпостов или заключении союзов в военных либо коммерческих интересах. Целью, которую они преследовали, было установить определенное равновесие между крупными государствами Восточного Средиземноморья для обеспечения безопасности Египта и пополнения царской казны, зависевшей от свободной морской торговли. Этой политики гибких и осторожных планов придерживались три первых правителя династии. Впоследствии она выродилась из-за нерадивости государей и их братоубийственных распрей.

О Птолемее I Сотере мы не станем много говорить: этапы его осмотрительной политики были нами отмечены в рассказе о диадохах. Нам неизвестна в деталях его роль в организации внутреннего управления Египтом, но все свидетельствует о том, что она была значительна и что государственное'устройство, о котором сообщают папирусы при его преемниках, было заложено в то сорокалетие, в течение которого первый Лагид между 323 и 383 годами до н. э. добился для новой монархии внешнего авторитета и внутренней стабильности — и то и другое держалось на экономике, рычаги которой находились в руках власти. Уже Клеомен из Навкратиса убедился, насколько выгодно иметь исключительный контроль за экспортом зерна, производимым в избытке на богатых землях долины Нила. Птолемей Сотер не собирался отказываться от такого прибыльного источника дохода для царской казны. Заботясь о расходах на военные нужды, он не забывал об обеспечении страны: именно в его правление порт Александрии достиг своего наибольшего развития с постройкой фаросского маяка (287). Наконец, по совету философа Деметрия Фалерского, бежавшего в Египет после взятия Афин Полиоркетом, Птолемей пригласил к своему двору ученых и писателей, чем обеспечил Александрии славу интеллектуального центра эллинизма. Этот македонянин, который за грубоватой личиной воина скрывал тонкий ум, проницательность и благородную натуру, проявил себя подлинным основателем империи. Заботясь на склоне лет о будущем династии, он в 285 году до н. э. привлек к управлению государством своего сына Птолемея, рожденного его прекрасной возлюбленной Береникой, на которой он был женат вторым браком и которая вместе с ним была обожествлена и образовала со своим супругом чету богов-спасителей.

Птолемею II, родившемуся в 306 году до н. э., было 23 года, когда умер его отец. Он унаследовал от отца, помимо любвеобильной натуры, большой интерес к литературе и анализированию, особенно в отношении основ управления, что позволило ему усилить мощь лагидского государства, завершив его организацию. Хотя портреты изображают его более легкомысленным и менее твердым, чем был основатель империи, но его долгое царствование, с 283 по 246 год до н. э., стало временем расцвета империи Птолемеев.

Во внешних отношениях он остался верен отцовской политике, что имело неоднозначные последствия, но в целом оказалось успешным. Конечно, он не сумел предотвратить отпадение Кирены и греческих колоний в Ливии, где его двоюродный брат Магас, намного старше его, отказался подчиниться. Но единственная попытка Магаса захватить Египет и стать наследником Сотера завершилась поражением даже без сражения: мятеж мармарикских ливийцев в тылу Магаса вынудил царя Кирены возвратиться на свои позиции (около 275). С этого времени между двумя сыновьями Береники, разделенными огромными, труднопреодолимыми пустынями, установился modus vivendi, оберегающий каждого из них от вторжения другого. Более того, в конце их правления примирение двух государей привело к династическому союзу между дочерью Магаса, которую звали Береника, как и ее бабушку, и сыном Птолемея II, который наследовал своему отцу; этот брак, который был заключен после смерти Магаса, повлек за собой возвращение Кирены в лоно лагидской империи.

На востоке у Птолемея II было несколько серьезных конфликтов с могущественными соседями — селевкидскими царями. После смерти Селевка Птолемей под предлогом того, что Антиох I занял тогда восточные регионы его империи, попытался укрепить базы, основанные еще Сотером на южных и восточных побережьях Малой Азии в Киликии, Памфилии, Карии, на острове Самосе и даже в Милете. Селевкидский правитель временно смирился с этим. Чуть позже Антиох, объединившись с Магасом, который был женат на его дочери Апамее, собрался начать войну с Египтом, но поскольку Магас перестал быть опасным, о чем мы говорили выше, Птолемей был готов дать отпор. Первая Сирийская война (274 — около 271) закончилась признанием status quo в Сирии и других землях. Новый конфликт разразился десять лет спустя, когда Антиох II наследовал своему отцу. Подробности военных действий нам неизвестны, но они шли в течение нескольких лет (по всей видимости, до 253 года до н. э) и из-за них Лагид потерял некоторые крепости, которыми он владел на берегах Ионии, Памфилии и Киликии. Для примирения Антиох II женился на дочери Птолемея II, которую назвали Береникой, как и ее двоюродную сестру, дочь Магаса, в память об их общей бабушке; этот брак, не способный закрепить мирные отношения между двумя династиями, имел кровавую развязку, но уже после смерти Птолемея И.

Что касается северного направления, то здесь отец Птолемея II оставил своему сыну благоприятную ситуацию: в Эгейском море лагидские эскадры имели опорные пункты; Лига островитян, в которую в свое время объединились полисы Кикладских островов под патронажем Антигона Одноглазого и которая впоследствии перешла во власть Птолемея Сотера, анатолийские морские порты в Ионии и Карии при дружеских отношениях с родоссцами являлись базами, откуда флотоводцы Птолемея отправлялись на архипелаг. После 1-й Сирийской войны они обосновались на Крите, где на восточной оконечности острова, в Итане, был размещен постоянный гарнизон. Усилия, направленные на сохранение контроля за Эгейским морем, разумеется, отвечали соображениям экономики, поскольку экспортная торговля, особенно зерном, продажа которого была крайне важна для лагидской казны, велась в основном с греческими городами всего этого региона. Но речь шла также о том, чтобы не допустить развития всякого другого военно-морского флота, который мог бы впоследствии стать серьезным соперником и в открытом море, и на египетском побережье. Берега Дельты в свое время страдали от приходивших с севера пиратов: память об этих набегах «морского народа», столь часто упоминаемого в текстах эпохи фараонов, была жива. Как и в Келесирии, здесь Лагиды силой обстоятельств столкнулись с проблемами Рамзеса. Поэтому, когда правитель Македонии Антигон Гонат начал проводить в Эгейском море политику своего отца Деметрия Полиоркета и восстановил мощные эскадры, Птолемей II создал против него в Элладе коалицию из старых врагов Македонии. Как мы увидим далее, эта война, названная Хремонидовой[15], плохо закончилась для противников Антигона. В любом случае, для Лагида она обернулась серьезным военным поражением: дата морского сражения у острова Кос, которое его флот проиграл македонской эскадре, точно не известна (возможно, 262). Тем не менее, даже ослабленное этой неудачей, птолемеевское влияние на Кикладах продолжало расширяться.

Надежно защищенный своим военным флотом и наземными заслонами на своих границах, Египет Птолемея II пережил период расцвета, все древние свидетельства о котором подлинные. Так, поэт Феокрит около 270 года до н. э. взывал к благородству царя, прославляя его: «Его корабли устремляются во все стороны по морям… Сколько в его армии всадников, сколько пеших со сверкающими бронзовыми щитами!.. Его народ, находясь в безопасности, предается своим занятиям. Нет, никогда вражескому войску не преодолеть кишащий ужасными животными Нил, чтобы с дикими криками наброситься на деревни, никогда военным судам не высадить на берега Египта вооруженных грабителей, чтобы похитить стада быков».

Мирный труд земледельцев, обрабатывающих плодородные нильские долины, наполнял казну государя, заботившегося об их безопасности: «Сколько богатств ежедневно стекается со всей страны в его великолепный дворец!» При Птолемее II администрация, созданная его отцом, достигла значительного развития, о чем подробно свидетельствуют папирусы. Усовершенствованная фискальная система обеспечивала монарха, опиравшегося на своих министров, значительными финансовыми средствами, которые он тратил не только на военные нужды. Его богатство запечатлено в великих творениях: в царском дворцовом комплексе в Александрии, в храмах, в обустройстве портов и городской части его столицы, в пополнении знаменитой Библиотеки и постоянном развитии такого центра высшего образования и исследований, каким являлся Мусейон. Неравнодушный к духовным ценностям, царь приглашал ученых и поэтов, которые, подобно сиракузянину Феокриту или киренейцу Каллимаху, высокопарно воспевали его славу. Этот воин и правитель имел и другие страсти: после первого брака с дочерью Лисимаха Арсиноей I, родившей ему сына, будущего Птолемея III, он страстно влюбился в собственную сестру Арсиною И, значительно старше его; прежде она была супругой Лисимаха, а после смерти мужа бежала в Египет. Это была сильная женщина, сумевшая настолько подчинить себе младшего брата, что он послушно развелся с Арсиноей I, чтобы жениться на Арсиное II: с точки зрения греков, такой союз был безусловно кровосмесительным, но в традиции египетских фараонов, а также ахеменидской монархии он был вполне приемлемым. Четкий профиль новой царицы вскоре был выбит на монетах по приказу Лагида, который в честь нее взял себе имя Филадельф, «любящий сестру». В 271 году до н. э. они отметили с невероятной пышностью праздник Птолемейи, учрежденный несколькими годами ранее для оказания божественных почестей их умершим родителям — «богам-спасителям» Птолемею I Сотеру и Беренике I. Арсиноя умерла в том же 271 году до н. э., оставив своего брата-мужа безутешным. В честь нее он установил культ, в котором присоединился к ней еще при своей жизни, образовав с Арсиноей братскую чету «богов-Адельфов». Таким образом, при втором лагидском монархе царское могущество, соединившее греческие формы со старыми фараонскими традициями, достигло высшего признания, подняв до ранга богов того, кто был облечен этой властью.

Птолемея III, наследовавшего своему отцу в 246 году до н. э., сразу ждали две серьезные проблемы: возвращение Кирены в состав империи и новый кризис в отношениях с селевкидской империей. Повторное установление лагидского контроля над Киренаикой встречало определенные трудности. При этом молодая Береника II, дочь Магаса, обнаружила редкую силу характера. Хотя она была просватана отцом за наследника египетского царства, ее мать Апамея, селевкидская царевна, после смерти Магаса пожелала разорвать этот брак в пользу брата Антигона Гоната — Деметрия Красивого: это отдавало Киренаику династии, которая, как и цари Сирии, была врагом Лагидов. Но Береника не собиралась нарушать отцовские намерения, и, поскольку Деметрий, получивший свое прозвание за сластолюбие, цинично соблазнил Апамею, юная царевна велела убить любовника своей матери в ее собственной постели: кровавый и романтический эпизод, в котором страстные и мстительные женщины играют главную роль, был вполне обычен для этих македонских царевен, сильно отличавшихся от своих греческих сестер. Когда Береника наконец вышла замуж за молодого Птолемея III, которому она принесла отцовское царство Киренаику, это не стало концом ее несчастий: если народ Кирены, преданный дочери Магаса, не особенно противился своему возвращению под власть Лагидов, то другие полисы Ливии отказались подчиниться, и войскам Птолемея пришлось силой занять всю западную часть Киренаики. После усмирения бунтовщиков царь Египта сурово наказал их. Город Барка лишился своего порта, который стал независимым полисом со знаковым именем Птолемаида: новый город вскоре полностью затмил свою метрополию. Тавхира, потеряв свое традиционное наименование, стала называться Арсиноей — в честь одной из божественных Адельфов. Наконец, вместо Евгесперид, завоеванных наемниками Птолемея, поблизости от него на побережье был основан новый город: его назвали Береника. Птолемаида, Арсиноя, Береника, все крупные полисы Ливии, за исключением Кирены, отныне самими своими названиями становились лагидской собственностью. Вплоть до римского завоевания.

Одновременно разразилась 3-я Сирийская война, вынудившая Птолемея в 246 году до н. э. покинуть молодую жену посреди медового месяца. Стихотворение Каллимаха, сохранившееся в латинском переводе Катула, передает то душевное испытание, каким стало для Береники II это расставание. Но молодой царь не мог пренебречь обязательствами, к которым его призывали узы крови и удобный политический момент. Мы помним, что после 2-й Сирийской войны Антиох II, селевкидский правитель, женился на дочери Птолемея II Филадельфа, которую тоже звали Береника. Чтобы заключить этот брак по закону, он отрекся от своей прежней жены Лаодики, которая вернулась назад в Эфес с двумя сыновьями, рожденными от Антиоха. Когда он умер в 246 году до н. э., почти через месяц после Филадельфа, старший сын Лаодики Селевк, согласно отцовской воле, должен был воспринять царскую власть, а не малолетний ребенок, несколькими годами ранее рожденный Береникой, которая официально была признана царицей. Береника, поддержанная некоторыми селевкидскими владениями, потребовала царскую диадему для своего юного сына и для отстаивания своих притязаний призвала себе в помощь своего брата Птолемея III. Этот последний поспешил в Антиохию, но было слишком поздно: царица вместе со своим венценосным ребенком была убита агентами Лаодики (отсюда название — Лаодикейская война, которое получил у современников этот новый династический конфликт). Оставалось отомстить за это двойное убийство, сыграв на симпатиях, которые испытывали в селевкидской империи к погибшей царице. Птолемей успешно воспользовался этим и сначала углубился в Месопотамию, перейдя через Евфрат, до самого Вавилона, где он надеялся заручиться лояльностью сатрапов, управлявших иранскими и восточными провинциями империи вплоть до Бактрии. По крайней мере, это следует из триумфальной надписи, сделанной в помпезном стиле хроник о победах фараонов и обнаруженной в Адулисе — африканском порту на Красном море. Но у Лагида не было средств, чтобы воссоединить на прочной основе столь обширные территории: угроза внутренних беспорядков в Египте вынудила его повернуть назад и возвратила к мудрой политической линии, в свое время выработанной его предком Сотером. Селевк II без особых усилий вернул себе основную часть этих временно завоеванных территорий, оставив тем не менее после пяти лет войны в руках Птолемея значительную часть анатолийского побережья в Ионии, Карии, Ликии, Памфилии и Киликии, а также, не считая Келесирии, крайне важной для безопасности Египта, порт Селевкию, открывающий ворота в Антиохию. С другой стороны, лагидское присутствие установилось на крайнем севере Эгейского моря — на Самофракии, на фракийском побережье в районе Эноса, в Херсонесе и даже в Геллеспонте. Никогда еще империя Птолемеев не распространялась так далеко. Птолемей III около 240 года до н. э. мог по праву гордиться этим. Он привез из Азии среди бесчисленных трофеев множество статуй египетских богов, когда-то присвоенных персом Камбисом, завоевавшим Египет в 525 году до н. э. Они были снова помещены в свои исконные святилища: признательные за эти благодеяния египтяне наградили монарха прозванием «благодетель» — по-гречески Эвергет, которое за ним закрепилось. Отныне к паре богов-Адельфов в официальном культе правителей добавилась чета богов-Эвергетов — Птолемей III и Береника II.

Лаодикейская война, казалось, истощила воинственный дух Эвергета. Впоследствии он уже не предпринимал сколько-нибудь значительных походов в чужие земли. Когда его селевкидский сосед и соперник столкнулся с серьезными проблемами в восточных провинциях своей империи и в Анатолии, Птолемей не рискнул принять в этом участие. В Элладе, где разного рода конфликты и соперничество вспыхивали постоянно, давая повод для вмешательства, он ограничился дипломатической деятельностью в соответствии с тем, что его отец в конце своего правления взялся субсидировать Ахейский союз. Эвергет долгое время оказывал Арату[16] ежегодную финансовую помощь, обещанную Филадельфом: благодаря этому лагидский правитель получил титул, правда только почетный, стратега Ахейского союза. В отношении Афин он также проводил политику щедрого одаривания, что помогло городу в 229 году до н. э., откупившись серебром, добиться вывода македонского гарнизона, размещавшегося в Пирее со времен Хремонидовой войны. Афиняне отплатили Лагиду за щедрость невиданными почестями, учредив тринадцатую филу Птолемаидов — то же самое они уже проделали 24 года до н. э. назад для Антигона Одноглазого и его сына Полиоркета. Наконец, в последние годы своей жизни Птолемей решил обрести в лице Эллады надежного союзника путем предоставления финансовой поддержки спартанскому царю Клеомену, отказавшись ради него от своей соглашательской политики с Ахейским союзом. Но когда после первых успехов удача оставила Клеомена, Эвергет прекратил финансирование и посоветовал спартанскому царю заключить мир: тем не менее после поражения при Селласии Птолемей принял побежденного, который бежал в Александрию. Это было последним политическим актом Эвергета, который вскоре умер (февраль 221). С ним закончилось не только третье царствование лагидской династии, но и блистательный период империи Птолемеев, которая, как ни одна другая, воплощала в себе завершенный тип эллинистической монархии. Отныне слабости и пороки лагидских правителей не позволят им эффективно решать внутренние проблемы, которые не замедлят появиться, и сохранить единство империи перед лицом внешней угрозы: начнется долгий период упадка, который завершится два века спустя битвой при Акции.

Главным соперником Лагидов была и осталась селевкидская империя, которая объединяла большую часть наследия Александра в Азии. Выше мы видели, как Селевк I, основатель династии, сочетая умеренность и смелость и оказывая благорасположение к местной администрации, воссоединил огромные территории Ближнего и Среднего Востока. Успех его действий был достаточно прочным (его потомки правили до 64–63 годов до н. э.), чтобы селевкидская эпоха, началом которой принято считать фактический приход к власти Селевка в 312–311 годах до н. э., стала общим ориентиром для азиатских государств, входящих или нет в селевкидскую империю. Отсюда важность этой империи для истории греческой цивилизации на Востоке. Наследие Александра в этом регионе, таком обширном и разнородном, было в значительной степени сохранено.

Правда, во времена Селевка часть завоеваний Александра была потеряна: провинции в бассейне Инда — Гедросия (Белуджистан) и Арахосия (юг Афганистана) — были отданы в 303 году до н. э. Сандракотту (Чандрагупте), индусскому царю, основателю династии Маурьев. Следы греческого влияния в этих отдаленных землях еще предстоит обнаружить с помощью археологических и эпиграфических изысканий. На оставшейся территории восточных провинций империи у Антиоха, привлеченного 294–293 годах до н. э. своим отцом к совместному правлению под титулом царя, была своя столица — Селевкия на Тигре, основанная его отцом к северу от Вавилона и впоследствии игравшая наряду с Антиохией роль главного города империи. Следуя политике, начатой Александром, оба правителя основывали новые и переименовывали старые города на главных коммуникационных артериях империи; отсюда все эти многочисленные Антиохии (от Оронта до Маргианы в Туркменистане) и Селевкии (от Тигра до Пиэрии на сирийском побережье Средиземного моря), Апамеи (по имени иранской супруги Селевка, матери Антиоха I), а позже Лаодикеи (по имени жены Антиоха II). Забота об укреплении безопасности отдаленных сатрапий за счет организации или усиления военных поселений могла бы быть эффективной. Но начиная с восшествия на престол Антиоха I в 280 году до н. э. обстановка в Анатолии и Сирии в первую очередь привлекала к себе внимание селевкидских правителей, которые упорно игнорировали свои владения в Иране и в восточных сатрапиях. Это привело к мятежам, о которых мы расскажем в свое время.

Действительно, стразу же после смерти отца Антиох столкнулся с мятежом в Сирии, лагидским вторжением на побережье Анатолии и серьезными проблемами в Малой Азии. Эти проблемы уходили корнями в эпоху Александра, который, поглощенный иными задачами, не позаботился об упрочении своей власти в северных регионах анатолийского полуострова. Здесь по соседству с древними греческими колониями, независимыми и процветающими, располагались автохтонные государства, эллинизированные главы которых не желали подчиняться внешней власти. На западе, вдоль Черного моря от Босфора, находилась Вифиния, населенная фракийцами, издревле бывшими воинственным народом: местный правитель принял царский титул в начале III века до н. э., и его сын Никомед, наследовавший ему около 280 года до н. э., призвал к себе на службу галльские племена — из тех, что хлынули тогда во Фракию, Македонию и Северную Грецию. Эти варвары (галаты, как их называли греки) впоследствии во множестве распространились по восточным провинциям Малой Азии, безжалостно разоряя их, как это делали в то же самое время их соплеменники в Европе. Антиох I вынужден был сразиться с ними: он одержал победу в 275–274 годах до н. э., чем и заслужил эпитет Сотер («спаситель»), и определил галатам для места жительства самый центр Малой Азии. Они еще долгое время представляли угрозу для соседних народов.

Тем временем молодой эллинизированный царь персидского происхождения Митридат основал на крайнем востоке азиатского побережья Черного моря по обе стороны от греческого города Трапезунт (Трапзонд) государство Понт, которое просуществовало два века. Между Понтом и Вифинией простиралась дикая местность — Пафлагония, где находился греческий город Синопа: селевкидская власть здесь уже не распространялась, так что все побережье Черного моря и земли за ним вышли из-под влияния Антиоха.

Зато с процветающими греческими полисами в западной части Малой Азии, где их было множество, Антиох и его преемники поддерживали «дружбу», о которой сохранилось много эпиграфических свидетельств и которая не отменяла отношений зависимости. К тому же многие из этих полисов, как мы видели, в то же самое время добивались или склонялись к союзу с Лагидами, играя, таким образом, роль балансира между двумя великими империями. Но селевкидской монархии так никогда и не удалось создать военный флот, способный соперничать в Эгейском море с эскадрами Птолемеев. Одному из этих греческих полисов в силу стечения обстоятельств предстояло тогда стать колыбелью независимого государства: в северной части долины реки Каик находилась крепость Пергам, которую Лисимах избрал местом хранения большой казны под защитой одного из своих македонских военачальников — Филетера. Филетер предал его и перешел на сторону Селевка, а позже, когда этот последний был убит Птолемеем Керавном, ухитрился перекупить его тело и преподнести его Антиоху I, заручившись тем самым благорасположением государя.

Теперь Филетер обладал фактической независимостью, которой он воспользовался, чтобы постепенно укрепить свое могущество. Он располагал достаточно многочисленной и обученной армией, чтобы противостоять разбойным нападениям галатов; памятник, воздвигнутый после его смерти на Делосе, напоминал о его победе с патетичностью, характерной для посвящений той эпохи: «Блаженный Филетер, ты стал, о повелитель, вдохновителем и поэтов, любимых богами, и искусных скульпторов. Они возвещают о твоем могуществе и славе, одни — в своих гимнах, другие — являя мастерство своего искусства; ибо однажды ты обрушился буйным Аресом против грубых воинственных галатов и далеко отогнал их от границ своих владений. Поэтому в твою честь Сосикрат посвятил на Делосе, окруженном морем, эти статуи Никкерата, изысканные творения, так же достойные быть воспетыми будущими поколениями. Сам Гефест, если бы их видел, не нашел бы в этом произведении никаких изъянов». Филетер при жизни оставил много надписей в городах и храмах. Греческий город Кизик на побережье Пропонтиды, который, как и Милет, Приена или Эритрея, пострадал от набегов галатов и обратился к помощи правителя Пергама, около 276 года до н. э. учредил в его честь празднества, названные по его имени Филетериями. Эта политика величия принесла свои плоды. Его племянник Эвмен (Филетер не имел детей, будучи, как считается, евнухом), в 263 году до н. э. ставший его наследником в Пергаме, чувствуя себя достаточно сильным, выступил непосредственно против Антиоха, разбил его войска возле Сард и отныне стал вести себя как независимый правитель территории, лежащей в долине по обеим сторонам реки Каик от горы Иды на севере до окрестностей реки Герм на юге; на его монетах традиционное изображение Селевка было заменено профилем Филетера — красноречивый знак рождения новой династии.

3. Малая Азия.

В 223–221 годах до н. э„сто лет спустя после смерти Александра, в эллинистической истории произошел поворот. В трех главных государствах к власти пришли три новых правителя: все трое были очень молоды, все трое тем или иным образом нарушили династическую традицию, существовавшую до них, при этих троих в силу их пороков или слабохарактерности либо же, несмотря на их достоинства и благие намерения, в их царствах начался процесс упадка, который вынудил их наследников в более или менее скором времени склониться перед римским могуществом. Начиная с этого момента римские армии приступили к военным действиям на Балканах, которые неизбежно привели к открытому столкновению с Македонией, ставшему первым этапом завоевания всего Восточного Средиземноморья. Этот поступательный процесс имел сложные причины. Ниже мы попытаемся в них разобраться.

Филипп V в Македонии, едва придя к власти, столкнулся с конфликтом, спровоцированным Этолийским союзом: обеспокоенный тем, что контроль над Пелопоннесом обрела новая эллинская лига, союз организовал военную кампанию в Мессению. Ахейский союз и Арат попытались оказать сопротивление, но были разбиты на аркадской территории: они обратились за помощью к союзникам и Филиппу. Конгресс Эллинского союза, собравшийся в Коринфе во главе с молодым царем, принял решение начать войну против Этолийского союза, подчеркнув, что речь идет о том, чтобы возвратить свободу народам, которые были вынуждены войти в Этолийский союз, и даже о том, чтобы избавить от ее влияния Дельфийскую амфиктионию. Это привело к трехлетней запутанной войне, зачастую кровопролитной, как на Пелопоннесе, так и в континентальной Греции, где этолийцы разграбили додонское святилище в Эпире. Филипп отнял у них Фтиотийские Фивы, расположенные рядом с Деметриадой. В 217 году до н. э., встревоженный обстановкой в Иллирии, он заключил в Навпакте мирный договор, условия которого почти никак не ослабили этолийского могущества. Так завершилась война, получившая название Союзнической.

Между тем Рим снова вторгся в Иллирию, выступив против Деметрия Фаросского, своего старого союзника, чьи набеги на континент, в Южную Иллирию, и пиратские рейды до самых Кикладских островов не без оснований тревожили его: новая экспедиция римского флота в 219 году до н. э. обратила Деметрия в бегство. Он был принят Филиппом V, с помощью которого хотел вернуть себе далмацкую гегемонию. Узнав о первых поражениях, нанесенных римской армии Ганнибалом во 2-й Пунической войне, которая началась в 218 году до н. э., Деметрий попытался склонить Филиппа выступить в Адриатику и добился того, что тот отправил македонскую эскадру против Аполлонии Иллирийской, находившейся под защитой Рима, но появление римских судов вынудило ее отступить. Тем не менее царь оказался втянут в войну против римской экспансии в Адриатике: он присоединился к Ганнибалу, находившемуся теперь в Италии, и заключил с ним в 215 году до н. э. союзнический договор, условия которого для нас сохранил Тит Ливий. Эти условия по требованию Филиппа предусматривали защиту от Рима свободы греческих колоний в Адриатике: Аполлонии, Эпидамна, Фароса, Керкиры и в нижнем течении реки Аой, связывающей Фессалию и Македонию с албанским побережьем, и, наконец, возвращение Деметрию Фаросскому его территорий. Такова была обстановка в Иллирии, беспокоившая македонского царя. Прежде чем начать там военные действия, он вынужден был провести кампанию в Мессении, которая закончилась провалом и во время которой был убит Деметрий Фаросский. Затем Филипп вторгся в Адриатику, где был разбит римской эскадрой у Аполлонии, после чего одержал ряд побед на суше, которые довели его до Лисса. Тогда Рим в 212–211 годах до н. э. заключил с Этолийским союзом договор, открытый для всех его участников, то есть для Спарты, Элиды, Аттала I Пергамского. В тот же год умер Арат: вскоре его место в Ахейском союзе занял новый стратег, которого назовут «последним эллином», — Филопемен. Эта 1-я Македонская война длилась несколько лет и дорого обошлась греческим полисам, ибо жадность римской армии и флота к трофеям была безмерна. Филипп действовал энергично как в военных операциях, так и в дипломатической сфере. Он организовал нападение царя Вифинии Прусия на Аттала Пергамского, провозглашенного в 209 году до н. э. стратегом Этолийского союза. Сам Филипп вторгся в Этолию и дошел до федеративной столицы — города Ферм, вынудив этолийцев в 206 году до н. э. заключить сепаратный мир: они соглашались оставить западные провинции Фессалии, занимаемые ими уже много лет, и свои позиции в Малиакском заливе и в Фокиде. Рим, с 207 года до н. э. отозвавший свои войска, вслед за Этолией сам заключил мир в 205 году до н. э. Оспариваемые территории Иллирии были разделены между Филиппом и Римом, македонский царь сохранил за собой долину реки Аой, в которой был особенно заинтересован. Помимо двух главных противников, договор, подписанный в эпирском Фенике, согласно Титу Ливию, упоминает подписавших его условия (fcederi adscripti, буквально «внесенные в текст договора»): со стороны союзников Филиппа — участников Эллинского союза, и вифинского царя Прусия, а со стороны пергамского царя Аттала и союзников Рима — иллирийского правителя, спартанского тирана Набиса, элейцев, Мессену и два продолжавших сохранять нейтралитет города — Афины и Иллион. Эти дополнения, требуемые Римом (хотя многие современные историки без определенных причин считают их вымышленными), показали, что отныне римская политика, даже не имея пока в отношении Востока четкого плана, поскольку она была занята подготовкой к африканской кампании против Карфагена, тем не менее пыталась сохранить свои контакты вплоть до Эгейского моря и не потеряла интереса к Греции.

Пока шли Союзническая и 1-я Македонская войны, селевкидская и лагидская монархии переживали неспокойный период. В 223 году до н. э., когда Антиоху III не было и двадцати лет, был убит его брат Селевк III. Среди приближенных Антиоха находился грек Гермий, бывший министром еще при Селевке и какое-то время имевший определенное влияние на молодого государя. Вскоре Антиоху пришлось столкнуться с мятежом мидийского сатрапа Молона, которому Антиох поручил совместное управление верхними сатрапиями, то есть восточными регионами империи, осуществлявшееся самим юным правителем до смерти его брата. Военачальники, отправленные против Молона, были разбиты, и мятежник, дошедший до Месопотамии, взял Селевкию на Тигре, столицу этого региона, и, присвоив себе титул царя, начал чеканить монеты. Тогда Антиох лично возглавил свою армию, чем спровоцировал переход на свою сторону части войска Молона, который был побежден и покончил с собой. Его тело было распято. Реорганизовав администрацию в этих провинциях, Антиох в 220 году до н. э. вернулся в Антиохию: он избавился от мешавшего ему и бывшего непопулярным Гермия, приказав убить его. По возвращении Антиоха ждал новый мятеж: один из его дальних родственников, Ахей, которому было поручено управление селевкидскими владениями в Малой Азии и которому удалось вернуть территории, занятые Атталом I, тоже провозгласил себя царем. Но сразу подавить этот мятеж Антиох не мог из-за войны с соседний Египтом — 4-й Сирийской войны.

С самого воцарения Антиоха его министр Гермий настаивал на том, чтобы начать завоевание Келесирии. Смерть Птолемея III Эвергета открывала вполне реальные перспективы для такого предприятия, потому что новый лагидский государь Птолемей IV Филопатор мало интересовался делами и был больше склонен к изнеженности и сладострастию. В течение всего царствования он, по сути, полагался на министра Сосибия, бывшего важным историческим лицом и долгое время служившего Эвергету. Начало правления молодого царя было отмечено серией династических убийств: он повелел убить своего дядю Лисимаха — младшего брата Эвергета, своего собственного брата Магаса (тезки их деда по матери) и их общую мать Беренику И, надменного и сурового характера которой, видимо, опасался Сосибий. Это был еще один ужасный пример кровавого сведения счетов, практика которых была так распространена в эллинистических царских семьях. Птолемей IV также заставил покончить с собой старого спартанского царя Клеомена, который бежал в Александрию и которого мелочные полицейские придирки вынудили на отчаянный шаг.

Эта атмосфера подозрительности и убийств, царившая при дворе Лагидов, побудила Антиоха воспользоваться ситуацией, чтобы добиться победы в Келесирии. В 219 году до н. э. селевкидская армия атаковала и взяла Селевкию Пиэрию — порт Антиохии, который Птолемей Эвергет завоевал и удерживал со времен Лаодикейской войны. Предводитель наемников, служивший Птолемею IV и защищавший Южную Сирию, предал своего повелителя и сдал порт Тир. Войска Антиоха достигли границ Египта. В Дельте спешным порядком готовились дать отпор неприятелю с помощью старого способа: окрестности Пелузия, находившегося на восточном рукаве Нила, были затоплены путем разрушения плотины. Это позволило выиграть время до зимы, а затем начать отвлекающие боевые действия в Палестине. Сосибий воспользовался этой передышкой, чтобы переформировать лагидскую армию, введя в нее двадцать тысяч коренных египтян — и это нововведение имело важнейшие последствия. Эти поспешно набранные феллахи были снаряжены на греческий манер и организованы в фалангу, отличную от македонских и наемнических войсковых объединений. С усиленной таким образом армией Птолемей IV в 217 году до н. э. встретился с Антиохом при Рафии, на южной границе Палестины, и одержал полную победу. Антиох отступил, освободив всю завоеванную им до этого Келесирию. Птолемей заключил мир, оставив своему противнику Селевкию Пиэрию, но сохранив за собой сирийский бастион, заслонявший Египет.

Победа при Рафии спасла Египет от вторжения: она отмечалась с особым размахом. Птолемей IV принес в жертву Гелиосу, греческому богу-солнцу, который соответствовал великому египетскому солярному богу АмонуРа, четырех слонов и повелел возвести бронзовые статуи этих животных, дабы увековечить память о беспримерном жертвоприношении. Но каким бы обоснованным ни было это ликование, в нем таились пагубные для лагидской монархии последствия. Роль, сыгранная в этой битве корпусом туземных солдат, позволила египетскому крестьянству осознать свою силу перед царскими чиновниками и греко-македонскими колонистами. Поскольку начиная с последних лет царствования Эвергета по не вполне ясным причинам финансы и экономика Египта переживали кризис, бремя налогов стало особенно тяжелым, и феллахи ответили на это неподчинением, неповиновением и даже в некоторых местах вооруженными бунтами, в которых участвовали солдаты, воевавшие при Рафии. Эти явления, которые мы не можем детально проследить, очень быстро приняли хронический характер и с тех пор стали типичны для лагидского Египта. Полибий уже совершенно осознанно отмечает, что привлечение коренного населения в царские войска при Рафии было необходимо в тот момент, но оно создало большие проблемы в будущем. Через сто лет после победы, в 207–206 годах до н. э., Верхний Египет, традиционно недоверчивый по отношению к центральной власти, сосредоточенной в Дельте, отделился, его возглавили правители нубийского происхождения. Он оставался автономным до 186 года до н. э., лишив, таким образом, Александрию ресурсов, которые она получала с южных территорий и от торговли с Нубией и регионами Верхнего Нила. Все эти волнения только усугубили экономические и финансовые трудности страны, которая в какой-то мере и так страдала от пагубных для ее торговли с Западом последствий 2-й Пунической войны. Мы можем отметить, что примерно с 210 года до н. э. ограничивается хождение серебряной монеты, что указывает на дефицит этого металла, а для внутреннего оборота в большом количестве чеканится медная монета. Таким образом, обнаружилось, что изобилие ресурсов, облегчавшее деятельность первых трех Птолемеев, начинает сокращаться в правление Птолемея IV; это уменьшение свободных средств отразилось на дальнейшей политике Лагидов.

Сражение при Рафии имело еще одно важное последствие: чтобы обеспечить себе лояльность в массе коренного населения, царь начал демонстрировать повышенный интерес к исконным храмам и их жречеству. Существует любопытный документ — так называемая «пифомская стела», на которой высечен в трех вариантах (греческим, иероглифическим и демотическим письмом) текст царского указа, созывающего в Мемфисе собрание египетских жрецов для организации празднеств в честь победы при Рафии. По случаю этих собраний царь предоставлял представителям местных культов различные льготы, земельные дарения и налоговые привилегии, чтобы снискать расположение жреческого класса. В это же время распространяется обычай правителей-греков брать себе титул фараона, и их теперь изображают в традиционном образе фараонов. Конечно, это не изменило глубоко греческого характера лагидского двора, менталитета и образа жизни государей, но это были явные формальные уступки традициям Древнего Египта, сделанные под давлением необходимости.

Пока Филопатор и его министр Сосибий были заняты решением своих внутренних проблем, Антиох, несмотря на поражение, почувствовал, что ему ничто не мешает восстановить свою власть в не подчинявшихся ему регионах империи. Объединевшись с Атталом I, который беспрерывно вел борьбу с Ахеем в Малой Азии, он начал с того, что отвоевал у своего двоюродного брата селевкидские владения за Тавром. В результате военных действий, длившихся четыре года, Ахей, окруженный в крепости Сард, своей столицы, был захвачен в 213 году до н. э.: он был подвергнут жестокой казни, которую предусматривали для бунтовщиков ахеменидские традиции. Хотя Аттал использовал эту ситуацию, чтобы восстановить свое царство, Антиох достиг своей главной цели в Антиохии. Тогда он обратился к своим восточным провинциям, в которые рассчитывал вернуть власть Селевкидов, чего не смог сделать его отец Селевк II.

Так, в 212 году до н. э. начался долгий поход в восточные сатрапии, названный «Анабасисом»[21], то есть экспедицией вглубь континента. Первым делом Антиох отправился в Армению, платившую дань Селевкидской империи, где собрал недоимки с местных династов. Затем он достиг Мидии, где собрал большую армию в Экбатанах: чтобы покрыть все свои расходы, он не остановился перед разорением храма местного божества; это был опасный шаг, ставший для него позже роковым. В 209 году до н. э. царь перешел через Ворота Каспия и двинулся в Парфию, вынудив ее царя Арсака II заключить с ним союз. Отправившись дальше на восток, он отвоевал Бактрию, где Диодот II был смещен новым греческим династом Эвтидемом, который расширил свои владения на юг, присоединив к ним провинцию Арейю. Молодое бактрийское государство казалось вполне крепким и чеканило серебряную монету с изображением Эвтидема. Сосуществование коренного населения и греко-македонских колонистов здесь реализовывалось лучше, чем в других местах: Эвтидем имел в своей армии многочисленную конницу — в десять тысяч коней, оседланных преимущественно азиатами. Он поджидал Антиоха на берегах реки Ариос, но был вынужден бежать в Бактры, свою столицу, где оказался блокирован — долгой двухлетней осаде не удалось склонить город к капитуляции: опасность кочевников из Центральной Азии ослабила тылы осаждавших. Поэтому Антиох вошел в соглашение с Эвтидемом, оставил ему царский титул и заключил с ним союзнический договор. Так официально было признано Греко-Бактрийское государство, и Антиох продолжил свой поход за Гиндукуш, к крайним провинциям прежней империи Александра, которыми теперь владел индийский правитель. Этот последний дружелюбно принял Антиоха, дал ему 115 боевых слонов и значительную сумму серебром. Довольный этими результатами, царь отправился в обратный путь через Арахосию, Дрангиану и Карманию, в которой провел зиму 206/205 года до н. э. Из Кармании он вышел к Персидскому заливу и достиг города Герры — порта на аравийском побережье за Бахрейнскими островами. Здесь он получил в большом количестве серебро, ладан и мирру, затем с этими дарами прибыл в Месопотамию и свою столицу Селевкию на Тигре. «Анабасис» длился семь лет.

Этот «вооруженный обход» глубинных территорий Азии был впечатляющим: с полным правом Антиоха после его возвращения стали называть Великим. Он погасил попытки мятежа и восстановил в далеких землях Парфии и Бактрии свою номинальную власть в виде союзнического договора; он появился в восточной Арахосии, покинутой Селевком около века назад; он повторил путь Кратера, возвращавшегося из Индии, с востока империи, через Дрангиану, Гедросию, Карманию, укрепив, таким образом, их связи с центральной властью; он, как и Александр, пересек Персидский залив. В этих походах он продемонстрировал свою смелость, последовательность целей и осмотрительность. Со времен основателя династии у Селевкидской империи не было подобного правителя.

В то время как Антиох, овеянный славой своего «Анабасиса», возвращал себе Сирию, а Филипп V благодаря мирному договору в Фенике избежал столкновения с Римом, — Лагидская империя, ослабленная, как мы видели, после победы при Рафии, переживала серьезный кризис, связанный с преждевременной смертью Птолемея IV Филопатора в 204 году до н. э. Его наследнику, юному Птолемею V, прозванному Эпифаном, было всего пять лет. Его мать Арсиноя, сестра и супруга Филопатора (это был такой же кровосмесительный брак, как и у Филадельфа), была изгнана царем несколькими годами ранее по наущению Сосибия. Чтобы не допустить ее регентства на время малолетства ее сына, Сосибий и его доверенные люди убили ее и некоторое время скрывали смерть Филопатора. Но вскоре умер сам Сосибий, бывший уже в преклонном возрасте, и управление государством стало предметом межклановых споров. Эта весьма неспокойная обстановка давала Антиоху возможность действовать, которую он мог упустить: не пора ли было отомстить за свое поражение при Рафии? Поскольку Филипп V, со своей стороны, стремился восстановить свои позиции в Эгейском море, оба государя в соответствии с традицией дружественных отношений, которые связывали два рода, зимой 203/202 года до н. э. заключили соглашение, которое предусматривало раздел лагидских владений: Антиоху должна была достаться Келесирия и Кипр, а Филиппу — Кикладские острова, Иония с Самосом, Кария и Кирена. Наши источники не указывают определенно, кому предназначался сам Египет. Этот план, призванный разрушить империю, правителем которой был ребенок, Полибий назвал разбойничьим. Во всяком случае, он разоблачал намерения двух его сторон.

Антиох развернул войну в Сирии — пятую — в 202 году до н. э. После ряда удач победа при Панионе, в верховьях Иордана, в 200 году до н. э. позволила ему занять всю провинцию до египетских границ; он немедленно включил ее в общую систему администрирования своей империи, установив там власть стратега. В свою очередь Филипп V начал атаковать разные греческие полисы в Пропонтиде и в Черноморских проливах; эти операции встревожили не только родосцев, которые вели торговлю в этом секторе, но и, естественно, Аттала I. Затем в 201 году до н. э., построив сильный флот, он занял несколько Кикладских островов и осадил Самос, находившийся под защитой Лагидов. Тут вмешался Родос и выслал эскадру, которую Филипп разгромил у Лады — маленького острова возле Милета. Этот успех позволил ему занять Милет, еще одно лагидское владение. Тогда против него образовалась коалиция, куда вошли Родос, Византий, Хиос, а также Аттал I. Филипп разорил территорию Пергама, но не сумел взять город и потерпел поражение на море у Хиоса. Затем он двинулся в Карию, где разместился на зимние квартиры в конце 201 года до н. э.

Именно тогда вмешался Рим, призванный одновременно Атталом и родосцами, стремившимися остановить продвижение честолюбивого царя, который серьезно угрожал обоюдным интересам. Вторая Пуническая война только что завершилась триумфом римской армии, и республиканские силы были готовы для новых свершений. Хотя Филипп V почти не соблюдал союзнический договор, который он заключил в свое время с Ганнибалом, сенат был зол на него. Чуть раньше правительство лагидского Египта, сформировавшееся после смерти Филопатора, тоже прислало в Рим посольство. Чтобы ответить на эти призывы и следить за развитием событий на Востоке, сенат в 200 году до н. э. отправил в этот регион трех послов. Они прошли через Афины, которые уже вступили в войну с Филиппом, вернувшимся из Карии: афиняне, еще недавно исключившие из своей административной системы две «македонские» филы — Антигонидов и Деметриадов, учрежденные веком ранее, воспользовались поддержкой Аттала I, в честь которого создали филу Атталидов, а также помощью родосского флота. Римские послы потребовали от Филиппа «не воевать ни с каким греческим народом» и признать претензии царя Пергама. Филипп проигнорировал это и начал новые военные действия во Фракии и в Черноморских проливах, в частности осадил город Абидос на азиатском побережье Геллеспонта. Один из римских легатов прибыл тогда с Родоса, чтобы объявить ему об условиях сената, которые были дополнены новыми требованиями — не затрагивать лагидских интересов на севере Эгейского моря и возместить ущерб, причиненный родосцам. Народ в Риме уже объявил Филиппу войну, и два легиона высадились в Аполлонии Иллирийской, когда посольство, отправленное на Восток, прибыло к Антиоху, завоевателю Сирии, чтобы призвать его не трогать Египет, что он и сделал. Тит Ливий, писавший свою «Историю» два века спустя после этих событий, представляет начавшуюся 2-ю Македонскую войну как прямое продолжение первой, которая была вынужденно прервана из-за необходимости борьбы с Ганнибалом. Даже если эта точка зрения a posteriori и основана в излишнем упрощении, понятно, что, по крайней мере для части правящих кругов Рима, республика считала себя теперь правомочной вмешиваться непосредственно в дела Востока и сохранять определенное равновесие между эллинистическими государствами. Армия и флот, разгромившие Карфаген, в этой политике вмешательства, если не экспансионизма, нашли достойное себе применение. Ветераны Пунической войны и политики, стремившиеся к командным должностям, также были заинтересованы в этой новой войне. Рим играл теперь ведущую роль в греческом мире.

В этой 2-й Македонской войне Филипп, которого не поддержал Антиох, оказался практически один на один со своими противниками. Эллинский союз отныне перестал существовать: участники Ахейского союза в большинстве своем после непродолжительного наблюдения за ходом событий перешли во враждебный лагерь, отчасти из-за нападения Филиппа на спартанского тирана Набиса. Рим рассчитывал на поддержку родосцев и Аттала, чьи эскадры, соединенные с римским флотом, контролировали Эгейское море; на суше этолийцы были более медлительны, зато варварские народы Иллирии и балканских стран были готовы воспользоваться ситуацией, чтобы напасть на Македонию. Филипп V успешно противостоял этой разномастной коалиции в течение двух лет: римским полководцам не удавалось перейти за хребты Пинда. Все изменилось в 198 году до н. э„когда был избран консулом и отправлен в Иллирию в качестве главнокомандующего тридцатилетний Тит Квинкций Фламинин. Честолюбивый, умный, энергичный и в то же время искренне симпатизирующий Греции и ее культуре, он предъявил новые требования сената — более жесткие, чем те, что были сформулированы в Абидосу: от Филиппа требовали вывести свои войска из всех греческих полисов, где он держал гарнизоны, и даже покинуть Фессалию, которая практически стала неотъемлемой частью Македонии еще 150 лет назад. Это должно было оживить в греках их былой дух независимости и их ненависть к македонской власти. Филипп не смог подчиниться — и Фламинин возобновил военные действия с еще большей напористостью. Он прорвал оборону в верховьях реки Аой, захватил Фессалию и, пройдя через Центральную Грецию, достиг Истма, где воссоединился со своим флотом, которым командовал его брат Луций и который находился в Кенкреях — коринфском порту в Сароническом заливе. В следующем году ставший проконсулом Фламинин смог лишить Филиппа его последних союзников — тирана Набиса в Спарте и беотийцев — и перешел в наступление на Фессалию. Здесь в июне 197 года до н. э. к северу от Лариссы римские легионы и македонская фаланга впервые столкнулись друг с другом у подножия холмов Киноскефалы («собачьи головы»). Согласно Полибию, большая маневренность римской пехоты оказалась решающим фактором. В это же время ахейцы заняли Коринф, а родосцы вернули себе территории в Карии, которые у них отобрали Досон и Филипп V. Эта серия неудач вкупе с поражением при Киноскефалах вынудила царя просить о мире. Поскольку в то же время деятельность Антиоха III в Малой Азии требовала внимания Фламинина, он решил отказаться от дальнейших военных действий и вступить в переговоры.

Условия этого мира были суровы. Филипп принял то, от чего отказался не так давно как от неприемлемого: он согласился вывести войска из всех своих владений и крепостей в Греции, включая Фессалию и «преграды», и в Малой Азии и отдать военный флот. Македонское государство сохранялось с правом иметь армию для защиты от варваров с севера. Наконец, союз с Римом предоставлял победителю право контролировать внешнюю политику царства. На притязания этолийцев, требовавших территориальных компенсаций (в данном случае возвращения Этолийскому союзу полисов, занятых Филиппом и до того бывших частью союза), Фламинин ответил, что это должен решать сенат: сенатская комиссия, отправленная с этой целью, получила указание «упрочить свободу греков» как в Европе, так и в Азии. Во время Истмийских игр 196 года до н. э., на которые собиралась огромная всеэллинская аудитория, Фламинин торжественно провозгласил, что римский сенат и он сам оставляют народы, находившиеся в подчинении у Македонии, «свободными как от военной оккупации, так и от выплаты дани, и предоставляют им право вести свое управление по законам предков». Толпа, охваченная неистовым восторгом, провозгласила Фламинина своим освободителем.

Многие города оказали ему почести и воздвигли ему статуи, эпиграфические свидетельства о которых дошли до нас. В честь его победы в Греции были отчеканены монеты (не известно точно, в каком полисе). Он был изображен на одной из сторон статера, где обычно можно было увидеть лик бога или государя, — небывалая честь для римлянина.

В действительности «свобода греков» была реализована не повсеместно: царю Пергама Эвмену II, наследовавшему своему отцу, который умер в 197 году до н. э., был оставлен остров Эгина, который ему когда-то передали этолийцы, получив его от римлян во время 1-й Македонской войны. От родосцев поостереглись требовать освобождения греческих полисов, которыми они овладели в Карии. Еще два года римские войска оставались в Греции. Они приняли участие в короткой, но жестокой войне между Ахейским союзом, которому помогали контингенты союзников, и спартанским тираном Набисом, отказавшимся вывести войска из Аргоса, который ему поручил охранять Филипп. Набис, укрепивший свою армию за счет массового освобождения илотов, вынужден был уступить. Аргос, ставший, таким образом, свободным, выразил свою благодарность Титу Фламинину учреждением игр, которые были названы в его честь Titeia, «играми Тита». Наконец летом 194 года до н. э. римляне возвратились в Италию, после того как Фламинин собрал последний эллинский конгресс в Коринфе. Во время триумфа, отмечавшего возвращение проконсула, были продемонстрированы картины, статуи и драгоценности, захваченные его солдатами в качестве добычи: первый пример тех грабежей, которые станут частым явлением в последующие века и сделают Рим городом-музеем трофеев из Греции. Тем не менее в этом не было ничего противоречащего античным законам войны. Но эти шедевры и богатства ожидало совсем другое предназначение: они покинули греческий мир, чтобы оплодотворить цивилизацию другого народа.

Если Фламинин, возможно, и полагал, покидая в 194 году до н. э. Грецию, что оставляет за собой свободную и умиротворенную страну, то иллюзия эта вскоре развеялась. Антиох III, укрепив свои тылы завоеванием Келесирии, принял решение продолжать свою отвоевательную деятельность на всем протяжении империи своего предка Селевка I, чтобы восстановить и по возможности расширить еще больше селевкидские владения в Анатолии и даже во Фракии, куда Селевк вошел после смерти Лисимаха. Этот план неизбежно вел царя к конфликту с Пергамом, который аннексировал селевкидские территории во время мятежа Ахея, с родосцами, владения которых на противолежащем материковом побережье (так называемый родосский Перей) были заняты Филиппом V и которые рассчитывали вернуть их, и, наконец, с более или менее независимыми греческими полисами на побережье Эгейского моря и Пропонтиды. Силы Антиоха, который располагал закаленной армией, включавшей в себя конницу и слонов, и недавно восстановленным флотом, давали ему шанс при благоприятных обстоятельствах победить этих противников. Окруженный славой своего Анабасиса и своей победы над лагидским Египтом, он казался тогда, как пишет Полибий, «достойным править не только Азией, но также Европой». В 197 году до н. э. он двинулся на север через Малую Азию, в то время как его флот следовал вдоль южного побережья, захватывая лагидские опорные пункты в этом регионе, затем поднялся вдоль Ионии, где с ним заключил союз Эфес, и достиг Черноморских проливов: в 196 году до н. э. Антиох занялся восстановлением порядка в Лисимахии (в Херсонесе Фракийском). Абидос, расположенный на азиатском побережье Дарданелл и практически освобожденный от македонского присутствия, попал теперь под селевкидское влияние. Но соседний полис Лампсак, как и Смирна в Ионии, отказался покориться и обратился за помощью к Риму, используя посредником между собой и сенатом Массалию[22]: общие корни обоих полисов, связанных с Фокеей, давали Лампсаку право прибегнуть к помощи этой греческой колонии в Провансе. Рим, со своей стороны, потребовал от Антиоха не вводить свою армию в Европу и не покушаться на свободу полисов в Азии. Царь проигнорировал это обращение и заключил мирный договор с Птолемеем V Эпифаном, который к тому времени достиг своего совершеннолетия и женился на дочери Антиоха — Клеопатре. Лагидская империя была уменьшена и включала в себя, помимо Египта, Киренаику и Кипр, а также опорные пункты на Фере (Санторин) и на востоке Крита. Это положило конец столетнему господству царства Птолемеев в Эгейском море. Отныне в Восточном Средиземноморье оно играло лишь второстепенную роль.

Тем временем Антиох принял Ганнибала, который был выслан из Карфагена и стал в какой-то мере его советником, хотя, впрочем, царь не считал уместным следовать его советам. Со своей стороны пергамский царь Эвмен II продолжал ходатайствовать перед римлянами о защите от вторжений Селевкидов. Наконец, в Греции Этолийский союз, недовольный слишком малой выгодой, которую он получил в результате 2-й Македонской войны, создавал против Рима коалицию греческих государств: ему не удалось добиться поддержки Филиппа V, который по понятным причинам оставался верен союзу с Римом, но спартанский тиран Набис дал себя убедить, на свое несчастье — потому что этолийцы из опасений убили его. После чего они на свою беду обратились к Антиоху, предлагая ему титул стратега «со всеми полномочиями» — автократа. Царь согласился и в октябре 191 года до н. э. высадился в Деметрии, недавно отвоеванной этолийцами, с незначительными силами: с десятью тысячами солдат и только с шестью слонами. Этого, конечно же, было мало для большой войны, к тому же сторонниками Рима являлись Ахейский союз и Филипп V, тогда как к этолийцам присоединились только элейцы и беотийцы. Когда в 191 году до н. э. римская армия начала наступление, она легко оттеснила Антиоха к Фермопилам, в которых тот не смог удержаться: ему пришлось вернуться в Халкиду с остатками своей армии. После его ухода этолийцы вынуждены были просить о заключении мира, тогда как ахейцы воспользовались обстоятельствами, чтобы присоединить к своему союзу оставшуюся часть Пелопоннеса, а Филипп снова получил многие полисы, в том числе Деметрию и несколько участков на фессалийской границе. Когда военные действия прекратились в Греции, они возобновились в Эгейском море, где эскадры Рима, Родоса и Пергама совместными усилиями в следующем году разгромили селевкидский флот.

Антиоху пришлось покинуть Фракию и просить о заключении мира. Но условия римлян были таковы, что он не мог их принять: ему оставалось ждать нападения римских легионов на Анатолию. Ими командовал консул Луций Корнелий Сципион, которого сопровождал и которому был советником его старший брат Публий — победитель Ганнибала, прославленный Сципион Африканский. Они соединились с Эвменом II, чья столица Пергам отразила все селевкидские атаки, и зимой 190/189 года до н. э. встретились с армией Антиоха в открытом бою на реке Герм, возле Магнесии, у горы Сипила. Бесполезные в этих условиях селевкидские колесницы, конница и слоны, несмотря на численное превосходство в два раза, не смогли поколебать легионеров, поддержанных конницей Эвмена. Тит Ливий пишет, что это была настоящая резня: четыреста человек было убито со стороны римлян и пятьдесят тысяч потерял Антиох — что мало похоже на правду. В любом случае, бой был решающим. В Сардах было заключено перемирие, и после долгих переговоров в 188 году до н. э. в Апамее (в Сирии) был подписан мирный договор. Тем не менее преемник Сципиона, консул Гней Манлий Вулсон, повел свои легионы в юго-западные провинции Малой Азии, затем — против галатов на их территориях во Фригии, которую беспощадно разорил в наказание за неоднократные набеги этих воинственных племен на соседние земли: этой карательной операцией римляне заслужили благодарность анатолийского населения. Но Тит Ливий обвиняет Манлия в том, что он, как наемник, служил интересам царя Пергама. После этой кампании консул привез в Рим богатейшие трофеи, которые способствовали пробуждению в римском обществе тяги к роскоши.

Судьба Этолийского союза в Греции была решена в 189 году до н. э. договором, который диктовал союзу суровые условия: Дельфийская амфиктиония отныне окончательно теряла свою власть. Рим занимал ионические острова Кефалению и Закинф, которые вместе с островом Кер кирой служили базами для его флота, контролировавшего западное побережье Греции и выход в Адриатическое море. Что касается Малой Азии, решение по ней было оформлено Апамейским мирным договором, положения которого нам известны в деталях. Больше всего от римской победы выиграл пергамский царь Эвмен II, которому передавались главные селевкидские владения в Анатолии к северу от Тавра, а также Херсонес Фракийский и прилегающее побережье Пропонтиды. Родос получал Ликию и Карию до течения Меандра. Большинство независимых греческих полисов провозглашались свободными, кроме Эфеса, который подчинялся Эвмену. Антиох терял все свои владения в Европе, в Эгейском море, в Анатолии за Тавром и к западу от реки Галис. Он отдавал своих боевых слонов и свой флот, оставляя у себя только десять судов, которые не могли заходить в воды западнее Киликии. Он обязывался не заключать никаких союзов на западе своего царства, выдать врагов Рима (но Ганнибалу удалось бежать) и выплатить огромную контрибуцию в пятнадцать тысяч талантов. Разумеется, селевкидская монархия не была уничтожена, но теперь она лишалась большей части Малой Азии, теряла выход к Эгейскому морю, оттеснялась к своим сирийским владениям и бескрайним территориям в Месопотамии и Иране. Это коренным образом изменяло перспективы ее политического развития. Наконец, судьба отнятых у Селевкида регионов решалась исключительно Римом, который на свое усмотрение объявлял их свободными либо отданными другим государствам. Республика, бесспорно, становилась отныне верховным арбитром в политике Азии, каковым она выступала в Греции. Каких-нибудь десять лет спустя эта власть чувствовала себя в Восточном Средиземноморье полноправным хозяином и самодержавно разрешала споры между монархиями и полисами. Именно в Рим, в далекую Италию, варварскую страну, посланцы греческих государств, а иногда и правители, например Эвмен, приезжали снискать расположение сената, задобрив прежде его представителей на местах. Конечно, после Апамейского мира Рим вывел с Востока свои легионы и оставил только аванпосты на своих морских базах на Ионийских островах. Тем не менее он продолжал там присутствовать по условиям договоров, которые он заключил или навязал, посредством поручительств, которые он принял, посредством угроз, которые он адресовал непокорным. Эллинистическая история в связи со столь глубокими и стремительными переменами становится главным образом историей отношений эллинистических государств с Римом и постепенного римского завоевания Востока.

Главные герои двойной драмы, которая разыгралась в первое десятилетие II века до н. э., в скором времени сошли со сцены. Фламинин после своей миссии в 192 году до н. э. вернулся в Грецию только один раз — в 183-м ради менее значительного дела. Сципионы были призваны в Италию в 189 году до н. э. в связи с окончанием срока консульства Луция — младшего из братьев. Антиох III трагически погиб на следующий год после заключения Апамейского договора (187). Чтобы пополнить свою казну, истощенную войной, поражением и особенно тяжелой ежегодной контрибуцией, которую должен был выплачивать Риму (тысяча талантов в год до покрытия общей суммы в пятнадцать тысяч талантов), Антиох искал деньге везде, где только было можно: он попытался присвоить сокровища местного храма в Элимаиде (персидская провинция к юг)' от Суз), проделав такое уже однажды в мидийских Экбатанах, но был убит разгневанным народом. Печальный конец великого царя! Его старший сын Антиох умер несколькими годами ранее, и наследником стал младший сын — Селевк IV, прозванный Филопатором: прежде всего он должен был найти средства для погашения военного долга. Филопомен, долгое время направлявший политику Ахейского союза, столкнулся с мятежом Спарты против союза, участником которого она была. Он подавил мятеж в 188 году до н. э., занял город, снес его стены и упразднил социальные реформы, благодаря которым тиран Набис получил поддержку илотов и бедняков. Чуть позже, когда Мессения в свою очередь пожелала отделиться, Филопомен попытался ей помешать; но, схваченный мессенцами, он был убит ими в тюрьме в 183 году до н. э. — так погиб «последний эллин».

Филипп V, побежденный при Кеноскефаллах, продолжал упорно и осмотрительно готовиться к возможному реваншу и уж во всяком случае к восстановлению мощи Македонии. Мы видели, как он воспользовался войной против Антиоха, чтобы вернуть себе некоторые позиции в Фессалии. Но кроме того, он реорганизовал финансовую систему своего государства введением новых налогов и усиленной эксплуатацией рудников, в которых добывался драгоценный металл для производства денег; он попытался также восполнить человеческие потери Македонии с помощью мер, благоприятствующих росту рождаемости. Но враждебность фессалийцев и Эвмена Пергамского разжигала недоверие к нему со стороны сената. Так, например, в 183 году до н. э. прибыло посольство, сопровождаемое Фламинином, чтобы принудить его освободить два города на фракийском побережье — Маронию и Эйон, которые были заняты им во время войны с Антиохом. Зато Филипп получил свободу действий, когда со 184 по 181 год до н. э. предпринял несколько экспедиций во Фракию против воинственных племен региона, угрожавших Византию и Македонии. Его последние годы были омрачены разладом между двумя его сыновьями: хотя старшему, Персею, по самому рождению предназначено было стать преемником отца, младший, Деметрий, составлял ему возможную конкуренцию, опираясь на Рим, с которым у него завязались отношения, когда он находился там в качестве заложника после битвы при Киноскефаллах, и позже, когда прибыл туда с посольством от отца. Чтобы избежать соперничества, грозившего расколоть македонцев и не допустить после своей смерти смуты, Филипп покорился необходимости убить Деметрия. Эта семейная трагедия потрясла современников и много раз упоминалась в античной историографии. Вскоре после этой драмы, летом 179 года до н. э., Филипп V умер сам в возрасте пятидесяти девяти лет.

Эвмен II, царь Пергама, больше других выигравший от своей дружбы с Римом, теперь стал самым могущественным правителем в Малой Азии. Однако у него возник конфликт с соседом — царем Вифинии Прусием I, из-за территории к северу от Фригии, право на которую Эвмен отстоял с согласия Рима и которую царь Вифинии отказывался уступать. Прусий предоставил убежище Ганнибалу, когда тот бежал из Сирии. После безрезультатных столкновений обе стороны договорились обратиться к Риму, который разрешил вопрос в пользу Эвмена и к тому же потребовал от Прусия выдать Ганнибала, но тот покончил с собой (183). За этим последовал новый конфликт — с царем Понта Фарнаком I, который стремился распространить свою власть на Каппадокию и в то же время атаковал греческие полисы на Черном море: Синопу, которая находилась внутри его провинций, Месембрию — на западном побережье Понта Эвксинского (на территории сегодняшней Болгарии) и Херсонес — на южном побережье Крымского полуострова. После этого Понтийское царство нацелилось на греческие колонии Херсонеса Таврического, где оно утвердится позже, при Митридате Эвпаторе. Однако Фарнак вынужден был отказаться от этого плана из-за нового вмешательства Рима, которое привело к заключению мира. Царь Понта сохранил только Синопу, завоевание которой было крайне важно для этого варварского государства, которое до сих пор не имело ни одного крупного полиса: Фарнак сделал ее своей столицей. Началась эллинизация этого региона.

В этот период, около 180 года до н. э., процветание Пергама достигло своего пика. Эвмен, благодаря своим недавним завоеваниям и своему соглашению с Римом, оказался хозяином Анатолии: его выступление против Фарнака стало открытой демонстрацией этого, потому что Эвмен не имел прямого отношения к этому конфликту — разве что он находился в альянсе с Каппадокией. Эвмен господствовал в регионе Черноморских проливов, на ионийском побережье Эгейского моря (за исключением свободных полисов) и во всей центральной части Малой Азии с выходом на южное побережье Памфилии. Эти обширные смежные территории являлись источником богатств, которые Эвмен использовал для украшения своей столицы: в это время сооружается знаменитый храм Зевса, чтобы увековечить память о новой победоносной кампании против галатов и своей пышностью символизировать процветание царства, подобно тому как в эпоху Перикла возведение Парфенона возгласило о величии Афин.

Когда Персей после смерти своего отца Филиппа в 179 году до н. э. взял власть в Македонии, ему было почти тридцать два года. Он носил славное имя предка Геракла, к которому македонский царский род возводил свое происхождение. Он обладал умом, обаянием, упорством; возможно, ему не хватало храбрости в эпоху великих испытаний. Монеты сохранили для нас его изображение: своими утонченными чертами он напоминает отца, только в нем меньше твердости и природной властности — больше изящества, чем силы. Придя к власти, он смягчил некоторые пункты отцовской политики, амнистировав изгнанных и отменив долги. Более или менее успешно он пытался возродить добрые отношения с некоторыми греческими государствами. Он снова получил влияние внутри Дельфийской амфиктионии и без колебаний прибыл в Дельфы во время Пифийских игр 174 года до н. э. вместе с армией. Во внутренних конфликтах, которые долгое время раздирали многие греческие полисы, он придерживался линии своего отца, помогая при удобном случае сторонникам социально опасных мер в ущерб консервативным собственникам. Это как нельзя лучше демонстрировало, что политика государей определялась их сиюминутными интересами, а не идеологическими предпочтениями. Вне Греции он возобновил традицию династических браков, взяв в жены сестру Селевка IV Лаодику и выдав собственную сестру за царя Вифинии Прусия II. Он также пытался наладить отношения с родосцами. Таким образом, была налажена система политических и личных связей между Македонией, восстановленной Филиппом V ценой многолетних усилий, и многими монархическими государствами и греческими полисами.

Рим наблюдал за этой разносторонней деятельностью, принимавшей зачастую, как это было с Дельфами, провокационный характер. В свою очередь Эвмен Пергамский, старый противник Македонии, опасался за свои владения во Фракии и в районе Черноморских проливов и, ревнуя к растущей популярности Персея в Элладе, лично прибыл в Рим в 172 году до н. э. и предстал перед сенатом с длинной речью, в которой обвинял македонского царя в неисполнении обязательств мирного договора, подписанного Филиппом и подтвержденного самим Персеем в 178 году до н. э. Он подробно описал опасности, которые сулило восстановление военной мощи Македонии, и дал понять, что действиями Персея движет скрытое намерение вторгнуться в Италию. Тит Ливий, пересказывающий эту речь, подчеркивает, как она потрясла сенат. Досадный инцидент усилил эффект этих горячих обвинений: возвращаясь в Пергам через Дельфы, Эвмен чуть не был убит. В этом неудавшемся покушении видели руку царя Македонии, пытавшегося уничтожить лучшего друга Рима на Востоке: это было слишком, и Рим принял решение о новой войне — против Персея.

После безуспешных переговоров весной 171 года до н. э. началась 3-я Македонская война. В течение двух лет римские военачальники без ощутимых результатов вели боевые действия в Фессалии. В 169 году до н. э. консулу Квинту Марцию Филиппу удалось проникнуть в Македонию, перейдя Олимп, но его тылам угрожали иллирийцы, которых необходимо было разгромить, прежде чем продолжать войну в Македонии. Персей удерживал сильные позиции на берегах небольшой реки Энипей. В то время как родосцы тщетно пытались выступить посредником между двумя противниками, Рим в 168 году до н. э. поручил ведение войны новому консулу — Луцию Эмилию Павлу. В «Истории» Тита Ливия (книги XLIV–XLV) дан портрет этого выдающегося человека, одного из самых значительных и благородных деятелей, упоминаемых этим великим писателем. Это был волевой человек, умный и образованный, энергичный и опытный полководец, одно присутствие которого изменило ситуацию. Он укрепил дисциплину, снискал доверие солдат, смог развеять их суеверия, объяснив естественные причины затмения. На поле боя он показал себя умелым тактиком, обойдя укрепления македонян на Энипее и тем самым вынудив Персея отступить на север. Вследствие совершенно непредвиденного столкновения, спровоцированного проскакавшим конем, к югу от Пидны произошло сражение[23], которое довольно быстро привело к поражению македонской армии. Благодаря лунному затмению мы можем установить точную дату этого решающего сражения — 22 июня 168 года до н. э. К вечеру легионы полностью разгромили противника, который потерял более двадцати тысяч человек против примерно сотни убитых в рядах римлян. Эмилий Павел, будучи филэллином, увековечил эту победу возведением своей статуи на монументальном постаменте в Дельфийском святилище: барельефы на нем воспроизводят сцены битвы. Персей бежал до реки Стримон, в Амфиполь, а оттуда — на Самофракий. Там, видя безнадежность своего положения, он сдался Эмилию Павлу. Вместе со своим сыном, тоже плененным, ему предстояло проследовать в триумфальном кортеже своего победителя, после чего он был подло убит в тюрьме в Италии. Так, резней и позором закончилась история династия Антигонидов, погибшая вместе с первой из великих эллинистических монархий.

Македония, целиком занятая римскими легионами, была полностью реорганизована сенатской комиссией из десяти человек, которая размещалась в Амфиполе. Страна была разделена на четыре автономные республики, которые назывались округами, с четырьмя столицами: Пелла — на древней Македонской равнине от Олимпа до реки Аксий (Вардар), Пелагония — в горных районах на севере, Фессалоники — в регионе между Аксием и Стримоном и, наконец, Амфиполь — в области между Стримоном и Нестом. Каждый округ имел собственную администрацию с ежегодно меняющимися магистратами. Монархия была упразднена, никаких федеративных связей между этими округами, население которых было единой нацией, не существовало. Округа не имели права вести между собой торговлю, а их граждане не могли заключать браки с жителями других округов. Единой монеты не было, и каждый округ выпускал собственные деньги. Эксплуатация золотых и серебряных месторождений в районе Пангея[24], около Амфиполя, была запрещена, как и вырубка леса для строительства кораблей и импорт соли, возможно, потому, что на Македонской равнине располагались солончаки и продажа продукта их выработки способствовала бы установлению экономических связей с другими округами. Одним словом, было предусмотрено все, чтобы македонский народ, сильный своим этническим единством и монархической традицией, лишившись того и другого, утратил бы всякую возможность когда-либо вновь стать активным участником политической жизни на греческом Востоке.

Естественно, некоторые принадлежавшие Персею территории и города за пределами Македонии были либо объявлены независимыми (как, например, Магнесия с городом Деметрией, или полисы на фракийском побережье Эгейского моря — Абдеры, Марония, Энос), либо возвращены их старым владельцам. Урегулирование отношений между участниками и противниками альянса с римлянами затронуло такие государства, как Этолия и Ахайя. Множество ахейцев, подозреваемых во враждебности к Риму, были высланы в Италию: среди них находился историк Полибий и его отец, который был заметной личностью в Мегалополе, крупном аркадском полисе, входившем в Ахейский союз.

5. Эллада в эллинистическую эпоху.

Приход Митридата Эвпатора к власти в Понте в 121–120 годах до н. э. почти совпал со смертью последнего из великих лагидских государей — Птолемея VIII Эвергета II Фискона (116). Это было благоприятное стечение обстоятельств, ибо личность понтийского царя и его неустанная деятельность будут определять историю греческого Востока между концом II века и 64–63 годами до н. э., когда Митридат умрет, а Селевкидская империя станет римской провинцией Сирией. В процессе окончательного распада политических структур, которые были созданы в унаследованной от Александра Азии, инициативы Митридата отметили последовательные и стремительные этапы агонии этого мира. В ответ на это Риму пришлось постепенно расширить сферу своих прямых и опосредованных действий в этом регионе, несмотря на трудности и волнения, которые республика переживала на Западе. После этого исчезло единственное сохранявшееся до этого времени крупное эллинистическое государство Лагидов и римский порядок отныне установился на всем средиземноморском Востоке. Поскольку этот переломный момент совпал с триумфом Октавиана, который наступил после битвы при Акции в 31 году до н. э. и позволил создать новую мировую империю в форме принципата, он стал знаком завершения одного периода истории и начала новой эры.

Династия Селевкидов уничтожила сама себя семейными распрями, которые в течение тридцати лет, с 114–113 годов до 83 года до н. э., не прекращая, раздирали то, что осталось от Сирийского царства. Было бы бесполезно и неинтересно пытаться проследить их детально. Вначале они столкнули Антиоха VIII (который в 123 году до н. э. избавился с помощью лагидского царя от узурпатора Сабина) и его сводного брата Антиоха IX, сына их общей матери Клеопатры Теи и Антиоха VII. Конфликт разразился в 114–113 годах до н. э. и продолжался вплоть до убийства Антиоха VIII в 96 году до н. э. Антиох IX погиб в следующем году от руки сына Антиоха VIII — Селевка VI, который сам был вскоре уничтожен сыном своей жертвы, Антиохом X. Этот последний стал соперничать за власть с четырьмя оставшимися в живых сыновьями Антиоха VIII. Одни находились в Киликии, другие — в Антиохии и Дамаске. Кто-то из них погиб, сражаясь с парфянами, постоянно угрожавшими восточным границам государства, или с набатейскими арабами, занявшими Дамаск, кто-то пал в междоусобной борьбе, последний умер естественной смертью. Остался один сын — Филипп II, который был свергнут жителями Антиохии, уставшими от этих бесконечных династических конфликтов. Они искали более надежного покровителя и нашли его в Армении в лице царя Тиграна, который со времени своего восшествия на престол (95) за счет парфян значительно увеличил свои владения в верхней Месопотамии, так что они вплотную приблизились к границам Сирии. Ему и отдалась Антиохия в 83 году до н. э. Его господство в течение пятнадцати лет обеспечивало в регионе относительное спокойствие, при котором имели место неоднократные локальные беспорядки с участием евреев, что получили независимость своего государства с 103 года до н. э. при сыне Иоханана Гиркана — Александре Яннае; набатейских арабов, во II веке установивших монархическое государство со столицей в городе Петра; разных малоизвестных местных династов; и наконец, нескольких греческих полисов, таких как Селевкия Пиерия, Птолемаида (Аке) и Триполи, что разными способами пытались укрепить свою автономию, в частности выпуском собственной монеты. Чрезвычайная сложность этих конфликтов, бывших продолжением тех же споров, что породили недавнюю анархию, была отражением внутреннего распада Селевкидской империи.

В лагидском царстве дела обстояли ненамного лучше. Здесь семейные распри, ставшие хроническими для династии, тоже приняли ожесточенный характер и оказались связанными с междоусобицами Селевкидов, поскольку дочери Птолемея VIII (их было трое, всех их звали Клеопатрами и различали только по прозваниям) были замужем за сирийскими принцами: одна из них, Клеопатра Селена, после брака со своим старшим братом Птолемеем IX сменила одного за другим трех мужей — трех недолговечных монархов Сирии, а потом была взята в плен Тиграном и убита в Месопотамии. После смерти Птолемея VIII Фискона в 116 году до н. э. его племянница-жена Клеопатра III и два ее сына, Птолемей IX Сотер II и Птолемей X Александр, стали соперниками за власть; мать помогала младшему, Александру, который тем не менее в 101 году до н. э. приказал ее убить. Оба брата правили одновременно: один в Египте, другой — на Кипре, меняясь своими владениями в зависимости от расклада сил, пока в 88 году до н. э. Птолемей IX не стал единоличным правителем, победив наконец и убив своего брата. Но в это время незаконнорожденный сын Фискона Птолемей Апион, получивший в наследство после смерти своего отца управление Киренаикой, взял себе титул царя: сам он умер в 96 году до н. э., завещав по примеру отца свои земли римскому народу, а полисы Киренаики вместе с их территориями объявив свободными. Таким образом, от лагидской монархии отделились эти значительные богатые и процветающие ливийские владения, которые со времени их завоевания Птолемеем I Сотером несколько раз возвращали себе независимость: на пятьдесят лет при Магасе, затем в правление Фискона и, наконец, при Апионе — и положение которых даже в рамках лагидского государства всегда было особенным. Сенат, узнав об этом, подтвердил свободу греческих полисов Ливии, Кирены, Птолемаиды, Арсинои (в древности Тавхира) и Береники (в древности Евгеспериды); он согласился стать восприемником царских земель, но не установил там немедленно прямого управления. Так что когда киренеянам в 87–86 годах до н. э. потребовалась помощь для восстановления их серьезно пострадавших от внутренних беспорядков институтов, им пришлось обращаться не к постоянному представителю Рима, а к временно исполняющему обязанности наместника Суллы — Лукуллу, который помог им, вдохновленный примером Платона[28]. Таким образом, по странному стечению обстоятельств исконные греческие полисы обращались отныне к римской власти как к привычному вершителю их судеб. В 74 году до н. э. при малоизвестных обстоятельствах сенат принял решение учредить римскую провинцию Киренаику и назначить правителем этой страны простого квестора.

Царская династия Понта хотя и имела персидское происхождение, была глубоко эллинизирована. Она контролировала греческие полисы Амис, «милую дочь Афин», и Синопу, ставшую ее столицей, и понтийские государи охотно брали себе греческие эпитеты, подобные тем, что носили другие эллинистические государи: Митридат IV в середине II века провозгласил себя Филопатором Филадельфом, Митридат V назвался Эвергетом. Эти повелители с помощью своих греческих подданных наладили порядок в своих владениях, в своей армии и на своем флоте. Когда Митридат V умер в 121–120 годах до н. э. в результате покушения, его сыну и наследнику Митридату VI было всего 11 лет. Гордясь своим происхождением, он взял себе титул Эвпатор, «рожденный благородным отцом». Амбициозный, беспринципный (как большинство правителей того времени), он, едва появилась такая возможность, избавился от тех, кто ему мешал — от своей матери, а потом и от своего брата Хреста. В 111 году до н. э., когда ему исполнился 21 год, он стал единоличным правителем. Эллинистическая историография, представленная Помпеем Трогом (в изложении Юстина) и Плутархом, любила пересказывать предания, явно недостоверные, но при этом очень показательные, согласно которым юному царю была предназначена выдающаяся судьба и его рождение сопровождали разные знамения, в том числе появление новой звезды на небосклоне.

6. Эллинистические полисы и государства Причерноморья.

Как мы убедились в предыдущей главе, трехвековая история, которую мы называем эллинистической эпохой, предстает драмой из пяти актов. Она начинается с ослепительной и короткой авантюры Александра Великого. Завязкой действия становятся безрезультатные попытки диадохов сохранить или возродить идеал вселенской империи. Эта драма достигает кульминации в одновременном, хотя и обособленном расцвете трех великих монархий: Лагидов, Селевкидов и Антигонидов, а также их более скромных подражателей, таких как Атталиды и царь Магас. Поворотный момент наступает с появлением нового действующего лица — Римской империи, которая нанесла один за другим решающие удары по равновесию сложившейся системы. Наконец, пока этот мир корчился в агонии, Рим, торжествующий свой бесспорный триумф благодаря внутренним факторам, ускорившим упадок великих государств, устанавливает новый порядок, наследующий старому и призванный просуществовать несколько веков. Разумеется, при подобном рассмотрении события этой истории оказываются чрезвычайно запутанным клубком сложных взаимосвязей и предоставляют ученым широкое поле для проницательных и терпеливых исследований, которые с каждым годом приводят к новым открытиям и позволяют внести в общую картину многочисленные поправки. Но благодаря временной дистанции, которая обнажает основные причинно-следственные связи, главные линии можно выделить совершенно четко. Фундаментальным нововведением стал политический порядок: этому греческому миру, сосредоточенному вокруг Эгейского моря и эллинистического полуострова, который до сих пор существовал в политической системе, основанной на таком базовом элементе, как полис, множество которых находились в постоянном столкновении интересов, — навязывался совсем отличный тип государства — монархическое, основанное на преданности огромных территорий власти одного человека и стремящееся объединить и сохранить в едином целом многочисленные разнородные сообщества. Хотя эллинистические государства в большинстве своем были недолговечны и в высшей степени нестабильны, это не помешало им произвести в ментальном мире современников глубокие изменения и оказать на античную цивилизацию влияние, значительность которого мы попытаемся измерить. Впрочем, явление не обязательно должно быть долговременным, чтобы стать исторической вехой. Если задуматься, то афинская демократия играла первостепенную роль в течение всего лишь полутора веков: от битвы при Марафоне до сражения при Херонее! Не дольше просуществовали династии Антигонидов и Атталидов — гораздо меньше, чем династия Селевкидов или Лагидов. Эллинистическая монархия, таким образом, успела сыграть в эволюции античного мира существенную роль, признанную современными историками. Тем не менее прежде чем анализировать ее устройство и определять ее основные черты, необходимо разобраться с фактом, которым зачастую пренебрегают — сохранение греческого полиса внутри эллинистического общества.

Обыкновенно, описывая это общество, подчеркивают возрастающую значимость личности по отношению к гражданскому обществу, как будто бы это последнее переживало глубокий упадок и существовало лишь как пустая форма. Действительно, история этой эпохи предлагает целую галерею исключительных персонажей: правителей, полководцев, авантюристов, путешественников, философов, писателей и художников, чья славная или трагическая судьба разворачивалась, казалось бы, вне старых рамок полиса. Эта независимость — новый феномен в греческом мире, и нам следует определить его важность и значение. Но было бы ошибкой заключить, что от гражданской реальности тогда осталось одно воспоминание. Конечно, в политических играх отныне доминировали не полисы, а царства. В целом полисы, даже объединенные в союзы, подчинились более сильным, крупным государствам. Однако этот феномен касается в основном масштабных, поворотных событий, которые выходят на авансцену истории и становятся объектом изучения историков. Зато на заднем плане, в повседневной жизни и для подавляющего большинства греков, полис продолжал существовать и играть свою роль: он оставался рамками, в которых разворачивалась со своими страданиями и радостями жизнь среднего грека, который, как и раньше, был тесно связан с судьбой своего города, разделял его несчастья и благополучие, зависел от его защищенности, участвовал в местных культах, чтил память его предков и удовлетворял в гражданском сообществе свои амбиции. Здесь бесценными свидетельствами являются эпиграфические источники: благодаря множеству надписей и особенно посвящениям, дошедшим до нас в огромном количестве, мы можем непосредственно проникнуть в обыденную жизнь греческих полисов — больших и малых, — увидеть деятельность магистратов, именитых граждан, членов комиссий и советов, функционирование общественных институтов, усилия, прилагаемые, чтобы справиться с внутренними и внешними проблемами, с угрозой войны или голода, внутренними распрями или внешним вторжением. Эта огромная масса первоисточников позволяет уточнить то, что схематизирует или обобщает рассказ о событиях международного уровня. Она объясняет, почему, как это ни парадоксально, правильно было бы говорить об эллинистической эпохе как о «золотом веке греческого полиса». Золотой век — это слишком сказано, поскольку в эту эпоху, в отличие от классической, не было полисов, которые делали бы историю. Но они продолжали в ней действовать, и в этом огромном и разнородном мире они оставались базовым элементом общественной структуры, клеточкой, на которой основывалась вся цивилизация. Поэтому прежде чем приступить к рассмотрению специфических аспектов этой цивилизации, нам необходимо убедиться, что эта фундаментальная ценность, каковой является греческий полис, продолжала существовать и даже развивалась.

Эллинистический полис сохранил главные черты классического полиса. Это была форма организации человеческого общества, объединенного общей историей, мифами, культами. Центром его был город — крупный или маленький, к которому прилегала территория не очень значительная по своей площади. Он управлялся своими собственными институтами и законами. Он имел средства защиты, которые обеспечивали его безопасность. Наконец, он признавался как государство другими государствами и обществами. Сохранив все эти характеристики, оставшиеся от предыдущей эпохи, полисы Эллады и островов продолжали существовать, страдая от последствий соперничества великих держав, которых им было трудно избежать.

Сохранив все эти характеристики, оставшиеся от предыдущей эпохи, полисы Эллады и островов продолжали существовать, страдая от последствий соперничества великих держав, которых им было трудно избежать. Конечно, эти последствия серьезно ограничивали их свободу действий во внешней политике, а также не менее серьезно влияли на управление внутренними делами, когда господство одного человека или одной партии навязывалось извне. По правде говоря, это явление было не ново: во времена борьбы Афин со Спартой или Спарты с Фивами союзники того или другого государства-гегемона не были свободны в решении вопросов войны и мира и очень часто вынуждены были принимать главенство той партии или ту форму правления, которые им навязывал доминирующий полис. Абсолютная автономия была тогда только идеалом, который было трудно сохранить, когда наступал кризис. То же происходило и в эллинистическую эпоху. Не много было полисов, которые могли вести политику исходя из собственных интересов: обыкновенно им приходилось принимать в более или менее открытой форме контроль, если не протекторат, а иногда подданство от более или менее могущественной власти, распространявшей свое влияние на их регион. Чаще всего это была власть царя, чье государство или союзное объединение охватывало территорию полиса. В Эллладе к тому же существовали союзы полисов, которые пытались расширять или удерживать свое влияние в том или ином регионе и не терпели сепаратизма и даже проявлений независимости. На окраинах эллинистического мира это могла быть также варварская монархия, которой выплачивалась дань, регулярная или от случая к случаю, чтобы заслужить ее благосклонность и покровительство. Наконец, это была «дружба» с Римом, которая требовала особого обращения и со временем только увеличивала свое значение. Таким образом, от края до края эллинистического мира установилась система крайне сложных отношений, которые зачастую представали как альянс, симмахия, либо дружба, филия, и к которым примешивались, по крайней мере на словах, такие чувства, как добровольность, еипо'ш, признание, eucharistia, преданность, prothymia, отвечающие своего рода кодексу чести и поведения, который определял формальную сторону отношений между государствами. Разумеется, этот дипломатический язык и дипломатические формулы обычно прикрывали силовую политику. Но они широко применились участниками политической игры, даже если теоретическая независимость полиса в действительности была сильно урезана.

Когда же интересы какого-нибудь крупного государства не противоречили собственным интересам эллинистического полиса, проблемы, с которым этот последний сталкивался, существенно отличались от тех, что стояли перед полисом классической эпохи. Покажем это на примере и выберем для этого не очень большой полис, являющийся прекрасным образцом того типа городских сообществ, которые процветали на всем пространстве эллинистического мира, — Аполлонию Понтийскую. Она имела очень распространенное среди греческих полисов название, потому что ее божественный покровитель Аполлон сыграл важную роль в древнем процессе колонизации и многие колонии избирали для себя покровительство этого бога: для того чтобы различать их, было принято присоединять к названию «Аполлония» географическое уточнение. Аполлония на Понте была основана милетскими греками в конце VII века до н. э. на фракийском побережье Черного моря (территория современной Болгарии). Она была одной из факторий, которые крупный торговый полис Милет основывал до самой дельты Дуная, в том числе и Истрию (в Добрудже) чуть южнее устья реки, Томы (Констанца) — еще южнее (сюда был сослан при Августе Овидий, и здесь он написал «Скорбные элегии» и «Послания с Понта»), а также Одесс (Варна, в Болгарии). Аполлония была самым южным из этих милетских полисов. Она располагалась на южном берегу залива Бургас и, в свою очередь, основала на противоположном побережье залива поселение Анхиал, защищенное укрепленным постом. На западном побережье Понта Эвксинского кроме этих милетских колоний находились также колонии Мегары: наиболее крупная из них, Месембрия, основанная в конце VI века до н. э. выходцами из мегарских городов Боспора — Византия и Халкедона, — находилась севернее Анхиала. Между этими полисами, растянувшимися на какие-то 250 км вдоль небезопасного побережья, которому постоянно угрожали или которое разоряли варварские царства (геты — за Дунаем к северу, фракийцы или кельты — южнее), существовали не только коммерческие и союзнические отношения, но также — в духе пагубных традиций греческих полисов — соперничество, служившее источником пограничных конфликтов, которые в истории эллинизма случались повсеместно. Об одном из таких конфликтов упоминается в надписи на стеле, обнаруженной в Истрии: это текст прославляющего декрета, принятого полисом Аполлонией на Понте в благодарность гражданину Истрии, оказавшему им услугу в трудных обстоятельствах. Обращение к этим обстоятельствам, о которых ничего не сообщают другие источники, позволяет живо и детально представить проблемы и условия существования граждан этого небольшого греческого города в самый расцвет эллинистической эпохи.

«Он оказал добрую услугу Совету и народу. Синедрион предлагает. Принимая во внимание следующее: поскольку равнина по ту сторону залива [и крепость Анхиала были заняты месебрийцами], которые, начав против нас необъявленную войну, совершили столько кощунственных действий в отношении храма Аполлона и подвергли наш город крайней опасности, — поскольку истрийцы, связанные с нами общим происхождением, дружбой и преданностью нашему народу, прислали свой военный флот и свою армию нам на помощь во главе с Хегесагором, сыном Монима, достойным человеком, который, прибыв на место, защитил город, окрестности и порты совместно с нами и нашими союзниками, — поскольку с другой стороны крепость Анхиала, взятая и занятая врагом (что приводило к серьезным последствиям для нашего города и его доходов), была отвоевана Хегесагором совместно с нами и нашими союзниками, а затем срыта им до основания, — поскольку кроме того в морской операции против Анхиала, когда враг атаковал флот, Хегесагор сразился с более сильным противником, одержал верх и захватил корабль и его экипаж совместно с нами и нашими союзниками, — поскольку также при высадке, где он лично проявил особую храбрость, и во всех других сражениях, в которых он принимал участие, несмотря на опасность, он всегда одерживал победу и постоянно поддерживал в своих солдатах боевой дух, — вследствие этого народ, чтобы выразить свою признательность и почтение храбрым людям, — во имя доброй удачи Совет и народ решил прославить народ Истрии — своих друзей, соплеменников и союзников — за оказанную службу и особенно за флотоводца Хегесагора, сына Монима, установив для истрийцев почести, звания, а кроме того увенчав Хегесагора, сына Монима, золотым венком во время дионисий, возведя его бронзовую статую в доспехах на форштевене корабля, посвятив эту статую храму Аполлона Врачевателя и выбив в ее основании надпись, а также объявив об этих почестях на проходящих в Истрии празднованиях…»

Итак, на Аполлонию без объявления войны напал ее сосед с севера — Месембрия, занявшая регион Анхиала, с территорией которого она граничила, тогда как Аполлония была отделена от него Бургасским заливом. Месембрийцы, застав врасплох своих соседей, не ожидавших нападения, заняли крепость Анхиала и, двинувшись дальше, принялись разорять земли Аполлонии и даже осквернили храм Аполлона, который, согласно Страбону, стоял на островке в заливе. Понятно, что это вторжение грозило аполлонийцам полным уничтожением. Даже если город за своими крепостными стенами чувствовал себя в безопасности (осада всегда была нелегким делом, требовавшим многочисленной армии, техники и времени), у него не было ресурсов для выживания, которые он получал со своих территорий, прежде всего зерна, а также продуктов рыбного и соляного промыслов, расположенных в регионе Анхиала, и он утратил экономическую выгоду от контроля за Бургасским заливом, в котором раньше мог взимать пошлины за проезд на материк, а кроме того, за продукцию рудников Фракии (железо, свинец, медь) и за лес. Здесь прекрасно видно, как жизненно важна была для малых греческих сообществ континентальная территория, которая зависела бы от них и снабжала бы их ресурсами. Отсюда ожесточенное соперничество, которое зачастую сталкивало граничившие друг с другом полисы, всегда стремившиеся расширить свои маленькие владения за счет соседей.

В этих крайних обстоятельствах аполлоиийцы, чьих военных сил не хватало, чтобы отразить вторжение, призвали на помощь другой полис — Истрию. Их объединяло общее происхождение — и тот и другой были основаны ионийцами из Милета: отсюда общность культов, унаследованных от метрополии, как, например, культ Аполлона Врачевателя в Аполлонии, который восходил к храму Аполлона — Дидимейону, возле Милета. Их связывала также общность языка: оба полиса говорили на ионийско-аттическом диалекте, ставшем общеупотребительным языком в ту эпоху, тогда как Месембрия, колония Мегары, использовала диалект, в котором сохранились дорийские формы. Наконец, их роднила общность истории, ибо у нас есть свидетельство о том, что Истрия ранее уже отправляла подкрепление на помощь Аполлонии. Вряд ли стоит считать чисто вербальным соглашением это упоминание о дружественных связях, основанных на таких достоверных фактах, и о родственных отношениях, которые опирались на воспоминание о мифической генеалогии: в глазах греков даже в эллинистическую эпоху она была не легендой, а историей, и общность корней, уходящих в далекое прошлое, нельзя просто так отвергать.

Истрия, таким образом, охотно откликнулась на обращенный к ней призыв. Поскольку территория противника, Месембрия, располагалась на побережье между Истрией и Аполлонией, и поскольку оба полиса были отдалены друг от друга, помощь прибыла по морю под защитой военных судов. Руководство комбинированными — наземными и морскими — военными действиями было поручено истрийскому военачальнику Хегесагору как главнокомандующему флотом — navarque autocrator. Войска Аполлонии, уступавшие в мощи экспедиционному корпусу, тоже стали под его единое командование, как и войска союзников (других ионийских полисов региона или вспомогательных контингентов, предоставленных соседними варварскими народами). Военные действия в зоне Бургасского залива завершились полной победой: была отражена угроза, нависшая над землями Аполлонии и святилищем Аполлона, враг был изгнан с территории в районе Анхиала и из самой крепости, которую предусмотрительно было решено разрушить, чтобы в будущем при новом вторжении месембрийцев она не стала для них опорным пунктом. Одновременно с этими наземными операциями Хегесагор сражался в водах залива с вражеским флотом и нанес ему поражение: между Аполлонией на юге и Анхиалом на севере удобные пути сообщения, совершенно естественно, проходили по морю, начинаясь от двух портов, окружающих остров Созопол, на котором располагался город Аполлония. Подробный перечень заслуг Хегесагора, как мы видим, позволил разобраться в сути этого локального конфликта между двумя греческими полисами по жизненно важному вопросу о границах. В нем не было ничего существенно нового относительно древней и классической эпохи. То же столкновение интересов приводило к той же яростной вооруженной борьбе, когда спорный вопрос не мог быть разрешен в суде. И политика полисов определялась наличием такого рода угрозы: им необходимо было иметь вооруженные силы из граждан и, как мы еще увидим, особенно наемников, поддерживать состояние своих стен, строить крепости для контроля за открытой местностью и размещать в них постоянные гарнизоны, а кроме того, заключать и соблюдать с соседними полисами, монархами и варварскими государствами эффективную систему союзов, чтобы обуздывать притязания или отражать военные посягательства. Вроде тех, что предприняла против территорий Аполлонии Месембрия и которые являются замечательным примером характерного для эллинистического мира явления.

Этот документ показателен также в отношении процедуры декрета и дает нам представление о функционировании государственных институтов. Как и в других греческих полисах, декрет принимался Советом и народом: эти два института — собрание граждан и Совет (любого состава), который разрабатывал и заверял резолюции собрания, — продолжали, как и прежде, управлять делами полисами. Текст декрета был предложен и составлен коллегией, более узкой, чем Совет, коллегией синедров, «тех, кто заседают вместе» — термин, который не определяет их функцию: возможно, речь идет о коллегии магистратов либо о фракции Совета, играющей роль постоянной комиссии вроде афинской притании. Составлен декрет был по общепринятой для такого рода документов форме: он представлял собой одну сложную фразу, состоящую из отдельных предложений (иногда даже с нарушением грамматического соответствия), чтобы за счет выделения синтаксических связей подчеркнуть связь между причиной и результатом, между оказанными услугами и возданными почестями. Первая часть фразы, более развернутая, содержит мотивировку и обзор: в ней перечисляются обстоятельства, в которых почитаемое лицо оказало помощь полису, что может, как в нашем случае, представлять собой своего рода историческое изложение, построенное на союзных предложениях, каждое из которых подчиняется формулировке «исходя из того, что…ж В особых обстоятельствах обычно добавлялось упоминание об общих заслугах интересующего лица: впрочем, чаще всего это упоминание было недостаточным и требовало дальнейшего уточнения. За обзором часто следовал компонент фразы, вводимый союзом «для того чтобы…» и выражающий стремление народа проявить благодарность по отношению к своим благодетелям, чтобы поощрить их в будущем к новым подвигам самоотверженности — отсюда название этой части декрета: «побудительная», ^атем, после обращения к Доброй Удаче из суеверной предосторожности, которая, разумеется, не была только словесной, шла резолюция в виде пожелания: «Совет и народ решил…», которая вводила перечень решений, предлагаемых составителями декрета. В данном случае это были решения двух родов. Одни касались народа Истрии: аполлонийцы воздавали ему хвалу, то есть публично выражали ему свою благодарность за услуги, в частности за отправку флотоводца Хегесагора. В связи с этим восстанавливались неуточняемые привилегии, которые Аполлония когда-то признала за истрийцами и которые с течением времени вышли из практики. Вторая часть решений относилась лично к Хегесагору. Ему присуждался золотой венок — честь, которая в классическую эпоху была исключительной, но постепенно распространилась и заменила древнюю практику возложения венка из листьев: эллинистический мир был лучше обеспечен драгоценными металлами, имевшими самое широкое применение. Хегесагору предстояло получить этот венок во время празднования дионисий; в ту эпоху этот праздник проводился во всех греческих полисах и был излюбленным поводом для официального чествования, когда народ собирался в театре на драматическое представление, которое было важной частью праздника. Кроме того, флотоводцу должна была быть установлена бронзовая статуя, изображающая его в полном военном снаряжении на постаменте в виде носовой части корабля: прекрасный образец подобных статуй в честь живых героев, которые в изобилии украшали общественные места и святилища эллинистических полисов. Особая форма основания, имитирующая нос корабля, отсылала к одержанной Хегесагором победе на море. Подобных примеров была масса в различных местах эллинистического мира: на Тасосе, в Эпидавре, на Родосе, в Кирене, и самая известная среди них — Ника Самофракийская, относящаяся, вероятно, тоже к первой половине II века до н. э. Еще подробно описанный Диодором знаменитый кенотаф, который Александр Великий повелел установить в Вавилоне после смерти своего друга Гефестиона, был украшен в числе прочих элементов носовыми частями кораблей, на которых были водружены фигуры лучников и гоплитов: этот прием, как видим, получил распространение от Африки до Черного моря, пройдя через Пелопоннес и острова. Статуе Хегесагора предстояло быть воздвигнутой не на агоре Аполлонии, а в главном святилище полиса — храме Аполлона Врачевателя. Здесь находились бесценные произведения искусства: культовую статую изваял знаменитый скульптор Каламид, современник молодого Фидия; позже, около 70 года до н. э., она была похищена римским наместником в Македонии Марком Теренцием Варроном Лукуллом (братом консула, одержавшего победу над Митридатом[32]), который установил ее в Капитолии. Как видим, отдаленность регионов эллинистического мира не спасала их от римского грабежа!

Таковы были почести, которыми удостоили аполлонийцы истрийского флотоводца, спасшего их от катастрофы. Конец текста, каким он дошел до нас, указывает на то, что эти почести должны были быть обнародованы в его родном полисе, Истрии, по случаю праздника, отмечаемого там, как и в других греческих полисах, ежегодно. Такая практика была обычной: важно было, чтобы слава, заслуженная гражданином одного государства перед другим государством, была признана на его родине. Поэтому существовал обычай провозглашения заслуг и обнародования декрета как в полисе, который оказывал ему почести, так и в родном полисе вознаграждаемого. В данном случае эта традиция оказалась очень удачной для нас, потому что от памятника Хегесагору в Аполлонии не осталось и следов, а стела, установленная в Истрии, сохранилась до наших дней.

Этот пример показывает, как почетные декреты, сохранившиеся в надписях, могут дать нам представление о жизни эллинистического полиса. Увеличение их числа в сравнении с предыдущей эпохой объясняется отчасти, как мы увидим, необходимостью полисов постоянно взывать к самоотверженности отдельных лиц в связи с сокращением общественных ресурсов и определенным упадком традиционных институтов, терявших свою эффективность. Но обилие подобных документов, как и позже в эпоху Римской империи, тем не менее свидетельствует о жизнеспособности этих гражданских обществ, которые всегда оставались привычными рамками существования для подавляющего большинства греков.

Само собой разумеется, в Элладе жизнь шла, как и прежде, с учетом новых факторов, таких как могущество Македонии или Этолийского и Ахейского союзов. Большие традиционные полисы: Афины, Спарта, Аргос, Коринф, Фивы и Халкида — в своей внешней политике страдали от последствий развития силовых отношений; тем не менее они продолжали вести в рамках законов предков — иногда вынужденно отказываясь от них на время при каком-нибудь тиране, но никогда не ставя их под сомнение — активное существование, зачастую вполне благополучное, как свидетельствуют о том памятники. Эти полисы уже не играли первых ролей в международной политике, но еще обладали определенным влиянием, и ущерб, который им причиняли войны, говорит о том, как охотно они принимали участие в крупных конфликтах того времени. Помимо этих бывших главных героев, утративших свою былую мощь, но по-прежнему овеянных своей древней славой, существовало множество полисов не столь выдающихся или даже совсем безвестных, которые теперь вышли из тени и стали знамениты: Сикион — родина Арата, Мегалополь — крупный город Аркадии, Мессана, равномерно разраставшаяся от своей агоры, Элида, которая продолжала добросовестно заниматься организацией Олимпийских игр, что способствовало росту ее славы. Такими были полисы Ахайи: Эгион, в котором находилось святилище, заменившее разрушенную землетрясением 373 года до н. э. Гелику; Патры — небольшой город, который благодаря укреплявшимся связям с Италией и западными морями в скором времени сделался одним из крупных портов и главных полисов на Пелопоннесе.

В континентальной Греции Мегара со своим портом Нисеей в Саронийском заливе и двумя гаванями, Пагаей и Айгостеной, в Коринфском заливе выиграла от разрушения Коринфа в 146 году до н. э. и сумела воспользоваться своей дружбой с Македонией. В Беотии помимо Фив, чье доминирующее положение оставалось бесспорным, в то время процветали другие полисы: Танагра, которая считалась самым гостеприимным краем для чужеземцев; Феспии, в которых хранились знаменитые произведения Праксителя и Лисиппа и на территории которых, в долине гор Геликона, находилось древнейшее святилище муз; и наконец, Херонея, которую пощадил Сулла после победы над воинами Митридата, и Ливадия, прославившаяся тогда своим трофонийским оракулом. В Фокиде храм Аполлона Дельфийского пережил расцвет еще в III веке до н. э. во время могущества Этолийского союза; никогда его культовые сооружения и мемориальные памятники не были столь богаты и многочисленны; даже римская власть почитала и охраняла это божество, пока войска Суллы не разграбили город в 86 году до н. э., нанеся ему удар, от которого он полностью уже не оправился. К западу от Фокиды спрятавшиеся в своих горах небольшие полисы Западной Локриды в эллинистическую эпоху стали достаточно богаты, чтобы окружить себя мощными, а следовательно, дорогостоящими укреплениями, о которых мы узнали больше благодаря недавним исследованиям: от Галаксиди до Навпакта они покрыли эту дикую местность, которая до сих пор почти не фигурировала в греческой истории. То же самое было характерно для обширных горных областей Этолии и Акарнании, которые занимали северное побережье Патрасского залива и бассейн реки Ахелой, в основном придерживаясь полноводной реки. Это была земля старинных легенд, например легенды о калидонском вепре, редко посещаемая в классическую эпоху греками из других мест, не считая нескольких бесперспективных походов против населенных пунктов Акарнании. Теперь эти горцы, которых ненавидели и презирали «за их врожденную порочность и ненасытную алчность», по свидетельству Полибия, объединились, как мы видели, в могущественную конфедерацию, которая в III веке до н. э. не только распространяла свою власть на всю Центральную Грецию и Дельфы, но и вела военные действия на Пелопоннесе вплоть до Эгейского моря, так что Антигониды, Ахейский союз и, наконец, Рим вынуждены были с ним считаться. От их маленьких полисов практически не осталось следов, но в федеральной столице Этолийского союза, Ферме, до нашего времени сохранились впечатляющие руины с мощными укреплениями. То же относится к Плеврону, расположенному недалеко от древнего Калидона, и к главному городу Акарнании Страту — оба были прекрасно защищены. Севернее, в Эпире, который в то время находился вне Греции, Пирр превратил небольшой город Амбракию на реке Арахт в богатую и красивую столицу. У моря в Эфире в III веке до н. э. появилось святилище с оракулом, где вопрошали мертвых. Эпоха Пирра оказалась благоприятной для древнего додонского святилища, расположенного в самом центре Эпира. На Адриатике колонии Аполлония Иллирийская, откуда начиналась Эгнатиева дорога, и Эпидамн (позже названный Диррахием), несмотря на войны в Иллирии, вели вполне благополучное существование до эпохи Империи, после чего приспособились к римскому господству, которое почти не затронуло их греческого характера. На Корфу древний полис Керкира сохранил свои традиции и свой гордый нрав, который вошел в поговорку, исполненную аристофановского остроумия и сообщенную Страбоном: «Ты свободна, Керкира! Ты можешь ср… где хочешь!»

На северо-востоке Греции македонская гегемония не мешала древним полисам Фессалии, таким как Ларисса и Фарсал, процветать по-прежнему, благодаря сельскохозяйственному богатству местности, и сохранять свое провинциальное своеобразие, связанное с преданностью верованиям предков, рожденных в этой колыбели эллинских мифов. Зато в соседней Магнесии основанная Полиоркетом Деметриада была не только крепостью (до поражения Персея в 168 году до н. э.) и военным портом чрезвычайной важности, но также крупным полисом, об этнической пестроте которого свидетельствует уникальная для греческого мира коллекция надписанных надгробных стел. В самом Македонском царстве государи поощряли развитие полисов по примеру греческих, таких как Дион, Пидна и столица Пелла, при недавних раскопках которой были обнаружены богатые жилища. Правители чаще основывали их заново, подражая Филиппу II, который основал Филиппы у горы Пангей: таким образом появились Фессалоники, чье местоположение так удачно было выбрано Кассандрой, или город Кассандрия, который он основал на Халкидике, на перешейке полуострова Паллена вместо древней Потидеи. В нижнем течении Стримона — Амфиполь, окруженный заново отстроенной крепостной стеной, оставался столицей пангейской Фракии, и здесь находились монетные мастерские, в которых чеканились полновесные монеты при Филиппе V. На прилегающих островах — Фасос, со множеством эллинистических памятников, и Самофракия, в которой в это время стало особенно знаменито святилище кабиров[33].

Южнее, на Эвбее, контролируемой Антигонидами с помощью крепости Халкиды, наступил расцвет Эретрии, а на севере большого острова — полиса Орей, охраняющего северный вход в Эвбейский пролив. На Кикладах, одно время объединенных в Лигу островитян, Делос, бывший независимым до 167–166 годов до н. э., а затем ставший афинской колонией, переживал самый блистательный период своей истории, который превзошел даже расцвет его святилища в архаическую эпоху: общественные и частные здания строятся в большом количестве, покрывая весь север острова, приношения переполняют храмы, беспошлинный порт становится местом интенсивной морской торговли. Парос, Мелос и особенно Фера (Санторин) в эллинистическую эпоху сохраняли следы своего процветания. Два больших анатолийских острова — Хиос и Самос — по праву считались тогда местами развлечения и удовольствия: они прославились своими винами, а культурная жизнь здесь была очень насыщенной. Южнее, на острове Кос, родине Птолемея Филадельфа, размещалась знаменитейшая античная школа врачей со своим святилищем Асклепия, в основном отстроенном между концом IV и концом II века до н. э. Родос с полисами-спутниками Камиром и Линдом был одним из наиболее активных центров таких культурных и интеллектуальных столиц, как Афины, Александрия, Антиохия и Пергам. Наконец, на выходе из Эгейского моря крупный остров Крит, рассадник наемников и пиратов, поддерживал тесные связи с государствами, нуждающимися в его лучниках или желающих установить на его берегах опорные пункты для своего флота: в его многочисленных маленьких полисах, иногда объединенных в небольшие союзы по региону, кипела городская жизнь, о чем свидетельствуют самые разнообразные монеты и обилие надписей.

Из этого беглого географического обзора видно, что в эллинистическую эпоху полисы не только не являли собой картину общественного упадка, а напротив, несмотря на последствия войн и притеснения властей, сохраняли жизненную активность, доказывая, что система гражданского'общества нисколько не утратила своих преимуществ и своей эффективности. Это еще более верно в отношении колонизированных эллинизмом зон — и заселенных с давних пор, и организованных Александром и его последователями как в селевкидской и в лагидской империях, развивавшихся по греческой модели, так и в континентальных провинциях Анатолии. Древние полисы сохранились почти повсеместно и зачастую процветали, как, например, Кизик на Пропонтиде (Мраморное море) или Византий на Боспоре — один из немногих полисов, которому удавалось в течение всего этого периода сохранять полную независимость от крупных государств, а позже — нейтралитет в отношении Рима. Вокруг Черного моря, за исключением колоний на фракийском побережье и в бассейне Дуная, о которых мы уже говорили, северные города Ольвия, о которой стало больше известно благодаря последним исследованиям, Херсонес, управление в котором воспроизводило модель афинской демократии, Пантикапей на Херсонесе Таврическом (Крым), столица Боспорского царства, вместе со своим придатком Мирмекием, плохо изученным, предоставили российским археологам массу документов эллинистической эпохи. На южном побережье главными выходами анатолийских государств к морю были важный порт Гераклея Понтийская, центр ловли тунца и независимый полис внутри царства Вифиния, Синопа в Пафлагонии, бывшая одной из столиц Понтийского царства и местом рождения философа Диогена и царя Митридата Эвпатора, и, наконец, Амисос и известный своими богатствами Трапезунт. Во внутренних территориях анатолийских государств было много новых городов: Никомедия, основанная во второй четверти III века до н. э. царем Никомедом I, считалась одним из красивейших городов эллинистического мира — ее сооружения по красоте уступали только Афинам. Никея, основанная Антигоном Одноглазым и переименованная Лисимахом в честь его жены Нике, сохраняла свой престиж вплоть до византийской эпохи. Амасия, главный город Понта, вдохновенно описан географом Страбоном, бывшим его уроженцем; от нее сохранились внушительные руины.

На западном побережье Анатолии, старой греческой территории, освобожденной Александром от ахеменидского гнета, находился древний Илион, бывший всего лишь небольшим поселением, которое Александр сделал независимым полисом, прибыв туда, чтобы почтить могилу Ахиллеса и местный храм Афины: впоследствии до конца античной эпохи путешественники и пилигримы, почитавшие Гомера, бесконечной чередой тянулись в греческий город, возведенный на месте Трои. Пергам в долине Каика своей славой был обязан тем, что при Атталидах стал столицей: это тоже был греческий полис со своими институтами и магистратами, посредством которых государь осуществлял свою власть. О проникновении эллинизма вглубь континента свидетельствовал полис Тиатира, расположенный на дороге из Сард. Мирина на побережье Эолиды была достаточно процветающей, чтобы в ней развилось самое значительное в ту эпоху производство изделий из терракоты. В плодородной долине реки Герм, у подножия горы Сипил, находился город Магнесия, основанный Александром и стремительно развивавшийся вплоть до эпохи Римской империи. Восточнее располагались Сарды, древняя столица царей Лидии и ахеменидских сатрапов, ставшая теперь греческим полисом, знаменитым своим храмом Артемиды. Крупные города Ионии, пришедшие в упадок при персидской власти, с III века до н. э. вновь начали развиваться и подняли свой престиж, приблизившись к тому уровню, на котором они находились в древнюю эпоху, до завоеваний: Смирна и Эфес, восстановленные Лисимахом, снова стали великолепными, богатыми и активными полисами, несмотря на политические игры крупных государств, которые так или иначе их задевали. Эритрея находилась в тесных отношениях с соседним островом Хиос. Процветание Колофона отразилось на развитии оракула Аполлона в Кларосе, располагавшемся на его территории. В устье Меандра Приена, возведенная на земляной насыпи, представляет типичный облик эллинистического города, выстроенного по рациональному плану и в избытке обеспеченного источниками пресной воды. На другом берегу залива находился древний Милет, восстановленный в середине V века до н. э. по плану, разработанному в то время Гипподамом[34]; Милет был одновременно крупным торговым центром с рынками, расположенными вблизи от его двух главных пристаней, и большим богатым полисом с величественными памятниками, в том числе и с находящимся на некотором расстоянии от города Дидимейоном — храмом и оракулом Аполлона. Вглубь от побережья в долине Меандра располагались активные центры эллинизма: Магнесия со своим храмом Артемиды и Траллы, которые Антиох I переименовал в Селевкию на Меандре.

К югу от Ионии лежала Кария, на которой греческие полисы с давних пор жили в контакте с коренным населением, говорившем на древнейшем азатском языке, использовавшемся до I века н. э. Расцвет Галикарнаса при династе Мавсоле в IV веке до н. э. уже предвещал будущий тип эллинистического государства. После завоевания Александра эллинизация Карии приняла резко выраженный характер. Здесь разрослось множество городов: Алабанда, Миласа, Стратоникея со своим знаменитым святилищем Гекаты в Лагине, позже Афродисиада, а на побережье Иас, Галикарнас, Книд и Кавн. Этот регион, естественно, находился в тесных отношениях с соседними островами — Косом и особенно Родосом. Почти аналогично обстояло дело с Ликией, тоже гористой и тоже населенной коренными жителями, со своим исконным языком и цивилизацией. Сюда эллинизм тоже проник очень быстро: союзу двадцати трех полисов во главе с самым значительным из них, Ксанфом, удалось практически непрерывно сохранять свою независимость в течение всей эллинистической эпохи. Калинда, Тлос, Тельмесс, Эноанда, Фаселида были главными их этих городов, а Ксанф пользовался широкой известностью в греческом мире благодаря своему святилищу Латоны, матери Аполлона и Артемиды, которых, в соответствии с местным преданием, она родила здесь, а не на острове Делос — согласно общепринятому мифу. Раскопки постепенно обнаруживают культовые сооружения. Дальше на восток, на прибрежной равнине Памфилии, Аттал II основал в особенно удачном месте порт Атталию, ставший самым значительным городом этого региона (Адалия). От расположенных дальше вглубь материка Термесса, Перги, Аспенда остались прекрасно сохранившиеся руины, как и от прибрежной Сиды. В соседней Киликии, где Александр, а позже Селевкиды стремились организовать как можно больше полисов, выделялся своим великолепием Таре, находившийся на небольшой, впадающей в море реке Кидн: именно сюда Антоний вызвал Клеопатру и здесь был околдован ею. Расположенный на побережье порт Солы — тезка другого полиса на Кипре — был родиной двух выдающихся философов: стоика Хрисиппа и перипатетика Клеарха, а также поэта Арата. Разрушенный Тиграном, город был возвращен к жизни Помпеем, который населил его раскаявшимися пиратами и дал ему новое имя — Помпейополь.

Таким образом, по всем прибрежным регионам Анатолии: на севере — у Черного моря, на западе — у Эгейского моря, на юге — у Кипрского пролива и восточного Средиземноморья находилось множество греческих полисов как древних, так и недавно основанных, но жизнеспособных и активных, которые превратили Малую Азию эллинистической эпохи и затем эпохи Римской империи в привилегированный регион греческой цивилизации. Даже внутренние области: Фригия, Писидия, Ликаония, Галатия, Каппадокия — труднодоступные, населенные коренными варварскими народами или завоевателями, такими как галаты, и имеющие не столь благоприятные природные условия, постепенно подвергались эллинскому влиянию: здесь возникали полисы, от которых распространялись греческий язык и греческие обычаи. Одни были основаны Селевкидами и Атталидами, называвшими их своими именами: таковы Антиохия и Селевкия в Писидии, Апамея Киботос («ковчег»), Лаодикея в Ликаонии, Эвмения во Фригии. Другие были обязаны своим развитием местным династам, такими были, например, Анкира (Анкара), столица тектосагов[35], или города Каппадокии, основанные глубоко эллинизированными царями иранской династии, правившими этой горной и отдаленной местностью.

В центре Селевкидской империи, в Северной Сирии, вокруг ее столицы — Антиохии на Оронте — и расположенного рядом с ней храма Аполлона в Дафне один за другим возникали полисы: на побережье — Селевкия Пиэрия, служившая морскими воротами столицы, и Лаодикея; вглубь континента — Апамея на Оронте; на Евфрате — еще одна Селевкия и еще одна Апамея, а также македонская колония Дура-Европос, основанная при Селевке I и особенно развившаяся впоследствии. В Финикии и Келесирии эллинизировались старые финикийские полисы Библ, Верит (Бейрут), Сидон, Тир, разрушенный Александром и после восстановленный с помощью Карфагена, так же как во внутренних землях караванный полис Дамаск и южнее Гадара, родина философа-киника Мениппа, стоящего в одном ряду с Диогеном, и поэтов-эпиграммагистов Мелеагра и Филодема. Мы уже видели, насколько иерусалимские евреи, несмотря на все старания сохранить свою традиционную религию и национальные обычаи, подверглись влиянию эллинизма.

Мы не упоминаем здесь о многочисленных закладках, совершенных Александром и Селевкидами в Месопотамии и за ней, поскольку они напрямую связаны с политикой этой династии и будут рассмотрены вместе с ней. То же самое относится и к трем греческим полисам в Египте, которых мы коснемся, говоря об империи Птолемеев. Зато в этом беглом обзоре эллинистических полисов необходимо остановиться на внешних владениях Лагидов на Кипре и в Ливии. На острове Кипр, где финикийское и греческое население по-прежнему находилось в очень тесном взаимодействии, различные полисы объединились в союз, не входивший в противоречие с властью Птолемеев: эллинизация сильно затронула этот регион, как в городах греческой традиции, например в Саламине или Пафосе, так и в городах, где финикийский контингент еще был весом, например в Аматунте или Китионе. Основатель стоицизма Зенон, имевший финикийские корни, был родом из Китиона — прекрасный пример ассимиляторской силы эллинизма. Что касается Киренаики, то она хотя и была в принципе владением Лагидов, тем не менее разделялась на четыре, а позже на пять греческих полисов: Кирену, чей порт стал независимым полисом Аполлонией только в I веке до н. э., Птолемаиду, которая при Птолемее III заменила Барку и имела блестящее будущее, Тохейру, переименованную в Арсиною, и, наконец, Беренику, возведенную возле древних Эвгесперид. Все они в III и II веках до н. э. пережили расцвет, о котором красноречиво свидетельствуют памятники и надписи и который был непосредственным продолжением подъема, начавшегося в этом регионе в предшествующую эпоху со времени основания этих колоний. Только неоднократные рейды пиратов в первой половине I века до н. э. на время покачнули до того стабильное благополучие греческих полисов Ливии. Римляне сумели извлечь из этого пользу.

На западе для эллинизма были менее благоприятные условия, чем в Азии и Африке. Неудержимое развитие Рима быстро положило конец внутренним распрям, противопоставлявшим друг другу города Великой Греции: после поражения Пирра падение Тарента в 272 году до н. э. ознаменовало конец их независимости. Полис еще на определенной высоте в III веке до н. э., но когда во время 2-й Пунической войны в 209 году до н. э. он снова потерпел поражение от Рима, то уже не поднялся. Греческая традиция тем не менее была жива в Кампании, области вокруг Неаполя, присоединившейся к Риму в 327 году до н. э.: она проявлялась прежде всего в архитектуре, декоре и предметах обстановки соседних поселений — Помпей и Геркуланума, которые в значительной степени восприняли, существенно переработав, эллинистическое наследие. Сиракузы на Сицилии благодаря тирану Агафоклу, а затем царю Гиерону I и его осторожной политике в III веке до н. э. сохраняли свою славу и богатство, несмотря на двойную угрозу — Карфагена, а позже и Рима. Но после того как город был разграблен Марцеллом в 212 году до н. э., он утратил всякое значение. В то же время Агригент, разрушенный карфагенянами и восстановленный в IV веке до н. э. Тимолеоном, сохранял свои греческие институты вплоть до 210 года до н. э., когда он пал перед римскими войсками. Но в римской провинции Сицилия греческая культура была жива до I века до н. э., когда историк Диодор, уроженец небольшого города Агирия, находившегося в самом центре острова, перевел на греческий язык четырнадцать книг своей «Исторической библиотеки».

Итак, чтобы завершить этот обзор эллинистических полисов, остается сказать о важности роли Массалии, которая вплоть до своего конфликта с Цезарем в 49 году до н. э. сохраняла дружбу с Римом. Она занимала прочные позиции в Западном Средиземноморье со своими приморскими колониями в Галлии и Испании: от Никеи (Ниццы) и Антиполя (Антиб) до Эмпорий (Ампуриас). Крупный полис, знаменитый своим аристократическим устройством, которое он строго оберегал на протяжении веков, поддерживал постоянные связи с греческим восточным миром и являл преданность своим фокийским корням. Несмотря на удаленность, на протяжении всей эллинистической эпохи Массалия являлась проводником эллинизма в отношениях с Лигурией, Галлией и Иберией.

Все эти полисы как в Элладе, так и на огромной территории эллинистических колоний оставались, по существу, верны старым принципам традиционной политической системы, которая посредством векового опыта поколений постепенно сформировала чисто греческий тип государства. Гражданская реальность, представленная во множестве различных сообществ, была объектом размышлений философов, в частности на заре эллинистической эпохи она вдохновила Аристотеля на потрясающе проницательный трактат «Политика», основанный на колоссальном материале, собранном его учениками в 158 монографиях по истории и устройству греческих полисов. Созданное в эпоху Александра, это произведение исследует черты и функционирование различных политических систем, в которых может существовать полис, поскольку Аристотель практически не представлял себе другой формы государства, по крайней мере для грека. Поэтому его анализ прежде всего подходит ко всем гражданским сообществам, которые на протяжении эллинистической эпохи укрепили или возродили полис. Созданная на стыке классической эпохи и последующей, «Политика» великолепно иллюстрирует эту преемственность и непрерывность.

Как до, так и после Александра общество в каждом из этих маленьких государств состояло из трех традиционных контингентов: граждан, иностранцев и рабов. На этих последних, как и прежде, был переложен весь тяжелый труд, от которого зависело экономическое выживание полиса: землеобработка (для которой свободного труда мелких собственников было недостаточно), работа на рудниках (где широко использовалась рабская рабочая сила), в мелких и крупных ремесленных мастерских (в которых свободные ремесленники практически никогда не обходились без помощи рабов). Вспомним то, что мы не раз повторяли: недостаток статистических данных в сфере экономики и демографии античной Греции настолько велик, что любая оценка здесь остается весьма субъективной. Историк вынужден обобщать данные немногочисленных и иногда малозначительных текстов и эпиграфических документов (счетов, договоров, записей расходов) — разнородных и разрозненных. На основе этих коротких проблесков можно выделить тенденции, определить порядок величин, но их необходимо всякий раз пересматривать. По-видимому, за исключением рудников и царских владений Селевкидов и Атталидов, нигде не допускалось большого скопления рабов. Однако их общая численность, вероятно, увеличивалась начиная со II века до н. э„чему способствовали, во-первых, военные действия, а во-вторых, пиратство. Испокон веков это была привычная для греческого мира практика — продавать в рабство уцелевших жителей захваченного города: пленный — воин или мирный житель — принадлежал победителю, если только заранее оговоренные условия не гарантировали ему сохранения жизни и свободы. Но этот жестокий закон войны, существовавший всегда, в определенной мере смягчался на практике: суровые наказания, вроде того, которое устроил Фивам в 335 году до н. э. Александр, были исключениями. Военные действия, которые римляне вели в Элладе, предоставили множество поводов для подобных наказаний: так, например, в 167 году до н. э. были проданы с торгов эпироты в семидесяти населенных пунктах, через которые пролегал обратный путь в Италию Эмилия Павла, в 146 году до н. э. так же поступил с коринфянами Мумлий, а войска Суллы во время войны с Митридатом неоднократно проводили репрессии в Элладе. По правде говоря, ахейцы Арата не менее сурово обошлись с Мантинеей в 222 году до н. э., как и афиняне с Оропом; таким образом, ошибочно было бы относить исключительно на счет римской бесчеловечности поведение, которое, по сути, соответствовало древнейшей эллинической традиции! Как бы там ни было, эта массовая продажа в рабство, усиленная с начала II века до н. э. пиратством, в изобилии снабжала невольничьи рынки, каковыми являлись Делос и Сида в Памфилии, где теперь в большом количестве можно было найти выставленных на продажу рабов эллинского происхождения наряду с варварами, которые когда-то почти исключительно заполняли эти рынки.

Помимо выполнения тяжелого труда, рабы были незаменимы в домашних работах. Сложно представить себе дом без рабов. Кто бы занимался рутинным физическим трудом, который в условиях примитивного состояния техники был преимущественно ручным? Ежедневно необходимо было обеспечивать дом водой, доставлять продукты и готовить еду, производить одежду и белье, нянчить детей. Хозяйка дома не могла со всем этим справиться. Рабство в этом отношении являлось условием социальной жизни. Прислуга составляла часть семьи, которая не могла бы выжить без нее. Конечно, ее обязанности зачастую были очень тяжелыми: толочь зерно в ступе, вертеть каменные жернова или сучить в огромном количестве шерстяную нить. Зато были и другие, более разнообразные и менее утомительные виды работ: сопровождать хозяев вне дома, отводить детей в школу, нянчить младенцев, делать покупки, относить послания, а если способности раба позволяли, то служить секретарем, вести счета, читать вслух или даже играть на музыкальном инструменте. Было столько возможностей для тех, кто умел ими воспользоваться, установить между хозяином и рабом отношения не просто повелевания и подчинения, но дружественности, доверительности или даже уважения и привязанности. Новая комедия, представленная сочинениями Менандра и его окружения, а также Плавта и Теренция, перелагавших его сюжеты на латинский язык, дают нам предостаточно свидетельств тому. В них участвуют самые разнообразные персонажирабы: одни трусливые, ленивые и лживые, другие — расторопные, находчивые и преданные своему хозяину; а также проворная служанка и верная кормилица. Они предвосхищают образы хитрых горничных и лакеев в комедиях нашего классического театра.

Во всяком случае, их положение предполагало подчинение, и никакое смягчение нравов не могло совершенно его уничтожить: телесные наказания считались необходимыми, поскольку утрата свободы неизбежно делала человека низшим существом; за серьезные проступки рабов заковывали в цепи; раб, вызванный для дачи показаний в суд, подвергался пыткам. Иногда вводились законные предписания, чтобы ограничить злоупотребления и защитить рабское население от чересчур жестокого и несправедливого обращения. Но воля хозяина была законом, особенно в отношении женщин, зависящих от капризов того, кто их купил. Новая комедия широко использует очень характерную для той эпохи ситуацию, когда свободная от рождения девушка, проданная родителями или ставшая добычей разбойников, пиратов или военным трофеем победителя, куплена мошенником, который обрекает ее на занятие проституцией, и ее страстно желает очарованный ею свободный молодой человек: нужна неожиданная развязка, которой автор в последний момент спасает несчастную от ожидающей ее жалкой участи.

В эту проблему рабства эллинистическая эпоха внесла существенную поправку — стали учащаться случаи освобождения от рабства. Всегда было возможно перекупить раба, чтобы вернуть ему свободу: известно, что именно это произошло с Платоном в 388 году до н. э. благодаря вмешательству киренейца Анникерида[36], и мы знаем множество примеров подобного благородства в эллинистических полисах, где выкуп пленников соотечественником или богатым чужестранцем порой отмечался почетным декретом. С другой стороны, хозяин, естественно, мог при жизни или в своем завещании отпустить на волю слугу, чья преданность и верность заслуживали вознаграждения. В исключительных обстоятельствах имели место коллективные освобождения, например, когда рабов в связи с нехваткой военных сил призывали служить в армию наравне со свободными людьми и они прекрасно показывали себя в сражениях: тогда народ даровал им свободу декретом, который содержал список освобождаемых. Во всех этих случаях составлялся официальный документ, иногда лишь выбиваемый на стеле для обнародования, который защищал вольноотпущенника от неправомерных взысканий. В эллинистическую эпоху помимо этих процедур освобождения широкое распространение получает еще одна — денежный выкуп, вносимый самим рабом за собственную свободу. Разумеется, это позволяет предположить, что раб обладал достаточной суммой, то есть имел право владеть движимым имуществом и делать накопления — привилегия, совершенно противоречащая изначальному статусу раба, который в принципе являлся вещью своего хозяина и не имел ничего своего собственного. Частота таких выкупов свидетельствует о том, что обычаи претерпевали изменения если не в законодательной сфере, то, по крайней мере, на практике. Замечательный пример — история Клеомена III, спартанского царя, который для укрепления своей армии, истощившей его казну, предоставил свободу шести тысячам илотов за выкуп в пять мин (500 драхм) за каждого — нормальная цена за раба в ту эпоху, как видно из других документов.

Что касается индивидуальных случаев, наиболее распространенной была процедура, примеры которой мы встречаем в Дельфах с начала II века до н. э. и во многих других греческих святилищах. Раб, которого хозяин отпускал на свободу за выкуп, обращался как к посреднику к богу, то есть к служителям храма: уплаченные деньги помещались в священную кассу, которая передавала их владельцу раба, как если бы его покупал бог. В общем, это была фиктивная продажа божеству, которое по условиям сделки предоставляло только что приобретенному рабу свободу. Выгода от божественного посредничества в этой сделке, которое удивляет на первый взгляд, состоит в том, чтобы гарантировать ее силу и законность. Кроме того, в соответствии с законом поручители, которыми выступали горожане, как и свидетели, упоминались в акте. Обнародование его текста в святилище, массу примеров чего предлагает храм Аполлона в Дельфах, все стены которого испещрены такими текстами, теснящими друг друга, должно было гарантировать вольноотпущеннику, что впредь никто не сможет обращаться с ним как с рабом. Образец дельфийских документов об освобождении в основном почти не изменился за время существования этого обычая — со II века до н. э. до начала эпохи поздней Римской империи. После даты, привязанной к имени архонта, ежегодно назначаемого в Дельфах, с указанием месяца, шла формула акта продажи: «Такой-то, сын такого-то, продал Аполлону Пифийскому человека мужского (или женского) пола, именуемого… и происходящего из… за такую-то сумму в соответствии с прошением о покупке, которое он (или она) продал богу». Далее следовали имена поручителей и призыв к свидетелям, удостоверяющим законность совершаемого освобождения, которые в случае чего несли ответственность. Наконец, шел список свидетелей. Случалось также, что текст содержал дополнительное условие, оговаривающее, что до смерти своего хозяина освобождаемый раб продолжает служить ему с покорностью и преданностью. В этом случае освобождение фактически вступало в силу через неопределенный срок.

Большое количество таких документов, их неизменная и четкая форма, привлечение многих поручителей и свидетелей очень показательны: освобождение раба, собравшего необходимую сумму, чтобы купить свою свободу, не было редкостью; оно контролировалось магистратами и гражданами, которые несли ответственность за эту сделку. Святилище, в котором она заключалась, создавало соответствующую обстановку, чтобы окружить ее атмосферой строгости и взаимного доверия, которых она требовала. Условная продажа богу, хотя речь шла о выкупе рабом, имевшем достаточно денег, своей свободы, не означала, что обеими сторонами двигала некая мистическая цель, о чем тексты явно не сохранили никаких следов, Она лишь отражает тесную связь между мирским и священным, между полисом и его культами, которая совершенно естественно заставляла индивида добиваться и получать для важных актов повседневной жизни освящение религиозной власти, которая оставалась весьма существенной и авторитетной силой в государстве.

Если добиться освобождения становилось легче, если оно обставлялось новыми законными гарантами, если нравы в целом эволюционировали в направлении гуманизации рабского состояния, особенно в рамках семьи, то различие между свободным человеком и рабом в эллинистическом полисе сохраняло свое фундаментальное значение. Даже если в рабе стали больше видеть человека, то это, во всяком случае, был человек, лишенный существенных человеческих прав, — человек вне полиса. Поскольку сущность свободного человека — принадлежать к какому-либо полису. Даже чужеземец, живущий не в родном полисе, подчеркивал свои связи с ним и добавлял к своему имени прилагательное, называемое этническим, которое выражало эту принадлежность: поэт Каллимах и ученый Эратосфен, хотя и жили в Александрии, считались киренейцами, так же как Аристотель, вынужденный рано покинуть родной город Стагиру — ничем не выдающийся полис, тем не менее остался на века Стагиритом. Географ Страбон, объездивший в конце I века до н. э. весь античный мир, не забыл, что он уроженец Амасии в Понтийском царстве. Что бы ни говорили иногда об эллинистическом космополитизме, сила и первичность гражданских связей признавались всеми.

Политическая организация полисов существенно не изменилась после Александра. Как мы видели на примере Аполлонии Понтийской, народное собрание и Совет (даже если эти два института назывались иначе) везде оставались двумя главными органами государства с магистратами, играющими роль исполнительной власти. Как отмечал Аристотель, отдельные случаи государственного устройства редко отвечают какому-то режиму в чистом виде — хоть демократическому, хоть аристократическому (этот последний, основанный на власти знатных по рождению, практически не отличался от олигархического режима, основанного на власти денег: оба в действительности имели тенденцию к смешению).

Большинство полисов имели смешанный образ правления, который в зависимости от обстоятельств склонялся то в одну, то в другую сторону: либо к народовластию, осуществляемому через лидеров «черни» (древние историки с удовольствием употребляли для обозначения масс уничижительные термины), либо к власти богатых, которые сами себя именовали лестным эпитетом «хороших» или «честных людей». В той мере, в какой мы можем оценить при крайнем многообразии этой конституциональной истории и недостатке наших источников некую общую тенденцию, нам представляется, что большая часть полисов, включая Афины, как правило, придерживалась традиционного строя, основанного на уважении законов предков, которые, по существу, стояли на страже привилегированного положения имущих. Разумеется, это не исключало определенного народного недовольства, которое могло вылиться в мятеж, если находился лидер, способный им управлять. Так, Агафокл, исполнявший в Сиракузах функции стратега, смог захватить власть в 317–316 годах до н. э., организовав против олигархов, которые управляли городом, восстание бедняков, поддержанное армией, которое быстро переросло в грабежи и резню, Эта внутренняя напряженность иногда усугублялась вмешательством извне. Так произошло, например, в Кирене в 322–321 годах до н. э. во время конфликта киренейцев с авантюристом Фиброном, завершившегося в результате всяких перипетий установлением лагидского господства в этой стране: демократы и собственники пытались заручиться поддержкой авантюриста, который хотел захватить Ливию, а многие аристократы получили убежище и покровительство у Птолемея, чей полководец Офелла с помощью этих беженцев разгромил Фиброна и подчинил Кирену власти александрийского сатрапа. Примечательно, однако, что закон, изданный тогда Птолемеем в Кирене, насколько он известен нам по чрезвычайно интересной надписи, не ограничивался восстановлением изгнанников в правах и введением лагидского контроля за политической обстановкой в полисе с присвоением царю пожизненного звания стратега; если возвращались главные рычаги аристократического управления, то новый закон вносил в него существенную поправку, увеличивая в десять раз число полноправных граждан, которое вырастало с 1000 до 10 000 человек. Этой значительной уступкой народу Кирены Птолемей, очевидно, намеревался удовлетворить требования демократов и, таким образом, вернуть мир в полис; это стремление не получило своего политического завершения, но оно продемонстрировало, что позиции диадохов, а в свое время и Александра, в отношении полисов определялись не симпатией к тому или иному образу государственного устройства или к той или иной партии, а лишь обстоятельствами и сиюминутными интересами монарха. Так, мы видели, как Антигон Одноглазый и его сын Деметрий в официальном заявлении даровали «свободу полисам» и отменили в Афинах консервативный режим Деметрия Фалерского, чтобы одолеть Кассандра, тогда как Гонат, их прямой наследник, обычно опирался на местные тирании, которые пресекали деятельность демократии. Эта сложная политическая игра, где различные группировки зачастую сталкивались друг с другом и охотно призывали на помощь чужеземцев, осложнялась корыстным побуждением правителей, которые непосредственно или через своих шпионов вмешивались в нее, не руководствуясь доводами рассудка. Их уверенный цинизм был определяющей чертой эпохи. Но разнообразные направления, которые принимало их вмешательство, не позволили ему системно повлиять на конституционное развитие полисов, которое в целом подчинялось другим силам, вызывающим медленные изменения в экономике и обществе.

Наиболее важным и, во всяком случае, наиболее наглядным было равновесие в распределении доходов. В греческом мире всегда были богатые граждане и граждане небольшого достатка, в зависимости от размеров земельных владений, которые составляли основу любого богатства: доходами от ремесла или торговли жили очень немногие — для большинства занимающихся ими это был дополнительный источник доходов. В эллинистическую эпоху, насколько мы можем представить себе экономические феномены, значительно увеличились прибыли, стимулируемые резким расширением торговли в направлении Ближнего и Среднего Востока, поощряемые также растущей урбанизацией как в Элладе, так и в новых странах. Данные археологии и сохранившиеся тексты доказывают, что роскошь стала повсеместной, что дорогостоящие продукты питания стали более распространенными, а драгоценные металлы получили более широкое применение. Это обогащение становится особенно ощутимым в III веке до н. э., тогда как во II и в I веках восстания и войны, порожденные римскими завоеваниями, привели к оскудению полисов. Но в целом даже относительно этого времени мы не можем говорить о всеобщем экономическом упадке. Вместо этого шел процесс постепенного сосредоточения этого приумножавшегося богатства в руках очень незначительного меньшинства. Земельная собственность, остававшаяся основой любого богатства, нередко эволюционировала в сторону крупных владений за счет задолженностей мелких собственников, которые закладывали свое имущество и разорялись, погашая долги. В это время во многих городах снова появляется старое требование списания задолженностей, сопровождаемое просьбой нового раздела земель: так было в Спарте в III веке до н. э. при царе Агисе, затем при Клеомене III, и хотя реформы Клеомена не выходили за пределы Спарты, эта угроза сплотила против него консервативные силы на остальной части Пелопоннеса. То же происходило и в Малой Азии: узурпатор Аристоник после смерти Аттала III Пергамского (133) в своем государстве гелиополитов, а затем Митридат после римской резни в Азии в 88 году до н. э. объявили об отмене задолженностей, явно удовлетворяя желаниям значительной части населения. Эти явления свидетельствуют об определенном социальном напряжении между богатыми и бедными, которое, впрочем, редко приводило к открытым конфликтам или к попыткам переворота. Следы этого обнаруживаются в сочинениях философов, в частности у авторов утопий, например у Ямбула, и в художественных произведениях, таких как «Мелиямбы» поэта Керкида из Мегалополя, в котором, разумеется, не было ничего революционного (он был послом своего города при Антигоне Досоне и служил офицером в сражении при Селласии), но который под влиянием философии киников бичевал жадность и показное богатство и призывал к благородному дележу лишнего имущества.

Это нарушение внутреннего равновесия между доходами граждан сказалось как на функционировании институтов, так и на самом образе жизни полиса. Общество все чаще брало на себя заботу о выживании самых обездоленных, число которых возрастало. Это выражалось прежде всего в контроле, установленном за главными продовольственными продуктами, такими как зерно. Подобные примеры встречались в классическую эпоху, в частности в Афинах. Теперь же документы (правда, гораздо более многочисленные, чем раньше) свидетельствуют о существовании в разных полисах «уполномоченных по зерну», которые отвечали за снабжение граждан этим продуктом первой необходимости. Обычно он производился на пахотных землях самого полиса или его зависимых территорий; таким образом, для островных полисов, таких как Самос или Родос, владения на соседнем континенте играли роль житницы и, следовательно, имели для них жизненно важное значение. Другие города, чья территория была малоплодородна или очень мала, зависели от продуктов, доставлявшихся из таких производящих стран, как Египет и Киренаика, и зачастую проходивших через рынки-посредники: в качестве такового выступал Делос, благодаря чему этот остров в эллинистическую эпоху вновь обрел свою независимость и получил источник для своего процветания. Почетный декрет, датируемый приблизительно 230–220 годами до н. э., позволяет представить эти коммерческие отношения: город Гистия, расположенный на севере Эвбеи, воздавал почести родосскому банкиру, который предоставил беспроцентную ссуду уполномоченным но зерну, которых гистийцы отправили в Делос для закупки зерна, — этот заем позволил им справиться со своей задачей в кратчайшие сроки. Стела, на которой был записан декрет, перечисляющий почести, которых удостоился щедрый родосец (публичное восхваление, увенчание венком из листьев и право гражданства Гистии), была установлена на Делосе с разрешения ее жителей. Таким образом, от севера до юга Эгейского моря, от северной оконечности Эвбеи, контролируемой тогда Македонским царством, до самого Родоса, независимого, могущественного полиса, через Делос и Киклады, где преобладало лагидское влияние, устанавливался регулярный товарообмен, связывавший полисы отношениями взаимовыгоды, которые дополнялись личными связями.

Если полис покупал зерно, он, естественно, должен был перепродать его частным лицам, не допуская спекуляции, особенно в период неурожая. Так было в классических Афинах, где надзиратели за хлебным рынком (ситофилаксы) отслеживали махинации импортеров и перепродавцов. Но в эллинистическую эпоху случалось, что государство не ограничивалось надзором за рынком и даже бесплатно раздавало хлеб гражданам после того, как общественные закрома были наполнены. Один из законов Самоса во II веке до н. э. рассматривал со скрупулезной тщательностью механизм таких действий. Таким образом, через комплексную систему регулирования и обеспечения укреплялась солидарность членов общества. Нимало не ослабевшие гражданские связи в это время обретают новую силу: это проявлялось теперь уже не только в религиозной и политической сферах, но и в области экономики, на уровне повседневной жизни и обеспечения самым необходимым тех, кто был поставлен в крайне неблагоприятные условия.

Та же забота об общем благе подвигала полисы нанимать за плату общественных врачей из чужих земель, которые в течение более или менее долгого времени жили в принимавшем их полисе и оказывали свои услуги его гражданам и чужестранцам. Было бы неверно уподоблять эту очень распространенную в ту эпоху практику нашей современной системе социального обеспечения. Если находившийся на государственной службе врач мог оказывать бесплатную помощь неимущим или раненным в боях, он тем не менее обычно принимал вознаграждение от своих клиентов. Если полис платил ему жалование, то это делалось для того, чтобы привязать его к городу и обеспечить своих жителей услугами искусного лекаря, поскольку за исключением такого привилегированного полиса, как Афины, найти врачей было нелегко. Их выписывали из особых мест, например с Коса или из Книда, где находились школы врачей, связанные со святилищами Асклепия. Когда государственный врач возвращался в свой полис, тот полис, которому он оказывал свои услуги, стремился отблагодарить его за это официальным почитанием, копия которого отсылалась в родной полис врача. Эти тексты, записанные на камне и обнаруженные в большом количестве, рассказывают нам о деятельности этих редких специалистов, которые при случае помимо своего ремесла занимались чтением лекций и демонстрацией опытов, призванных распространять их знание.

Таким образом, гражданскому обществу приходилось идти на существенные затраты вдобавок к тем, которые традиционно нес греческий полис, а именно: расходы на культовые и гражданские церемонии, на строительство общественных зданий и религиозных сооружений и на их содержание и, наконец, военные расходы, которые постоянно увеличивались из-за распространения практики наемничества и из-за технического усложнения военных методов. Чтобы нести эти обязательства, государство располагало рядом источников: налогами и пошлинами, которые оно собирало обычно с помощью откупной системы — удобной процедуры, которая облегчала задачу магистратов, но эффективность которой была невысока. В основном существовали непрямые налоги, которыми облагались ввоз и вывоз товаров и ценностей и некоторые виды деятельности, были также различные дорожные пошлины. Нам прекрасно известно об этом на примере Делоса, где от периода независимости, между 314 и 166 годом до н. э., сохранилось множество надписей со счетами, которые свидетельствуют о прибылях, получаемых из этих источников. Там были установлены: пошлина в 2 % (пятидесятая часть) на ввоз и вывоз продовольственных товаров, пошлина в 10 % (десятая часть) на кредиты, зерно, продукты рыболовства, особенно на ловлю пурпурных моллюсков возле острова, налог в 5 % (двадцатая часть) на товары, а также дорожные пошлины, взимаемые при заходе в порт, за пересечение проливов между островами или за проход через полуостровные перешейки. Некоторые из этих пошлин взимались в пользу святилища, другие предназначались полису. Все греческие полисы использовали аналогичные способы наполнения государственной казны. Зато применение прямого налога не было общепринято: в классическую эпоху, когда исключительные обстоятельства требовали денежного налога, это касалось прежде всего наиболее богатых граждан, которые потом получали возмещение за счет других налогоплательщиков. Эта первоочередность обладателей состояний отражала еще один широко распространенный в полисах способ восполнения государственных расходов, поскольку в классических Афинах продолжала применяться система литургий. Как известно, она заключалась в том, что частному лицу доверялось исполнять за свой счет общественную функцию, требовавшую расходов: распределение этих повинностей, которые могли быть очень тяжелыми, осуществлялось среди наиболее богатых граждан в соответствии с размерами их состояния. Эти повинности касались разных сфер: для обороны вводилась литургия, называемая триерархией, которая состояла в снаряжении военного судна и взятии его на обеспечение на время военной кампании; для повседневной жизни предусматривалась гимнасиархия, заключавшаяся в заведовании гимнасием, где занимались мужчины и юноши, и снабжении их определенными продуктами, особенно маслом для массажа; и наконец, в культовой сфере, значимой для жизни полиса, но требующей больших затрат на ритуалы, жертвоприношения, игры, театральные представления — обычно ко всему этому в форме литургий привлекались состоятельные люди.

На протяжении трех веков, предшествовавших христианской эре, в греческом полисе все увеличивалась дистанция между наиболее богатыми, на которых в основном возлагалось бремя государственных расходов, и остальным населением, которое могло участвовать в этом лишь анонимно или коллективно. Таким образом, эти первые исполняли и судейские обязанности, поскольку их отправление предполагало значительные расходы: так что различие между магистратурой и литургией имело тенденцию к стиранию и функционирование гражданских институтов по демократической традиции при любом режиме на деле держалось на самоотверженности знати. Для сбалансированности своих финансов эллинистический полис должен был постоянно взывать к щедрости «благодетелей», или эвергетов, — как своих граждан, так и чужеземцев. Взамен они получали различные вознаграждения и привилегии, удовлетворявшие самолюбие этих дарителей и их семей, поскольку зачастую они передавались их потомкам. Исполнять общественные обязательства, содействовать благосостоянию сограждан и благоденствию полиса было делом нескольких семей, которые в своем обществе располагали достаточными средствами и пользовались всеобщим уважением. К этому их склоняло чувство общественного долга: в почетных декретах часто повторяется одна и та же формулировка — о том, что заслуги восхваляемого лица соответствуют традиции его рода и что свою преданность государству он унаследовал от своих предков.

Таким образом, сообщество знати, в котором гражданская солидарность, действительно существовавшая и постоянно находившая конкретное выражение в выполняемой ими службе, обеспечивало стабильность общественного порядка. В эллинистическую эпоху, несмотря на частые войны и сбои в экономике, классовая борьба внутри полиса в целом была менее острой, чем в архаическую и классическую эпохи. Распределение задач, предоставляющее исполнение общественных функций имущим и не лишающее при этом других граждан их политических прав и участия в собраниях, привело к отмене жалований (misthoi), которые демократические полисы устанавливали ранее для того, чтобы облегчить простонародью доступ к политическим и судебным должностям. В самом деле, зачем государству брать на себя эти существенные расходы, когда частные лица располагают достаточными средствами, чтобы посвятить себя общественной службе? Эволюция была особенно ощутима в Афинах, где демократия в IV веке до н. э. создала целую систему вознаграждений для поощрения граждан к участию в работе государственных органов. Отмена этих misthoi рассматривалась теоретиками политической мысли как выражение недоверия демократии и тенденция к установлению консервативного режима. Вряд ли это ощущалось средними афинянами. Они видели неизменность институтов. Полис по-прежнему управлялся Советом, представлявшим традиционные филы, число которых увеличилось за счет создания нескольких новых фил — Антигонидов, Деметриадов, Птолемаидов и Атталидов, но эти уступки (иногда временные) переменам в международной политике не меняли в корне функционирование системы, введенной в свое время Клисфеном. Магистраты сохраняли свои древние номенклатуру и полномочия с незначительными изменениями, как, например, разделение между стратегами обязанностей, которые прежде исполнялись ими по принципу взаимозаменяемости. Но в конечном счете эти постепенные изменения были почти незаметны и практически не мешали гражданину Афин чувствовать себя наследником своих великих предков.

Конечно, он ощущал, что его родина больше не имеет политического и военного могущества, которое она потеряла в битве при Херонее, затем в Ламиакской войне и, наконец, в Хремонидовой войне. Но тем не менее она сохранила свой престиж очага культуры и интеллектуального центра греческого мира, о чем свидетельствует амфиктионийский декрет 125 года до н. э.: в нем амфиктионийцы объявляли, что «народ Афин оказался у истоков величайших благодеяний, обретенных человечеством; это он вывел человечество из дикости к цивилизации», познакомив другие народы с эливсинскими мистериями, показавшими им великую ценность мирных отношений и взаимного доверия; народ Афин передал им также хорошие законы, продиктованные богами, и принципы воспитания; он принес процветание Греции, распространив сельскохозяйственную науку — дар Деметры; он первым учредил драматические состязания в честь Диониса. Все эти мысли были почерпнуты амфиктионийской коллегией, в которой Афины, однако, занимали лишь 24-е место, из литературной традиции аттических ораторов, в особенности Исократа, который патетически излагал их в своих панегириках. Обращение к ним в среде, где политическое влияние Афин сделалось ничтожным, свидетельствует о стойкости мифа, тщательно поддерживаемого самими афинянами, согласно которому их отечество было лоном для Греции, моделью, которой другим полисам следовало подражать. Нет ничего удивительного, что в следующем веке, в эпоху Цезаря, то же развитие темы встречается у Диодора Сицилийского (XIII, 26–27), который вкладывает эти мысли в уста сиракузянина, пытающегося, впрочем безуспешно, побудить сограждан обойтись без излишней жестокости с афинянами, плененными после их сокрушительного поражения под Сиракузами: здесь мы имеем дело с риторическим общим местом, топосом, известным всем грекам. Некоторые, правда, уравновешивали восхваления и порицания, чтобы несколько исправить их обобщенный и напыщенный характер. Плутарх откликнулся на них, написав в «Жизнеописании Диона» (58, 1): «Но, видно, недаром ходит поговорка, что доблестные люди, которых производят на свет Афины, не знают себе равных в доблести, а порочные — в пороке, так же точно как земля Аттики приносит и лучший в Греции мед, и сильнейший из ядов — цикуту»[37]. Без сомнения, размытое суждение; однако оно отражает восхищение, которое до сих пор вызывал этот необыкновенный полис.

Это чувство преемственности, которую не прервали ни завоевания Александра, диодохов и их наследников, ни затем завоевания Рима, лишь постепенно уступило место осознанию глубоких исторических изменений. Во многом благодаря Полибию; зато почти полная утрата XXI–XL книг «Исторической библиотеки», которые охватывали период после 301 года до н. э. и вплоть до галльских войн, не позволяет нам узнать, чувствовал ли эти изменений Диодор. Но во II веке н. э. Плутарх, а позже Павсаний вполне это осознавали: действительно, Эллада в то время являла зрелище почти повсеместного упадка, за исключением Афин, Олимпии и Патраса. И именно эти авторы, внимательные прежде всего к событиям войны и их последствиям, могли лишь констатировать абсолютный триумф Рима.

Современный же историк пытается обнаружить с помощью эпиграфических документов признака эволюции, происходившей в политической и социальной сфере при формальном сохранении прежних институтов. Он находит здесь новые факты, например вмешательство женщин в общественную жизнь, которое возмутило бы греков предшествующей эпохи, старавшихся держать своих жен вдали от общества в гинекее. Это было следствием финансовых трудностей, о которых мы уже говорили. Призывая особенно состоятельных граждан, полис вынужден был обращаться к богатым женщинам. Естественно, он, как и прежде, доверял им исполнять религиозные функции при культах женских божеств — функции жрицы или неокоры (которая должна была следить за порядком в святилище, за содержанием священных построек и утвари). Но поскольку для этой должности все больше требовалось лицо, способное в существенной мере нести необходимые для культа расходы, то занять ее могли только богатые женщины; поскольку они щедро тратили личные средства, чтобы исполнять лежащие на них обязанности, полис, вполне естественно, выражал свою благодарность почестями и наградами. Так, например, в общественных местах или в святилищах начали устанавливать задрапированные женские статуи, которые обнаружены сейчас в огромном количестве и которые археологам очень трудно датировать, особенно когда у статуи утеряна голова (что бывает чаще всего). Это участие богатых женщин в общественной жизни значительно расширилось в эпоху Римской империи. В это время они даже получают самые настоящие чиновничьи функции, что было немыслимо в классическую эпоху. В качестве примера в числе прочих можно привести Кизик на азиатском побережье Пропонтиды, где женщина исполняла обязанности гиппарха: поскольку этот термин означает собственно «командующий конницей», это может показаться парадоксальной ситуацией, если не учитывать, что это слово утратило здесь свое значение и стало обозначать гражданскую должность. Еще один пример женщины, удостоившейся почтения от полиса за свои заслуги, — Эпия Фасосская (I век до н. э.). Она приняла на себя на Фасосе все неокории — Артемиды, Афродиты и Афины, «хотя из-за большой расходности этой литургии женщины с большой неохотой брали на себя функции блюстительницы храмов»; на ее средства был выстроен мраморный портик, служащий входом в храм Артемиды; она также служила жрицей Деметры и Зевса Евбулея («доброго советника»), чего не делала ни одна женщина, «потому что это не давало никакой прибыли, но требовало больших расходов» на украшения и пышную одежду для облачения статуй богинь; она посвящала этим храмам богатые дары; наконец, она неоднократно оказывала помощь частным лицам. Чтобы отблагодарить ее, «показав ее радение богам и своим согражданам» в любых обстоятельствах, Совет и народ приняли единодушным голосованием четыре декрета, предоставляющих ей различные почести: публичное восхваление, право оставить ее имя на портике и на дарах, сделанных на ее средства; привилегия носить во время культовых обрядов в знак отличия белые одежды; и наконец, признание ее пожизненной блюстительницей храма Афины, исполняющей эти функции всякий раз, когда для них не окажется другой кандидатуры. Форма и стиль этих декретов очень напоминали почетные декреты для граждан-мужчин. Почитание богов, достоинство, мудрость, преданность, усердие, благоволение к народу, щедрость по отношению к отдельным людям, «поведение, достойное благородства их предков и званий», которых они заслужили, — все это отмечается в эпиграфических текстах, почитающих эвергетов. В конце эллинистической эпохи Фасос в сложной обстановке охотно принимал добровольные вклады как от мужчин, так и от женщин: не жалевшие ни себя, ни своих денег, они причислялись к почитаемым лицам.

Другим способом частично пополнить общественную казну была продажа жреческих должностей по наибольшей цене. Мы располагаем множеством договоров, где сообщается о подобных продажах. Вносимая сумма могла быть очень значительной: один-два таланта (6—12 тысяч драхм) и более за должность служительницы Диониса, пожалованной покупателю пожизненно в Приене около 150–130 годов до н. э. Взамен тот получал различные почести и привилегии: определенную долю от каждого жертвоприношения (в частности и как правило — кожу животного), питание за казенный счет, почетное место в театре (проэдрия) с особого рода одеянием и венком, освобождение от обязанностей, налагаемых полисом, особенно от литургий, это освобождение зависело от цены, за которую приобреталась духовная должность. В целом, это было своего рода открытое признание власти, которую имело богатство в государстве, и особенно в культовой сфере.

Стремление вытянуть деньги из всего иногда приводило к торговле тем, что было для греков самым драгоценным из благ — правом гражданства. Вспомним, что в классическую эпоху эта основная привилегия ревниво оберегалась и давалась лишь в единичных случаях как величайшая милость, за исключением каких-либо чрезвычайных обстоятельств. В эллинистическую эпоху полисы начали продавать гражданство, чтобы пополнить общественную казну в бедственный период, а также, возможно, чтобы укрепить общество, выбирая кандидатов, предоставляющих поручительства. Яркий пример этого, относящийся к началу III века до н. э., на Фасосе отражен в официальном тексте, жалующем гражданское состояние нескольким лицам и их потомкам за достаточно высокую плату (сто статеров) с каждого; главной формальностью было вписание их в административные и религиозные подразделения общества; во избежание любого пересмотра этого решения были предусмотрены юридические гарантии. Известны и другие аналогичные случаи, и их число существенно возросло в эпоху Империи. Даже Афины прибегали к этой бесславной процедуре для восстановления своих финансов. Эпиграмма, датируемая I веком до н. э., высмеивает легкость, с которой можно было получить гражданство, заплатив столько же, сколько стоил поросенок или незначительное количество древесного уг ля (Палатинская антология[38]. XI, 319). Так что Август, недовольный Афинами и собиравшийся ввести против них санкции, запретил им использовать эту систему для обеспечения своих ресурсов (Дион Кассий. LIX, 7). Таким образом, торговля правом, которое представляло собой саму основу античного полиса, ощущалось как позор. Бесспорное доказательство того, что эта традиционная форма государства нисколько не утратила своего престижа в первые века Империи.

Точно так же в трудные периоды полисы прибегали к достаточно неожиданному способу — божественной эпонимии. Случалось, что не было ни одного кандидата на высшие должности, обладатель которых был эпонимом (то есть давал свое имя обозначению года, в который он вступал в свои обязанности): расходы, которых требовали эти должности, иногда вынуждали даже самых состоятельных граждан, претендовавших на эту честь, отказываться от них. В этих случаях, правда крайне редких, главному божеству полиса передавалась функция эпонима, а расходы покрывались из священной сокровищницы. Если подобное повторялось, то, чтобы избежать путаницы с календарем, года, в которые бог становился магистратом-эпонимом, нумеровались. Так, например, в Милете, где верховный магистрат назывался стефанефором и где главным божеством был Аполлон Дидимский, этот последний исполнял функции стефанефора в течение двух лет подряд — в 276–275 и в 275–274 годах до н. э. Перечень пожертвований в Дидимейоне датирован следующим образом: «При стефанефории бога, наследовавшего богу»; зато, как выясняется далее по тексту, в 277–276 и в 274–273 годах до н. э. граждане города взяли на себя эти обязанности в соответствии с обычаем. В других случаях дорогостоящую привилегию быть магистрагом-эпонимом великодушно принимал на себя царь.

В области управления были и другие нововведения, хотя в целом древняя номенклатура сохранилась. Лучше всего это можно заметить на примере Афин, о которых нам известно больше подробностей, чем о других местах. Так, в начале эллинистической эпохи представление кандидатов на общественные должности путем голосования (обычно поднятием руки) зачастую заменялось выбором по жребию. Он традиционно считался наиболее «демократичной» и, во всяком случае, наиболее эгалитарной процедурой: в этом случае шансы всех кандидатов не зависели ни от какого давления и ни от каких интриг. Действительно, частое использование выборов (которые всегда применялись для должности стратегов, поскольку лежавшая на них ответственность не позволяла доверяться слепому случаю для их избрания) объясняется, возможно, отчасти стремлением поручить административные функции самым достойным, согласно совету философов. Мы уже видели, как в Афинах изменился способ исполнения стратегами своих функций: между ними установилось постоянное разделение полномочий и, как следствие, иерархия, заменившая изначальное равенство. Конечно, в связи с новыми потребностями увеличивалось число магистратов: номофилаки, или хранители законов, следили за соблюдением принятых правил — задача, которая прежде была доверена народному суду[39] гинекономы контролировали поведение женщин, заботясь о моральном порядке, что было вызвано определенным падением нравов. Здесь также сказалось влияние философов, в особенности Платона. Другие функции возлагали на их обладателя возрастающие расходы, потому что полис отныне полагался на него, вместо того чтобы самому обеспечивать свои фонды. Таким образом, агонотет, или организатор соревнований, должен был не только заниматься проведением игр и религиозных церемоний, которые им сопутствовали, но также обеспечивать награды победителям, а в случае с поэтом Филиппидом, прославленным афинским декретом в 287 году до н. э., агонотет учредил новые состязания, которые, естественно, тоже сам финансировал. Задачами гимнасиарха, в свою очередь, были не только надзор за функционированием гимнасия, поддержание там порядка и дисциплины и контролирование жертвоприношений богам, которые ему покровительствовали: он должен был также за свой счет обеспечивать запас масла, необходимого для массажа атлетов, что являлось очень тяжелым бременем. Понятно, что некоторые богатые и знатные горожане противились этим обязанностям и иногда отказывались от них.

Помимо граждан и рабов все сколько-нибудь значительные греческие полисы имели среди своего населения определенное число чужестранцев — греков и не греков. В эллинистическую эпоху этот контингент, вероятно, увеличился, потому что путешествовать стало легче, чему способствовала более интенсивная морская торговля, и росло число экспатриантов, изгнанников — жертв политических переворотов, наемников, состоящих у кого-то на службе или ищущих вербовщика, царских посланцев, купцов, разного рода странников. Среди этих последних встречались категории, уже знакомые нам по архаической эпохе: скульпторы, живописцы, архитекторы, путешествующие в поисках заказов, музыканты и поэты, приглашенные для участия в религиозных празднествах или для сочинения эпиграмм, прорицатели, к которым охотно обращались за предсказаниями. Здесь были, как и в классическую эпоху, преподаватели риторики и философии и всевозможные ученые, за исключением медиков, о которых мы уже говорили. Среди этих случайных прибывавших фигурировало много атлетов: их увлекало из родных полисов увеличение числа состязаний, и они собирали награды на местных играх, которыми славились многие полисы, а лучшие — на великих всеэллинских традиционных играх или на конкурирующих с ними соревнованиях, которые устраивали государи или богатые полисы. Появилась новая категория странников: дионисийские артисты, то есть объединенные в братства актеры, передвигавшиеся группой, чтобы декламировать или давать представления в городах, святилищах или при дворах правителей. Весь этот народ курсировал по Греции, пересекал Средиземное море, отправлялся в какие угодно дальние регионы, если только там существовало эллинское общество. Эта циркуляция в значительной мере способствовала развитию понимания культурной и этнической общности между полисами. Это ощущение, за крайне редкими исключениями, о которых мы еще скажем, нисколько не отменяло фундаментальной привязанности к малой родине: они, как и в прежние века, дополняли друг друга, но, несомненно, осознавались лучше. Во всяком случае, большое число почестей, оказываемых полисами этим гостям, о чем свидетельствуют почетные декреты и надписанные постаменты их статуй, доказывает, что греческие города могли оценить то значение, которое имели для их благосостояния и престижа эти чужестранцы.

Наряду со странниками существовала также, особенно в крупных городах, порой значительная масса осевших чужестранцев, которые, не пользуясь правами граждан, имели иногда особый статус, дававший им возможность заниматься своей профессией и играть немаловажную роль в жизни полиса. Их называли по-разному: метеками в Афинах, парэками на Родосе, катэками в Эфесе; все эти близкие по смыслу слова, означающие «живущие с», или «рядом», или «в», позволяли отличать этих переселенцев от заезжих гостей. Они платили особый налог, служили в армии, участвовали в культовых церемониях. Они были ремесленниками, купцами, ростовщиками. Некоторые сколачивали состояние: так произошло с метеками в V и IV веках до н. э. На Делосе их число возросло, когда маленький остров, ставший афинской колонией в 166 году до н. э., начал притягивать к себе корабли купцов, курсировавшие в Эгейском море, и сделался центром торговли и перекупки благодаря своей привилегии беспошлинного порта. Эти чужеземцы объединялись там в ассоциации со своими собственными кварталами, со своей администрацией и со своими культами. Лучше всего нам известны объединения эллинизированных жителей Востока и греков из Азии: посидониасты в Берите (Бейруте), «торговцы, оружейники и перекупщики», которым покровительствовал бог моря Посейдон, или гераклейсты в Тире, названные по имени финикийского Геракла-Мелькарта, уподобленного греческому Гераклу, или александрийские купцы, накапливавшие на своих складах привезенные товары, прежде чем перепродать их, или, наконец, италийцы, образовывавшие процветающую колонию, центром деловой активности которой был просторный архитектурный ансамбль, италийская агора, выстроенная в конце II века до н. э., украшенная статуями и мозаикой и вмещавшая в себя лавки и термы. Им было разрешено поклоняться собственным богам — сирийским, египетским, которым они возводили храмы. Они образовывали в какой-то мере автономные общины внутри государства. Признание de facto этих прекрасно организованных групп чужестанцев, естественно, далеко не во всех полисах имело такую же отчетливую форму, как на Делосе.

7. Делос: квартал священного озера.

Вокруг священного озера (А), теперь пересохшего, располагался район, граничивший на севере со святилищем Аполлона. За исключением небольшого храма Латоны (VI век) (В) и «террасы львов» (VII век) (С), все сооружения квартала относятся к эллинистической эпохе. Большая агора италийцев (D), построенная в конце II века, — замечательный пример закрытой агоры: большой четырехугольный двор окруженный дорийским перистилем, под которым открываются экседры и ниши со статуями. Лавки выходят на внешнюю сторону. С другой стороны большой улицы, идущей в направлении север — юг, находится святилище Двенадцати Богов (E), сооруженное в начале III века, с жертвенником перед фасадом. Восточный холм занимали беритские поседойнаисты (F). Еще севернее выделялись дом Диадумена (G) и дом Масок (Н). К северу от озера располагались две палестры: сильно разрушенная Озерная палестра (I) и сохранившаяся лучше гранитная палестра (I). Весь квартал на востоке окружен крепостной стеной Триария (К). Она была возведена по приказу римлянина Триария, легата проконсула Лукулл в 69 году до н. э. после страшного нападения пиратов, разоривших город.

Личность и судьба Александра Великого поистине очаровали античный мир и стали образцом — правда, недостижимым — для его многочисленных подражателей, но за этим значимым фактом мы тем не менее не должны забывать, что, как бы ни были греки привязаны к политической системе полиса и (по крайней мере, некоторые из них) к тому, что они называли «демократией», они признавали монархическую систему, через которую они все прошли в первые века своей истории и о которой многое напоминало. Поэмы Гомера, которые все учили наизусть, заставляли восхищаться героями, которые были царями разных народов, а два величественных персонажа — Агамемнон, царь и вождь царей, и Приам, царь-старец, — придавали царской власти в представлении читателей всю ее масштабность. Когда афиняне собирались в театре на представлении трагедии, на сцене они видели царей. В классической Греции два царских рода Спарты продолжали вместе отправлять верховную власть, передавая ее от отца к сыну. На севере во главе Македонии стоял еще один потомок Геракла, управлявший царством: он находился в постоянных отношениях с Афинами. В Киренаике, регионе Африки, имевшем тесные связи с Афинами и Спартой, примерно до 440 года до н. э., до эпохи Перикла, правила династия Баттиадов. Пиндар чудесно воспел Аркесилая IV, их последнего потомка. Он также осыпал похвалами других могущественных греческих государей — тиранов Сицилии Гиерона из Сиракуз и Терона из Агригента, которых он с удовольствием называл царями.

Впрочем, слово «тиран» изначально и означало «царь», и только софисты и их оппоненты придали ему закрепившийся за ним негативный оттенок.

Эти монархи юридически и фактически, в рамках полиса или объединив под своим управлением несколько полисов, как это было в Киренаике или на Сицилии, поддерживали образ главы государства, облеченного безраздельной верховной властью, дающей всемогущество и богатство. На Кипре греческие цари Эвагор и его сын Николес вызывали восхищение оратора Исократа, в то же время красноречиво восхвалявшего афинскую демократию. Афины осыпали почестями Дионисия, жестокого сицилийского тирана, бывшего при этом спасителем западного греческого мира от карфагенской угрозы. До того как вся Греция признала великую личность Филиппа II Македонского, тиран Ясон из Фер (Фессалия) продемонстрировал своим современникам образ энергичного вождя, способного подчинить своей власти весь Фессалийский союз.

Конечно, старая вражда с Ахеменидской империей, правитель которой в греческом языке обозначался преимущественно словом «царь», и тот факт, что большинство варварских народов имели монархическое правление, внушало всеобщее представление о том, что этот режим не совместим с эллинской традицией и институтами полиса. Тем не менее неоднократные победы Филиппа, а затем походы Александра и его триумф заставили большинство греков усомниться в этом. Во всяком случае, повседневный опыт позволял им убедиться в большей эффективности единоличного правления по отношению к «демократическим» полисам в сфере, от которой зависело их собственное существование, — в войне. Известно, какое наиважнейшее значение для маленьких греческих государств имели подготовка и ведение войны: в мире, где вооруженные столкновения могли произойти в любую минуту и где периоды мирной жизни были исключением, это был вопрос выживания, и все это прекрасно осознавали, несмотря на то что большинство старалось уклониться от связанных с этим гражданских обязанностей. Но в IV веке до н. э. тактика боя и средства, необходимые для успешного ведения войны, существенно изменились. Военная техника значительно усовершенствовалась и усложнилась. Вооружение стало сложнее и разнообразнее, особенно осадные машины. Размеры кораблей выросли, и им понадобилось больше оснастки и снаряжения. Набор личного состава армии, ее обеспечение, ее стратегия и тактика создавали все более и более трудные проблемы как для их понимания, так и для их разрешения. В этих условиях вооруженные силы греческих полисов, состоящие в основном из граждан, для которых военное дело не было ремеслом, проигрывали войскам наемников, закаленных в боях и искушенных в маневрах и предводительствуемых не гражданскими лицами, получившими на время военное командование, а опытными военачальниками, подчинявшимися единоличной и неоспоримой власти. В этих конфликтах партия была неравная. Несомненно, если у полисов были средства, они тоже могли набрать умелых наемников и искателей приключений — и они не упускали такого случая. Но в конечном счете превосходство монархических государств усилилось, поскольку, как мы увидим, война была их главной заботой, а их быстрый рост давал им огромные средства. Поэтому полисам, чтобы выжить, необходимо было в зависимости от обстоятельств либо сплотиться, что они делали в форме союзов, либо войти в соглашение, либо подчиниться. Таким образом, монархия, которой поначалу противилась вся Греция, даже разбитая Филиппом и покоренная Александром, постепенно была признана.

Хотя процесс монархизации распространился на большей части эллинистического мира в течение трех веков и прекратился только с вторжением Рима, который в конечном итоге сам поддался ему, тем не менее это был сложный, непростой для понимания процесс. Он проявлялся в разное время и в разных местах. В его появлении и в его истории значительную роль играли обстоятельства и личности. Его трудно изучать, стараясь избежать двойной опасности — возможных упрощений и распыления в подробном изложении фактов. Мы попытаемся остановиться на главных чертах системы, отметив должным образом, насколько сложна она была в реализации.

Эта сложность объясняется разнообразием условий, которые создавались для проявления и развития процесса монархизации в мире, слывшем в результате завоеваний на Востоке невероятно огромным и разноликим. Очевидно, что нельзя ставить в один ряд великие монархии, которые благодаря диадохам получили наследство Александра, и неисчислимое множество местных царств или тираний, возникших почти повсеместно либо в греческих полисах, либо в завоеванных землях: размеры этих государств, иногда внушительные, иногда весьма скромные, а порой просто крошечные, порождали совершенно разные проблемы, даже если их решение везде было связано с сосредоточением власти в руках одного правителя. Так же следует различать царства, и маленькие и большие, объединявшие под властью царя разные по своему этническому происхождению, языку и истории народы, и царства, в которых монарх повелевал единым народом: греческим или глубоко эллинизированным, как в Македонии или Эпире — эти последние зачастую по праву завоевания обладали внешними владениями с инородным населением, такими как горные регионы Фракии и Иллирии, доставлявшие столько забот Аргеадам, Кассандру, Лисимаху и Антигонидам, а также эпирской династии Эакидов. Наконец, исторические условия, благоприятствующие установлению единоличной власти, были очень разнообразны: традиционные монархии Спарты, Македонии и Эпира представляли собой устоявшиеся режимы; тирании полисов Эллады, Малой Азии и Сицилии явились следствием государственных переворотов; царства Селевкидов и Лагидов и их подражателей в Анатолии или Бактрии ориентировались непосредственно на пример Александра. К тому же между этими типами наблюдалось смешение: Пирр, молосский царь и глава сообщества эпиротов, то есть монарх традиционного типа, постоянно стремился к образованию великой империи, которая объединила бы под его властью не только Македонию и множество соседних греческих полисов, но и Италию, Сицилию и даже Ливию; в знаменитом разговоре Пирра с его другом, философом Кинеем, переданным нам Плутархом (Жизнеописание Пирра, 14), замечательно отразилась его жажда завоеваний. Так же и Митридату VI Эвпатору, как мы видели, мало было Понтийского царства, унаследованного им от предков: он вознамерился владеть всем греко-анатолий-ским Ближним Востоком и всю свою долгую жизнь сражался, чтобы воплотить, несмотря на превратности судьбы, свой великий замысел, который так и не был им реализован. В конце IV века до н. э. Агафокл не пожелал удовлетвориться царским титулом без диадемы, которую он возложил на себя в Сиракузах по примеру тиранов: он попытался за счет Карфагена создать великую африканскую империю.

Поэтому не следует делать опрометчивых выводов, пытаясь определить общие черты — при всем различии истории, стран и эпох, — сближающие эти личности, которых было так много и которые действовали в таких непохожих условиях, но которые стремились утвердить свою безраздельную власть. Чтобы дать нашему анализу достоверное и прочное основание, мы оттолкнемся от одного текста — того самого, что стал эпиграфом к этому тому — эпиграммы, которая была обнаружена в развалинах порта Кирены в Ливии. В этом плодородном регионе, где греки-колонизаторы с конца VII века до н. э. нашли удобные земли для занятия сельским хозяйством, несколько греческих полисов вместе с главным из них — Киреной — делили пригодные для обработки зоны с ливийскими племенами, частично оседлыми и эллинизированными. Птолемей Сотер полностью подчинил Киренаику в 322 году до н. э., позже, после разных перипетий (трагическое поражение правителя Офеллы, убитого тираном Сиракуз Агафоклом во время военного похода против Карфагена), лагидский государь вынужден был отправить армию против мятежной Кирены. Он поручил командовать ею своему пасынку Магасу, сыну от первого брака Береники, которая была любовницей Птолемея Сотера, а потом его женой. Молодой человек, воспитанный в лучших военных македонских традициях, блестяще справился со своей задачей и подчинил Кирену и Ливию, восстановив там лагидскую власть (300). Довольный им, Птолемей поручил Магасу управлять его именем этой отдаленной частью своего царства, которую отделяли от Александрии и Египта 800 км пустыни и неприступного побережья. При жизни Сотера, то есть до 283 года до н. э., Магас проявлял свою преданность, как о том свидетельствуют бронзовые монеты, чеканившиеся в Кирене, на которых был выбит властный лик его отчима Птолемея I. После смерти царя положение изменилось: Сотер по распространенной в эллинистических монархиях практике првлекал к осуществлению царских полномочий своего сына, рожденного от Береники на острове Кос в 309 году до н. э., будущего Птолемея II. Этот последний, младший единоутробный брат Магаса, был гораздо моложе правителя Кирены — на двенадцать с лишним лет. Естественно, Магас, осознавая свой авторитет, который ему давали его возраст и долгий опыт относительно самостоятельного правления, не собирался подчиняться власти Птолемея II и присвоил себе царский титул. Это подтверждается тремя эпиграфическими текстами и монетами, помимо свидетельств историков Агатархида Книдского (II век до н. э.) и Помпея Трога (эпоха Августа), изложенных позже Юстином. Магас царствовал в Киренаике до 250 года до н. э. (вероятная дата его смерти), и для этого прекрасного края, сильно пострадавшего от мятежей, последовавших за смертью Александра, это был период мира и процветания.

Эти подробности необходимы, чтобы обозначить исторические рамки интересующего нас документа. Это маленькое стихотворение из четырех строк (два элегических двустишия — обычная для эпиграммы метрическая форма), высеченное на сером мраморе, служившем подставкой для жертвенных даров. Вот этот текст, переведенный дословно, в более достоверной форме, чем адаптированная ритмическая проза в эпиграфе: «Щит, а также украшенные блестящие конские фалеры, подходящее посвящение Эниалиосу. Что касается Победы, Эвполем провозгласил, что он посвящает ее царю Магасу как особую привилегию, чтобы под ее покровительством он защищал свои скипетры, свои народы и свои города». Речь идет о даре, сделанном царским военачальником Эвполемом в храме Ареса Эниалиоса, бога войны, по возвращении из похода. Он посвящает богу, как это было принято, часть своего снаряжения: щит, спасавший его от ударов врага, и конскую упряжь, которая крепилась к его боевой колеснице. Фалеры представляли собой маленькие бронзовые диски с серебряной отделкой; их изнаночная сторона была снабжена петлей, чтобы в нее можно было продеть ремни упряжи; фалеры украшали голову лошади спереди и по бокам. Эти диски, а также щит вешались на стену храма, в котором совершалось посвятительное дарение, и тут же, на надписанном постаменте, устанавливалась статуэтка Победы — Нике, издавна обожествляемой греками, спутницы Зевса, Афины и, естественно, Ареса. Эпиграмматическое посвящение по канонам жанра перечисляет даруемые предметы и указывает имя дарителя: недопустимо, чтобы бог и посетители его храма не знали, кто совершил этот небожный жест.

Если бы текст на этом заканчивался, то он сообщал бы нам то же, что и сотни других подобных посвящений в прозе и стихах, сохранившихся в надписях или в сборниках, например в «Придворной антологии». Но текст продолжается: больше половины эпиграммы — то, что посвящено статуэтке Нике, — открывает новую тему, связанную уже не с богом Аресом, а с царем Магасом, которому Эвполем посвящает фигурку Победы, словно бы царь был богом. Он открыто говорит об этом, ясно давая понять, что государь — спаситель (подобно тому как его отчим Птолемей I — Сотер) своего царства и тех, кто в нем живет — народов, то есть ливийских племен, всегда занимавших большую часть Киренаики среди владений греческих полисов, и самих этих полисов, которые в оригинале называются ptoliethra, замечательным древним словом, заимствованным из языка поэм.

Как видим, это стихотворение, выдающееся по своему поэтическому достоинству в оригинале, не является обычным посвящением. Помимо сопровождения обычного и традиционного поступка жертвоприношения богу, совершаемого в его храме, свидетельствующего о живучести верования и культа, это посвящение приравняло к богу живого царя, правящего царя, любимца Победы, которая берет его под свое крыло и которая сопутствует ему «как особая привилегия», помогая царю защищать его народы. Значимо само слово «привилегия»: это термин, которым в древних текстах и поэмах Гомера обозначалась полагавшаяся богам, царю или вельможам лучшая часть урожая, священных жертвоприношений или военных трофеев. Между Победой и царем происходит своего рода совершенно недвусмысленная сделка: статуэтка Нике посвящается царю как причитающийся ему дар, и в то же самое время Победа, божественное существо, оказывает покровительство Магасу, чтобы он завершил свою спасительную миссию в отношении наследия, которое он на себя принял. Последний, удивительно плотный стих поясняет, что входит в это наследие: скипетры, символ власти (множественное число, несомненно, выражает скрытое притязание на Египетское царство, «присвоенное» его младшим сводным братом Птолемеем И, помимо права на Киренаику, которое Магас уже осуществлял); народы (тот же самый термин, которым в папирусах обозначали египетских феллахов: речь идет о варварских землях, которые были царской собственностью, так же как и те, кто их занимал); и наконец, города, греческие государства Ливии, Кирена, Барка, Эвгеспериды, которые владели большими территориями и с которыми государь поддерживал двойственные отношения, предполагавшие определенное подчинение, но которые не были его подданными. В целом четыре строки эпиграммы Эвполема, в которой узнается сжатый и яркий стиль великого поэта-киренейца Каллимаха, написанные около 280 года до н. э., дают нам представление об эллинизированном государе одного из его приближенных в тот момент, когда греческий мир вынужден был признать этот образ.

Существенная черта этого образа — соединение царя с Победой. Она — привилегия царя, качество, которое отличает его от всех смертных, знак особого расположения богов. Это было древнее представление греков: оно есть уже в поэмах Гомера, где играет главную роль. Какими бы достоинствами ни обладал человек, он ничего не мог, если божество не оказывало ему поддержки. Конечно, необходимо быть храбрым, но необходимо также — причем в первую очередь, — чтобы ваша храбрость пользовалась милостью богов и не противоречила судьбе. Глубокая мудрость греков выражала идею, основанную на опыте, что всякая человеческая деятельность, если разобраться, всегда несет в себе элемент непоправимой случайности. Поэтому успех, в котором никогда нельзя быть уверенным, казался им очевидным знаком, что деяние и тот, кто его совершает, пользуются благосклонностью богов. Именно поэтому они придавали такое значение атлетическим состязаниям: одержанная на них победа была признанием не столько исключительных физических возможностей, сколько яркой демонстрацией оказываемой богами милости. Поэтому она делала честь не только победителю, который по праву гордился полученной привилегией, но в то же время и его полису, который тоже чувствовал себя отмеченным Судьбой в лице одного из своих сыновей.

Сама идея победы в сознании эллинов была, таким образом, фундаментальным агонистическим понятием. Поэтому эллинистический царь, бывший в первую очередь военачальником, воспринимался прежде всего как победитель. Александр поразил умы и предстал перед миром в образе нового Ахиллеса благодаря череде своих военных удач. Зато поражение подрывает уважение: оно расценивается как знак богов и позволяет свидетелям сделать из этого выводы. Так, военачальники Пердикки в 321 году до н. э. не колеблясь убили своего полководца, которому не удалось перейти Нил, и присоединились к Птолемею. В это же время после поражения Эвмена в 316 году до н. э. элитный корпус аргираспидов, хотя и преданный маленькому царю Александру IV и признающий легитимность Аргеадов, поборником которой выступал Эвмен, бросил его и перешел на сторону Антигона. Эти македонские ветераны видели, что, несмотря на чудеса храбрости, которые они проявили к войне со своим противником, Эвмен проиграл сражение и бросил обозы на разграбление: так решили боги, и не остается ничего другого, как следовать их воле. Длинный рассказ Диодора, посвященный перипетиям этой решающей битвы (XIX, 40–43), истолковывает ее именно в таком смысле: верные до сих пор аргираспиды теперь считают, что не должны больше противиться Судьбе.

Здесь обнаруживается стремительное развитие, которое в начале эллинистической эпохи заменило в сознании македонцев образ царя-наследника образом вождя-победителя. Александр соединял в себе обе ипостаси: но впоследствии и на протяжении всего бурного периода диадохов престиж победы стал превалировать над понятием династической легитимности, которая в случае необходимости восстанавливалась постфактум с помощью разных уловок, политических браков или мнимого родства. Главным отныне становится харизма, которой наделяет полководца-триумфатора победа — бесспорное свидетельство его права на царствование. Больше, чем кто-либо другой, сам царь осознавал свою исключительность. В словах Антигона Гоната, переданных Плутархом (Жизнеописание Пелопида, 2), содержится это высокомерное признание: «Когда он готовился к морскому сражению при Андросе, ему сказали, что неприятельский флот гораздо многочисленнее его собственного. Он ответил: „А во сколько кораблей вы оцените мое мужество?”»

Таким образом, старое греческое представление о Победе, имеющее религиозное значение, изначально отмечало эллинистическую монархию и отодвигало на второй план понятие о наследственном царствовании. Возрождалось благоговение, которое в свое время внушали знаменитые древние тираны Кипсел, Периандр, Поликрат, сам Писистрат, которых узаконили их победы. А позже тираны Сицилии: Гелон, Гиерон, Терон, — которых, соревнуясь друг с другом, прославляли поэты, а еще позже Дионисий, которого превозносил народ Афин. Пока они обладали властью, ни против кого из них общественное мнение практически не выступало, за ислючением нескольких непримиримых изгнанников: это уже последующие поколения обрисовывали их в неприглядном виде, заостряя внимание лишь на осуждениях и проклятиях, которыми их награждали их последователи. Зато в эллинистическую эпоху по причинам, которые излагались выше, процесс монархизации после полувекового периода потрясений занял прочные позиции. Царь-победитель, долгое время находясь у власти, возвращал или создавал в пользу своего рода понятие династии; тем не менее, чтобы не потерять личную харизму, всегда имевшую первостепенное значение, государь старался укрепить ее дополнительными обоснованиями, заимствованными из мифов и истории — что для греков было одно и то же. Пирр без труда нашел их гам — ибо Эакиды, к роду которых он принадлежал, возводили свое происхождение напрямую к Неоптолему, сыну Ахиллеса и победителю Трои. Лагиды в свою очередь считали себя потомками Геракла на основании генеалогических ухищрений, делавших родоначальника династии, Птолемея Согера, внебрачным сыном Филиппа II Македонского, а следовательно, незаконнорожденным братом Александра. Поэтому в надписи в Ксанфе, относящейся к посольству дорийцев из Китиниона, о котором мы упоминали в предыдущей главе, Птолемей IV называется «дорийцем по происхождению по линии Аргеадских царей, потомков Геракла». Этот же самый документ, записанный в декрете этолийцев, говорит о «царях, потомках Геракла — Птолемее и Антиохе», указывая тем самым, что селевкидский царь Антиох III, как и Лагид, считал себя или позволял предположить, что он принадлежит к той же героической ветви. Другая традиция, более древняя (281), возводила происхождение Селевкидов прямо к Аполлону: мать Селевка, основателя династии, была супругой военачальника Филиппа И по имени Антиох: «…она увидела во сне, — сообщает Юстин (XV, 4), — Аполлона, который приблизился к ней и разделил с ней ложе, а позже, когда она познала его, в знак благодарности подарил ей кольцо с драгоценным камнем, на котором был вырезан якорь, прося передать его сыну, которого она родит. Самое удивительное в этом сне было то, что на следующий день она нашла в своей постели кольцо с точно таким же выгравированным изображением и что Селевк от рождения имел на бедре пятно в виде якоря. Поэтому, когда Селевк отправился с Александром сражаться против персов, Лаодика передала ему кольцо, открыв ему тайну его происхождения… У всех его потомков появлялось доказательство их происхождения, у всех них, от отца к сыну, был на бедре якорь, как подлинная печать их рода». Вот почему на монетах Селевкидов иногда изображается якорь как дополнительный символ.

Отсутствие прямого родства компенсировалось матримониальными союзами: так, например, Кассандр, сын Антипатра, породнился с Аргеадами, женившись на дочери Филиппа Фессалонике. Еще Пердикка, наущаемый Олимпиадой, вдовой Филиппа, взял в жены сестру Александра Клеопатру. Очевидно, что это были политические комбинации, нацеленные на то, чтобы укрепить в глазах македонцев, и только их, свое приво на верховную власть, войдя в царский род. Но значение крови было особенно важно в самом щекотливом при монархическом режиме вопросе — о наследовании. В соответствии с древним обычаем македонцев и греков наследство передавалось по мужской линии по праву первородства. Тем не менее младшие дети, как старшие, претендовали на царскую власть, поскольку были той же крови. Поэтому эллинистическая история изобилует ожесточенными братоубийственными войнами, которые обычно заканчивались только со смертью одного из их участников. Мы упоминали столько примеров такой борьбы, что здесь нет необходимости возвращаться к ним. Приведем лишь слова Плутарха (Жизнеописание Деметрия, 3), полные горькой иронии: хваля Антигонидов, избежавших семейных убийств, за одним-единственным исключением, связанным с Филиппом V, который был вынужден казнить одного из своих сыновей, — историк добавляет: «Зато в традициях почти всех других царских родов было убийство сыновей, а также матерей и жен; что касается братоубийства, то точно так же, как геометры допускают аксиомы, так и его можно считать аксиомой, которую цари применяли, чтобы обезопасить себя».

Так же, чтобы обеспечить правильный порядок наследования, зачастую будущий царь привлекался к власти еще при жизни правящего царя. Эта практика совместного царствования, известная нам по множеству примеров: Деметрия Полиоркета при своем отце Антигоне или Антиоха I при Селевке и многим другим, — встречалась еще чаще, чем можно было бы предположить. С недавних пор мы знаем, что Антигон Гонат очень рано разделил свое царствование со своим сыном Деметрием И. Этот последний правил самостоятельно только десять лет, с 239 по 229 год до н. э., но обнаруженный в Беррое, в Македонии, документ об освобождении раба датирован 27-м годом царствования Деметрия: таким образом, получается, что это царствование началось задолго до смерти его отца Гоната. Это прекрасный пример того, как неожиданно порой можно получить сведения о политической истории из такого незначительного и малоинформативного на первый взгляд документа, как акт об освобождении. В то же время большая стела кинионийцев в Ксанфе сообщает нам, о чем мы еще не упоминали, что Птолемей V Эпифан с самого детства был привлечен к управлению Лагидским царством своим отцом Птолемеем IV Филопатором. Так постепенно, благодаря эпиграфическим находкам, уточняется хронология правителей, на которой основывалось летосчисление в государствах.

Так же на счет авторитета династйи и достоинства царской крови следует отнести и чужеземный обычай, столь распространненый у Лагидов, как близкородственные браки между братом и сестрой, которые с точки зрения греков были возмутительны и расценивались как инцест. Конечно, правители Египта могли бы сослаться на обычаи фараонов для оправдания этого нарушения эллинских традиций. Первый и наиболее яркий пример этому в эллинистической истории дал Птолемей II, женившись на своей старшей сестре Арсиное, откуда и их прозвание — Боги-Филадельфы, то есть «брато- и сестролюбивых»; по всей вероятности, здесь мы имеем дело скорее с пылкой страстью, чем с политическим расчетом. Но впоследствии аналогичные браки Птолемеев VI, VIII, IV, XIII и XIV были продиктованы исключительно стремлением сохранить право династии за счет эндогамии. В конце концов, Зевс и его сестра Гера были божественным оправданием этого отклонения от установленных греками норм! Что касается распространенных браков между представителями царских родов, то в эпоху диадохов, как мы видели, они выражали четкие политические цели и были направлены на установление личных связей между государствами. Результат редко отвечал надеждам, которые на них возлагались. Но устойчивость этой матримониальной политики прекрасно демонстрировала бытующее как в царских семьях, так и в народе представление о том, что цари являются особым родом людей, существенно отличающимся от прочих смертных.

Отсюда до их возведения в ранг богов оставался один шаг — и он был сделан очень рано, поскольку Александр, посещением оазиса Амона подтвердивший свое божественное родство, в 324 году до н. э. потребовал от греческих полисов, чтобы они чтили его как «бесспорного бога». Даже если это требование вызывало враждебность, как у Гиперида, или презрение, как у Демосфена, оно тем не менее получило широкое признание, поскольку не шокировало эллинов, привыкших отправлять культы умерших, а иногда и живых героев. Легковерие народа охотно принимало легенды и восхищалось чудесами: разве не говорили, что Александр был зачат Олимпиадой не от Филиппа, ее мужа, а от бога, который сблизился с ней в облике змея? Плутарх не приминет пересказать эти басни (Жизнеописание Александра. 2–3). Затем он приведет любопытные подробности о царе, позаимствованные у Аристоксена из Тарента, современника Александра Македонского: «Кожа Александра источала благоухание; аромат исходил из его уст и окутывал все его тело, так что его одежды пропитывались им». Конечно, Плутарх пытался объяснить этот факт физически-психологическими рассуждениями, взятыми у ученого Теофраста, ученика Аристотеля. Но народ видел в этом знак сверхчеловеческой природы. Аналогичным образом и самый выдающийся конкурент Александра, Пирр, по словам того же Плутарха (Жизнеописание Пирра. 3), обладал чудесным даром исцеления: «Пирр может доставить облегчение страдающим болезнью селезенки, стоит ему только принести в жертву белого петуха и его правой лапкой несколько раз легонько надавить на живот лежащего навзничь больного. И ни один человек, даже самый бедный и незнатный, не встречал у него отказа, если просил о таком лечении: Пирр брал петуха и приносил его в жертву, и такая просьба была для него самым приятным даром. Говорят еще, что большой палец одной его ноги обладал сверхъестественными свойствами, так что, когда после его кончины все тело сгорело на погребальном костре, этот палец был найден целым и невредимым»[40].

При подобных чудесах как удивляться, что для греков, склонных по природе и образованию благоговеть перед окружающими их неисчислимыми проявлениями божественного присутствия, было почти естественно причислять к рангу высших сил, чьего благоволения они ожидали и чьего гнева страшились, этих щедрых и суровых монархов, которые могли либо спасти их, либо уничтожить? Некоторые из наших современников, пытаясь подогнать поведение древних под наши собственные логические категории, вводят тонкие различия между установлением культа и обожествлением, между культом полиса и культом династическим, между уподоблением царя богу и настоящим обожествлением личности. На мой взгляд, это пустые изощрения: в греческой религии, как, без сомнения, и во всякой другой, первичен культ, и это единственный элемент, который обычно оказывается в распоряжении историка. Факт культовой практики свидетельствует о распространении верования, даже если в предыдущий период оно никак не проявлялось. В эпоху Александра и диадохов общественное сознание вполне созрело для такой эволюции. Не стоит недоумевать по поводу безмерных почестей, которыми афиняне осыпали Деметрия Полиоркета и его отца Антигона, когда их войска заняли город в 307 году до н. э. Плутарх подробно перечисляет их (Жизнеописание Деметрия. 10): отец и сын были провозглашены богами-спасителями, и специально для них был учрежден культ с жрецом, ежегодно избираемым из граждан. На знаменитом пеплосе Афины, жертвуемом богине во время панафиней, среди других богов теперь изображались Антигон и Деметрий; в том месте, где Деметрий сошел со своей колесницы, ставшем отныне священным, был воздвигнут жертвенник, где приносили жертвы Деметрию Нисходящему (Kataibates) — под таким именем уже почитался Зевс — там, где он поразил солнце своей молнией. Полис учредил две новые филы — Деметриады и Антигониды, уподобив, таким образом, двух своих покровителей героям-защитникам Аттики, которые когда-то были избраны пифией в качестве эпонимов для десяти других фил. В афинский культовый календарь был включен праздник, названный деметрии. Позже, в 291 году до н. э., афиняне на Элевсинских мистериях, главном празднестве, посвященном Деметре, будут петь гимн в честь Деметрия, текст которого сохранил составитель антологии Афиней (VI, 253d). В нем государь приветствуется как спутник Деметры, как сын Посейдона и Афродиты, как единственный, кто может защитить полис от внешних опасностей и сохранить в нем мир. В то время как другие боги, если они существуют, недоступны или равнодушны, Деметрий находится здесь, он видим, это не статуя из дерева или камня, а живой, истинный бог. Комментаторы один за другим называют это возмутительной лестью, повторяя суровое осуждение, которое выносил афинянам порядочный Плутарх, напоминавший, что такое поведение мало соответствует традициям свободного народа, когда-то ревностно отстаивавшего свою независимость и свое достоинство. А ведь рассуждать таким образом — значит забывать об объяснявшем такое отношение духе времени, времени, богатом на чудеса, на неожиданные повороты Судьбы, в которых народ всякий раз видел, или верил, что видит, знак избранности. В эпоху, когда философы, начиная с Эпикура, заявляли, что традиционные боги абсолютно равнодушны к судьбе человечества, когда Евгемер выдвинул теорию, объяснявшую происхождение богов их культов, установленных великих людям, — в почитании афинянами Деметрия Полиоркета как бога не было практически ничего необычного.

Поэтому когда полководец Эвполем четверть века спустя в Кирене в своем посвящении сравнивает своего командира и царя Магаса с богом Аресом и посвящает ему статую Победы, а также жертвует свой щит и фалеры своих коней Эниалиосу, он просто разделяет общее мнение, склонное оказывать своим сильным мира сего современникам божественные почести. Без сомнения, это было еще неоформившееся мнение, которое выражалось прежде всего в таких актах, как жертвование и посвящение, не будучи ясно осознаваемым и не имея четко изложенной теологической доктрины. Эта вера подпитывалась самыми простейшими чувствами, темными и двусмысленными представлениями, поступками, публичный характер которых обнажал и укреплял ее. Поэты и философы старались облечь ее в логические рассуждения или ритмические тексты. Это была значимая и новая общая тенденция устанавливать культ тому, кто обладает властью, завоеванной в бою или полученной по наследству от отца, уже признанного богом. Конечно, от царства к царству, от государя к государю — иногда даже в рамках одной династии, — от полиса к полису в огромных масштабах эллинистического мира формы и церемониалы царских культов отличались нюансами: для одних воздвигали жертвенники и храмы, другие лишь делили святилище с каким-либо божеством, которое уже занимало там свое место (это как раз случай Магаса в Кирене с богом Эниалиосом). Зачастую царские культы вводились по инициативе полисов, как это сделали Афины для Деметрия Полиоркета. В эпоху посольства дорийцев из Китиниона в ликейском Ксанфе существовал свой культ царей-Эвергетов (Птолемея III и царицы Береники), к которому добавился культ царствующего государя Птолемея IV Филопатора; их жрец, как и жрец богини-покровительницы Латоны, служил для полиса эпонимом. Иногда, в случае династических культов, порядок спускался сверху, в результате чего происходила унификация ритуалов. Прекрасный тому пример — культ царицы Лаодики, который установил при ее жизни в 193 году до н. э. селевкидский царь Антиох III; два посвящения — одно из Додурги в Анатолии, другое из Нахаванда в Мидии — сохранили для нас текст эдикта, вводящего этот культ по всей империи, во всех местах, где отправлялся и культ царя, и совершать его должны были великие жрицы, носившие золотой венок, украшенный медальоном с изображением царицы. Кроме этого, он предписывал, чтобы в каждом административном округе именем великой жрицы датировались имеющие юридическую силу документы, точно так же как для этого использовались имена великих жрецов культа царя. Эти предписания обнаруживают официальный, обязательный к исполнению во всей Селевкидской империи характер этих династических культов. Зато муниципальные культы или те, которые устанавливались частными лицами или обществами частных лиц, не отвечали какой-либо заранее выработанной схеме: они сохраняли свою самобытность и свой локальный характер, как почти все греческие культы. В Македонии, правда, Антигониды, стремясь сохранить в своей стране традицию национальной монархии, остерегались вводить официальный культ. Они приняли те культы, что были установлены по инициатеиве полисов. Пытаясь сохранить перед своими верными македонскими подданными привычный облик вождя, primus inter pares[41], они тем не менее не хотели терять харизмы, неотделимой от представления о царе во всем эллинистическом мире. И хотя одобрение народного собрания, которое во время военной кампании представляла и заменяла армия, воспринималось как общественное признание верховной власти, оно не наделяло этой властью, которая оставалась привилегией правителей благодаря царской крови и благожелательности богов, к которым он уже принадлежал или среди которых должен был однажды занять свое место.

Обладатель столь редкой привилегии должен был выделяться среди людей очевидными особенностями, по которым его можно было узнать и которые требовали соответствующих знаков отличия. Прежде всего к таковым относился его титул, сам царский титул, который соединялся с его личным именем и сам по себе выражал его сверхчеловеческую сущность: царь Александр, царь Птолемей, царь Антиох, царь Магас. В предыдущие эпохи в традиционных монархиях этот титул почти всегда употреблялся с ограничительным уточнением: царь македонян, царь молоссов, царь Кирены, царь Сиракуз. Зачастую к самому имени государя не присоединялось никакого титула: Филиппа II, отца Александра, по-видимому, никогда не называли «царь Филипп». Кассандр и Антигониды сохранили в Македонии традиционную формулировку «царь македонян», не делая ее обязательной, и употребляли при случае близкую формулировку: «царь и македоняне». Но повсюду в других местах, если только желание избежать путаницы не приводило к необходимости географического уточнения («правящий на Кипре», «правящий в Кирене»), выражение «царь такой-то» было неизменным. Царский титул выражал саму суть государя — то, что отличало его от народа.

К этому основному титулу часто добавлялся эпитет, который следовал за именем царя и указывал на качества, которые он желал подчеркнуть или которые глас народа приписывал его личности: Птолемей I был Спаситель (Сотер), потому что так его прозвали родосцы; Птолемей II — «любящий сестру» (Филадельф), потому что женился на Арсиное II; Птолемей III — Благодетель (Эвергет), потому что вернул египтянам статуи их богов, когда-то вывезенные Камбисом; Селевк I — Победитель (.Никатор), Селевк II — «добрый победитель» (Каллиник). Были также «любящий отца» (Филопатор) — как называли Птолемея IV, Селевка IV и Птолемея VII, а также «любящий мать» (Филометор) — Птолемей VI. Многие из этих прозваний имели характер божественного эпитета (эпиклезы), подобного тем, которые добавлялись к именам богов: Эпифан («явленный») или еще проще — Теос («бог»); к тому же Сотер был эпиклезой Зевса, а Каллиник— Геракла. Естественно, нельзя смешивать с этими хвалебными эпитетами, которые могли входить в официальную титулатуру, уничижительные прозвища, такие как Фискон («толстобрюхий»), Латир («турецкий горох») или Авлет («флейтист»), которые можно найти только в сочинениях историков. Со временем число эпитетов возрастало, в той мере, в какой убывал реальный авторитет государя, словно бы одно компенсировало другое. Этот компенсирующий процесс лучше всего виден в титулатуре царя Коммагены, бывшего невысокого роста и повелевшего возвести огромные статуи на Немрут Даге: надписи сохранили ее полностью: «великий царь Антиох, Божественный, Эпифан, Филороман, Филэллин». Несмотря на все свои громкие эпитеты, он подчинился власти проконсула Лукулла.

Царя отличали также знаки власти. Самым главным была диадема — узкая полоска ткани, обычно белая, которая охватывала волосы надо лбом и ушами и концы которой завязывались на затылке, как правило спускаясь двумя лентами сзади или по плечам. Она воспроизводила налобную повязку, которую вручали победителям атлетических состязаний, как та, например, что украшает Дельфийского возничего[42]. Таким образом, это был знак победы, абсолютное отличие государя. Диадему дополнял скипетр, который был царским атрибутом еще в эпоху Гомера и который сохранил в эллинистическую эпоху свое значение повелевающего жезла, символа власти царя, что очевидно из последнего стиха эпиграммы Эвполема. Царский перстень довершал этот набор символов: его резной камень служил печатью, которая удостоверяла официальные документы государя. Эти знаки имели священный характер: завладеть ими, надеть их — значило совершить кощунство. Отрывок из Диодора (XVII, 96) дает это понять: «Однажды, когда царь умащался (царская одежда и диадема лежали на троне), какой-то колодник из местных жителей освободился от оков и, не замеченный стражей, беспрепятственно вошел во дворец. Подойдя к трону, он надел царскую одежду, возложил на себя диадему и спокойно уселся на троне. Царь, увидя это, пораженный таким необычайным явлением, подошел к трону и спокойно, не показывая удивления, спросил сидевшего: кто он и зачем так поступил? Тот ответил, что он решительно ничего не знает. Спросили об этом знамении гадателей; те ответили, что, по их мнению, этого человека надо убить, чтобы злое предзнаменование осуществилось на нем. Царь же, взяв свою одежду, принес ее в жертву богам, отвращающим беды»[43]. Чуть позже, перебираясь на лодке через большое болото, окружавшее Вавилон, царь лишился своей диадемы, когда проплывал под ветвями деревьев, — царский знак упал в воду. Хотя он был тут же выловлен одним из лодочников, тем не менее этот случай был воспринят как зловещее предзнаменование, и историографы вспомнили о нем, когда через несколько дней Александр умер от сильнейшего приступа малярии. Тот же Диодор указывает дальше, что последним жестом умирающий царь снял свой царский перстень, чтобы передать его Пердикке: тем самым этот последний облекался властью государя и впоследствии считался таковым среди своего окружения, по крайней мере какое-то время.

Сакральное значение этих знаков проявляет другой эпизод из Диодора (XVIII, 61): в 318 году до н. э. Эвмен, назначенный стратегом Азии от имени двух македонских царей, пытался показать военачальникам, находившимся в его подчинении, что он представляет верховную власть, наследие Александра. Он стал утверждать, что имел во сне видение, подсказавшее ему идею установления потрясающего церемониала: «Он велел сделать золотой трон и роскошный шатер, куда был поставлен этот трон, на который были возложены диадема, скипетр и оружие, которое обычно носил Александр. Там же был установлен зажженный жертвенник, на котором все военачальники воскуряли фимиам и самые дорогие вещества, беря их из золотого сундука, и поклонялись Александру как богу». Примечательно, что в этом отрывке кроме диадемы, скипетра и трона появляется царское оружие: любимец Победы и в первую очередь полководец, государь должен был выделяться богатством своего вооружения. В сражении при Гераклее против римских легионов, как сообщает Плутарх (Жизнеописание Пирра. 16), Пирра, командовавшего конницей, «можно было отличить с первого взгляда по великолепию его богато украшенного оружия» — настолько, что он, слишком легко узнаваемый, вынужден был поменяться оружием с одним из своих соратников, которому это стоило жизни.

Монарх, таким образом, отличавшийся от других людей, был равен богам не только в культовых церемониях. На монетах он тоже занимал место, отводимое божествам: его изображение обычно украшало собой аверс, где до того времени фигурировал образ бога. Благодаря чему в наших нумизматических коллекциях подбирается и реалистичнейшая портретная галерея эллинистических государей, начиная с Александра, запечатленного в своих идеально-благородных чертах, и вплоть до посмертных масок уродливого властителя Филетера, обожествленного после смерти, или Эвтидема Бактрийского. Так обстояло дело до самого конца этой эпохи: большой, с горбинкой нос Клеопатры на монетах Антиоха подтверждает слова Паскаля и доказывает, что очарование этой удивительной женщины было неразрывно связано с ее величием. Цезарь и императоры Рима, тоже возведенные в ранг богов, сохранили традицию своего реалистического изображения.

Любимец Победы, царь управлял территориями, которые он завоевал или которые были завоеваны его предками. Даже в традиционных монархиях военный престиж оставался подтверждением права на власть. В текстах для обозначения земель государя употреблялось старое гомеровское выражение: «завоеванный копьем», dorikletos. Оно напоминало о том, как Александр воткнул свое копье в землю Азии, высадившись впервые на ее побережье. Не случайно Лисипп создает скульптуру Завоевателя с копьем в руке — это то самое копье, по словам Плутарха (Исида и Осирис. 24), «у которого само время не сможет отнять его подлинную славу, которая принадлежит ему по праву». Эта статуя вдохновила эпиграмматиста на такое двустишие:

Само копье было посвящено Александром в Эфесе храму Артемиды, который сгорел как раз в ночь его рождения и был восстановлен при его щедром содействии. В эпоху Августа для него была создана еще одна эпиграмма (Палатинская антология. VI, 97): «Копье Александра! Надпись гласит, что он после войны посвятил тебя Артемиде вместе со щитом, который защищал его непобедимую руку. О благородное копье! Когда он потрясал тобой, море и земля покорялись ему. Будь к нам благосклонно, бесстрашное копье! При взгляде на тебя всякого обуяет трепет, как только он вспомнит о герое, который держал тебя в руке».

Право завоевания являлось, таким образом, самой основой царской власти. Она осуществлялась на территориях, отличавшихся как по своему статусу, так и по своим размерам. В крупных монархиях большую часть этих территорий представляли варварские земли, завоеванные в негреческих государствах и у негреческих народов: ахеменидская Азия, царства Ближнего Востока, фракийские и иллирийские племена, население Сицилии, Ливии, египетские феллахи. Именно они были собственно «царскими землями», над которыми государь в принципе имел неограниченную власть. Здесь впоследствии при власти Рима эта chora basilike (царская земля) стала agerpublicus (государственной землей), собственностью римского народа. Царь по-своему распоряжался ею, так же как и населением, которое ее возделывало. Он мог предоставить ее в пользование кому угодно в качестве вознаграждения и в один прекрасный день отобрать. Естественно, он мог также продать ее другому правителю. Словом, земли монарха были имуществом, которым хозяин распоряжался по своему усмотрению. Отсюда важность царских завещаний, в которых государи передавали свои владения не законным наследникам или — при отсутствии наследника по крови — назначали для них нового владельца. Так, знаменитое завещание, составленное в 155 году до н. э. Птолемеем Юным (Птолемеем VIII), после того как его старший брат Птолемей VI Филометор попытался его убить: «Если бы я мог при благоволении богов наказать по заслугам ответственных за этот нечестивый заговор, который был замышлен против моей персоны, тех, кто намеревался лишить меня не только моего царства, но и самой жизни! На тот случай, если смерть, сужденная каждому, настигнет меня до того, как у меня появятся наследники для моего царства, я передаю принадлежащие мне земли римскому народу, дружбе и союзу с которым я был предан с самого начала. Я доверяю ему заботу о безопасности этих земель и заклинаю его именем всех богов и его собственной честью в случае, если какое-либо вторжение будет угрожать полисам или территориям, вмешаться согласно обязательствам дружбы и союза, который мы заключили между собой, и поддерживать закон всеми своими силами. Я беру в свидетели Зевса Капитолийца, Великих Богов, Гелиоса и Аполлона Стреловержца, в храме которого будет храниться текст этого завещания. И да поможет нам судьба!» Поразительный документ, о котором не упомянул ни один историк, и только в результате археологических раскопок в святилище Аполлона, бога покровителя и основателя Кирены, была обнаружена замечательно сохранившаяся мраморная стела — именно там, где, согласно тексту, должна была быть сделана надпись, еще один пример того, насколько полезной может быть для истории эпиграфика.

Завещание четко разделяет полисы, к которым всегда прикреплялись более или менее обширные территории, и царскую землю, которая к ним не относилась. Она зависела непосредственно от государя, который предоставлял проживавшему на ней населению возделывать ее в свою пользу. В великих империях — Лагидской, Селевкидской и Атталидской — земельные статусы были сложнее: царь владел не всей землей, даже если его вотчина была огромна. Существовала также частная собственность, и прежде всего в регионах, населенных варварами, обширные площади выходили из-под прямого распоряжения царя: владения автохтонных крупных и мелких правителей, местных жрецов и храмов и племен, которые оставались наполовину независимыми. Все они, конечно, зависели от царя и входили в монархическое государство, но имели с ним разные связи — зачастую очень слабые и, по крайней мере для нас, достаточно неопределенные: они отражали многообразие реальной ситуации — что было естественно в столь огромном и многосоставном мире.

Так же обстояло дело и с греческими полисами: с древними и сильными царь предпочитал обходиться уважительно, как с независимыми государствами, даже если они находились внутри его собственных территорий. С другими он был менее осторожен и вводил туда своего представителя, зачастую своего военачальника, который контролировал администрацию и политику на местах;: название должности, которую получали эти деятели, могло варьироваться, но в любом случае это были уполномоченные царя, назначенные надзирать за полисом. Их присутствие не мешало функционированию гражданских институтов; даже напротив, они следили за тем, чтобы эти последние играли свою традиционную роль в политике полиса, если она не противоречила планам царя. Они следили также за надлежащим отправлением правосудия, а царь иногда помогал городам находить судей в других полисах. В серьезных случаях государь мог вмешаться в качестве арбитра и разрешить споры между полисами или распорядиться, чтобы они были разрешены третьим полисом, не являющимся участником конфликта. Примеров такого судейства много, и очевидно, что в большинстве случаев власть царя, который располагал в этом регионе военными силами и имел влияние, способствовала улаживанию конфликтов.

Начиная со II века до н. э., когда римское присутствие распространяется на Востоке, в роли арбитра, если не полиции, зачастую выступал Рим.

Поразительно также крайнее разнообразие частных случаев. Отношения между полисами и государями на деле сводились к соотношению сил: они зависели от того, подвергался ли город военной оккупации, то есть размещался ли на его территории постоянный гарнизон, сформированный из наемников. Эти двусторонние отношения обычно принимали форму союза с царем — юридическая условность, призванная щадить самолюбие граждан, которые таким образом получали иллюзию того, что они сами решают свою судьбу. Но разве не так же обстояло дело в классическую эпоху, во время рвущихся к господству крупных союзов, управляемых Спартой, Афинами или Фивами? Это были двусмысленные отношения, которые отягощала сложная игра интересов — иногда совпадающих, иногда противоположных. Полису был необходим царь, который бы защищал его, полностью подчинив себе, а царю был необходим полис. В случае необходимости царь получал от него дань, военный контингент, продовольствие, положение, его порт, заход в который он контролировал с помощью гарнизона. В обмен он обеспечивал полису безопасность, освобождал от налогов и даровал привилегии; он брал на себя общественные расходы, содействовал восстановлению крепостных стен, возведению портиков и храмов, осыпал богатыми дарами святилища, в голодные годы снабжал продовольствием население. Он мог, как местное божество, взять на себя обязанности магистрата-эпонима, если граждане уклонялись от них, — со всеми тратами, которые предполагала эта должность. Все зависело от обстоятельств, а они могли изменяться, иногда стремительно, в зависимости от того, насколько расширялась или уменьшалась сфера влияния того или иного государя. Полис мог общаться с царем на равных. Так вел себя Родос, так вели себя, естественно, крупные союзы III века до н. э. Чаще всего полис оказывался в ситуации протектората. Иногда он колебался между заключением альянса с той или иной династией или даже с Римом. Иное дело — полисы, изолированные внутри крупных империй, как три греческих полиса в Египте: Александрия Великая, старый континентальный полис Навкратис, утративший свое положение, и новообразованная Птолемаида, заменившая Фивы — фараонскую столицу Верхнего Египта. То же касалось и азиатских полисов, основанных и расширенных Селевкидами: полностью зависимые от царской милости, они и мечтать не могли ни о какой политической независимости. Они имели экономическое и культурное значение, а административные рамки, в которых осуществлялось управление, хотя формально и напоминало институты полисов старого эллинского мира, создавали только видимость автономии. Некоторые из них к тому же являлись резиденциями царей: Александрия для Лагидов, Антиохия на Оронте — для Селевкидов (у которых были и другие столицы: Селевкия на Тигре, например), Пергам — для Атталидов, Никомедия — для царей Вифинии, Синопа — для государей Понтийского царства, Сиракузы — для Агафокла и Гиерона II, Кирена — для Магаса и Фискона. Это поднимало их престиж, развивало экономическую и административную деятельность, способствовало созданию великих творений и грандиозных памятников: но их жестко контролировал располагавшийся в них царь. В Македонии тоже, как мы недавно показали, полисы, имевшие традиционные институты, совет и собрание, такие как столица Пелла, или Кассандрия, или Амфиполь, или Филиппы, подвергались пристальному контролированию государя.

Таким в эллинистическую эпоху предстает государство (лучше сказать, «государства»), подчиненное власти монарха: многосоставное, разнородное, полиэтническое целое, имеющее постоянно изменяющиеся в результате войн, вторжений и завоеваний границы, объединяющее под единой державой, по выражению древних историков, встречающемуся в надписях, «династов, полисы и народы». Конгломерат, случайно сложившийся в ходе бурной истории, постоянно перекраиваемый в результате внутренних распрей или притязаний соседей. Этот тип монархического государства не был греческим: это было ахеменидское государство, чья вера и мечта о вселенском господстве одновременно восхищала и пугала эллинов, о чем свидетельствуют Геродот и Ксенофонт, описывая его организацию и повествуя о его истории. Ниспровергнув его, Александр сделал вывод, который соответствовал его собственным взглядам: единственная связь, способная поддерживать единство разнородных частей, — это личная преданность государю, абсолютному держателю власти, с которого все начинается и на котором все заканчивается, поскольку он один воплощает в себе все государство. Эта концепция крайне персонализированной политической власти появляется во второй половине IV века до н. э. в размышлениях философов и государственных деятелей, когда они озадачились вопросом, как преодолеть постоянно возникающую опасность раздробления, которая угрожала в то время греческому миру полисов. За неимением вселенской монархии, оставшейся великой мечтой, которую Александр Македонский не успел реализовать, мы проанализируем ее частные воплощения, которые создали с помощью гибких и эффективных институтов диадохи и их наследники.

Основой власти в эллинистическом царстве было военное могущество, и именно в качестве главы армии царь реализовывал свою власть во всех областях. Оно было источником любого решения, принимал ли он его сам или же оно принималось от его имени его представителем. Это касалось как войны, так и мирного времени, и, естественно, способы и средства, которые представлялись эффективными в одном, могли использоваться и для другого. Деловая жизнь, а следовательно, и жизнь повседневная были сориентированы на царскую персону: время в царстве исчислялось годами правления — очень древняя практика всех монархических государств, за исключением Селевкидов, единственной греческой династии эллинистического мира, которая целиком была принята за эру независимо от продолжительности царствования каждого ее представителя. За начало летосчисления было принято завоевание Вавилона Селевком летом 312 года до н. э., а начало каждого года, которое в масштабах огромной империи могло варьироваться в зависимости от местных обычаев, приходилось на начало октября. Эта селевкидская эра долгое время была в ходу на Ближнем Востоке и использовалась еще арабскими астрономами, которые неверно называли ее эрой Александра. Таким образом, этот факт цивилизации имел большое значение. Селевкидскому примеру последовали варварские династии: Аршакиды у парфян, чья эра отсчитывалась с весны 247 года до н. э., или династии царей Понта и Вифинии, использовавшие летосчисление от 297–296 годов до н. э. Зато даже когда в III веке до н. э. среди историков распространился обычай ориентироваться для удобства на последовательность Олимпийских игр, другие монархии продолжали отмерять время годами царствования, а полисы — годами избрания своих эпонимов.

Поскольку царь воплощал в себе государство, все администрирование сводилось к нему лично. Законом была царская воля. Конечно, она не заменяла собой традиций частного права. Наоборот, они поддерживались, насколько мы можем судить, с поразительной преемственностью как в греческих, так и в туземных сообществах, в частности в Египете, о чем свидетельствуют найденные там в большом количестве тексты демотических договоров (составленных на египетском языке и записанных сильно упрощенными иероглифами). Об этом также свидетельствуют вавилонские договоры, из которых следует, что в Месопотамии продолжало существовать местное право. Греческие полисы все так же вершили суд по своим собственным законам. Частое обращение к услугам чужеземных судей способствовало тому, что наряду с существующими в каждом полисе собственными законодательными традициями сложилась своеобразная общая эллинистическая правовая система, которая применялась, например, в Египте для разрешения споров между греками, проживавшими вне территории полиса: в папирусах это называется «обычай полисов», politikoi потои общее наследие различных муниципальных правовых традиций. Тем не менее призванный лично или через своего официального посредника разрешать множество конфликтов исходя из нужд и интересов государства, царь был вынужден, как правило открыто, вводить новые или изменять старые законы, которые впоследствии могли также применяться в сфере частного права. Он делал это через письменные тексты: послания, адресованные высшим должностным лицам или полисам, особые указы (по-гречески prostagma) или общие и подробные распоряжения (обозначаемые термином diagramma). Тем не менее какого-то принципиального различия между этими видами царских постановлений не было: монарх создавал не ради законотворчества, а чтобы наилучшим образом разрешить отдельные проблемы. Эти законы не столько выводились из общих теоретических формулировок, сколько постепенно складывались из практики. Примечательно, что само слово «закон», nomos, которое в традиционном греческом словаре имеет столько значений и такую положительную коннотацию, почти не встречается в царских текстах, хотя оно и играло столь важную роль в жизни полисов.

Таких распорядительных текстов селевкидской и особенно лагидской монархии нам известно очень много. Большинство представлены в эпистолярной форме, для которой были характерны элементы частной переписки: формулы приветствия, пожелания доброго здоровья, формулы вежливости, указание даты — все обычно очень простое и конкретное. Часто царь обращался к своему адресату, употребляя множественное величия. Эта царская переписка и эти указы, которые современные ученые объединяют в сборники, были для государей очень нелегкой обязанностью, требовавшей от них внимательного изучения и размышления. Народ понимал это, в связи с чем было много расхожих знаменательных выражений, например слова Селевка I, которые донес до нас Плутарх (Этика. 790а): «Если бы знали, каких трудов стоит царям чтение и сочинение писем, никто бы не захотел даже наклониться, чтобы поднять диадему!» Имея в виду скорее именно эту повседневную работу, чем опасности войны, Антигон Гонат, согласно Элиану (Пестрые рассказы. II, 20), беседуя со своим сыном Деметрием о царском достоинстве, сказал ему, что это «почетное рабство».

Государь не мог справиться с этими задачами в одиночку: ему нужны были помощники и советники. Государственный аппарат, необходимый для царской власти, состоял из двора и администрации — и тот и другая обычно больше заботились об эффективности, чем об этикете или о строгой иерархии. При дворе были собраны приближенные царя, наследники тех, кто окружал Александра и кого македонская традиция называла гетайрами: слово, обозначавшее друзей, philoi, и употреблявшееся еще Александром, стало использоваться для обозначения приближенных. Это действительно часто были друзья, которых связывали с государем товарищеские отношения, установившиеся в детстве или на войне, либо взаимное уважение, либо бескорыстное желание разделить его бремя забот. Царь наслаждался присутствием, беседами с ними, их дружбой; его развлекали их остроты; он интересовался их мнением и использовал их опыт; он также прислушивался к их критике. Свобода слова в их среде иногда была очень велика, например при дворе Антигонидов, где — особенно при Антигоне Гонате — царила порой грубоватая откровенность македонских воинов. Не обходилось также и без лести, и без дурных советников: Полибий клеймит Сосибия, который имел сильное влияние на Птолемея IV Филопатора и склонял его на преступления, а также карийца Гермия — жестокого, лищемерного и завистливого человека, направлявшего действия Антиоха III в первые годы его царствования. К ним можно добавить живших позже евнуха Потина и стратега Ахиллу, которые склонили Птолемея XIII к убийству Помпея. Но были и другие советники, заслужившие того доверия, которое им оказывал государь, даже если, к своему несчастью, и пренебрегал их мнением; такими были оратор Киней при Пирре и великий Ганнибал, которого великодушно принял при своем дворе Антиох III и советы которого во время войны с Римом он напрасно проигнорировал. Некоторые цари, понимая, что познания мыслящих и опытных людей могут быть им весьма полезны, старались окружить себя философами, военными, политиками. Так, например, Птолемей I пригласил в Александрию философа и оратора Деметрия Фалерского, который в течение десяти лет управлял Афинами в то время, когда в Македонии царствовал Кассандр, распространяя свою власть на Грецию. Антигон Гонат ценил мнение своего старого учителя Менедема из Эретрии и ездил просить Зенона из Китиона, основателя стоицизма, пожить при его дворе; старик отказался от этой чести, но отправил к царю вместо себя двух свох учеников.

Среди этих «людей, водящих дружбу с царями», согласно выражению той эпохи, установилась практика брать себе отличительные титулы, разнообразие которых, по крайней мере у Лагидов, подполагало наличие своего рода иерархии: помимо «друзей» появилась категория «родственники» царя, которые на самом деле не имели с ним ни кровных, ни брачных связей, но находились в тесных личных отношениях. Выделялись также «первые друзья», «телохранители» (somatophylagues) и «архителохранители» (которые уже не представляли собой, как при Александре, действительно вооруженную охрану, а были лишь обладателями титула) и даже «преемники» (диадохи) — термин, который толкуют как обозначение личного окружения царя. Этот штат образовывал при царе элитарный кружок, своеобразную знать, получавшую за личные заслуги привилегии без права их передачи (поскольку эти титулы не были наследственными), среди которой царь выбирал необходимых ему гражданских и военных помощников разных уровней. Но вряд ли существовал придворный этикет, строго отделяющий государя от его приближенных: греческая и македонская традиции поддерживали представление о том, что царь должен оставаться доступным, и сугубо личный характер царских функций имел то же значение. Доказательством может служить широко распространенная в лагидском Египте практика прошений или ходатайств, которые любой мог лично подать царю, уповая на его милость: до нас дошло огромное количество таких папирусов, зачастую составленных людьми самого незначительного положения.

Администрация в монархической системе существенно отличалась от администрации в полисе. Здесь ей не нужно было заниматься общественными делами от имени народа, что предполагало разделение обязанностей, а следовательно, коллегиальность и ежегодное переизбрание магистратуры. Здесь необходимо было управлять от имени царя и посредством делегирования его личной власти. Здесь не существовало магистратов, но были министры, хотя эти новые должности не имели в языке какого-то общего термина, и это весьма значимо. Ибо эти министры не образовывали единого корпуса: каждый из них индивидуально получал поручение заняться частной конкретной задачей на неопределенный срок, то есть пока это угодно государю. В разных монархиях их называли по-разному, и эти наименования практически не являлись строгими терминами, что прекрасно демонстрирует индивидуальный и зависимый от воли монарха характер этих обязанностей, которые им доверялись. У Селевкидов во II веке до н. э. был «поверенный в делах», который, по-видимому, играл, по крайней мере временно, очень важную роль координатора. Та же должность встречается в Пергаме при Атталидах, а вот в лагидском Египте ее не было. Зато там начиная с правления Птолемея II Филадельфа появляется министр, называемый диойкет, то есть «администратор», или «поверенный в доходах», чьи полномочия распространялись на все отрасли администрации, кроме военной сферы: он распоряжался финансами царя и тем самым контролировал всю экономику страны. Благодаря обнаружению в оазисе Фаюма архива папирусов, оставленного неким Зеноном, служившим при диойкете Аполлонии примерно между 260 и 250 годами до н. э., мы можем судить о деятельности этого министра Птолемея II в конкретной области: эта деятельность распространялась на все виды хозяйствования в этом крупном регионе, а также на внешнюю торговлю некоторыми продовольственными товарами. Пропустим все то, что этот поразительный документ может нам сообщить об экономической и социальной жизни греческого Египта. Сейчас нам достаточно отметить, что диойкет Аполлоний в переписке, которую он вел со своим помощником, предстает облеченным значительными полномочиями, которые он осуществлял именем государя. «Царь и Аполлоний повелели…» — такую формулировку он использовал, распоряжаясь делами, и это отлично демонстрирует, что в конечном счете он обладал этой властью лишь как посредник самого государя.

Управление большим государством требовало организации архивов. Поэтому эллинистические монархи имели канцелярию, которая регистрировала официальные документы и сохраняла их копии. Эти учреждения, где трудились писцы, не были новшеством, поскольку в греческих полисах и храмах уже были свои архивы, обычно доверяемые надежным и образованным общественным служащим; архивы Афин, располагавшиеся в храме Матери богов — Метрооне, на агоре, были важной деталью государственной машины. Эллинистические царства также имели специальную службу, но ее функции были шире: она регистрировала обильную переписку царя с его подчиненными и с другими государствами — поэтому глава такой службы Лагидов назывался «составитель писем» (эпистолограф). Там также велся учет царских указов, которые записывались в журналы — эфемериды, становившиеся основой для истории царствования; пример тому был подан Александром, при котором должность главы канцелярии исполнял Эвмен из Кардии. Это был примечательный выбор: назначая архивистом грека, а не македонянина, Александр ясно давал понять, что именно на греческом языке, а не на македонском диалекте должны составляться и записываться официальные указы его империи. Эллинистические цари придерживались этой традиции: необходимость разнородного населения внутри и вне крупных государств понимать друг друга и иметь отношения с полисами, говорившими на самых разных диалектах, приводила к использованию единого языка, что прекрасно понимал Александр. Это был аттический язык с упрощенной орфографией и без диалектических особенностей, язык Аристотеля и Академии, бывший также языком ораторов и историков. Этот официальный язык стал также «общим» языком, койне, которым пользовались царские чиновники и военачальники на всем пространстве эллинистического мира. Хотя очень большое число полисов дорийской традиции продолжали составлять официальные документы на своем собственном диалекте (так было, например, в Дельфах, Этолии, Беотии, Аргосе, на Крите, Родосе и в Киренаике), использование общего языка стремительно распространялось. Именно на нем ахеец Полибий писал свою историю, и на нем творили все эллинистические прозаики, желая привлечь более широкую аудиторию. Наконец, именно этот язык позволил римлянам в начале II века до н. э. объясняться с греческой стороной во время завоеваний. Этот лингвистический процесс оказал длительное влияние на бассейн Восточного Средиземноморья и продолжил свое развитие в языке византийского и современного периода: это было великое событие цивилизации, которому в значительной степени содействовала бюрократия эллинистических монархий.

Предпочтение, отданное греческому диалекту перед македонским, показывает, насколько глубоко была эллинизирована династия Аргеадов и последующие македонские династии. Македонский язык сохранялся только в сфере повседневного общения, и сегодня он нам очень плохо известен из-за отсутствия документов. К тому же цари, претендующие на происхождение от греческих богов, распространяли эллинский язык и культуру. Причем до такой степени, что македонский диалект переставал употребляться правящими родами, которые гордились тем, что поддерживают наследие Александра. Плутарх отмечает, что некоторые предки великой Клеопатры перестали говорить по-македонски (Жизнеописание Антония. 27). Престиж и удобство аттического языка, разумеется, сыграли в этой эволюции решающую роль, которую, несомненно, облегчало вероятное родство (хотя некоторые ученые до сих пор в этом сомневаются) между греческим языком и македонским диалектом. Но это отражает также численное неравенство между македонскими завоевателями и греками.

Первые, изначально немногочисленные, понесли большие потери в непрерывных войнах, а большинство выживших впоследствии стремились вернуться на родину. Зато дворы, армии и администрации в монархиях постоянно пополнялись греками; древние и новые города, становившиеся активными центрами крупных государств, были греческими полисами. Так что в скором времени понятие «македонянин» утратило свое изначальное этническое значение и стало просто военным термином, обозначающим род офицеров и солдат. Таким образом, по историческому парадоксу, победы Филиппа и Александра, которые воспринимались современниками и сейчас еще очень часто рассматриваются как фатальные для величия Греции, в конечном счете способствовали беспрецедентному распространению эллинизма.

Местные администрации продолжали на местах деятельность центральной администрации монархического государства. Огромные территории, над которыми господствовали Селевкиды и Лагиды, естественно, разделялись на более мелкие территориальные единицы, чтобы облегчить государственное управление. Александр мудро сохранил деление своих завоеванных земель на сатрапии в соответствии с ахеменидской практикой. Селевкиды последовали этому примеру, который продемонстрировал свою эффективность, введя в своих провинциях административные округа, что позволило рассредоточить власть. Исключительная разнородность населения и регионов, обусловившая в скором времени отпадение многих из них, существенно усложняла задачу и требовала от системы большой гибкости. В лагидском Египте, менее пространном и более однородном по своей географии и по своим традициям, сохранялось старое деление на. провинции, или номы, подразделяющиеся на топархии и деревни (komai); каждую из этих территориальных единиц возглавлял царский представитель, соответственно номарх, топарх и комарх. Но помимо этого лагидские цари ввели в номах наряду с номархами должность, имевшую военное название — стратег. Эти стратеги номов приобретали все большее значение и становились настоящими правителями провинций, которым помогали множество средних и низших должностых лиц, среди которых в силу обстоятельств росло число этнических египтян, говоривших по-египетски и становившихся билингвами.

Важная роль, которую сыграли в лагидском Египте, бывшем самой централизованной и лучше всего управляемой эллинистической монархией, эти лица, имевшие местное происхождение и носившие военный титул стратегов, лишний раз позволяет убедиться в изначальной военной природе царской власти. К тому же титул стратега, который традиционно давался военачальникам, государи присваивали многим своим служащим разного уровня как внутри своих земель, так и в своих внешних владениях, где им необходим был человек, который представлял бы царя и который обычно при этом командовал постоянным гарнизоном, временно расположенным контингентом или военным флотом. Поскольку залогом верности союзных или подданных полисов была военная мощь царя, вполне естественно было поручить контроль военачальнику, который обладал на месте необходимыми средствами и постепенно расширял свои полномочия на другие проблемы. Отсюда распространение этой эллинистической системы управления стратегов, которые сохранили от стратегов классических полисов, бывших коллегиальным и избираемым ежегодно органом, одно только имя. Отныне стратег был многофункциональной должностью, по сути своей военной, на которую царь возлагал обязанности сохранения внутренней территории империи и важных внешних позиций. Там он от имени государя отправлял власть, которую тот ему передавал. Этот институт отличался гибкостью и имел разные формы: он получил столь широкое распространение, что воспринимался как «становой хребет и символ эллинистического государства». Ничего удивительного, что, когда на Восток во главе своих армий пришли римские военачальники, от имени сената принимавшие политические и экономические решения в завоеванных их войсками регионах, — греки дали этим лицам — консулам и преторам — название стратегов, как военачальникам, уполномоченным эллинистическими монархами.

Такая организация монархического государства должна была выполнять несколько функций: долгое время династии, унаследовавшие империю Александра, и другие царские рода, возникшие или развившиеся по их примеру, управляли большей частью Ближнего Востока — с большим или меньшим успехом, но сам монархический принцип при этом не подвергался сомнению, разве что Римом, который постепенно занял их место. Как же осуществлялось это управление, чья эффективность и продолжительность заслуживают удивления, если учесть масштабы и разнородность территорий, на которые оно распространялось?

Первой задачей царя было расширять и защищать свою державу. Если войны были хроническим состоянием Греции эпохи полисов, то они не стали реже в эллинистический период. Именно им обязано своим существованием монархическое государство (кроме традиционных царств, таких как Македония). Именно благодаря им оно выживало, хотя ему грозили тысячи опасностей — от внешних нападений до возможности внутренних мятежей. Таким образом, обнаруживается тесная связь между войной и фактом монархии, с которой мы не раз встречались на протяжении этого исследования. Плутарх, имевший морализаторский взгляд на вещи, приписывает эти постоянные вспышки конфликтов ненасытной жадности царей: «Да и как же те, для чьей алчности не служат пределом ни море, ни горы, ни безлюдная пустыня, чьи вожделения не останавливаются перед границами, отделяющими Европу от Азии, как могут они довольствоваться тем, что имеют, и не посягать друг на друга, когда их владения соседствуют и соприкасаются между собой? Коварство и зависть, присущие им от природы, всегда побуждают их воевать, и, смотря по обстоятельствам, они пользуются словом „мир” или „война”, будто разменной монетой, не во имя справедливости, а ради собственной выгоды. И лучше, когда они воюют открыто и не говорят о дружбе и справедливости, между тем как сами воздерживаются лишь от прямого и явного нарушения права»[45] (Жизнеописание Пирра. 12). История подтверждает правоту философа, но нельзя недооценивать того, что, помимо личных устремлений, сама система неизбежно вызывала потребность и необходимость войны: рожденная ею, она от нее же и погибла.

Ошибочно было бы видеть в войне лишь обычную процедуру обогащения. Конечно, трофеи, получаемые победителем, были значительны и позволяли сполна рассчитаться с наемными войсками, составлявшими костяк армии и воевавшими исключительно ради наживы. Царская казна тоже пополнялась из этих экстренных средств. Но было бы слишком просто объяснять частые войны стремлением к перераспределению богатств, накопленных царями, полисами и отдельными лицами, поскольку управление экономикой приводит к накоплению. На деле умножению конфликтов способствовало, во-первых, отсутствие какой-либо международной власти, способной улаживать путем переговоров неизбежно возникающие между государствами споры; во-вторых, присущая разнородным по своему составу монархиям нестабильность, рождающая внутреннюю напряженость, которая привлекала внешних завоевателей; и наконец, в-третьих, присутствие на Ближнем Востоке варварских народов, живущих набегами и завоеваниями, как, например, галаты, или стремящихся к образованию независимых государств, как парфяне. Когда в этом регионе установилась достаточно стабильная и достаточно сильная, чтобы диктовать те или иные законы полисам и царям, римская власть, на Ближнем Востоке, несмотря на некоторые потрясения — такие, как еврейские восстания, — начался долгий период мира, конец которому положили только вторжения варваров.

Таким образом, царь должен был прежде всего воевать: даже такой царь-философ, как Антигон Гонат, вынужден был посвятить большую часть своего долгого царствования военным операциям, выступая то против ваваров в балканских горах, то против соперничавших с ним царей, то против полисов Эллады. Защита эллинского мира от варваров, впрочем, была выгодной обязанностью монархов — во всяком случае, она завоевывала им благодарность греческих народов. В великих храмах собраны памятники, свидетельствующие о благородстве государей, которые отразили грозившую извне опасность. В Делосе, в афинском Акрополе, в Пергаме бронзовые скульптурные группы напоминают о победах Атталидов над ордами галлов, разорявших Анатолию. Эту борьбу с галатами любили сравнивать с выдающимися эпизодами из мифов и истории: с битвами богов против титанов, греческих героев против амазонок, эллинов против персов. Художники и поэты увековечили эти воспоминания, о чем свидетельствует эпиграмма Филетера, обнаруженная в Делосе.

В этих военных предприятиях царь участвовал лично как главнокомандующий и даже иной раз как воин. Пример этому дал еще Александр, а диадохи ему последовали: Кратер, Антигон Одноглазый, Лисимах погибли на полях сражений, так же как позже Пирр, а еще позже Деметрий II. Подсчитано, что из четырнадцати селевкидских государей десять пали в битве. Лагиды, за исключением трех первых, были не столь рискованны: Птолемей IV вынужден был показаться среди своих войск, чтобы укрепить их мужество в битве при Рафии, да Птолемей VI, побежденный Александром Баласом, умер от ран. Малодушие было недопустимо у царя: историки заклеймили слабость Персея, который бежал после Пидны, позволил пленить себя на Самофракии и позорно предстал среди трофеев в триумфальном шествии Эмилия Павла и принял жалкую смерть в римской темнице.

Авторитет, который приносила храбрость, был тем более необходим, поскольку армия наемников, от которых теперь зависел исход сражения, не имела других побуждений, кроме жажды наживы и личной преданности полководцу, если он внушал им уважение своим величием и своими воинскими качествами. Лично командовать своими войсками было первейшим долгом царя, уклониться от которого он не мог никоим образом. Поэтому он брал на себя ответственность за поражение, но он же и по праву пожинал лавры победителя. На нем лежала ответственность не только за проведение операции, но и за подготовку к войне. Расчет необходимого числа личного состава и материальных средств, организация альянсов, предусмотрительная подготовка баз для флота — все эти вопросы стратегии и тактики были делом царя и его постоянной заботой, и нужно признать, что большинство эллинистических государей достойно проявили себя в этой важнейшей сфере. Биографии диадохов, изложенные Плутархом, являют множество примеров того, когда личный поступок полководца менял течение событий. Даже такой безрассудный авантюрист, как Полиоркет, сумел спасти в трудной ситуации свою армию и эскадру во время своих походов в Греции и Македонии между 296 и 291 годами до н. э. И анабасис Антиоха III (212–205), восстановивший селевкидскую власть в восточных провинциях империи, не случайно воскрешал в памяти пример Александра и полностью оправдывал титул «великого царя», который Антиох получил после своего возвращения.

Чтобы подготовить войну и ее обеспечение, нужны были деньги. Поэтому эллинистические монархии были колоссальными машинами для выкачивания налогов и наполнения ими царской казны. Соответственно организации вооруженных сил и, естественно, с опорой на нее организация налоговой системы в монархиях этой эпохи продемонстрировала свою исключительность. В отличие от полисов, зачастую неспособных нести коллективные расходы, цари, как может показаться, вообще никогда не испытывали финансовых затруднений. Они обладали сказочным богатством, оно поразило даже римлян, совсем так же как сокровища Ахеменидов когда-то ошеломили спутников Александра. Оно пополнялось также за счет трофеев с захваченных территорий. Здесь прежде всего подразумевается дань, выплачиваемая полисами, находящимися в подданстве, и присоединенными к империи государствами; эти выплаты деньгами и натурой были унаследованы от ахеменидской администации, но у греков тоже существовала практика взимания дани в рамках первого Афинского морского союза: так что для них это не было новшеством. Селевкиды и Атталиды собирали ее в своих владениях, и освобождение от дани, иногда даруемое по исключительной милости и подлежащее пересмотру, являлось для полисов огромной привилегией. Каждая сатрапия должна была вносить определенную сумму в царскую казну, которая не заботилась о ее источниках, предоставив это местной администрации. К этой основной повинности добавлялось множество косвенных налогов и пошлин, разнообразие которых отражало разнообразие соответствующих налогов в греческих полисах: налог на землепользование, патент на свое ремесло, портовые и таможенные пошлины, пошлина за право выпаса и за право рыбной ловли, дорожные пошлины, налоги на наследство — словом, весь арсенал развитой фискальной системы.

Царь также извлекал прибыль из денежных эмиссий: они всегда были источником доходов, поскольку сама по себе чеканка монеты означает валоризацию валового продукта, а с другой стороны, местная монета всегда ходила по более высокому курсу, чем чужеземная. У Селевкидов было крупное монетное производство в сатрапиях, и они выпускали большое количество серебряных монет, особенно во второй половине II века до н. э., несмотря на то что их империя находилась в упадке. До этого на их территориях имели широкое хождение чужестранные деньги; власти лишь удостоверяли подлинность этих монет, выбивая на них клеймо с якорем (символ происхождения этой династии от Аполлона), которое уравнивало их с курсом собственных селевкидских монет — удобный способ быстрого извлечения прибыли при наименьших затратах. Лагиды, наоборот, требовали, чтобы все внутренние торговые сделки совершались в лагидской валюте, и переплавляли в своих мастерских чужеземные монеты. В письме мастера монетной чеканки из Александрии диойкету Аполлонию, написанном в 258 году до н. э., в правление Птолемея II Филадельфа, упоминается эта операция и раскрываются ее масштабы: «В соответствии с письменными указаниями, которые ты мне дал, я получил пятьдесят семь тысяч золотых монет и вернул их, отчеканив заново… Чужеземцы, прибывающие сюда, купцы и посредники, привозят с собой отличные монеты и наши trichrysa [золотые монеты, выпускавшиеся в Египте в предыдущее правление], чтобы обменять на новую монету, согласно указу, который предписывает нам принять их и отчеканить заново… Выгодно, чтобы как можно больше золота ввозилось из чужих земель и чтобы монеты царя были всегда полновесны и новы и при этом ничего ему не стоили».

Царские деньги приносили доход в банках, которые, по крайней мере в Египте, были прочны и пользовались привилегией давать займы и обменивать деньги. Обладавшие значительными фондами, потому что в них — как в царские кассы — стекались поступления от налогов и пошлин, а также частные вклады, они предоставляли денежные ссуды под 24 %, установленные лагидскими законами. Этот процент был крайне высок — он в два раза превышал принятую во всем остальном греческом мире ставку, которая обычно равнялась 10 %, так было, например, как мы видели, на Делосе.

Наконец, существенную часть ресурсов государь получал от эксплуатации земельных владений, находящихся в его личной собственности: это царские земли, использование которых отлично известно по Египту, но которые также существовали и в Селевкидской империи. Эти земельные владения были огромны, а их доход — весьма значителен. Обычно они отдавались в аренду крестьянам, которые обрабатывали их, отдавая натуральный оброк, который мог составлять 40–50 % урожая в случае зерновых, например, которые являлись одной из основных культур в Египте. Эти царские хлеба сплавлялись на судах по каналам и по Нилу частными перевозчиками, naucleres, которые владели судном и брали на себя доставку груза в царские закрома, откуда он поступал как на внутренние, так и на внешние рынки. Экспорт осуществлялся по морю с помощью особых крупнотоннажных судов, подобных тем, которые позже, во II веке н. э„опишет в своем диалоге «Корабль, или Желания» Лукиан. В мире, где основным богатством была земля, доход с царских владений составлял существенную часть доходов царя.

Эти доходы были огромны. В часто цитируемом отрывке из «Толкований на Даниила» (XI, 5) святого Иеронима доходы Птолемея II Филадельфа оцениваются в 14 800 талантов серебром в год — сумма, примерно в четырнадцать раз превосходящая годовой бюджет Афин в эпоху Перикла. Политический упадок лагидского Египта не сильно сократил царские доходы, поскольку, согласно Страбону (XVII, 798), Птолемей XII Авлет в середине I века до н. э. все еще имел 12 500 талантов в год. На сокровища пергамских Атталидов ссылался Гораций даже столетие спустя после прекращения династии (Оды. 1,12). Поскольку все в государстве принадлежало царю, понятна значительность этих скапливаемых богатств, не идущих ни в какое сравнение с ресурсами полисов, даже самых процветающих. Современники тем лучше это себе представляли, поскольку цари не скрывали своего богатства и даже, напротив, охотно демонстрировали его, чтобы поразить воображение своей роскошной жизнью, которая была неопровержимым свидетельством их всемогущества. Разве не имели они права, подобно богам, на все самое прекрасное и лучшее в мире? Отсюда эта парадностьи и эти празднества, воспоминания о которых сохранились в текстах: погребальный кортеж Гефестиона, погребальная колесница Александра, которую детально описал Диодор (XVII, 15; XVIII, 26–27); праздник Адониса в Александрии при Птолемее II и Арсиное Филадельфах, о котором упоминает в XV идиллии Феокрит; грандиозные дионисийские процессии в Александрии в 276–275 годах до н. э., которые компилятор Афиней восстанавливает для нас (V, 197с — 203b) по рассказу очевидца этих празднеств Калликсена Родосского; или торжество в Дафне в 166–165 годах до н. э., которое, согласно Полибию (XXX, 25–27), устроил Антиох IV, когда в течение целого месяца проходили атлетические состязания и празднества. В этом последнем случае царь продемонстрировал, что огромные расходы на войну с римлянами, потраченные его отцом Антиохом Великим, не помешали ему восстановить свое богатство: красноречивое свидетельство о размерах регулярных доходов, получаемых Селевкидами. С этих же позиций следует подходить к провокационным демонстрациям роскоши некоторых Лагидов в последние годы их династии: сказочный корабль, на котором Клеопатра отправилась к Антонию по реке Книд, чтобы усмирить его гнев и обольстить, а позже потрясающие эпизоды «жизни неподражаемых», которую двое любовников продолжали вести, даже когда для них все было потеряно после поражения при Акции. Если в этом поведении присутствовал элемент дионисийского мистицизма (как и в постоянном поиске удовольствий, или tryphe, которому предавался ее предок Птолемей IV Филопатор), то для них в первую очередь это был нормальный образ жизни, который фундаментально отличался от жизни обычных людей и подобал царям.

Еще одним подобающим им поведением была щедрость. Царь, в соответствии с древней греческой традицией, засвидетельствованной в литературе от Гомера до Пиндара и подхваченной эллинистическими поэтами, не мог бы найти лучшего применения своим богатствам, как щедро одаривать ими храмы, полисы, общества и отдельных лиц. Прежде всего храмы, поскольку богам воздавалось в первую очередь. В III веке до н. э. Аполлону Дельфийскому Атталом I Пергамским был пожалован величественный портик, пристроенный на месте бреши в крепостной стене святилища на восточной стороне. Это было большое четырехугольное здание 32 х 9 м, которое открывалось к югу через дорийскую колоннаду на галерею, которая возвышалась над сводчатым залом и длинным жертвенником, занимавшим весь фасад и украшенным бронзовыми скульптурными группами; кроме того, изнутри портик был украшен живописными деревянными панно, наподобие знаменитого афинского портика Пойкиле. В эту эпоху, за исключением самого храма Аполлона, в пифийском святилище не было сооружения, способного по великолепию сравниться с тем, что подарил ему государь Пергама. Аполлон Делосский был одарен не меньше: в III веке до н. э. Антигон Гонат обозначил в северной части священную зону храма, воздвигнув там огромный портик длиной 120 м с дорийской колоннадой снаружи и ионическими колоннами внутри здания. В конце века Филипп V, внук Антигона, продолжил традицию щедрых даров своего предка, возведя вдоль подъездной дороги к южным пропилеям храма еще один дорический портик длиной 70 м, на котором сохранилась надпись: «Царь македонян Филипп, сын царя Деметрия, Аполлону». Пожертвования такого рода в большом количестве встречаются во всеэллинских святилищах, а особенно, естественно, в храмах, непосредственно зависящих от государей — в Александрии, в Пергаме, в Антиохии и т. д. Наконец, сокровищницы храмов ломились от царских даров, особенно много в них было сосудов из драгоценных металлов, которые идентифицируются по надписям и судьбу которых в ряде случаев, например в Делосе, возможно проследить благодаря описям, которые управляющие священным имуществом составляли ежегодно.

Греческие полисы были объектом подобной же щедрости: культовые сооружения, возводимые на средства монархов, например храм Зевса Олимпийца в Афинах, чьи колоссальные размеры (41 х 108 м) и архитектурная пышность (это был первый крупный храм, внешняя колоннада которого имела коринфскую капитель) красноречиво говорили о щедрости Антиоха IV Эпифана, финансировавшего его строительство в 174 году до н. э. Но размах сооружения был таков, что его не смогли закончить при жизни селевкидского царя. Работы были приостановлены более чем на столетие, прежде чем возобновились частично при Августе, и храм был завершен и освящен только императором Адрианом во II веке н. э. Утилитарные здания, такие как гимнасий, который Птолемей III повелел возвести при афинской агоре, или большой портик Аттала II Пергамского, подаренный афинянам, который отмечал восточный предел этого публичного места и который возвышается до сих пор, восстановленный американскими археологами, или еще один, не такой величественный, как портик Аттала, — портик, который Эвмен II возвел на южном склоне Акрополя западнее театра и который служил местом гулянья для зрителей, присутствовавших на дионисийских празднествах (задняя стена с большими сводчатыми нишами до сих пор цела). Таким образом, старые Афины, которые эллинистические греки продолжали воспринимать как очаг культуры, принимали гостей и обеспечивали существование своих жителей в зданиях, построенных на средства лагидских, селевкидских и атталидских государей, так же как позже они стали объектом щедрых вложений римских императоров Августа и Адриана.

Помимо зданий, ставших долговечными знаками царской щедрости, полисы получали по различным поводам значительные дары со стороны царей: в случае неурожая или голода монархи присылали зерно или субсидии, чтобы купить его. Поводом для проявления великодушия были крупные природные бедствия: так, когда в 227 году до н. э. землетрясение опустошило город Родос, скинув знаменитого Колосса и разрушив большую часть крепостной стены и морские порты, родосцы, сообщает Полибий (V, 88), «ходатайствовали в полисах и особенно перед царями столь достойно и благородно, что не только добились значительных даров, но, помимо этого, их благодетели сочли за честь, что к ним обратились за помощью». Это стало соревнованием в щедрости между царями: Гиерон II Сиракузский и его сын прислали множество сосудов из драгоценных металлов и огромную сумму серебряными монетами, к этому были присовокуплены осадные орудия и право беспошлинного захода в порты Сиракуз для родосских судов; Птолемей III отправил в три раза больше серебра, материалы для восстановительных работ на флоте и реставрации Колосса и около полумиллиона гектолитров зерна; Антигон Досон поставил македонский строевой лес на корабли, железо, смолу и большую сумму денег; Селевк III подарил десять больших военных судов, освободил родосские корабли от таможенных пошлин в своем царстве, отслал зерно и материалы для морских сооружений. Прусий I Вифинский, Митридат III Понтийский и другие цари Малой Азии не остались в стороне и тоже поспособствовали возрождению Родоса из руин. Правда, перечислив эти статьи помощи, столь обильной и столь великодушно оказанной, Полибий подчеркивает по контрасту скупость государей своего времени (он писал в середине II века до н. э.), но это весьма частый недостаток историка, который, вольно обращаясь с прошлым, легко становится laudator temporis acti^[46].

Наконец, цари, которым необходимо было завоевать признательность и преданность своих приближенных и помощников, старались проявлять щедрость по отношению к отдельным лицам. Полибий, превознося достоинства государя Пергама Эвмена II, чьим современником он был, не забывает подчеркнуть и эту его черту: «Он был так жаден до славы, что не только осыпал своими милостями полисы, но и одаривал богатствами отдельных людей, как ни один другой царь его времени» (XXXII, 8). Монарх, естественно, мог взять из своей казны значительную сумму, чтобы пожаловать ее любому по своему желанию; ему нравилось смущать своей щедростью одариваемого — это было по-настоящему поведение царя. Так, Птолемей VIII Эвергет II рассказывает в своих «Воспоминаниях», как он рассчитался по долгу, погасив его в многократном размере. Когда он правил в Кирене в середине II века до н. э., он вынужден был на год возложить на полис обязанности эпонима, которые исполняли жрецы Аполлона. Согласно обычаю, для ежегодного праздника Артемиды этот жрец собирал на большой пир прежних исполнителей этой обязанности и предлагал каждому в память об этой церемонии большой кувшин, наполненный изысканными кушаньями, мясом дичи, птицей, соленой рыбой, которую привозили издалека. «Что касается нас, — заявляет царь в сохранившемся пересказе компиляторя Афинея (XII, 73), — мы поступили иначе. Мы велели сделать огромные серебряные чаши, равные по цене затратам на обычные подарки; вдобавок к этому для каждого гостя мы дали полностью снаряженного коня с конюхом и фалерами, отделанными золотом, и мы пригласили их занять место в седле и таким образом вернуться домой». Как же было знати Кирены, ошеломленной и очарованной такой невиданной и неожиданной щедростью, не думать, что царь имеет иную природу, чем обычные люди?

Этим главным помощникам царь мог также пожаловать в пользование часть царских земель. Это называлось подарком, dorea, — обычай, который был не удивителен в эпоху, когда главным источником богатства была земельная собственность. В лагидском Египте о некоторых из этих имений, пожалованных царем своим друзьям, известно благодаря папирусам, в частности о пожаловании Птолемеем II Филадельфом своему министру экономики и финансов — диойкету Аполлонию. Расположенное на границе Фаюмского оазиса, в Филадельфии, это имение занимало площадь примерно в 2500 га, и о его систематической эксплуатации свидетельствуют 2000 папирусов из архивов управляющего Зенона. Речь не о полной передаче собственности, а о праве пользования, о передаче во временное владение части царских земель: во всяком случае, получатель в течение времени пользования этой концессии имел с нее значительные доходы, особенно если, как это делали Аполлоний и его служитель Зенон, старался распоряжаться ею наилучшим образом.

Этот же прием использовался, чтобы заручиться верностью наемных солдат, наделяя их землями, которые царь предоставлял им во временное пользование, пока владелец этой земли будет в состоянии служить в армии в случае необходимости. Такой земельный надел назывался cleros — отсюда слово «клерух», которым обозначали его держателя. Размеры клера варьировались в зависимости от ранга его владельца: в любом случае они позволяли клеруху не обрабатывать землю, а отдавать ее в аренду крестьянам. Эта система лучше всего известна по Египту благодаря папирусам. Со временем наметилась тенденция к переходу этого изначально пожизненного надела в наследственную концессию, а затем и в полную собственность. Такое закрепление греческих и македонских ветеранов в сельской местности как на азиатском Востоке, так и в долине Нила способствовало проникновению эллинского уклада в завоеванные страны. Несомненно, клерухи не жили непосредственно на своей земле, которую для них обрабатывали местные крестьяне: они поселялись в городе или в соседней деревне, где образовывали грекоговорящее общество, непосредственно соприкасающееся с местным населением. Так по-своему проявилась греческая традиция колонизации, всегда имевшая первой целью поиск в чужих странах пахотных земель, поскольку слишком скудные или слишком засушливые земли на их родине не могли прокормить ее население.

Проведя наш обзор, мы обнаружили основные черты монархического государства, сложившегося в эллинистическую эпоху. Оно кажется фундаментально отличным от прежнего, традиционного для греков представления о государстве как о полисе. В эллинистической монархии нет «гражданина» царства, так же как царь не воспринимается как должностное лицо, пусть даже верховное. Монархическое государство не отменяет греческий полис — оно существует в другой плоскости. Оно может включать в себя полис, не уничтожая его, но подчиняя его своим собственным целям. Эта система управления была предназначена для крупных, многосоставных, разнородных, полиэтнических территориальных образований, где варвары находились бок о бок с греками, где полисы, династы и народы сосуществовали друг с другом, где в гибких и одновременно эффективных рамках сохранялись разные обычаи и верования, где личность государя была постоянным и единственным ориентиром, потому что он был единственным, кто по неоспоримому праву копья обладал военным могуществом — очевидной властью, которую никто не мог оспорить, поскольку она подкреплялась победой или демонстрацией силы, которой он располагал.

Эта монархия родилась эмпирически, не имея теоретического обоснования. Необыкновенные походы Александра показали изумленным грекам, что способен создать один гениальный человек за несколько лет при весьма скромном количестве солдат. Эта демонстрация имела решающее значение, и урок вскоре был применен на практике диадохами, но имел разные последствия: по мере использования оказалось, что эта система эффективна только при достойном руководителе. Действительно, все держалось на личных качествах царя: те, кто в конце концов одерживал верх, могли утверждать, как Селевк Никатор, по словам Аппиана (Сирийские войны. 61), что «решения царя всегда справедливы и они суть закон, который признают все».

Конечно, потом появились философы, возобновившие апологетику монархического режима, которую развивали еще в IV веке до н. э. историк Ксенофонт в своей «Киропедии» и ритор Исократ в своих похвальных речах киприотским государям Эвагору и Никоклу. Но ссылки на общественное благо и следование государем добродетели всегда было для эллинистических царей лишь темой для рассуждений, оправданием a posteriori сложившейся ситуации. Верховная власть осуществялась сама для себя, и ей не нужно было доказывать свою необходимость, достаточно было ее эффективности — одно это устанавливало божественное право. Так, по крайней мере, это понимали греки, которые, несмотря на свою склонность к воображению, всегда демонстрировали поразительную готовность признать очевидность факта.

Царь, таким образом, не стремился править на благо своих подданных или упрочивать процветание своей державы. Если говорить о свободе греков, то она была средством пропаганды, а не догматом. Его целью было сохранить, прославить и расширить по возможности, во всяком случае полностью взять на себя роль вождя, которую он завоевал или получил по наследству. В поведении царей не было никакой идеологии, разве что доказательства легитимности его власти: для этого вводился культ государя. Но он не озадачивался ни благоденствием своего царства, ни вынашиванием каких-либо далекоидущих планов, кроме политических. Администрация эллинистического монарха стремилась сохранить в неприкосновенности свой авторитет, ввести порядок, который облегчал бы руководство, и получить с царских владений максимально возможный доход. Эта администрация была сугубо прагматична: обеспокоенность о справедливости, о филантропии, о милосердии, которыми цари любили похваляться, позволяла успокаивать умы. В зависимости от обстоятельств их сменяла строгость. Ни при какой другой форме государства власть не использовала столько уловок и оправданий.

Цари относились к грекам как к грекам, а к варварам — как к варварам, говоря с ними на их собственном языке. Принадлежавшие к греческой культуре, они считали естественным и удобным распространять свою цивилизацию и язык, но не видели необходимости навязывать их. У Селевкидов наряду с обиходным греческим языком беспрепятственно употреблялся обиходный семитский язык — арамейский. В лагидском Египте использовать египетский язык никогда не запрещалось, хотя официальные документы обычно составлялись на греческом. Государи не пытались подавить или искоренить местные верования, если только они не были связаны с политическими интригами против царской власти, как это было в случае с иудейскими традиционалистами во время восстания Маккавеев. Сами греки были благосклонны к чужим богам, которых с легкостью уподобляли своим собственным: их цари, можно сказать, не проявляли культурного деспотизма.

Зато, осознавая, что их держава — это их личная собственность, государи с удовольствием подчеркивали это. Поскольку греческая цивилизация была городской и сосредоточивалась вокруг городов, — только основывая, завоевывая и развивая города, царь мог явить свое фактическое господство. И чтобы сильнее дать это почувствовать, в соответствии с древнейшими эллинскими верованиями, придававшими имени бога или человека крайне важное, если не магическое значение, они зачастую давали своим вновь образованным или завоеванным городам династические названия — по своему имени или по имени членов своего рода. Ничто очевиднее не обнаруживало эгоцентристский характер эллинистического государства, как необыкновенное распространение этой новой топонимии, которая отражала территориальные масштабы и силу личной власти монарха: население, которое он там размещал или контроль над которым брал на себя, отныне свидетельствовало о величии царя.

Еще Александр подал тому пример, основав Александрию Египетскую и многие другие одноименные города, которые вплоть до самой Александрии Дальней (Эсхате) в Центральной Азии за Самаркандом напоминали о его походе от одного до другого края империи. Диадохи сделали то же самое: Птолемей основал Птолемаиду в Верхнем Египте, Антигон Одноглазый — Антигонию в Вифинии, Деметрий — Деметриаду в заливе Воло, Кассандр — Кассандрию и Фессалоники в Македонии, Лисимах — Лисимахию в Херсонесе Фракийском. Тот же Лисимах переименовал Антигонию Вифинскую в Никею — по имени своей жены Нике, а знаменитое название города Смирна сменил на Эвридикию — в честь своей дочери Эвридики, но это нововведение не прижилось. Селевк, говорят, основал девять городов, которые назвал Селевкиями, и шестнадцать — которым дал название Антиохия — по имени своего отца Антиоха. Его последователи, подражая ему, добавляли к именам собственно царей другие династические имена: все эти Стратоникеи, Лаодикеи, Апамеи напоминали о Стратонике, Лаодике и Апомее — женах или дочерях Селевкидов. Так же поступали и Лагиды, назвав несколько городов Берениками и Арсиноями, помимо новых Птолемаид в Киренаике, Палестине и Ионии. Атталиды не остались в стороне: во Фригии появилась Эвмения, в Мисии — Филетерия (по имени основателя династии), а также несколько Атталий: в Мисии, Лидии и особенно в Памфилии (сегодня Адалия). Монархи азиатского происхождения вдохновились этими примерами: в Вифинии Прусий I основал Прусу (Бруссу) а Никомед I — прекрасный город Никомедию. В Понте Фарнак I около 180 года до н. э. основал Фарнакию на берегу Черного моря, а Митридат Эвпатор — Эвпаторию, тогда как его стратег Диофант установил еще одну — в Крыму, возле Севастополя. Даже государи Армении последовали этой тенденции: Артаксий около 185 года до н. э., возможно по совету Ганнибала, основал Артаксату на реке Араке, впадающей в Каспийское море, а веком позже Тигран Великий собрал в Тигранокерте, в Верхней Месопотамии, население из двенадцати местностей этого региона для своей новой столицы; этот многообещающий эллинистический полис не был завершен, когда его заняли в 69 году до н. э. солдаты Лукулла, так что даже место, где он возводился, точно не известно.

Столь распространенный обычай имел очевидный смысл. Давая династическое имя городу, царь провозглашал его своим: он ставил свою печать на территорию. Он также разделял славу, которой эллинистическая традиция наделяла основателей — богов или героев. Первыми историческими трудами Греции были поэмы, пересказывающие историю — для нас мифическую — основания городов. Эллинистическая история вернулась к этой теме, как мы увидим, говоря о Каллимахе. Поэтому, когда царь вместо основания нового города давал династическое имя уже существующему, это был не беспричинный поступок, не просто замена одного названия другим в архивах, общественных документах и на картах. Такая операция, которую древние называли метономасия («переименование»), имела религиозное значение: она сопровождалась ритуалами и иногда приводила к переносу гражданского центра, даже если новое местоположение находилось вблизи старого. В данном случае городское благоустройство могло существенно улучшить условия жизни в полисе: так, Лисимах построил новый Эфес на значительном расстоянии от прежнего города, чей порт был занесен аллювиальными наносами реки Каистр; он построил там новый порт и новую крепостную стену и назвал город Арсиноей — по имени своей жены, дочери Птолемея Сотера, будущей царицы Египта, это название не прижилось, но новый город быстро стал самым процветающим полисом Малой Азии.

Самый поразительный и самый значимый пример метономасии представляет собой Киренаика времен Птолемея III Эвергета. Брак молодого царевича, назначенного наследником своего отца Филадельфа, с Береникой, дочерью царя Магаса, который правил в Кирене, примирил оба царства. Тем не менее после восшествия на престол Эвергета в 246 году до н. э. пришлось предпринять военный поход в Киренаику, чтобы подавить сопротивление полисов в регионе, которые отказывались признавать лагидскую власть. Барка, Тохейра, Эвгеспериды, расположенные на западе греческой Ливии, были завоеваны. Эпиграмма Каллимаха (Эпиграммы. 37) напоминает об этих событиях. Это посвящение, оставленное в храме лагидского божества Сараписа от имени наемника, уроженца критского города Литтос, служившего в войсках Птолемея во время этой кампании: «Литтиец Менитас, посвящая это оружие, заявляет: „Смотри, вот мой лук и мой колчан, Сарапис. Я даю их тебе! А стрелы остались в телах жителей Эвгесперид”». Чтобы наказать бунтовщиков, Птолемей III нанес удар по древним городам, кроме Кирены, чья лояльность была вне сомнений. Три других подверглись метономасии, сменив свои изначальные названия на династические лагидские имена. Барка, древний внутренний полис, граничивший и соперничавший с Киреной, сместился к своему порту, который был расположен в 25 км от него и который получил название Птолемаида, заместил свою метрополию и стал управлять ее богатой территорией. Тохейра, старая морская аггломерация, появившаяся на заре колонизации, теперь стала называться Арсиноей. Эвгеспериды, самый западный греческий полис в Африке, известный по древнему мифу о Гесперидах и путешествии Геракала в Ливию, потерял свое традиционное название и был переименован в честь Береники, официально признанной царицы, дочери Магаса: кроме того, город был слегка смещен к западу, к более удобному порту между рекой Сирт и заливом, в котором он до тех пор располагался. Окруженный новой стеной, он пережил новый расцвет.

Таким образом, государи перекраивали мир своей властью. Если представить материальные условия, в которых они управляли этим древним миром — таким разрозненным, таким трудным для сообщения, таким разнородным, остается лишь удивляться, что эти монархические государства просуществовали так долго и оставили такой глубокий след в самых разных странах. Перемещаясь лишь на лошадях и лодках, цари умудрялись следить за своими землями, передавать свои приказы, получать новости и сообщения. Конечно, они вели войны, поскольку это был непреложный закон, которому подчинялся греческий и варварский мир. Но они также создавали и сохраняли сложные политические союзы, поощряли инициативы, помогали народу, потому что это была их функция, по крайней мере, они были в этом убеждены, и общественное мнение это признавало. Вряд ли столь здравомыслящее и столь изысканное общество просто так позволило бы воплотиться верховной власти в одном-единственном человеке. Несомненно, они смутно ощущали необходимость такой исключительной персонализации власти: эффективность и долговременность системы позволяли это предполагать. Во всяком случае, то, что этот исторический феномен так долго сосуществовал с социальными, политическими и ментальными рамками греческого полиса, не нарушая их, придавало эллинистической эпохе поразительную оригинальность.

Как жили люди в этом столь обширном и разноликом эллинистическом мире, где сосуществовали две такие разные формы государства, как полис и монархия — и та и другая собственно греческие, — которые поддерживали между собой сложные и противоречивые отношения? Как изменились с классической эпохи рамки повседневной жизни? Как повлияли на обычаи и нравы эллинов деятельность Александра и его преемников? На эти вопросы мы попытаемся ответить, сосредоточившись на наиболее оригинальных аспектах греческой цивилизации этого трехсотлетнего периода.

Разумеется, во многом, особенно в Элладе, изменения в обычаях не были существенными. Но, естественно, имела место эволюция по отношению к классической эпохе, где, впрочем, уже в IV веке до н. э. появились предвестники этой эволюции, столь очевидные, что, как говорилось во введении к этой книге, некоторые современные историки возводят начало эллинистической эпохи к середине IV столетия до н. э. Если, таким образом, архаическую и классическую цивилизацию греческого мира можно было представить в относительно простой и последовательной форме, то здесь речь идет уже не о том, чтобы нарисовать другую, столь же последовательную картину, но внести в прежнюю необходимые уточнения относительно того, что подверглось изменениям. Замечания, приведенные далее, не преследуют цель дать обобщенную картину жизни этой эпохи — слишком богатой и слишком сложной, чтобы ее можно было упрощать.

Собранные в произвольном порядке, они скорее побуждают к свободному размышлению о способности эллинов приспосабливаться к новым условиям жизни и выводить из этого опыта правила поведения и образ мысли, позволяющие им превосходить одних и извлекать пользу с помощью других. Словом, эта глава — своего рода «эссе об образе жизни», которое не стремится что-то доказать, но лишь экспонирует.

Экономика в эллинистическом мире оставалась, как и прежде, по преимуществу аграрной. Основным богатством была земля, мы это неоднократно повторяли, и жизнь людей напрямую зависела от землепользования. Это было очевидно в крупных монархиях, но в неменьшей степени это относилось и к полисам: не было полиса, который бы мог выжить, не имея территории, хоры, которая обеспечивала бы его средствами существования. Старое сочетание городского конгломерата и окрестных территорий, используемых земледельцами и пастухами, оставалось общим правилом для греков; отсюда значение, которое приобретали для них пограничные споры, даже если речь шла о бедных участках для выпаса в горах и, что касается прибрежных островов, об их владениях на континенте, которые обеспечивали их значительной долей ресурсов. Такие продолжения территории за проливом назывались переем — буквально «земля на другом берегу» пролива. Нам известно об их расширении и жизненной необходимости для некоторых крупных островов Эгейского моря, таких как Фасос к северу у фракийского побережья, Самос, лежащий напротив Ионии, и Родос вблизи Карии. Когда после сражения при Пидне римляне лишили Родос большей части анатолийского перея, это стало для богатого полиса серьезным ударом, последствия которого проявились быстрее, чем эффект от конкуренции, вызванной созданием свободного порта Делос.

Действительно, несмотря на развитие морской торговли, почти все полисы были практически автаркичны — жили за счет ресурсов собственных территорий. Отсюда неизменная значительность крестьянского элемента в населении и внимание, уделяемое даже городскими жителями сельской местности и сельской жизни. Разумеется, в этом не было ничего нового: от Гесиода до Аристофана и Ксенофонта пристрастие греков к земле, к ее обработке и к любованию ее пейзажами оставалось неизменным. Но отныне это становится объектом более систематического интереса: буколическая тема появляется в литературе и искусстве уже не в связи с местом действия, но будучи особым источником вдохновения, к которому сознательно обращается автор. Благодаря этим письменным и изобразительным документам мы можем с определенной уверенностью восстановить сельскую жизнь того времени.

Текст, лучше всего воссоздающий эту жизнь в Элладе, долгое время был неизвествен: это разыгранная в 317–316 годах до н. э. пьеса афинского комедиографа Менандра, большая часть которой была обнаружена в середине XX столетия на папирусном свитке и которая называется «Брюзга» (по-гречески «Dyskolos»), или «Мизантроп». Ее герой — мелкий землевладелец в Аттике по имени Кнемон, возделывающий небольшой участок в отрогах Парнаса на севере равнины Элевсина, у деревни Фила. Мы не будем здесь задерживаться на событии, которое послужило поводом к написанию этой комедии, зато покажем, с какой живостью описаны в ней сельский образ жизни и нравы. В этом отдаленном и малоплодородном регионе земля тем не менее ценилась высоко: скудное поле Кнемона, «щебень, на котором растет лишь тимьян да шалфей», стоит два таланта — внушительная сумма. Скупой и нелюдимый владелец сам обрабатывает свою землю, перекапывая ее киркой, не прибегая к обычной помощи рабов или батраков. У него есть дом, за которым следит старый слуга, обстановка в нем сведена до минимума, что поражает посетителей, привыкших встречать больший комфорт, даже в сельских жилищах. Хотя мизантропия Кнемона заставила его выбрать этот уединенный уголок горной долины, туда все равно проникает внешний мир: окрестные жители приходят поклониться сельским божествам — Пану и нимфам, святилище которых находится рядом в гроте, где проходят ритуальные трапезы, и люди из города охотятся в этих краях Аттики, изобилующих дичью. Такова картина, представленная Менандром, весьма живописная, тем более что она создана не ради себя самой, а лишь как место развития действия и раскрытия характеров персонажей. Ничего говорящего о систематическом возделывании земли, никакой заботы о повышения урожайности, никаких указаний на сосредоточение земельной собственности в руках сокращающегося класса собственников.

Однако именно эта картина дает нам представление о большей части континентальной и островной Греции в эллинистическую эпоху и более ранние времена: мозаика мелких владений, обрабатываемых своими собственниками при помощи наполовину свободных, наполовину зависимых рабочих, живших с ними на этой земле. Эти мелкие свободные крестьяне и владельцы всегда были самым многочисленным населением старых греческих государств, даже если случалось, что некоторые, увязнув в долгах, вынуждены были продавать свои земли богатым гражданам, которые таким образом составляли латифундии. Этот социальный феномен возник, по-видимому, во II веке до н. э., когда войны с римлянами разорили деревни. Полибий, бывший свидетелем этого, констатировал и сожалел, что в эту эпоху сельская местность обезлюдела. Однако этот процесс трудно проследить, и его значение неоправданно преувеличено. Сам Полибий был сторонником самого богатого грека того времени — этолийца Александра, состояние которого оценивалось в двести талантов, то есть всего в сто раз превышало стоимость жалкого участка в аттической деревне, на котором жил мизантроп Кнемон. Это сопоставление позволяет оценить более точно, без завышения, эффект этого сосредоточения пахотных земель в руках немногочисленных владельцев, которое современные историки, склонные к поспешным экстраполяциям, пытаются обнаружить в эллинистической Греции. Если в определенные моменты у самых бедных возникала потребность в отмене долгов и перераспределении земель, то мы не видим, что это получало какой-нибудь отклик, за исключением Спарты, где Агис IV, Клеомен III и Набис последовательно пытались удовлетворить эти требования. Дело в том, что в лакедемонском государстве концентрация земель приняла наибольший размах, и это в сочетании с особым видом рабства, который представляли собой илоты, не характерные для остальной Греции, долгое время создавало в Лаконии напряженную ситуацию. Таким образом, социальные реформы,' на время вводимые этими царями, не были поддержаны в других греческих полисах при всем разнообразии их политических режимов. Не дает ли это основания полагать, что, если стремление к новому перераспределению земель было глубоким и широкораспространенным, тогда тот или иной полис приходил к его осуществлению на практике? Стабильность земельной системы, несмотря на беспорядки, причиняемые грабежами и войнами, свидетельствует об относительном равновесии земельных владений.

Землевладельцы к тому же широко практиковали аренду; таким образом, крестьяне, продавшие свою землю, могли продолжать обрабатывать ее как арендаторы. Эта система позволяла городским жителям иметь земельную собственность и получать с нее доход. Для храмов это также было средством извлечения прибыли с владений, принадлежавших им издавна или переданных им верующими, обычно с точными указаниями о распоряжении доходами, приносимыми их дарами в казну бога. Заведование священным имуществом требовало от уполноченных для этого магистратов представления счетов. Поскольку некоторые из этих документов дошли до нас благодаря надписям, обнародовавшим эти счета, мы можем получить из них косвенные указания об организации эллинистических земельных хозяйств. Наиболее информативны надписи с Делоса. Сакральные земли были сосредоточены в южной части острова, где не было храмов и городских кварталов, и на самой протяженной территории — на острове Ренея, расположенном к западу от Делоса, за узким, легко преодолимым проливом. Управляющие священной казной, которых называли hieropes, представляли ежегодные счета и производили передачу в аренду земельных владений. Они составляли списки всего входящего в эти владения: поля, сады, жилые и хозяйственные строения. Таким образом, например, в 279 году до н. э. упомянутое владение на Ренеи включало в себя «дом из двух комнат с одним входом, хлев без ворот, овчарню без ворот, строение без кровли, башню с воротами и ворота, ведущие во двор». Внимание, уделяемое государством воротам и крышам, объясняется дефицитом строевого леса и пиломатериалов на Кикладах; та же озабоченность видна в египетских папирусах, поскольку пальма не годится для изготовления бруса и досок. Эти документы позволяют, таким образом, представить объекты сельских поместий. В них также содержится ряд указаний о размерах арендной платы в денежном эквиваленте: но эти уточнения слишком немногочисленны и им не хватает дополонительных сведений (например, о размерах и качестве обрабатываемых земель), чтобы из них можно было делать серьезные заключения в сфере экономической истории.

Помимо пахотных земель, эллинистические крестьяне широко пользовались пастбищами, которых было предостаточно в гористой местности, непригодной для земледелия, неблагоприятной для лошадей и волов, но подходящей для выпаса овец, ослов и мулов. Среди сельского населения было очень много пастухов: одни на лучших участках были погонщиками крупного скота, другие, которых было большинство, приглядывали за баранами, козами и свиньями. Эти стада содержались не только ради молока и мяса, но также для получения кожи и шерсти — основного сырья ремесленников. Экономическое значение этого скотоводства было огромным, как и его роль в сфере, в которой участвовало все население, — в религии: жертвоприношение одного или нескольких животных оставалось главным культовым актом, и самые лучшие особи из поголовья предназначались богам. Имело место также птицеводство, особенно разведение голубей для жертвоприношений. Жизнь пастухов, которых в сельской местности можно было встретить на каждом шагу, отныне становится любопытной сама по себе. Чувства, которые ранее выражались лишь в такой традиционной форме народной набожности, как «песнь козлов» — хоры сатиров, породившие трагедию, — находят другие средства выражения: рождается буколическая поэзия, и это одна из примечательных черт эпохи. Ее первый представитель, сиракузянин Феокрит, в высшей степени утонченный и образованный, был тем не менее крайне внимателен к языку селян, который он умело использовал в стихах. Таково просторечие, на котором говорят его жнецы:

Стиль этих деревенских «идиллий» близок к стилю, который сочинители эпиграмм предлагали приносящим вотивные дары в лесные и сельские святилища, для которых их фантазия рождала стихотворные надписи. При этом тема охоты, развлечения горожан, а также выгодное занятие селян, теперь чаще встречаются у поэтов — уже вне мифологического сюжета: сельская реальность сама становится источником вдохновения, делая излишним обращение к Мелеагру, Гераклу или Тесею. Она уже не является больше средством удовлетворения физических потребностей, но приносит удовольствие от преследования добычи в дикой природе. Каллимах (Эпиграмма. XXXI) упоминает также тех, кто в его родных краях бродит по лесистым и пустынным вершинам Киренаики: «Охотник бежит в горах, разбирая следы зайцев и косулей, оставленные на изморози или свежем снегу. Скажешь ему: „Глянь, вон подстреленная дичь” — он даже не поднимет ее!» Было бы ошибкой увидеть здесь просто игру слов: эти аллюзии передают глубокое чувство, которое даже у городских жителей было абсолютно искренним. Кроме того, цивилизация, где городские конгломераты чаще всего не отличались большими размерами и где обычным способом передвижения была ходьба пешком, способствовала контактам городского населения с сельской местностью, которые никогда не прерывались. Отсюда искренние интонации этих текстов, которые трогают нас по сей день.

Недавние труды археологов и историков постепенно позволяют лучше понять, как использовались земли в Элладе и особенно за пределами Греции: аэрофотосъемка, проверенная затем непосредственным исследованием почвы, определила границы полей и обнаружила существование кадастра, который с самого начала устанавливался в новых землях и, во всяком случае, контролировался официальной властью. Особенно исчерпывающе в этом смысле было исследование, проведенное в Южной Италии и на Сицилии, а также в Южной России, в районе Ольвии, в общем эстуарии рек Буг и Днепр, и в Крыму. Сейчас ведется изучение Киренаики. Из этих изысканий следует, что плотность обрабатывавшихся греческими земледельцами земель выше, чем можно было предполагать. Число имений в сельской местности значительно: построенные из грубых и недолговечных материалов, таких как сырцовый кирпич, традиционно используемый для хозяйственных построек, они обычно не становятся объектом исследования археологов. Но сегодня мы лучше умеем находить их, а объекты определенного типа могут быть изучены более тщательно: например, «дом с башней», большое имение, у которого по крайней мере один угол был занят четырехугольной башней с толстыми стенами для лучшей защиты его владельцев в случае нападения. Таким было имение на Ренеи, описанное выше. Похожие строения можно обнаружить на другом конце эллинистического мира, и то, что в текстах они тоже названы башнями, доказывает, насколько яркой была эта оригинальная особенность. Таким образом сельский дом выглядел более монументальным, более прочным, и его высокий силуэт бросался в глаза на фоне деревни. Эллинистические художники запечатлели его на фресках, крашеных панно и мозаике на итальянских виллах в Помпеи, Геркулануме и даже Риме. Это были наброски к первым замкам эпохи расцвета Средневековья.

В лагидском Египте, где папирусы предлагают предостаточно сведений о сельском жилище, преобладала та же концепция упрощенной архитектуры: «нильские» пейзажи уступают место домам с башней, и при всех диктуемых климатом и местными техническими традициями требованиях мы обнаруживаем в письменных документах те же самые термины для тех же самых частей жилища, что и в других текстах греческого мира. Однако греки, македоняне и эллинизированные азиаты, проживавшие в египетских деревнях, продолжали учитывать особые условия долины Нила: концентрация поселений на возвышенностях, иногда создаваемых искусственно, которые не подвергались ежегодному затоплению речными водами, традиционное использование кирпича из ила, смешанного с соломой и высушенного на солнце, и деревянных креплений, поскольку камня в долине не было, запасание воды на уступах вместо вырытых в земле цистерн и, естественно, плоские крыши. Большое число крестьян европейского происхождения тоже жили в деревнях в долине Нила или в Дельте, — владельцы земельных участков, которые они обрабатывали сами или сдавали в аренду местным арендаторам. Их образ жизни можно восстановить по архивам Зенона, который был управляющим диойкета Аполлония и заведовал большим имением своего хозяина в Филадельфии, на границе с Фаюмским оазисом. Из его писем и деловых бумаг видно, что этот человек, наделенный, безусловно, значительными полномочиями на своем месте, соблюдал традиции греков из Кавна, откуда он был родом, — города в Карии, противолежащего острову Родос. Несмотря на то что он был богат и присваивал себе значительную часть доходов своего хозяина, его питание было по-эллински традиционно простым: хлеб и соль, рыба, масло, овощи и фрукты, — таков был его обычный рацион. Зато в праздничные дни для его гостей подавались более изысканные блюда: мясо, птица и дичь, пироги, тонкие вина, которые привозились из чужих земель, а также мед и экзотические плоды, такие как грецкий орех с Черного моря. Не забудем при этом о серебряной посуде, цветах и благовониях. Эта дорогостоящая обстановка отвечала требованиям религиозной жизни и социальных взаимоотношений. Если Зенон упорно работал — свидетельство тому его письма, счета, записки, черновики, разнообразие дел, которыми он занимался, — то иногда он мог и развлечься. Он любил охотиться, как и его хозяин: дикие буйволы, козы, газели и кабаны частенько забредали в заболоченные земли Фаюма. Один из этих последних, свирепый, как Калидонский вепрь, как-то напал на Зенона на охоте; его спасло только бесстрашие собаки молосской породы по имени Таврон, которая бросилась на кабана и даже тяжело раненная вцепилась ему в горло и разжала челюсти, пока не повалила его. Собака умерла от ран, и Зенон, преисполненный благодарности, возвел ей гробницу, для которой талантливый поэт сочинил двойную эпитафию: одну — элегическим дистихом, другую — ямбическим трехстишием, копия которых была обнаружена в бумагах Зенона. Любопытный эпизод — он прекрасно показывает, на каком уровне находилась культура этих греческих колонистов, укоренявшихся вдали от городов, в глубине египетских равнин.

Другие документы позволяют нам узнать, как протекала повседневная жизнь сельских общин, которые колонисты, долгое время населявшие деревни в Дельте, организовывали так, чтобы вдали от крупных городов сохранить свои эллинские традиции. Как и в Элладе, эти люди объединялись в общины, естественным образом складывающиеся вокруг культа, со своими лидерами и своими меценатами, на щедрости которых держались мирные отношения в рамках церемоний, которые собирали в установленные дни членов этих общин, настоящих клубов, выступающих местными хранилищами эллинизма. Замечательный пример дает надпись, обнаруженная в Псенемфае — деревне, расположенной на краю дельты Нила, почти посередине между Навкратисом и Александрией. Это стела с фронтоном, тап которой был хорошо известен в греческом мире; на ней высечен текст декрета, принятого общиной «собственников» Псенемфаи в 5 году до н. э. при принципате Августа; смена политического режима, сопровождавшая римское завоевание, еще никак не сказалась на заселении и укладе эллинизированного Египта. Эти собственники земельных владений образовывали общину, которая собиралась в здании, называвшемся Клеопатрейон, которое повелел построить при Лагидах некто Арисон в честь одной из цариц, носивших имя Клеопатра. Во главе общины стоял знатный человек по имени Теон, игравший одновременно роль жреца, председателя и мэра деревни (комарха). Он как раз скончался в то самое время, когда зданию общины и его обстановке был причинен серьезный урон необычно сильным разливом Нила. Было необходимо решить вопрос о восстановлении имущества и замене умершего главы. Как это часто бывало в греческих общинах эллинистической эпохи, возможные кандидаты на такие должности — очень почетные, но требующие больших расходов, — ходатайствовали об освобождении от них, так что единственный сын Теона, Аполлоний, великодушно принял на себя все функции, которые исполнял его отец. Декрет, вынесенный собранием собственников, упоминает о проявлениях этого образцового самопожертвования в интересах общины, в том числе о восстановительных работах разрушенного здания и его обстановки, проведенных на средства Аполлония. Далее текст перечисляет почести, которые были пожалованы с единодушного одобрения этому выдающемуся благодетелю: с него были сделаны два портрета (живописный и скульптурный в виде круглого барельефа); его второй сын, еще подросток, несмотря на юный возраст, получил исключительную привилегию присутствовать на пиршествах общины; на всех пирах Аполлония увенчивали и предоставляли двойную долю от стола; на перекрытии входа была высечена надпись, напоминающая, что здание было восстановлено на его средства; наконец, у входа устанавливалась стела, на которой был записан декрет (как раз тот, что дошел до нас). Различные дополнительные постановления имели целью установить неоспоримую власть нового главы общины землевладельцев, запретив любое несогласие с принимаемыми решениями под угрозой тяжелого штрафа в три тысячи драхм, или в полталанта.

Этот прекрасно сохранившийся эпиграфический текст очень показателен. Он доказывает непрерывность традиций в этих маленьких эллинистических общинах, даже теряющихся в массе египетских феллахов: после трехсотлетнего существования в среде местных жителей, плотной и имеющей четкую организацию, эти греческие крестьяне, владельцы своих наделов, полностью сохранили свои верования, свои обычаи и свой язык. Никаких следов местного влияния — ни в выражениях, ни в нравах. Посреди нильского ландшафта, обусловленного местным климатом и зависящего от разливов, к которым необходимо привыкнуть, эти греки всегда жили как греки. Они отправляли свои культы, они собирались на пиры, они поддерживали формы традиционного общения между людьми, соблюдая дедовские обряды в общественной жизни и с правила, передаваемые из поколения в поколения. На этой африканской земле, столь отличной от краев, откуда были родом их предки, только такая преданность могла сохранить их этническую самобытность. Чувство общности сохранялось благодаря таким общинам, члены которых собирались в установленные дни, соблюдая незыблемый церемониал. Собственники Псенемфаи были особенно признательны председателю Аполлонию, аккуратно устраивавшему пиры в необходимые дни: они знали, насколько важен ритуал для жизни общины! Но в то же время их декрет обнаруживал, что среди них, как и во всех полисах эллинистического мира, доминирующее положение занимали знатные люди: это на их самопожертвовании держалось нормальное функционирование институтов, это от их щедрости зависело содержание в порядке имущества общины, как движимого, так и недвижимого. Без их помощи, оказывать которую в условиях приходящих в финансовый упадок сообществах становилось все труднее, эллинизм как таковой был бы в опасности. Поэтому так приумножались почести в отношении небольшого числа богачей, которые не уклонялись от возлагаемого на них общественного долга. Их самолюбие разжигали обращением к родовым связям: следование примеру близких или дальних предков (в данном случае, отец Аполлония), побуждение молодежи встать на путь общественного служения (в данном случае экстраординарное распространение на ребенка почестей, предназначенных для взрослых). Декрет общины собственников Псинемфаи имел отголоски на другом побережье Средиземного моря, в декретах, которые греки Фасоса приняли в это же время для женщины по имени Эпия, восстановившей культовые здания и содержавшей на свои средства отправление культов в полисе. Тогда везде одни и те же поводы производили один и тот же эффект.

Хотя сельское хозяйство было основой эллинистической экономики и хотя отношения к природе стало более осознанным и более утонченным, греческая цивилизация в эту эпоху по-прежне-му была тесно связана с городом: полис и политически и топографически, как и прежде, предоставлял оптимальные условия для личной и коллективной жизни и был очагом политики и культуры. Города в совокупности развивались и расцветали как в Элладе, так и в колониях и монархиях, и именно умножая основание новых полисов, государи закладывали в своих далеких азиатских владениях жизнестойкие основы для эллинистического населения. В течение трех столетий урбанистический феномен, уже сильно проявившийся в греческом мире в древнюю и классическую эпохи, принимает оригинальные формы, которые впоследствии были перенесены в имперский римский мир и которые довольно ощутимо отличались от предыдущего периода, относительно которого мы и попытаемся их определить. Они в разной степени касаются городской планировки, частного жилья, коммунального хозяйства и монументальных ансамблей.

Разумеется, об эллинистической концепции городской планировки можно говорить только применителльно к новым полисам. Старые города принимали свой облик по мере медленного роста и сохраняли свой древний вид, со своими узкими и извилистыми улицами, прохождение которых, говорил Ле Корбюзье по поводу Агригенты, разрабатывал не архитектор, а осел, поскольку он соответствовал тропам вьючных животных (то же самое наблюдается до сих пор в большинстве греческих деревень). Зато в мире, протяженность которого невероятно выросла, особенно в Азии, в этих новых землях в большом количестве закладывались города. Кроме того, как мы видели, по политическим и географическим причинам древние полисы переносились на другое место и, можно сказать, основывались заново. Наконец, некоторые города приходилось в большей или меньшей степени восстанавливать после разрушения, причиненного либо людьми, либо природными катаклизмами. Таким образом, в этом смысле это была особенно созидательная эпоха. Некоторые данные, предоставляемые текстами и раскопками (последние еще очень недостаточные, поскольку масштабное исследование городских поселений обходится дороже всего), обнаруживают по крайней мере одну сильную тенденцию, характерную для всего греческого мира: широчайшее использование плана шахматной доски, называемого также милетским, потому что, скорее всего, его разрабатывали в V веке до н. э. архитекторы и политические мыслители Милета, такие как знаменитый Гипподам, современник Перикла, придумавший планировку Пирея. Это простой и рациональный способ спроектировать новый город, разделив его с помощью ортогональной сетки продольных и поперечных улиц на прямоугольные кварталы одинаковых размеров. Таким образом, жителям предоставляются четко ограниченные и сопоставимые по масштабам земельные участки, а для общественных зданий и мест — как гражданских, так и религиозных — выделяются необходимые площади, соответствующие одному или нескольким кварталам. Совершенно естественно, что основатели городов должны были использовать такой удобный способ, который также позволил бы надолго вперед предусмотреть развитие конгломерата и оставить целые районы для застройки будущих кварталов, место расположения которых уже было бы намечено. Так сегодня работают урбанисты новых регионов, в Бразилии например. Это тоже идет от Милета, большого города, который был полностью разрушен персами в 494 году до н. э. после восстания в Ионии и в течение веков постепенно восстановлен в соответствии с грандиозным планом, который милетские архитекторы разработали после окончания персидских войн. Показательный пример, поскольку это просто чудо, как город, считавшийся самым населенным в древнем мире, разросся благодаря ресурсам, которые принесло ему коммерческое процветание и щедрость правителей, не нарушив рамок, приданных ему изначально: это обнаруживает одновременно здравую проницательность, с которой проектировщики подходили к стоящей перед ними задаче, и чувство преемственности, проявленное жителями в последующие века.

Как мы видим, эллинистические архитекторы в этом отношении не придумывали ничего нового, а последовательно использовали этот урбанистический рационализм, который было удобно применять на новом месте. Самый поразительный пример — это, без сомнения, Приена, небольшой полис в нижнем течении Меандра, к северу от Милета. Город был заложен на своем нынешнем местоположении в третьей четверти IV века до н. э., то есть в самом начале эллинистической эпохи. На крутом склоне, обращенном к югу, были расположены жилые кварталы с соблюдением планировки шахматной доски, участки которой имели одинаковый размер: 160 на 120 шагов (приблизительно 47 ^х 35 м). Улицы, пересекающиеся под прямым углом, размечались по двум осям, ориентированным по кардинальным направлениям: север — юг, восток — запад. Они поднимались по склонам, нисколько не изгибаясь, так что улицы, идущие с севера на юг — в самом крутом направлении, — шли уступами. Только в верхних кварталах, где находился театр и галерея святилища Афины, улицы направления восток — запад были почти горизонтальными. В эту схему включались общественные сооружения: театр, здания совета, или булевтерий, храм Афины (который был возведен в эпоху Александра архитектором Пифеем, автором знаменитого галикарнасского мавзолея), агора со святилищем Зевса Олимпийца и, наконец, гимнасий у подножия холма. Только место для тренировок и стадион, бывший продолжением палестры к востоку, не соблюдают ортогональную планировку и располагаются по диагонали: это нарушение продиктовано необходимостью создать абсолютно ровную площадку протяженностью 200 км. Город опоясывала широкая крепостная стена, расположение которой определялось сугубо военными соображениями и не учитывало прямоугольной планировки. Стена взбиралась на склон гораздо выше, чем жилые кварталы: она охватывала отвесную скалу, возвышавшуюся над городом, и на высоте 380 м образовывала закрытую нишу, служившую акрополем. Таким образом, стена не дублировала застроенную часть города: она опоясывала более широкое пространство, которое могло при случае стать убежищем для жителей деревень. Такая ситуация часто складывалась в эллинистических полисах, но и в более раннюю эпоху подобных примеров было предостаточно.

10. План Александрии.

Город расположился между морем и озером Мареотис от старого исконного поселения Ракотис па западе до Канопских ворот на востоке, за которыми находился пригород Элевсин. Шахматный план возможно восстановить только гипотетически, потому что современный город полностью перекрывает античный полис. Остров Фарос, на восточной оконечности которого был установлен Маяк, связан с материком искусственной дамбой Гептастадий. На востоке Большая гавань, защищенная двумя молами, ограничена с запада на юг царским кварталом с дворцом, Мусеем и Библиотекой. На западе, гавань Эвностос сообщается с Большой гаванью благодаря двум проходам, проложенным через Гептастадий и снабженным мостами. Некрополи согласно обычаям находятся вне города.

Как и греки предыдущей эпохи, эллинистический человек не мог обойтись без своих богов. Ту же потребность в них он ощущал в своем глубинном сознании. Как и его предки, он сталкивался с превратностями и страданиями жизни; он задавал себе те же вопросы о загадках Вселенной и провидении; он не мог избежать неотвратимости смерти. Только некоторые философы находили или полагали, что находят, путем теоретических размышлений ответы на эти вопросы и страхи. Но основную массу народа их рассуждения практически не интересовали. Насколько надежнее и легче было верить в могущественную высшую силу, с которой общались жрецы, которая откликалась на поклонение и дары и эффективность которой подтверждалась долгой практикой, передаваемой из поколения в поколение! Эллинистический политеизм предлагал в угоду человеческой слабости огромное разнообразие персонифицированных божеств, которыми неистощимое воображение эллинов наполняло мир. Одни были известны и хорошо индивидуализированы, как главные боги традиционного пантеона: увеличение числа их эпитетов (или эпиклез) позволяло наделять этих великих богов различными функциями, отмечая их особые связи с каждым конкретным местом культа, которых было множество. Другие божества не были столь индивидуализированы и известны: второстепенные боги, связанные с определенной сельской местностью, со скромным местным святилищем, изобиловали под родовыми наименованиями как нимфы, герои, демоны, иногда имеющие собственное имя, зачастую анонимные, но тем не менее также искренне почитаемые. Эллинистический мир в Греции и вне ее был не меньше полон богами, чем раньше. Эллиническая душа оставалась чувствительной к священному, присутствие которого она ощущала повсюду в природе, даже враждебной. В пустыне на востоке Египта, между Нилом и Красным морем, караванщики, охотники, солдаты, золотодобытчики высекали в раскаленных скалах вдоль дорог или возле вечерних стоянок посвящения Пану, «который появляется в горах», «который указывает верный путь» или «который находит золото». В этой зловещей глуши поклонение древнему греческому богу, уподобленному египетскому Мину, давало уверенность и поддержку.

Религиозная вера была необходима обществу. Всякому человеческому обществу для существования нужно осознание своего единства, а для предотвращения внутренних распрей и сохранения целостности перед лицом внешней угрозы ему требовалось нечто иное, чем абстрактные доказательства или расчет выгоды, мало способные подвигнуть граждан на обязательные жертвоприношения: иррациональное подтверждение, что социальная группа представляет собой большую ценность, чем индивидуум, является условием ее выживания. Греки знали это по опыту: от века они связывали существование полиса с культом богов-покровителей, гражданских богов (или полиадов), неизменно сопровождавших всю деятельность государства. С этой точки зрения не было ничего важнее четкого соблюдения ритуала, исполнения в установленный день традиционных праздников, всенародных молитв, процессий, жертвоприношений, содержания священых зданий и их имущества, обращения к оракулам. Запустение святилищ полиса означало разрушение самого полиса. Поскольку, как мы это уже видели, для подавляющего большинства греков того времени полис оставался естественными рамками общественной жизни, их гражданские культы были практически неколебимы, если только не исчезали полностью какие-либо материальные ресурсы. И действительно, данные раскопок и надписи это подтверждают: религиозная жизнь в эллинистических полисах нисколько не утратила своей полнокровности.

Вмешательство государей, а позже и Рима не только не вредило ей, но было фактором, благоприятствующим ее развитию. Царский культ, устанавливаемый по инициативе полисов, а затем официально принимаемый, вводил новый обычай, который обогащал собой традиции, всегда открытые для новых богов, если только они появлялись в привычном облике греческих божеств. Разумеется, проявления почтения не были бескорыстны, но они брали пример с самых ранних в греческой религии героических культов, например с культа Геракла, очень часто смешиваемого с культом бога, или со столь распространенного поклонения героям-основателям. Кроме того, уподобить государя уже известному божеству было легче. Когда диадох Лисимах на своих монетах стал выбивать изображение Александра Великого с бараньими рогами — атрибут Зевса-Амона, он тем самым причислил завоевателя, на чье наследство он претендовал, к узкому кругу олимпийских богов; таким образом он торжественно провозласил его сыном Зевса, совсем как полис Кирена веком ранее обошелся с богом Гермесом, выбив на своих монетах его безбородый профиль с короткими волосами, как у бога гимнасия, с бараньими рогами, которых он удостаивался по своему местному эпитету — Параммон. Почти триста лет спустя то же чувство подтолкнуло александрийца Катилия, сына Никанора, высечь на пилоне на острове Фила стихотворение, прославляющее Августа, где он приветствовал государя в таких выражениях: «Цезарю, повелителю моря и государю тверди, Зевсу Освободителю, сыну Зевса, хозяину Европы и Азии, светилу, которое взошло для всей Греции, как Зевс Спаситель в своем величии, на священном камне Катилий принес дар этой эпиграммой…». Всемогущество императора естественным образом пришло на смену власти лагидского царя и поставило его в тот же ранг среди богов.

Таким образом, введение культа государей, вопреки тому, о чем часто пишут, совершенно не обнаруживало ослабления традиционной религии — напротив, оно способствовало ее обновлению. Когда в 274 году до н. э. наварх Калликрат, военачальник Птолемея II Филадельфа, основал на египетском побережье, к востоку от Александрии, святилище Зефирион, посвященное еще при жизни царице Арсиное, уподобленной Афродите, туда устремились паломники с огромным количеством даров. Каллимах сочинил посвящение для одного из них — морской раковины (эпиграмма 5), которую посвящающая, Селеная, прибывшая из Смирны, нашла на берегу в Иулиде, на острове Кеос, а Калликрат заказал посвятительную эпиграмму для храма Посидиппу из Пеллы. На том же папирусе, который сохранил для нас посвящение Фаросскому маяку, был записан этот текст, очень подробный и яркий: «На полпути между высоким мысом Фароса и входом в Канопу мое место среди волн, хорошо видимое на этом продуваемом ветрами побережье Ливии, богатой ягнятами, открытое зефиру, который дует из Италии. Здесь Калликрат меня основал и дал мне имя — святилище царицы Арсинои Киприды. Спешите к Афродите, которая отныне зовется Зефиритидой, целомудренные эллинские дочери и вы, труженики моря! Ибо адмирал установил это святилище в южном порту, доступном в любое время». Благоговение в отношении царицы продолжает и укрепляет древнюю традицию почитания моряками Афродиты Эвггаои — «благоприятствующей мореплаванию», покровительницы мореходов.

Традиционные боги, таким образом, охраняли своих почитателей, и те, в свою очередь, не забывали о служении им. Напротив, иногда обстоятельства благоприятствовали развитию их храмов. Так произошло с Додоном, без сомнения, благодаря Пирру и царям Эпира, а затем Эпирскому союзу: пока паломники приходили с обращением к древнему оракулу Зевса, записывая свой вопрос на свинцовой табличке (множество их было обнаружено при раскопках), для полиса и культов строились новые сооружения. Всеэллинские святилища в Дельфах, в Олимпии разрослись за счет новых построек и продолжали пополняться различными пожертвованиями. В Делосе в течение периода независимости (314–166), а затем при афинском господстве, восстановленном по решению Рима, храм Аполлона стал знаменит как религиозный центр Эгейского моря, где Антигониды, Лагиды и Атталиды состязались в щедрости, оказывая почести богу; по их повелению возводились портики, они посылали дорогие пожертвования, которые заносились в опись, учреждали праздники основания, устанавливали вотивные памятники. Один из этих памятников, возможно появившийся благодаря Антигону Гонату, относится к разряду совершенно исключительных: это галерея шириной 67 м, узкая и высокая, в которой полностью помещался военный корабль, посвященный богу по обету за морскую победу; две внутренние колонны были украшены выше капителей головами быков — отсюда название «портик Быков», которое за неимением точного было дано этому странному сооружению. Храм Двенадцати Богов был построен тоже в начале III века до н. э., возможно на средства какого-нибудь царя. Лига островитян со своей стороны учредила праздники. Щедрые римляне, наконец, и их великий противник Митридат Эвпатор, в свою очередь, выразили свое почитание богу Делоса. Собственно говоря, это делалось не ради политической пропаганды, но из естественного побуждения запечатлеть свое внимание к святилищу, чья слава распространялась даже за пределами Киклад: те, кто играл активную роль в этом регионе, считали естественным поклоняться Аполлону Делосскому.

Удивительный текст дает представление об этом поклонении и об этих праздниках: «Гимн IV» Каллимаха, написанный по поручению Птолемея II Филадельфа около 275 года до н. э. Стихотворение высокого стиля и богатой образности, создаваемой за счет изумительного владения словом: «Этот остров, несокрушимый ветрами и ударами волн, более радушный к полету чаек, чем к бегу лошадей, остается непоколебимым посреди моря, которое, бесконечно волнуясь у его берегов, смывает всю пену икарийских вод». Затем поэт рассказывает миф о рождении Аполлона и о том, как Латона, носящая в своем чреве бога, которому ревность Геры мешала появиться на свет, нашла на небольшом Делосе единственное убежище, где могла укрыться. Он описывает чудо, которое произошло, как только родился Аполлон: на время вся местность и все, что окружало божественного ребенка, стало золотым. Наконец, он упоминает о ритуалах и священных праздниках, которые регулярно совершались в храме: «Остров тысячи алтарей, остров тысячи жрецов, какой моряк, какой купец, плывущий по Эгейскому морю на своем корабле, проходил когда-либо мимо твоего берега? Нет, никогда ветра не гнали его так быстро, никогда нужда не торопила его настолько, чтобы моряки забыли убрать паруса, и они не осмеливались выйти обратно в море, не обойдя вокруг твоего большого алтаря, стегая его сильными ударами, и не укусив со связанными за спиной руками священный ствол оливы — обряды, которые делосская нимфа придумала, чтобы позабавить дитя и рассмешить Аполлона». Как мы видим, эти ритуальные действия были приписаны многовековой традиции и утратили свой первоначальный смысл: бичевание стен и укусы, оставляемые на коре священного дерева, возле которого был рожден бог, продолжали практиковаться, поддерживаемые народной верой.

В отношении интерпретации гимнов Каллимаха часто допускают досадную ошибку: их считают заумными произведениями, требующими книжной учености, рассчитанными лишь на узкий круг знатоков и ученых. На самом деле, как показали недавние исследования, эти гимны, как и их образец — «Гомеровские гимны»[61], создавались по случаю и предназначались для декламации на каком-нибудь празднике, для которого каждое из них сочинялось. Их необходимо воспринимать как аутентичные документы, в той же степени, как и многочисленные священные стихотворения, заказные произведения, о которых упоминают надписи той эпохи, а иногда даже воспроизводят их. Частью всех значимых праздников была эта традиционная литература в виде речитативного исполнения под музыкальное сопровождение лиры или в виде песен — пеанов или дифирамбов, исполнявшихся хором. Создавая свои гимны, Каллимах выполнял заказ либо лагидского царя (как это было с «Гимном IV», написанным для празднования на Делосе птолемаид), либо своего родного города Кирены к большому празднику Аполлона («Гимн II»), к празднику Зевса при царе Магасе («Гимн I») или для фесморий в честь Деметры («Гимн VI»), Четкое согласование текста с церемонией, точные отсылки к этапам ритуала и топографическим и архитектурным деталям праздника, что возможно обнаружить благодаря археологическим данным, делают эти тексты замечательными и ценными свидетельствами об эллинистической религии.

Набожность граждан и постоянное участие государей, таким образом, совместно поддерживали традиционные культы. Мы уже видели, как новые полисы состязались друг с другом в возведении пышных храмов, особенно в Малой Азии, и сколько различных сооружений и вотивных памятников было установлено в великих святилищах благодаря щедрости царей и признательности верующих. В Дельфах при этолийском господстве, в III веке до н. э„начался расцвет, который продолжался в следующем столетии, но, по правде говоря, постепенно померк в течение I века до н. э. Сотерии, большой праздник, учрежденный в память о чудесном спасении святилища (при участии этолийцев) во время вторжения галлов в 279 году до н. э., отмечались с внушительным размахом, как Пифийские игры. Римские завоеватели Фламинин, а позже Эмилий Павел не преминули почтить Аполлона. Только после Митридатовых войн и репрессий Суллы, приказавшего доставить священную казну и переплавить ее в монеты, оракул стал приходить в упадок. Но до этих жестоких испытаний Дельфы знали прекрасные времена: во второй половине II века до н. э. в Афинах был восстановлен забытый с IV века ритуал пифаид: с 138–137 по 98–97 годы до н. э. полис четырежды отправлял в Дельфы официальное посольство, называемое пифаида, которое участвовало в процессии афинского храма Аполлона Пифийского у подножия Акрополя и которое пешком проделывало весь путь до Дельф через Элевсин, пролив Киферы и Беотию. Поводом для него послужил небесный знак — молния, появившаяся над вершиной горы Парнас, к северо-западу от Афин, которая за свою форму была названа «колесницей», Нагта. Когда молния сверкнула на Харме, что, впрочем, можно назвать большой редкостью (поскольку только девять дней в году были отведены для наблюдения за знамениями), была собрана процессия из магистратов, жрецов и верующих, которая отправилась в путь под охраной пеших и конных вооруженных эфебов. В Дельфах же, где они были приняты с большой торжественностью, пифаида воздала благодарность богу: пением пеанов, музыкальными и поэтическими состязаниями дионисийских актеров, освящением треножника — традиционное пожертвование Аполлону Дельфийскому. По возвращении пифаида привезла в Афины на колеснице в другом треножнике, специально предназначенном для этого, священный огонь, который был зажжен в дельфийском храме, на алтаре Гестии. Участие в пифаиде было желанной честью: два афинянина, брат и сестра, установили в Делосе свои статуи, на которых были высечены надписи о том, что они участвовали в пифаиде в 106–105 годах до н. э.: мужчина как pythciiste, а женщина — как канефора, то есть носительница корзины с дарами, что было общепринятой обязанностью для женщин во время священных церемоний.

Как мы видим, множество документов свидетельствуют о жизнеспособности религиозной веры в эллинистическую эпоху. Почему же в таком случае так часто говорят о ее упадке? Дело в том, что нас дезориентирует неоспоримый феномен: развитие критических взглядов среди философов и некоторых представителей интеллигенции, и мы игнорируем огромное число свидетельств, которые обнаруживают истинное отношение индивидов и социальных групп. Что же мы видим? Общество тратило большие средства на соблюдение древних ритуалов или на их возрождение, оно старалось детально регламентировать культовые обряды и заботилось о том, чтобы эти правила фиксировались и обнародовались, чтобы всем о них было известно; оно воздвигало дорогие памятники и приумножало пожертвования. Частные лица не отставали от полисов и соревновались друг с другом в щедрости воздаваемых богам почестей. Можно ли поверить, что такие траты и усилия были лишь демонстративными жестами, пустой формальностью, пережитком прошлого? Скорее следует признать, что это выражение искренней набожности, ревностность которой нисколько не ослабла по сравнению с предыдущими эпохами.

«И было ли когда-нибудь время, более богатое оракулами?» Они почитались повсюду, и прежде всего оракулы Аполлона, по преимуществу пророчествующего бога: помимо Дельф, в Элладе процветало много пророческих святилищ, таких как Коропа (в Магнесии, на побережье залива Воло), от которого до нас дошли два культовых устава, датируемых II веком до н. э. — оба очень детализированы. Это два декрета полиса Деметрия, от которого зависело святилище Аполлона Коропского: гражданские власти в согласии с союзом магнетов принимали необходимые меры, чтобы приходящие за советом оракула соблюдали должный порядок, следуя церемониалу, достойному бога. Крайне показательно, что этот устав стал необходим «по причине большого числа чужеземцев, которые приходили с вопросом к оракулу». Второй текст, обнародованный в том же году, имел целью сберечь деревья и зелень на священной территории и запрещал под страхом штрафа обрезать ветки и пасти здесь скот: прекрасный пример среди множества других — та забота, с какой древние оберегали от любого посягательства естественное состояние местности, когда она передавалась под покровительство божества.

В Анатолии великими пророческими святилищами Аполлона были храм в Кларосе, недалеко от Эфеса, и Дидимейон возле Милета. В Кларосе, где французские археологи обнаружили храм, церемония обращения к оракулу происходила под землей. Ритуалы совершались ночью при свете факелов в лабиринте подземных коридоров и цокольных этажей, свод которых поддерживали мощные аркады, установленные в I веке до н. э. В Дидимах, как мы видели, огромный и глубокий внутренний двор должен был вмещать паломников и желающих обратиться к оракулу. Эти грандиозные сооружения, очевидно, были возведены из расчета на многочисленные толпы верующих. В Сирии при Селевкидах, чье почитание Аполлона было хорошо известно, возле Антиохии Селевком I был основан храм в Дафне: он пользовался достаточно громкой славой, чтобы вызвать сарказм у христианских полемистов — Клемента из Александрии, Григория Назианзина, которые насмехались над ним, так же как над храмами в Дельфах и Додоне. В Дафне пророчество получали непосредственно от бурлящих струй священного источника, который назвали Кастальским, как и знаменитый дельфийский источник. Движение и журчание воды интерпретировались жрецами, которые передавали смысл пророчества вопрошавшим. В этой процедуре не было ничего принципиально нового по отношению к древним обычаям греков. Любой знак годился для выражения божественного волеизъявления и наставления, которое оно несло: шумящие на ветру листья, огонь и дым жертвенника, полет птиц, журчание источника, внутренности жертвенного животного, бессвязные слова одержимого человека. Таким образом, пророчествующие святилища по-прежне-му часто посещались. Многие из них встречаются у Павсания в его «Описании Эллады», и мы обнаружили также те, о которых он не упоминает, например удивительный «оракул мертвых» (Некромантейон) в Эфире (Эпир), возле устья реки Ахерон, куда в здание сложной планировки, построенное в III веке до н. э., приходили спрашивать умерших воинов, подобно тому как когда-то Одиссей вызвал тени усопших над ямой, полной жертвенной крови. В этом отдаленном уголке Западной Греции во времена Пирра оставались живы древнейшие верования архаического мира.

Одновременно с популярностью оракулов растет популярность мистерий. Разумеется, они не были чем-то новым — мистерии Деметры и Персефоны в Элевсине существовали уже очень давно. Возможно, их пытались воспроизводить в Александрии, где один из кварталов был назван Элевсинским и где на монетах (правда, только в эпоху Антонина) изображался Триптолем на колеснице, запряженной змеями, несущий людям пшеничные зерна — дар Деметры. Долгое время ошибочно считали, что «Гимн VI» Каллимаха относится к этому празднику в Александрии, тогда как он имеет отношение к фесмофориям в Кирене. Тем не менее вполне вероятно, что в Александрии существовали мистерии Деметры и Персефоны. Птолемей I Сотер пригласил из Элевсина члена старого рода Эвмолпидов[62], которые традиционно исполняли одну из двух жреческих функций в культе Двух Богинь; этот человек должен был стать советником (экзегетом) по религиозным вопросам, и он вполне мог сыграть свою роль в организации церемоний в честь александрийской Деметры. В Пергаме тоже, по-видимому, имели место мистерии, связанные с культом Деметры и Персефоны. Непосредственное влияние Элевсинских мистерий на те, что устраивались в честь Великих Богинь в Мегалополе (Аркадия), отмечает Павсаний (VIII, 31): заимствование произошло, скорее всего, в III веке до и. э. Аркадия имела другое мистериальное святилище — в Ликосуре, к юго-западу от Мегалополя: оно было посвящего божеству, которое называли просто «владычица», или Деспойна; она считалась дочерью Деметры и Посейдона, и, согласно Павсанию, «аркадийцы поклонялись ей больше, чем всем другим богам». Здесь был обнаружен священный кодекс III века до н. э. и фрагменты мраморной культовой статуи, изваянной скульптором Дамофоном из Мессены во II веке до н. э. Недалеко оттуда, в Мессении, в расположенном в горах городе Андання, праздновались другие мистерии, о которых сообщает любопытный документ: длинная надпись, датируемая 92–91 годами до н. э., которая проясняет многие намеки Павсания на эти церемонии в книге IV его «Описания Эллады». Этот большой текст с множеством подробных инструкций, где меры по поддержанию общественного порядка (такие, например, как регламентация права доступа в святилище или снабжение питьевой водой) соседствуют с деталями культового характера: о словах клятвы, о том, какого рода должна быть жертва, о порядке процессии, о роли жрецов и жриц, об одежде и украшениях, которые следует надеть, — все предусмотрено до мельчайших подробностей. Это наилучшим образом доказывает значение, которое придавали этим церемониям ревностные паломники, толпами устремлявшиеся в эту глухую долину, чтобы принять там участие в празднике.

Помимо культа Деметры, мистерии также входили в культ Диониса. Они были редки в эту эпоху в Элладе, зато на островах и в Анатолии устраивались часто. Как правило, устройством праздников и церемоний занимались братства, или фиасы. Их члены обычно добавляли к своему имени один из эпитетов бога Диониса-Вакха и назывались вакханами. Ритуалы, которым они предавались, носили оргиастический характер, восходящий к очень древней традиции. Поскольку эти мистерии устраивались также и женскими фиасами, отчего страдала репутация их участниц, сенат в 186 году до н. э. издал знаменитый указ, запрещавший вакханалии во имя сохранения нравственности римского народа. Тем не менее популярность Диониса только росла на протяжении эллинистической эпохи. Мы видели, как благодаря братствам дионисийских актеров распространилось в то время пристрастие к театру. Птолемей IV Филопатор проявлял особый интерес к этому культу: он предписал указом, текст которого воспроизводит папирус, чтобы ответственные за дионисийские таинства в Египте лица предоставили ему имеющиеся у них священные документы, дабы он с ними ознакомился. Еще его отец, Птолемей II Филадельф, придал дионисийский характер величественной процессии, прошедшей в Александрии по случаю птолемей (270–217). Пример Александра, немеревавшегося отыскать на Востоке, в Нисе, афганской долине, еще живые воспоминания о боге, будоражил воображение. Вся литература, собранная Диодором Сицилийским, упоминает о прохождении Дионисом всех земель вплоть до Индии и его триумфальном возращении в Европу в окружении экзотической и шумной свиты. С другой стороны, в Южной Италии культ Диониса был издавно связан с культом Деметры и Персефоны и, по-видимому, в этом контексте принимал эсхатологическую окраску: по образцу элевсинских таинств он предоставлял своим участникам определенные гарантии их жизни после смерти. Все это, оставаясь в целом достаточно смутным, тем не менее объясняет развитие своеобразного дионисийского мистицизма. Бог вина, дающий людям на пирах и попойках утешение в их испытаниях, предлагает им также надежду на загробный мир. Отсюда огромная популярность Диониса, свидетельством чего является обилие личных имен, образованных от имени бога: например, Дионисий, превратившееся в Дени. Отсюда также богатая дионисийская иконография, которая воспроизводит до бесконечности образ бога: женоподобный юноша, обнаженный или одетый в длинные одежды, с рассыпанными по плечам длинными волосами, с повязкой на лбу, украшенной плющом; он держит с одной стороны тирс, длинный жезл, увенчанный сосновой шишкой и увитый лентой, а с другой стороны, сосуд для питья особой формы — канфар[63]. Он слегка опирается на молодого сатира, который поддерживает его на ходу, шатающегося от опьянения. Его сопровождает пантера, символизирующая кортеж хищников, который он привел из своего похода в Азию. Греческое искусство без конца воспроизводило эту двойственную фигуру с его обычными спутниками: с его возлюбленной Ариадной, силенами и сатирами, менадами и вакханками, к которым позже добавились амуры. В то же время почти повсеместно продолжали отмечать традиционные праздники с хорами, поющими дифирамбы, и театрализованными представлениями — трагедиями и комедиями; документы Делоса достаточно недвусмысленно свидетельствуют об этом и дают нам понять, что частью торжественной процессии была фаллофория — странный ритуал, во время которого через город на повозке провозили огромное, символизирующее бога чучуло из дерева или холста, набитого соломой, с телом птицы, чью шею и голову заменял мужской половой орган (фаллос) невероятных размеров. В этом обряде сохранилось старое народное верование в Диониса как в бога растительности и обновления, дающего плодородие землям и плодовитость стадам; отсюда сексуальная символичность фаллоса. Таким образом, традиционные аспекты и новые черты сплетались в сложном культе этого божества, который удовлетворял одновременно большим гражданским церемониям и требованиям личного мистицизма: легко понять его популярность в обществе, имеющем столько культов.

Притягательность мистерий объясняет также популярность другого культа — самофракийских кабиров, который, будучи известен уже в V веке до н. э., в эллинистическую эпоху получил значительное распространение: для поклонения этим «Великим богам», чье точное происхождение плохо известно, в тесной долине, выходящей на северное побережье острова, был установлен храм. Здесь, на обрывистом берегу очень узкого ручья, стояли строения, предназначенные для обрядовых церемоний, и большая ротонда — Арсинойон, в которой находился алтарь и которую повелела возвести между 289 и 281 годом до н. э. царица Арсиноя, жена Лисимаха и будущая супруга Птолемея II Филадельфа. На другом берегу потока находился длинный портик в несколько ярусов, театр и выдолбленная в склоне четырехугольная ниша, где в центре бассейна, наполняемого водами моря, возвышался знаменитый монумент Победы, стоящей на носу корабля, воздвигнутый в начале II века до н. э. Святилище, восстановленное по данным раскопок, полностью относится к эллинистической эпохе. Оно свидетельствует о процветании культа кабиров, получившего особое развитие во II веке до н. э.: сюда приходили приобщиться к нему из самых отдаленных мест, с островов Эгейского моря, из Малой Азии, Александрии, Кирены и даже Италии. Персей собирался укрыться здесь в 168 году до н. э. после своего поражения при Пидне. Кабиры считались также покровителями мореплавания. Поскольку они разделяли эту роль с Диоскурами, в результате произошло смешение Великих богов Самофракии и двух братьев Елены, так что на Делосе в 101 году до н. э. появился храм, посвященный «Великим богам Диоскурам Кабирам самофракийским». Феномен контаминации, или синкретизма, знавшего и другие примеры в ту эпоху, во времена Римской империи стал характерной чертой развития многобожия.

Если мистериальные культы несли утешение душе, то боги-целители приходили на помощь телу. Для них эллинистическая эпоха стала крайне благоприятным периодом. Культ Асклепия распространился от главного святилища в Эпидавре, которое продолжало привлекать верующих и в котором учащались случаи чудесного исцеления. Тем не менее бог требовал от поклоняющихся кое-что еще, помимо традиционного ритуала очищения: здесь добавлялось требование более возвышенное — требование нравственной чистоты. Эпиграмма, начертанная на храме (Палатинская антология. XIV, 71), выражает эту идею таким образом: «Пусть будет чист тот, кто вступает в этот храм, где воскуряется фимиам! Быть чистым — значит иметь лишь святые помыслы». Впрочем, если во врачебной практике в традициях Гиппократа имели прецеденты исцеления, даруемого Асклепием; безусловно, немалую роль в этом играли психологические средства, такие как самовнушение. Из Эпидавра культ распространился во многие другие места, например в Балаграи, в Ливии, возле Кирены, или в Лебену, на Крите. Эпиграмма Каллимаха (Эпиграмма. 54) предназначалась для вотивной таблички, посвящаемой лекарем Акесоном в храме Балаграи. Посвящавший обещал богу внести в храмовую казну дар в 100 драхм (одну мину), если его больная жена поправится. Он исполнил свой обет и упомянул об этом в посвятительной надписи на небольшой раскрашенной дощечке, которую прикрепил в храме по обету. Живой и занятный тон, который он использует, демонстрирует ту доверчивую непринужденность, с которой относились к своим богам греки: «Ты получаешь всю сумму долга, Асклепий, о котором Акесон договорился по обету ради своей жены Демодики: имей это в виду! Впрочем, если ты случайно забудешь об этом и о том, что тебе потребовалась одна мина, сия табличка это удостоверит».

Самый величественный храм Асклепия находился тогда на Косе, родине Гиппократа. Медицинская школа, имевшая здесь своих учеников и последователей, процветала и пользовалась большой популярностью. Находящаяся вне города, на отлогом склоне холма, где был благодатный источник, необходимый для любого лечения, на земляной насыпи в конце IV века до н. э. был выстроен храм и монументальный жертвенник. Поэт Геронд в 270 году до н. э. с иронией воспроизводит эту обстановку в своем произведении «Женщины, жертвующие Асклепию». Две кумушки скромного происхождения приходят в храм, чтобы освятить там петуха и принести вотивную табличку в благодарность за исцеление. Они любуются мраморными статуями, изображающими Асклепия и Гигиею («здоровье»), его дочь, стоящими возле жертвенника и изваянными двадцатью или тридцатью годами ранее сыновьями великого Праксителя. Они восторгаются другими произведениями искусства: группой, изображающей ребенка, обнимающего гуся за шею, портретом женщины с Коса, чье сходство с моделью их поражает. Они проходят в храм, двери которого только что открыл священнослужитель — неокор. Там они рассматривают чудесные картины художника Апеллеса, на которых изображены приготовления к жертвоприношению и которые приводят их в восторг своим реализмом, создающим полную иллюзию достоверности. Наконец, они кладут свой обол «в пасть бронзовой змеи», которая служила крышкой сосуда для сбора пожертвований и, довольные, удаляются, чтобы устроить у себя застолье с петухом, которого они только что заклали, не забыв отделить от него заднюю часть в пользу неокора, который таким образом получал свою плату натурой. Этот диалог — живописнейшая картина, воспроизводящая сцену из повседневной религиозной жизни.

Чтобы принимать растущие толпы паломников, во II веке до н. э. храм на Косе был значительно расширен: уже существующая площадка была надстроена еще двумя, полностью преобразившими ансамбль. Нижняя образовывала широкую четырехугольную площадь примерно 100 ^х 50 м, ограниченную стеной, опирающейся на первоначальную террасу, и большим портиком, занимающим три другие стороны: это была зона приема, куда попадали по пандусу и через проем портика. Оттуда широкая лестница вела в зону жертвенника и в храм. Наконец, еще выше находилась третья площадка, венчающая ансамбль и отражающая в обратном порядке расположение первой террасы: портик на три стороны, четвертая открывается на святилище и деревню, наверху крепкая подпорная стена; в середине этого верхнего яруса возвышался новый храм, больше старого, с прекрасным дорическим перистилем; он был обращен к первоначальному жертвеннику, расположенному на среднем ярусе, и их связывала монументальная лестница, заканчивающаяся фасадом верхнего храма. Эта внушительная архитектурная композиция с тремя ярусами, обрамленными портиками. Стремление подчеркнуть симметрию с помощью расположенных на одной оси лестниц и верхнего храма отвечала новому вкусу: она предваряла величественные ансамбли, которые так любили римляне в эпоху империи и первый потрясающий пример которых на итальянской земле явил собой храм Фортуны в Пренесте (Палестрине), сооруженный во времена Суллы.

Асклепий был не единственным богом-целителем. Эту роль играли также многие другие божества, боги или герои. Например, Сарапис — оригинальное творение этой эпохи, заслуживающее особого внимания: это действительно замечательный пример того, как греки в соприкосновении с религиями завоеванных или варварских народов иногда заимствовали у них богов, чтобы ввести их в эллинический пантеон. Это обогащение греческой религии чужеземными элементами считается, не без основания, одним из главных вкладов эллинистической эпохи. Следовало бы также изучить характер этих заимствований, и пример Сараписа здесь показателен. Происхождение нового культа является предметом противоречивых традиций, которые приписывают его введение одному из трех первых лагидских монархов. Но авторитетные документы свидетельствуют, что он был установлен в эпоху Птолемея I Сотера; в любопытном фрагменте у Тацита (История. IV, 83–84) рассказывается, что этот царь увидел сон, который внушил ему привезти из храма в Синопе на Черном море статую этого бога. После совета с Дельфийским оракулом Птолемей не без труда добился, чтобы народ Синопы отдал ему эту божественную статую, изображавшую у них Зевса, но «хтонического» Зевса, напоминающего Аида, хозяина преисподней, связанного с Персефоной. Привезенная в Александрию, статуя была установлена в старом египетском квартале Ракотис, где для нее был построен храм на месте маленького местного святилища Сараписа и Исиды. Имя Сараписа, по-египетски Осераписа, носил местный бог, в котором соединились две божественные личности, первоначально четко разделявшиеся: знаменитый Осирис, супруг Исиды, и бык Апис, которому поклонялись египтяне в Мемфисе и мумия которого хранилась в огромном подземном некрополе в Серапеуме. Имя Сараписа было дано новому богу, привезенному из Синопы в Александрию, но кроме этого ничего египетского больше в нем нет: во всем остальном это абсолютно греческий бог. Благодаря различным документам нам известен вид этой статуи. Она напоминала статуи Зевса, Аида и Асклепия: величественная голова с длинными волосами, крупными прядями, спускающимися на лоб, и густой бородой; голову вместо головного убора венчала своего рода высокая корзина почти цилиндрической формы — калаф, который называли также латинским словом модий, с растительным орнаментом из оливковых ветвей или пшеничных колосьев. Бог был задрапирован в греческие одежды; он сидел на троне, возле которого находился Кербер, чудовищный пес преисподней. Другие изображения на имперских монетах показывают Сараписа стоящим, полуобнаженным, с жезлом в руке и калафом на голове, с сидящим у его ног Кербером, что напоминает изображения Зевса, только без калафа и Кербера. Считается, что его первая статуя была сделана Бриаксием, знаменитым скульптором IV века до н. э., работавшим около 350 года до н. э. в мавзолее Галикарнаса. Скульптор действительно во второй половине IV века до н. э. с большой долей вероятности мог выполнить для Синопы эту статую Зевса-Аида (Юпитера-Диса), о которой говорит Тацит. Во всяком случае, хотя он и был переименован в Сараписа в Египте, в его облике для греков не было ничего необычного.

Что касается его культа, о нем сообщают два свидетельства: Каллимах сочинил две посвятительные эпиграммы для пожертвований Сарапису. Одним из этих пожертвований был светильник с двадцатью гнездами для плошек, то есть исключительных размеров и яркости, который, как говорит поэт, затмевал своим светом вечернюю звезду. Вторая эпиграмма сообщает о посвящении критским наемником своего колчана и лука после военного похода против Эвгесперид, в Киренаике, в начале царствования Птолемея III Эвергета, в 246 году до н. э. Ни то ни другое пожертвования не имели в себе ничего экзотического и могли быть посвящены абсолютно любому греческому богу. Культ Сараписа, несмотря на его имя, таким образом, был действительно греческим культом, обязанным своим происхождением грекам, обосновавшимся на египетской земле, точно так же как раньше греки Ливии установили у себя культ Зевса-Амона — греческий культ, адаптировавшийся в Киренаике. Оба эти культа вовсе не свидетельствуют об ослаблении религиозной традиции эллинов, которая приспосабливалась к чужой культуре. Культ Сараписа не является результатом соединения или, как говорят, синкретизма греческих и египетских элементов: он лишь демонстрирует, насколько сильной в эту эпоху, как и прежде, оставалась ассимилирующая способность эллинизма.

Святилищ Сараписа было очень много: прежде всего в Египте, в Александрии и ее окрестностях, а также в пригороде Кнопы, у ближайшего к городу устья Нила, и за пределами Египта, где новый бог тоже имел большую популярность. Особенно показателен пример Делоса, поскольку на острове были обнаружены остатки трех храмов Сараписа: два из них — частные, самый ранний был сооружен в первой половине III века до н. э.; последний, построенный во II веке до н. э., был официальным храмом, где отправление культа осуществлялось на средства полиса. Сарапис связан здесь с другими египетскими божествами — Исидой, Анубисом, Гарпократом. О двух последних у нас мало сведений, и их роль совершенно второстепенная. Зато Исида, как и Сарапис, пользовалась большой популярностью в эллинистическом мире. Она тоже чисто египетская богиня, которую греки адаптировали, облачив на греческий манер. Ее статуи тем не менее иногда сохраняют черты, заимствованные у изображений богини времен фараонов: головной убор с двумя высокими перьями, венчающийся коровьими рогами, которые обрамляют медальон, драпировка, облегающая тело и завязываемая на груди «узлом Исиды», не характерным для эллинской традиции. Но это значит, что эти черты были постоянными: такой иконографический тип, как Исида Эвплойя или Пелагия, покровительница мореходов, не имел ничего египетского и мог быть соотнесен с любой греческой богиней. Любопытны в этом отношении имеющиеся в нашем распоряжении тексты: будь это гимны или проза, они превозносят различные возможности или достоинства (аретеи) богини, отсюда название — ареталогии, которое было дано этим документам. Они относятся к разному времени, начиная со II века до н. э. и до последующей имперской эпохи, и их можно обнаружить как в Египте, так и в самых различных регионах античного мира: на Кикладах (на Иосе и Андросе), во Фракии (в Маронее), в Малой Азии и Киренаике, о чем свидетельствуют такие авторы, как Диодор Сицилийский и Апулей. В этих текстах Исида предстает благодетельницей рода человеческого, благодаря которой он имеет главные достижения цивилизации: язык, письмо, право, суд, почитание родителей, сельское хозяйство, мистическое откровение, излечение больных. Кроме того, она предстает космической богиней, управляющей движением светил и ходом Вселенной. В этом перечне божественных достоинств очень мало элементов, свидетельствующих о заимствовании египетской традиции: речь скорее об общих местах сакральной литературы эллинов, в данном случае в приложении к этой новой богине. Зато поистине новшеством стало стремление придать Исиде все знаки божественного могущества, признав за ней полную власть над вселенной: вне всякого сомнения, здесь наметилась тенденция к монотеизму, которая станет ощутимо отчетливее в эпоху империи.

Многие другие чужеземные боги будут удостоены поклонения в эллинистических полисах либо в форме частных культов, поддерживаемых частными лицами или ассоциациями, либо в форме общественных культов. Некоторые установятся на долгое время, как, например, культ Матери богов — Кибелы (называемой также Великой Матерью), чей храм в Афинах с классической эпохи служил официальным хранилищем государственных архивов. Эта анатолийская богиня совершенно освоилась среди греческих богов; а вслед за ней в пантеон постепенно проникли другие персонажи ее мифа, такие как Аттис, юноша во фригийском колпаке, сделавший себя евнухом, или странная Агдистис. Но круг их адептов долгое время оставался очень ограниченным. Эта история с оскоплением не нравилась грекам, и они всегда с подозрительностью относились к жрецам-евнухам — галлам, хотя специалисты по религиозным вопросам интересовались этим культом: советник Птолемея I, афинянин Тимофей, посвятил ему исследование, на которое столетия спустя еще ссылался христианский апологет Арнобий. Второстепенной также осталась сирийская богиня Атаргатис, почитавшаяся на Делосе, который часто посещали финикийские купцы и греки из Сирии: но она почти полностью слилась с Афродитой, чье имя появляется в посвящениях наряду с исконным восточным именем богини и в конце концов даже заменяет его. Культ Адониса, сирийского происхождения, был принят в Александрии, где царица Арсиноя II в 272 году до н. э. отмечала в царском дворце адонии — праздник, описанный Феокритом в идилии XV. Это описание показывает, насколько эллинизировался восточный культ: перед народом в беседке из листьев демонстрировались статуи Афродиты и Адониса на пиршественном ложе с богатыми приношениями фруктов и сладостей на манер теоксений — традиционных священных пиров, в то время как чтец распевал гимн в соответствии с древним обычаем. Таким образом, когда чужеземные божества входили в эллинский пантеон, они принимали, привычный для греческих богов вид и приспосабливали свои ритуалы к требованиям вековой традиции, формы которой греческий народ не был склонен с легкостью менять. По-прежнему гостеприимный, он не отказывался от новых лиц, но облачал их по-своему и, таким образом, по сути, лишал их того, что могло поразить или шокировать.

Не стоит забывать также, что в греческой религии преобладающим был местный характер культов, поэтому обобщения здесь мало приемлемы. Поклонение верующих осуществлялось всегда главным образом в узких рамках множества общественных и частных святилищ, где ревностно соблюдались вековые ритуалы, и это усердное поклонение вело к созданию новых святилищ по всякому поводу. Домашние культы, героические культы, сельские культы стремительно росли в числе. Мы имеем представление о них благодаря запечатленным в живописи пейзажам Помпеи, росписям римских вилл и деревенским сценкам на барельефах. В этих изображениях, вдохновленных средиземноморской природой (и никогда пейзажами египетской Дельты!), обязательно присутствуют жертвенники, статуи богов, часовни — все так, как это описыывается в буколической поэзии или в неисчислимых посвящениях лесным и полевым божествам, вошедших в «Антологию». Природа оставалась переполненной божественным присутствием, которое греки ощущали как в своей земле, так и в чужой. Поэтому они охотно начинали поклоняться варварскому божеству в непривычных для себя условиях, если только находили ключ, позволявший им отождествить этого чужого бога с одним из собственных богов. Так, Александр и его спутники, не колеблясь, признали Диониса в местном боге Нисы — затерянного в гималайской долине поселения, и сам новый всплеск интереса к этому мифу родился из этого убеждения. Поэтому также греки, путешествующие в Верхний Египет, считали вполне естественным вырезать свои хвалебные эпиграммы, или проскинемы (молитвенные формулы), на пилонах египетских храмов, например на Филах. Эта природная склонность ассимилировать экзотических богов к своим собственным божествам облегчила эллинизацию таких регионов, как Фракия и Анатолия: достаточно было наделить местных богов греческими или грецизированными именами или придать им антропоморфный вид, чтобы набожность греков соединилась с культами местного населения, способствуя таким образом сохранению их бесконечного разнообразия.

Постичь реальность религиозных верований наилучшим образом возможно именно через их конкретные проявления: пожертвования, освящения, праздники, культовые сооружения, священные законы. Эти свидетельства эллинистической эпохи так многочисленны и так бесспорны, что у нас нет оснований сомневаться в преемственности и жизнеспособности веры среди большинства греков того времени. Тем не менее среди просвещенных умов, которых учения философов заставляли задумываться обо всем, в том числе и о вере в богов, в это время появляется разнообразная критика: от рационалистической интерпретации мифов до скептицизма и радикального атеизма. Влияние этих взглядов было ограничено узким кругом образованных людей и не приводило к значительным изменениям в образе жизни народных масс; но разве иначе обстояло дело с Гераклитом или Анаксагором? Вспомним вкратце основные аспекты этого развития мысли.

Самым характерным, без сомнения, является евгемеризм, имевший важные последствия — прямые и косвенные. Евгемер, живший в конце IV — начале III века до н. э., написал странное произведение, своего рода философский роман, под названием «Священная запись». В нем он рассказывал о вымышленном путешествии на острова Индийского океана, главный из которых назывался Панхайа. Там жило разнородное население, в котором местные соседствовали с выходцами из Индии, Скифии и даже с Крита; ими управляли критские жрецы. В надписи, вырезанной на золотой стеле в величественном храме Зевса Трифилия, сообщается история древних царей страны, которые были ни много ни мало традиционными богами Греции: Уран, Кронос, Зевс, — легенды о которых, лишенные своего чудесного элемента, излагались как исторические факты. Зевс, в частности, представал мудрым и благодетельным царем, который путешествовал по миру и распространял свои благодеяния среди людей, пока не умер на Крите. Впоследствии признательные народы возвели ему храмы и жерственники и сделали из него бога. Евгемер, таким образом, предлгал историческое объяснение религиозного феномена: боги — это люди древних эпох, которых благодаря их могуществу и славе стали считать после смерти высшими существами, которым следовало поклоняться. Это коренным образом десакрализировало основную идею греческой религии, согласно которой бессмертные обладали природой, отличной от человеческой. Поэтому древние считали Евгемера атеистом; но лишь немногие из его читателей делали далекоидущие выводы из предложенной им интерпретации. В большинстве своем они ограничивались историзацией мифов, не ставя под сомнение ни существование, ни могущество богов, о чьих земных деяниях рассказывалось как о деятельности реально живших царей. Впрочем, современная реальность, с ее активным установлением царских культов, не давала повода усомниться, что нечто подобное происходило и в прошлом. Поэтому такие мифографы, как Дионисий Скитобрахион, рассказывавший о приключениях Диониса на Востоке и в Африке, отнюдь не способствовали разрушению традиционной религии. Мы прекрасно видим это у Диодора, который собрал их в большом количестве в своем произведении и которому мы обязаны существенной частью всего того, что мы знаем о Евгемере. Однако в Диодоре не было ничего вольнодумного; совсем напротив, он очень старательно подчеркивал в своей истории все, что могло быть интерпретировано как награда за набожность или кара за святотатство. Даже два века спустя Павсаний, великий читатель мифографов, был тем не менее набожным человеком, крайне внимательным ко всем ритуалам, сохраненным предками, и нисколько не сомневающимся в существовании богов.

Не стоит также переоценивать разрушительное влияние философов, чьи рассуждения доходили лишь до очень ограниченного числа слушателей. Кроме того, их размышления заканчивались разнообразными выводами, которые почти не расшатывали народных верований. Из двух крупных философских школ, появившихся и развившихся в эллинистическую эпоху, только учение Эпикура могло привести к неверию, как это видно из жесткой критики, которую Лукреций направлял против религии, «которая подавляет человечество, являя ему с высоты небес ужасный и грозный лик» и которая отныне, благодаря усилиям Эпикура, «в свою очередь разбита и попрана — победа, которая возносит нас до небес». По правде говоря, эта прекрасная ораторская экспрессия не имела воздействия на массы, которые как в Риме, так и на греческом Востоке были по-прежнему привязаны к своим древним суевериям и утешительным упованиям. Лукреций, однако, пошел дальше собственно учения Эпикура: этот последний совсем не отрицал существования богов, но заявлял, что им нет дела до людей. За что, в таком случае, служить им? Такой вывод естественным образом вытекал из этой точки зрения, и ученики Эпикура к нему пришли. Но требовалась определенная сила духа, чтобы отказаться от помощи религии, а также от страха, который она внушала; вот почему у Эпикура никогда не было много учеников.

Совсем иной была позиция другой школы — Стой, или стоицизма. Действительно, главы этой школы: Зенон из Китиона, Клеанф из Ассоса, Хрисипп из Сол (в Киликии), а позже Панэций с Родоса — каждый привнес в учение школы свои нюансы. Но все они предлагали глобальное и рациональное объяснение Вселенной, подчиненной Провидению, которое управляет всем миром. Согласно Клеанфу, от которого до нас дошел «Гимн Зевсу», именно этот верховный бог руководит этой взаимосвязанной системой, где есть место добру и злу, где и то и другое оправданно; отсюда нравственный принцип, прославивший стоицизм: четко разделять «то, что зависит от нас» от того, что нам не подвластно, и, следовательно, без сожаления принимать то, чему не можем помешать. Непростая мораль, отвечающая идеализированной теологии, совершенно противоположной эллинистскому антропоморфизму и в конечном счете тяготеющей к монотеизму, в доказательство чего приведем слова латинского компилятора Сервия, комментирующего отрывок из «Георгик» Вергилия (I, 5): «стоики говорят, что есть только один бог, одна божественная сила, которой мы даем разные имена, в соответствии с функцией, которую она берет на себя».

Это тоже были взгляды интеллектуалов, неспособные увлечь толпу. Тем не менее они способствовали распространению идеи о том, что мир управляется высшей силой, которая благоприятствует намерениям людей либо расстраивает их. Имя, которое ей обычно дают, не провидение, а судьба, Тихе. Это понятие не было новым: начиная с Гомера было прекрасно известно, что Судьба неотвратима и что она сильнее даже воли богов. Но теперь вошло в обычай считаться с Судьбой — шла ли речь об участи отдельных людей или о предназначении городов и империй. Эта абстрактная сущность стала объяснительным принципом, который в истории дополнял эффект человеческих поступков, которым она непредсказуемым образом благоприятствовала либо мешала. Это чувствуется уже во II веке до н. э. у историка Полибия, но еще отчетливее — сто лет спустя у Диодора Сицилийского, который подчеркивал при каждом удобном случае парадоксальный, то есть непостижимый, характер событий, о которых он вел речь, чтобы пробудить интерес у читателя. Древняя склонность греков обожествлять аллегории не замедлила проявиться и в этом случае — то же самое произошло раньше с Победой-Нике. Судьбе были воздвигнуты храмы: Павсаний упоминает о нескольких на Пелопоннесе, в Гермионе, Аргосе, Мегалополе, Элиде. Он видел также храм в Фивах, где Тихе была изображена с ребенком Плутосом (Богатство) на руках. Среди новых полисов Антиохия почти сразу после своего основания Селевком I заказала Евтихиду из Сикиона, ученику Лисиппа, статую Тихе, представление о которой могут дать ее копии: благородная молодая женщина, закутанная в свое покрывало, сидит, скрестив ноги, на скале, в равнодушной и безмятежной позе; в правой руке она держит пучок колосьев, залог богатства, на ее голове — высокий венец, напоминающий город и крепостную стену, которая его защищает; у ее ног — показавшаяся наполовину из воды аллегорическая фигура реки Оронт, протягивающая руки к пловцу. Произведение было блестяще задумано как игра символов, которую при этом следовало реализовать так, чтобы все эти сложные интенции не создавали впечатления искусственности. Таким образом, абстракции философов порой появлялись внутри храмов благодаря творчеству художников и в соответствии с исконным, чисто греческим направлением развития.

В противоположность этим рассуждениям народ, и зачастую даже образованные люди, продолжали прибегать к суеверным практикам и магии. Это было не ново, но свидетельств в то время стало больше. На двери ли внутри дома помещали символы-амулеты (апотропеи), которые, как считалось, отвращали неудачу: одним из наиболее распрастраненных был фаллос, иногда снабженный крылышками, как, например, на Делосе; встречались также шляпы и звезда Диоскуров или дубина Геракла. На Делосе в качестве апотропея выступала мозаика со «знаком Танит» в вестибюле Дома Дельфина: контакты с варварскими цивилизациями могли приводить к почитанию тех или иных специфических аспектов, обладающих мистической силой. Иногда вырезались заклинания, как, например, это, встречающееся в нескольких местах: «Сын Зевса, Геракл Каллиник (Победитель), здесь обитает: зло сюда проникнуть не может». Люди верили в защитную силу амулетов, имеющих на себе магические слова или знаки, особенно если они были запечатлены в драгоценном или полудрагоценном камне, который сам по себе обладал определенной силой: здесь особенно чувствуется египетское влияние. С помощью бронзовых, оловянных или глиняных фигурок, которые протыкали булавкой или гвоздем, совершались колдовские обряды, некоторые были обнаружены при раскопках. Использовали таблички с проклятиями — мраморные или металлические, в особенности из олова, очень удобного для резьбы материала. Один известный литературный текст дает нам представление о магическом действе: это идиллия И Феокрита, названная «Колдуньи», где молодая влюбленная женщина старается вернуть своего неверного возлюбленного с помощью заклинаний и зелий; она призывает Селену (Луну) и Гекату, ужасную богиню, которая была также покрошиельницей волшебницы Медеи. Когда Медея в третьей книге «Аргонавтики» Аполлония Родосского собирается ворожить, чтобы помочь Ясону, она приходит в храм Гекаты, и именно Гекате по совету Медеи Ясон приносит жертву, прежде чем идти на испытания, для которых Медея наделила волшебной силой его оружие. Эти романтические приключения не вызывали скептицизма у читателей, привыкших к повседневным суеверным обрядам, совершающимся в их жизни.

Эти обряды, естественно, были также частью культа мертвых. Так, например, эпиграмма из окрестностей Александрии, датируемая II или I веком до н. э„обращалась от лица усопшего к прохожему: «Остановись и скажи вслух: „Это могила Алина”, затем попрощайся со мной». Уже само произнесение вслух имени имело магическое значение, оно заклинает исчезнувшего человека и возвращает ему своеобразное существование. Поэтому текст продолжает: «Да воздастся тебе вдвое большее почтение!» при этом в еще одной египетской эпиграмме того же времени с верховьев Нила вообще происходит обмен репликами между прохожим и умершим, военачальником Птолемеем, похороненным своим сыном Менодором: «Аой! Привет тебе, храбрый Птолемей, пребывающий среди мертвых! — Упомяни также имя моего сына, странник, и продолжай свой путь». Это древняя вера (она отражена еще в «Одиссее») в заклинательную силу слова объясняет, почему столько надгробных эпиграмм сочинено в форме диалога: обращаясь к прохожему, они побуждают его учтиво ответить и тем самым произнести вслух имя покойного.

Эти многочисленные тексты, собранные в «Антологию» (где им посвящена вся VII книга) или оставленные на камне, дают понятие о верованиях греков в загробный мир. Есть и такие, которые отражают скептическую позицию по отношению к религии некоторых философов, например «Эпиграмма 13» Каллимаха, где прохожий обращается к могиле, та отвечает ему: «В тебе ли покоится Харид? — Если ты говоришь о сыне Аримма из Кирены, то он здесь. — Харид, что есть преисподняя? — Мрачные бездны. — Можно ли их покинуть? — Ложь. — Что есть Плутон? — Выдумка. — Горе нам! — Другой истины для вас у меня нет». Здесь слышен отзвук отрицающего учения философа Феодора, называемого Атеистом, который находился тогда в Александрии. Такова также следующая формула в духе эпикурейской традиции, много раз употреблявшаяся в имперскую эпоху и выражавшая абсолютное безразличие, полное равнодушие в отношении жизни и смерти: «Меня не было, я родился, я был, меня нет, вот и все. Если кто-то захочет возразить, он лжец, — меня больше не будет». Но подавляющее большинство эпиграмм выражают подлинную веру в загробную жизнь, понижаемую по-разному. Одни считали, что душа возносится в небеса, далеко от земной оболочки, как в тексте из Гермиона в Арголиде (конец III — начало II века): «Эфир принял твою душу, Лисиксен, а бездыханное тело твое лежит здесь в земле». Чаще говорилось о том, что душа отправляется в царство мертвых: либо в подземный мир Аида, либо в какие-то неопределенные места (миф об Островах Блаженных, известный уже Пиндару, часто возникает в погребальной иконографии в римскую эпоху). Эпитафия египетскому греку Сосибию идет еще дальше, поскольку она обещает, что он удостоится сидеть в преисподней рядом с грозным судией: «Я последую в мрачное царство Плутона и Персефоны, чтобы сесть возле Миноса среди блаженных. Ты же, прохожий, приветствуй меня вслух от чистого сердца и да будет безопасен твой путь».

В этом подземном мире, изображенном на барельефе, украшающем надгробие родосского философа Иеронима, вокруг Аида и Персефоны находится много беспокойных человеческих душ, желающих найти свой путь с помощью проводника или талисмана. На это были направлены мистерии, о которых мы уже говорили, и некоторые учения, гипотетически связанные с орфикой и известные еще в классическую эпоху: золотые диски, обнаруженные в эллинистических могилах в Петелии (в Южной Италии) или в Элевтерне (на Крите), были «паспортами в загробный мир»; на них был начертан тот же мистериальный текст, что и на фарсальском золотом диске середины IV века до н. э. В других местах ожидалась помощь от божества загробного мира, защиты которого искал каждый умерший. На могилах в Кирене установлена вырезанная из мрамора статуя женщины по пояс — так, словно бы она появлялась из земли. Хотя ни в одной надписи нет на это указания, вероятно, это изображение Персефоны, царицы теней, хозяйки подземного царства, которая открывает свой лик тому, кто отправляется к ней. Иногда жест снятия покровов только намечен, и черты богини обозначены нечетко. Иногда вместо лица над торсом делали просто гладкую округлось, увенчанную покрывалом и волосами, как бы охраняя от глаз живущих тайну загробного мира. Странный обычай, совершавшийся в Кирене на протяжении веков с удивительным постоянством.

Последний приют умерших обустраивали с неменьшей тщательностью, чем раньше. Важные персоны, следуя примеру Мавсола, династа Галикарнаса, возводили многоярусные надгробия с богатыми архитектурными украшениями: четырехугольный мавзолей Белеви (III век до н. э.) возле Эфеса или памятник возле Агригента, называемый ошибочно Тероном и датируемый I веком до н. э., предвещают высокие композиции вроде мавзолея, который в эпоху Августа возведет галльский род в Глануме (Сен-Реми-де-Прованс). В разнообразных рельефах, украшающих мавзолей в Сен-Реми, можно узнать излюбленные темы эллинистического искусства — в этом нет ничего удивительного: они достигли долины Роны через Рим и Массалию. Эти многоярусные сооружения должны были быть достаточно распространены, поскольку Филон из Византия, как мы видели, советовал защитникам осажденного города использовать их в качестве малых фортов. Другой тип пышного надгробия, в большом количестве встречающийся в Македонии, — это тумулус, земляной курган, который скрывает усыпальницу, вестибюль и внешний двор. Фасад, выходящий во двор, хотя и должен был быть скрытым от глаз, зачастую был богато украшен архитектурными мотивами из камня или крашеного гипса, как, например, господские надгробия в Верджине или Лангаде. Внутри усыпальницы тоже могли быть фрески, как в Казанлыке (во Фракии). Надгробия сооружали также в форме часовен с каменными дверями, охраняющими помещение, где хранились останки покойных: например, в Кирене, где подобных коллективных помятников было много в некрополях, окружающих город. В Кирене также делали могилы, углубленные в скалистых утесах или в вертикальных склонах карьеров: череда залов иногда уходила глубоко внутрь породы, тогда как внешний фасад, прекрасно просматриваемый, обычно украшался фронтоном, антамблементом, колоннами или пилястрами, высеченными прямо в скале. Такие же сооружения встречаются в некоторых некрополях Александрии.

Внутри погребальных сооружений тело помещалось на ложе, часто высеченное в скале, или в саркофаг, иногда украшенный рельефом, как знаменитый саркофаг Александра, изготовленный в Сидоне (в Финикее) в конце IV века д н. э. для местного царя. Но также очень распространено было кремирование; в этом случае пепел собирали в металлический или глиняный сосуд или в оловянную урну без ножки. В могилы обычно помещали пожертвования: предметы мебели, оружие, украшения, вазы, глиняные статуэтки. Эти предметы, изобилие которых зависело от благостостояния покойного, сопровождали его в последнем местопребывании одновременно как дань уважения живых и как свидетельство того, что в загробном мире так или иначе продолжается существование, которое он вел на земле. Таким образом, в обрядах эллинистических греков выражались очень распространенные среди них взгляды на жизнь после смерти и на достойную участь умерших: эту мысль сформулировал Аристотель в своем диалоге «Эвдем», а Платон сообщил ее нам, процитировав этот отрывок в «Утешении Аполлонию» (глава 27): «Мы не только полагаем умерших счастливыми, но считаем также святотатством лгать на их счет или говорить о них плохо, потому что они становятся лучшими и более могущественными существами. И эта вера средь нас так крепка и так давно возникла, что никто не может сказать, ни когда она началась, ни кто ее ввел первым; таким образом, она передается из поколения в поколение от века». В ту эпоху это было самое стойкое верование.

Обзор, который вы только что прочитали, коснулся лишь самых важных направлений эллинистической религии. Обилие документов и крайнее разнообразие культов создают трудности для какого-либо синтеза, который бы учитывал всю массу любопытных деталей и заслуживающих внимания нюансов. Тем не менее относителльно этой области, как и сферы политической жизни полиса, хотелось бы отметить факт преемственности с предыдущими эпохами, преемственности, которая как раз и объясняется континуумом полиса. И здесь и там взгляды большинства практически не изменились: народ оставался верен своим богам, так как он по-прежнему был привязан к своим рамкам жизни, к городу, в котором он родился и институты которого (как до, так и после Александра) он уважал. Антропоморфический политеизм предков был прекрасно приспособлен к этим узким рамкам, которые были соразмерны человеку и, по существу, отвечали его потребностям. Эта религия обогащалась новыми элементами, если они уподоблялись представлениям греков. Ей было за счет чего обновляться и обогащаться, в том числе за счет потрясающей способности персонифицировать абстракции, оживляя их и делая доступными. Показателен пример с Судьбой, но были и другие: многие эллинистические полисы устанавливали культ Демоса (народа) и Полиса (города) и даже культ Рима и римского народа, которые добавлялись к культам традиционных божеств совершенно естественным и органическим образом. Обожествление людей, унаследованное от героизации древних времен, было еще одним источником обогащения религии: помимо культа государей, который не вызывал возмущения, существовал культ эвергетов, которого удостаивались благодетели полисов. Это не было абсолютным нововведением, как может показаться: оно находилось в соответствии с очень древней традицией, которая формировала представление, допускающее любые формы новых культов, если только их ритуалы сообразовывались с принятыми обычаями. Здесь обнаруживается фундаментальная идея о том, что для греков ритуал значил больше, чем теологическое содержание культа. Религия была для них по преимуществу социальным феноменом; она осуществляется через определенные акты. Если эти акты согласуются с обычаями, общество не чувствует необходимости противиться проникновению новых сакральных форм.

Это не значит, что в эллинистическую эпоху в религиозной сфере не появлялись новые формы мысли. Три века — долгий период, во время которого, естественно, происходит развитие понятий и институтов, особенно в столь богатую драматическими событиями и всякого рода испытаниями для народа эпоху. Но в действительности подлинные нововведения были второстепенными и полностью проявились уже позже. Это прежде всего влияние философов, эпикурейцев и стоиков, которые пытались изменить традиционное мировоззрение: это влияние начало распространяться только после римского завоевания, особенно в эпоху империи; но оно все равно оставалось ограничено кругом интеллигенции, не изменяя серьезно взгляды народных масс. Такова же проявившаяся под влиянием усовершенствованных астрономических знаний и, отчасти, некоторых восточных культов тенденция отдавать предпочтение тем богам, которых предания или теологические изыскания связывали со звездами. Действительно, в эллинистическую эпоху появляется скрытая форма астральной религии, что мы видели на примере Исиды, но были и другие симптомы: например, в одном из святилищ Сараписа на Делосе обнаружена стела с эпиграммой, начало которой выглядит таким образом: «Так поэт Менедем, сын Аполлония, воспел Бессмертных небесной Вселенной…» Поскольку фронтон этой стелы украшен говорящей символикой: звезда, солярный диск, полумесяц, — ясно, что этот поэт II века до н. э., родом из долины Каистра, возле Эфеса (как он говорит об этом далее), сочинил стихотворение про астрономию, в котором прославил светила как богов. Но подлинная солярная теология установилась только в эпоху империи. Наконец, массовое проникновение в средиземноморский мир восточных монотеистических религий, таких как христианство, или тяготеющих к монотеизму, как культ Митры, могло осуществиться только вследствие великого смешения народов, которому способствовали римская политика и администрирование.

Предвестия трансформации можно распознать в эллинистическом мире, в котором они готовились.

Тем не менее, по сути, это было продолжение религиозной жизни классической Греции.

Если образ жизни эллинистических греков, каким мы его до сих пор пытались описать, свидетельствует о том, что они не стремились порвать со своим прошлым, то этого нельзя сказать о сфере философской мысли, литературного творчества и искусства. Здесь, наоборот, проявились изменения, имевшие значительные последствия, которые проложили дорогу в будущее. Удивительнее всего, что на сегодня значение этого вклада так мало оценено. Только специалисты интересуются произведениями эпохи, которая для последующих поколений была лишь промежутком между золотым веком греческой литературы и искусства и золотым веком римской литературы и искусства эпохи империи. В обзорных трудах эллинистическая литература и искусство, как правило, освещаются очень кратко, в приложении к классической эпохе, и слава Софокла, Фукидида, Платона или Демосфена затмевает достоинства Аристотеля, Менандра, Каллимаха и Полибия, так же как имена Фидия, Поликлета, Скопаса и Праксителя заслоняют престиж великих эллинистических художников или безвестных творцов пергамского экспрессионизма. Следует избавиться от принятых установок не для того, чтобы умалить справедливое восхищение, которое вызывают у нас великие мастера V–IV веков до н. э., предшествовавших Александру, но для того, чтобы оценить в объективной исторической перспективе, чем мы обязаны мыслителям, писателям и художникам трех веков, за которые в средиземноморском бассейне произошло столько революционных изменений. Мы попытаемся сделать это, не очерчивая историю литературы и искусства этой эпохи, что потребовало бы длинного изложения, а останавливаясь на главных аспектах, чтобы подчеркнуть их оригинальный характер и показать ту плодотворную роль, которую они сыграли для истории нашей цивилизации.

Воздадим всем по заслугам. Начнем с Аристотеля из Стагиры, умершего в 322 году до н. э., через год после Александра, воспитателем которого он был; как и его ученик, Аристотель ознаменовал собой последующую эпоху. Этот великий мыслитель был по-настоящему первым среди современников. Ученик Платона, с которым он оставался до самой смерти Учителя, он сумел своим преподаванием отказаться от платоновской логомахии и обратить свою рефлексию уже не на пустую игру понятий, а в сторону реальных вещей. Его произведения, которые дошли до нас, являются в основном записями лекций, лишенными литературных изысков. Но в них ценно содержание и метод. Однако этот метод — собственно научный метод, который использовался всеми учеными, создававшими европейскую науку. Вместо обращения к необоснованным размышлениям и мифам, ведущим к блестящим словесным экзерсисам или поэтическим отступлениям, Аристотель избирает конкретное знание, которое предшествует истолкованию. Таким образом, прежде чем выстроить теорию, необходимо собрать документы: анализ должен предшествовать синтезу, сбор информации предваряет любую систему, знание обусловливает философское рассуждение. Что касается принципов, то ничего лучше с тех пор сделано не было. Естественно, поиск информации предполагает коллективный труд, если тема достаточно масштабна. Поэтому Аристотель поставил задачу, распределив ее между своими учениками: он был первым главой исследовательского коллектива в истории. Хороший пример — исследование им политической сферы. Прежде чем приняться за свой грандиозный труд, дошедший до нас под заголовком «Политика», Стагирит составил или организовал составление ста пятидесяти восьми монографий об устройстве стольких же греческих полисов. До нас почти целиком дошло только одно — «Афинская полития», остальные утеряны. Можно представить, насколько трудным был сбор сведений для этого исследования: почти не существовало более ранних трудов, которые могли бы быть здесь использованы, сведения приходилось получать на месте, обращаться к архивам, спрашивать компетентных людей. Для каждого обзора, судя по «Афинской политии», был принят простой и четкий план: в первой части, исторической, прослеживалось конституциональное развитие полиса; вторая часть, описательная, предоставляла крайне подробную, детальную картину действующих институтов. Какой обильный и скрупулезный материал для специалиста гражданского права и для историка обществ! «Политика» выросла из него, и проницательные разборы, которые она содержала, не могли бы быть точны, если бы у автора не было возможности сравнить их между собой благодаря этим подготовительным трудам по стольким конкретным случаям.

Любопытство Аристотеля было безграничным: оно было экциклопедическим, потому что философ сохранил от учения Платона (которого можно назвать последним досократиком) стремление дать целостное объяснение Вселенной. Помимо политики, он обращался к этике, логике, риторике, поэтике, биологии, физике и метафизике. Вся система наук о природе и человеке оказалась в поле зрения учеников Ликея. Перед кончиной Аристотеля в Афинах в 323 году до н. э. его ученик Теофраст стал вместо него главой школы и продолжил его дело с тем же разнообразием взглядов и с той же энергией. Трактаты по естественной истории, дошедшие до нас под его именем, тем не менее производят впечатление недостаточного приложения этого метода, что было неизбежно в условиях того времени: очень часто, когда объект исследования был отдален или труднодоступен, ограничивались книжной и косвенной информацией, что приводило к ошибкам, а с другой стороны, анализ, не опирающийся на непосредственные факты, можно отнести к категории чисто формальных и, следовательно, малоценных. Но эти несовершенства и эта недостоверность не помешали замечательному способу, изобретенномуАристотелем, быть чрезвычайно плодотворным на протяжении веков: ему мы обязаны, без сомнения, больше, чем любому другому греческому мыслителю.

Математическая наука, имеющая дело с абстракциями, не нуждалась в Аристотеле: великие математики IV века до н. э„такие как Феодор из Кирены, в своем анализе уже продвинулись далеко. Оставалось собрать данные в единое целое, которое бы служило базой для новых трудов. Здесь заслуга принадлежит Евклиду, который в начале III века до н. э. составил тринадцать книг своих «Элементов» — шедевра дидактического метода, который стал учебником для будущих математиков вплоть до Нового времени. Хотя сегодня их поледователи смело отказываются от принципов, определяющих геометрию Евклида, и дают волю своим творческим размышлениям, тем не менее трехмерное пространство, в котором мы, бедные смертные, пребываем, остается все тем же, и на практике мы все так же пользуемся «Элементами» Евклида. Тогда же, в III веке до н. э., Архимед из Сиракуз, которого справедливо назвали «величайшим математиком Античности», блестяще проявит себя и как теоретик, и как инженер. Он покажет, что прикладная наука неотделима от чистой научной мысли. Он изучал сложные вопросы геометрии в рамках своих трактатов о конусах, сфере и цилиндре, которые в конце века продолжил трактат о конических сечених Аполлония Пергского. Свои исследования в области физики относительно принципа рычага, центра тяжести тел, гидростатики (со знаменитым законом Архимеда) он применил на практике, прежде всего в военном деле, удивив современников: машины, предназначенные защищать Сиракузы, были способны разрушать корабли и осадные орудия и приводили в ужас атакующих римлян. Но, как известно, Архимед погиб во время осады города, потому что, поглощенный решением очередной геометрической задачи, в ответ на приказ некоего солдафона сказал лишь: «Не трогай мои фигуры!» Тот разгневался и убил его.

Развитие техники как военной, так и в области гражданского строительства было особенно ощутимо. С тяжелейшими грузами научились управляться с помощью подъемных механизмов, кранов, противогрузов, используя комплексное действие рычагов, тросов и блоков. Для морской торговли не составляла труда перевозка значительных грузов, таких как мраморные блоки весом в несколько тонн, монолитные колонны или грузы, одновременно тяжелые и хрупкие, таких как статуи. Что касается наземного сообщения, здесь были предприняты масштабные инженерные работы. Совсем недавно были обнаружены следы дороги между Киреной и ее портом, идущей вдоль узкого и глубокого ущелья: работы по обустройству дороги со стороны скал и по ее защите от поверхностных стоков были столь значительны, что римляне в эпоху империи отказались взять на себя ее содержание и предпочли другой путь, менее удобный для тяжелых повозок, но и менее затратный. Эллинистические инженеры предоставили своим римским коллегам необходимые технические средства, чтобы проложить в античном мире сеть путей сообщения, акведуков и величественных памятников.

Что касается медицины, то она переживала в то время свой первый золотой век. Мы видели, как оплачивали полисы присутствие в них знаменитых лекарей и сколько государей старались держать при себе надежных врачей, которые удостаивались их дружбы. Помимо двух издавна конкурирующих между собой крупных школ (одна, на Косе, восходила к Гиппократу, а друтая, в соседнем Книде, придерживалась более древней и более консервативной традиции), развивалась научная медицина, обязанная тому интересу, который перипатетики: Аристотель, Теофраст и их конкуренты — проявляли к биологии (особенно изучая животных) и ботанике. Не стоит забывать, что Аристотель сам был сыном врача — Никомаха и что он поручил одному из своих учеников, Менону, составить историю медицины, фрагмент которой на папирусе сохранился. В эпоху Александра врач Диокл из Кариста часто посещал Ликей, а собственная дочь Аристотеля, Пифия, вышла замуж за врача книдской школы Метродора. Именно при этом последнем и появился знаменитый Эрасистрат, который поначалу принадлежал к школе на Косе. Эрасистрату приписывали чудесное излечение юного царя Антиоха I, умиравшего от истощения. История, возможно, выдуманная, но тем не менее показательная и заслуживающая подробного упоминания. Напомним, что отец Антиоха, Селевк I, был женат на дочери Деметрия Полиоркета, Стратонике, которая была гораздо моложе его, и предоставим слова Плутарху (Жизнеописание Деметрия. 38): «Случилось так, что Антиох влюбился в Стратонику, которая, несмотря на юные годы, уже родила от Селевка, и, чувствуя себя несчастным, прилагал все усилия к тому, чтобы прогнать страсть, но в конце концов пришел к убеждению, что желание его чудовищно, недуг же неисцелим и, словно обезумев, принялся искать способа покончить с собою. Он представился больным и постепенно изнурял свое тело, отказываясь от пищи и необходимого ухода. Лекарь Эрасистрат без труда догадался, что царский сын влюблен, и, решивши разузнать, в кого именно, — а это было задачею далеко не простою, — постоянно оставался в его спальне, и всякий раз, как входил красивый юноша или красивая женщина, внимательно всматривался в лицо Антиоха и наблюдал за теми членами тела, которые, по природе своей, особенно живо разделяют волнения души. На любое из прочих посещений больной отвечал одинаковым безразличием, но стоило показаться Стратонике, одной или же вместе с Селевком, как тут же являлись все признаки, описанные Сапфо: прерывистая речь, огненный румянец, потухший взор, обильный пот, учащенный и неравномерный пульс, и, наконец, когда душа признавала полное свое поражение, — бессилие, оцепенение и мертвенная бледность»[64]. Проведя такие наблюдения, Эрасистрат придумал тактику и объявил Селевку, что его сын без памяти влюблен в его, Эрасистрата, жену. «„Так неужели ты, Эрасистрат, не пожертвуешь своим браком ради моего сына? — воскликнул Селевк. — Ведь ты мой друг, и ты знаешь, что единственная моя опора — это он!” — „Но на такую жертву не пошел бы даже ты, родной отец”, — возразил Эрасистрат. А Селевк ему в ответ: „Ах, дорогой мой, если бы только кто из богов или из людей обратил его страсть в эту сторону! Да ради жизни Антиоха я не пожалел бы и царства!”» Тогда Эрасистрат поведал ему правду, и Селевк тут же принял решение соединить Антиоха и Стратонику, провозгласив при этом своего сына правителем верхних сатрапий.

Трогательная и романтическая история, которая благодаря рассказу Плутарха долгое время пленяла воображение читателей: это история Федры, только рассказанная наоборот и имеющая счастливый конец. Во всяком случае, она прекрасно воссоздает образ врача того времени — внимательно наблюдающего физические симптомы и способного проницательно продиагностировать болезнь, даже если речь шла о душевном недуге. Это первичное обследование, позволявшее ему потом догадаться о причинах болезни, было отличительной чертой эллинистической медицины и связывало ее с аристотелевской методологией. Современник и конкурент Эрасистрата, Герофил из Халкидона, тоже практиковал этот метод. Они оба, оказавшись в Александрии при Птолемее II Филадельфе, добились большого прогресса в анатомии благодаря препарированию и даже вивисекции, для которой царские власти предоставляли им осужденных на смерть.

В то же время развивалась фармация. Интерес Теофраста к ботанике — даже при абсолютно формальном и очень субъективном (например, относительно культивируемых растений) подходе его системы классификации — позволил собрать много полезной информации, которая была использована в медицине. Никогда еще изучение ядов и противоядий не проводилось так активно, как в то время. Экспериментировали с лечением, в котором традиционные рецепты, смешанные с магией, сочетались с новаторскими подходами. Медициной интересовались государи: Аттал III, последний царь Пергама, пристрастился к науке ядов. Врач того времени Никандр из Колофона, написал на эту тему два больших дидактических стихотворения: «Theriaka» (о средствах против ядовитых укусов) и «Alexipharmaka» (о противоядиях). Они дошли до нас, что говорит о том значении, которое последующие поколения придавали этой специальной литературе, впрочем изысканной и блестящей по форме и при этом ученой по сути. Никандр, таким образом, облек в стихотворную форму, облегчающую запоминание, эмпирические знания в области фармакопеи. Понятно, как чуть позже Митридату VI Эвпатору удалось с помощью превентивных доз сделать себя неуязвимым для всех типов ядов, — отсюда наше выражение mithridatiser[65].

Другой областью науки, в которой эллинистическая эпоха добилась решительных успехов, — это тесно связанные география и астрономия. Дорогу им проложил в IV веке до н. э. Евдокс Книдский, современник Платона. Главная проблема касалась озадачивающего движения светил на небе: как увязать между собой регулярное вращение «неподвижной сферы» с ночными звездами на нем, ежедневное перемещение солнца, его последовательное появление в двенадцати знаках зодиака в эклиптике, лунный цикл и его фазы и, наконец, движение планет, этих «блуждающих светил» (что собственно и означало слово «планета»)? Их пытались объяснить с помощью геометрических построений, которые привели к созданию опытных моделей, состоящих из металлических дисков, предназначенных для явственного представления о движении светил. Два древнейших греческих научных текста, сохранившихся до наших дней, «Движущаяся сфера» и «Восхождение и заход неподвижных звезд», принадлежат Автолику из Питаны (город в Эолиде, в Малой Азии), жившему во второй половине IV века до н. э.: он пытался усовершенствовать теории Евдокса о концентрических сферах. В то же время, около 330–325 годов, великий мореплаватель Пифей из Массалии отправился в Атлантику и исследовал западное и северо-западное побережье Европы, дойдя до Балтийского моря и островов на севере Шотландии (Туле): он задался целью проверить на практике теоретические представления географов о различных широтах и полярном круге. Так же Каллисфен, племянник Аристотеля, сопровождавший Александра в его походах в Азии, получил задание отправить своему дяде подробное описание наблюдений, накопленных в течение веков халдейскими астрономами. Здесь снова опыт и практика используются, чтобы проверить теорию, — продуктивный подход того времени.

Наиболее выдающимся среди географов был Эратосфен из Кирены. Его любопытство и всесторонняя одаренность позволили ему проявить себя в самых разных областях: ученик и друг своего соотечественника Каллимаха, он сочинял стихи, трактаты по мифографии и филологии, труды по хронологии и математике. Такое разнообразие произведений вызвало ревность у ученых Александрии, в среде которых он жил и которые, как рассказывают, называли его Бета, потому что, как и эта буква в греческом алфавите, он всегда в любой дисциплине занимал второе место. Однако, несмотря на зависть, его географические изыскания вывели его в ранг первых. Ему удалось вычислить с большой точностью окружность земного шара с помощью одного только геометрического способа, который использовался для определения дуги меридиана, отделяющего Александрию от Сиены[66] (Ассуан), а также можно было сравнивать углы, образуемые в обоих этих пунктах в день солнцестояния тенью от вертикального столбика в момент прохождения солнца через зенит. Поскольку расстояние между Александрией и Сиеной было известно благодаря царским землемерам, Эратосфен смог вычислить окружность Земли, которая составила у него 250 000 стадиев, то есть (учитывая неопределенность в отношении длины стадия, которая нам точно неизвестна) очень близко к реальным размерам (40 000 км). Таким образом, были заложены основы наших знаний о мире. Тот же ученый создал на основе серьезных данных рамки всеобщей хронологии. До него хронологические системы варьировались от полиса к полису и от империи к империи: он объединил их в единое целое, пользуясь информацией, которой располагал, в основном историческими фактами, касающимися греческой истории от Троянской войны (1194–1184 годы до н. э.) до смерти Александра Великого. В дополнение к этому труду, названному «Хронографией», он составил список олимпийских победителей, где в хронологическом порядке были представлены имена всех одержавших победу в состязаниях в Олимпийских играх атлетов. Поскольку последовательность Олимпиад не зависела от частных календарей полисов и касалась всех греков, она была принята в качестве хронологической привязки всеми последующими историками: так делал Полибий, затем Диодор Сицилийский. Основа нашей хронологии Античности, таким образом, восходит к трудам Эратосфена, чьи «Хронографии» были продолжены и по необходимости поправлены во II веке до н. э. Аполлодором из Афин. Знаменитая «Хроника» христианского историка Евсевия Кесарийского передала эту систему последующим поколениям, которые продолжали ссылаться на нее.

Этот интерес к хронологии был лишь одним из проявлений страстного интереса эллинистической эпохи к истории: без сомнения, никогда вплоть до современной эпохи не было стольких исследователей, посвятивших себя изучению прошлого. Подсчитано, что от этого короткого трехсотлетнего периода до нас дошло около 600 имен греческих историков. Одни ограничивались историей какого-нибудь полиса: появляется множество монографий, излагающих как бесспорные факты, так и легенды, почти не отделимые друг от друга и составляющие достояние гражданского общества. Другие, более амбициозные, пытались создать общие истории вплоть до всемирной, стараясь при этом анализировать ее. Некоторые, тяготея к развлекательности или романтизации, охотно собирали вымышленные истории. Лучшие авторы старались проверять факты; они критически подходили к свидетельствам во имя правдивости и правдоподобия: это так называемая прагматическая история, особенно характерная для более поздних эпох, сведения о которых были полнее и достовернее. Когда это соединялось с личным знанием войны и других процессов, когда историки были свидетелями или даже участниками событий, о которых рассказывали, тогда их освещение было шире и позволяло понять поступки людей: это демонстративная (или аподиктическая) история, лучшим представителем которой был Полибий. Однако многие писатели ограничивались сообщением о том, что они видели или делали: начиная с эпохи Александра растет число мемуаров и, как часто случается в этом литературном жанре, изложение приобретает хвалебный или романизированный оттенок. Даже государи иногда соблазнялись написанием своих воспоминаний: среди них Птолемей Сотер, писавший о походе Александра, а во II веке до н. э. — Птолемей VIII Эвергет II Фискон. Крупные библиотеки были переполнены этими частными свидетельствами, которые были доступны очень немногим и откуда впоследствии черпали материал компиляторы, биографы и создатели разнообразных историй. Этим богатым материалом пользовались уже во времена империи такие биографы, как Плутарх, такие историки, как Арриан или Аппиан, и даже такие описатели, как Павсаний.

Такая жажда знаний, распространяющаяся на все области, все время опиралась на предыдущие достижения в сфере духа. Доминирующая черта эллинистической эпохи — это важная роль письменного документа, и особенно книги. Это эпоха первых крупных библиотек: прежде свего это библиотеки, собранные в Афинах Аристотелем, а после него Теофрастом в связи с их преподаванием и изысканиями, а уже затем знаменитая Александрийская библиотека, которую создал Птолемей I в первые годы III века до н. э. с помощью Деметрия Фалерского. Это была пристройка к святилищу Муз, или Мусейону, основанному лагидским монархом возле его дворца, чтобы иметь при себе писателей и ученых, которым царская либеральность позволяла безраздельно посвящать себя науке и литературе. Политика систематических закупок способствовала быстрому пополнению коллекции: часть библиотеки Аристотеля была приобретена в 286 году до н. э. Управление учреждением было доверено замечательным эрудитам: первым был Зенодот из Эфеса, выдающийся специалист в гомеровской поэзии. Поэт Аполлоний Родосский, ученый Эратосфен, филолог Аристофан из Византии впоследствии занимали это почетное место и заботились о непрерывном пополнении великой Александрийской библиотеки, которая вкупе с библиотекой святилища Сараписа в том же городе вскоре насчитывала уже 500 000 томов. В ней находилось 700 000 томов, когда во время восстания против Цезаря ее уничтожил пожар. До конца античной эпохи ни одна библиотека не собрала такой богатой коллекции. Тома, то есть папирусные свитки, тщательно классифицировались и распределялись по ячейкам или стенным шкафам одновременно в логическом порядке (по разделам знаний) и по алфавиту (по имени автора). Комментированные каталоги помогали ориентироваться читателям. Поэт Каллимах создал основную часть этих каталогов, которые называли пинаксами: произведения в них перечислялись по рубрикам, согласно литературным жанрам или отраслям знания, и по авторам, каждое имя сопровождалось биографическим примечанием. Поскольку этот перечень включал «всех писателей, прославившихся во всех областях культуры, и список их произведений», можно представить, какого колоссального труда стоило его составить. Это был полный отчет о греческой литературе и науке, составленный Каллимахом. И он лучше всего демонстрирует, какое значительное место занимала в эллинистической цивилизации эрудиция.

Подражая Лагидам, другие цари поощряли создание публичных библиотек в своих государствах: например, Атталиды в Пергаме проявили себя щедрыми меценатами, особенно во II веке. Именно здесь при Эвмене II развилось производство пергамента (само название которого образовано от слова Пергам), чтобы составить конкуренцию папирусу, монополию на который держали Лагиды. Но последствия этого вклада в письменность, который напоминал о дифтерах (дубленых козлиных кожах), изготовлявшихся греками в глубокой древности, до того как они узнали папирус, сказались только в эпоху поздней империи. К числу придворных библиотек можно отнести также библиотеку Антиоха у Селевкидов и библиотеку в Пелле, в Македонском царстве. Даже Митридат VI Эвпатор, занятый совсем другими заботами, не забывал об этой форме меценатства, достойного государей. Но библиотеки находились также и в небольших полисах, например, библиотека в Низе (в Карии), которой пользовался Страбон, или в Тавромении (на Сицилии), часть каталогов которой дошла до нас.

Увеличение числа библиотек и распространение книг оказало решающее влияние rfa литературу той эпохи. Относительно истории мы уже наблюдали подобную картину. Жажда знаний охватила все. Влияние традиции, поддерживаемой упорным трудом филологов, ощущалось во всех литературных жанрах. В александрийском Мусейоне и в подобных учреждениях специалисты разбирали древние тексты, чтобы представить их в свете взыскательной критики, исключая вставки, восстанавливая подлинные формы, которые могли изменить копиисты, и объясняя трудные для понимания места. Таковы были, после Зенодота, бывшего учителем для всех, другие крупные специалисты по Гомеру: Аристофан из Византии и Аристарх Самофракийский (имя последнего вошло в наш язык для обозначения особенно сурового критика[67]), Аполлодор из Афин, прокомментировавший знаменитый «Список кораблей» во второй песни «Илиады», а в Пергаме — Кратет из Маллы, интерпретировавший гомеровскую поэзию с позиции стоиков. Именно на трудах этих филологов, дошедших до нас посредством позднейших грамматиков, по сути, основывается наше сегодняшнее знание текста Гомера. Они также поставили большинство вопросов, которые возникают при его изучении: рассуждения современников зачастую ограничиваются повторением аргументов, уже сформулированных александрийскими учеными.

Пример Гомера, основы всей культуры для греков, позволяет понять, каковы были эллинистические познания и кропотливый труд эллинистических ученых в этой области литературы. Они составляли словари и грамматики. Они тщательно собирали редкие и трудные слова, которые они называли глоссами. Существование различных литературных языков со множеством диалектов предоставляло богатый материал для исследований. Ими пользовались поэты и с удовольствием вставляли в свои стихи в угоду ученым эти глоссы, которые возбуждали любопытство и задавали тон их произведениям. Воспитанные на классических текстах, они не могли избежать реминисценций, легкие вариации которых читатели, выросшие на тех же источниках, прекрасно улавливали. Поэзия становится изысканной игрой между автором и читателем, понимающими друг друга с полуслова. Разумеется, она всегда, с самого начала, считалась трудным искусством, и первые сочинители гимнов или эпопей всегда хвалились своей ученостью и мастерством. Но теперь публика уже не восхищалась простодушно интонацией вдохновенного певца: она прекрасно разбиралась в тонкостях поэзии и была очень требовательна к поэту. Выдающееся произведение должно было от начала до конца удерживать внимание, оно представляло собой вечный подвиг. Отсюда ни на миг не ослабевающее напряжение, которое для нас удивительно и утомительно. Поэтому эллинистическая поэзия предпочитала короткое стихотворение с потрясающими эффектами вместо длинной поэмы, которое вынуждено было приберегать для слушателя переходы между эпизодами, позволяющие ему передохнуть. Единственная более или менее длинная эпопея, которая осталась от этой поэзии, — «Аргонавтика» Аполлония Родосского, насчитывающая в своих четырех песнях 5833 стиха, что составляет меньше половины «Одиссеи», которая сама, в свою очередь, со своими 12 110 стихами значительно короче «Илиады». Но каждый стих, каждое слово озадачивало читателя скрытой в нем интенцией.

Это была, конечно, ученая поэзия, но она не отталкивала публику, поскольку после первого неудачного опыта в Александрии Аполлоний, уединившийся на Родосе, добился там громкого успеха, представив свою поэму в окончательном виде, «выправив и переделав ее». Его учитель Каллимах, самый выдающийся поэт эпохи, по праву названный потомками равным самым великим, представил образцы этой утонченной литературы. Замечательный мастер стиха, крайне требовательный к самому себе, как никто другой до него, он достиг такой смысловой насыщенности, которая сопоставима только с поэзией Пиндара, к примеру которого он тяготел. Мы забываем, что его «Гимны», наполненные столькими учеными аллюзиями и имеющие такую отточенную форму, не были кабинетными произведениями, предназначенными для узкого круга избранных, но писались по случаю, по заказу для религиозных праздников, где они декламировались перед народом, что красноречиво свидетельствует об интелектуальных способностях и культуре народной аудитории Кирены, Делоса, Аргоса или Александрии. Помимо поэтического вклада в общественную жизнь своего времени, Каллимах создавал произведения, адресованные только ученым, такие как его четыре книги «Причин» («Aitia»), где он в серии коротких стихотворений упоминал множество легенд, которые в различных святилищах эллинистического мира были представлены как мифическое объяснение все еще отправлявшихся в его время ритуалов. «Причины» считались древним шедевром Каллимаха и, без сомнения, всей эллинистической поэзии. Здесь действительно находится все, что создает очарование и ценность литературы: богатство и оригинальность сюжетов, краткость изложения, ощущение жизни и психологическая проницательность, служащая для воссоздания прошлого, изысканность и стилистическая насыщенность. Для нас большая потеря, что эти удивительные тексты почти полностью исчезли; однако скрупулезность папирологов позволила реконструировать их фрагменты, достаточные, чтобы у нас сложилось представление о них, полностью подтверждающее славу автора. Овидий говорил почти три века спустя, что «отпрыску Батта [то есть Каллимаху[68]] весь мир не устает петь славу», Battiades semper toto cantabitur orbe. Греки и римляне зачитывались этими учеными и изысканными поэмами, в них они находили вдохновение и образцы для подражания. Во второй половине III века до н. э., сразу после смерти поэта, были составлены комментарии, чтобы сделать его произведения более доступными для читателей: такое признание поставило его в один ряд с великими классиками. И то немногое, что дошло до нас от Каллимаха, не позволяет усомниться в заслуженности такой славы.

Удивительно то, что этот столь искренний, столь озабоченный совершенством формы, одаренный столь изысканным стилем художник в то же время реализовал совершенно иного рода масштабный замысел в исключительно научной области. Мы уже упоминали о пинаксах, биобиблиографических каталогах колоссального значения. Но имеются ссылки и на многие другие научные сборники, которые свидетельствуют о разностороннем интересе, вдохновлявшем Каллимаха и его потрясающую работоспособность. От них остались только названия, сами по себе достаточно внушительные. Вот некоторые из них: «Образование островных государств и полисов и изменение их названий», «Обычаи варваров», «Этнические названия» — исторические и этнографические исследования, последнее из которых основано на анализе лексики различных языков и диалектов; «Разные наименования рыб», «Названия месяцев, данные народами и полисами» — тоже лексикографические труды; «Ветра», «Птицы», «Реки обитаемого мира» — трактаты по географии и естественной истории, вероятно тоже содержащие словарь имен собственных; «Нимфы» — мифологическое исследование; «Чудеса всего света, представленные в географическом порядке» — произведение, по-видимому, давшее начало «парадоксографии», направлению в истории, расцвет которого проявился уже в эллинистическую эпоху; «Против Праксифана» — полемический опус, направленный против философа-перипатетика Праксифана, уроженца Митилены и единомышленника Теофраста, который написал диалог о поэзии и стиле. Все это рисует образ сурового ученого, любителя книг, посвящавшего свои дни составлению словарей и страстно увлеченного литературой.

Эта последняя черта была чем-то новым и знаковым: во многих своих произведениях Каллимах отводит место для литературной полемики в защиту или осуждение той или иной позиции своих коллег или противников. Без сомнения, и до него такие авторы, как Пиндар или Симонид уже выражали свои взгляды в этой области, и с древнейших времен наблюдалось поэтическое соперничество между профессиональными аэдами, а позже состязания комедий и трагедий во время дионисий. Это соперничество было обычным выражением духа соревнования, или «агонистического» духа, столь живучего в греческих полисах. Теперь дело было не в этом, а во внутренних конфликтах, которые волновали особый мир людей литературы: появляется совершенно специфический литературный феномен. Можно догадаться, что формируются школы, каждая из которых имеет свою теорию, своего учителя и упражняется в прениях, где народ выступает в роли судьи, как это было в случае с философскими школами. Литература, и особенно поэзия, не теряя своей роли в полисах, продолжавших устраивать состязания, приобретает самостоятельную ценность, достойную того, чтобы стать самоцелью: этот факт имел огромное значение для истории цивилизации, поскольку римские поэты эпохи Августа, в первую очередь Гораций, последовали этому примеру и передали его всей Западной Европе от Ренессанса до наших дней.

Мы еще раз обратимся к многогранной личности Каллимаха из Кирены, совершенного представителя эллинистических писателей. Есть еще один аспект, который нам следует осветить, поскольку, несомненно, именно в этом аспекте его исключительное поэтическое дарование наиболее очевидно для нас сегодня — это его эпиграммы. Это очень древний жанр: с тех пор как появилась письменность, возникла идея надписывать пожертвования или надгробия короткими посвящениями или эпитафиями, часто в стихотворной форме. Такие поэты, как Симонид, прославились в этих упражнениях, которые требовали от стихотворца простоты и сдержанности. По мере того как в греческом обществе распространялся литературный вкус, росло и число эпиграмм, о чем свидетельствуют дошедшие до нас надписи. В эллинистическую эпоху этот жанр поэзии пережил свой золотой век: спрос на стихотворные эпитафии и посвящения стал всеобщим, до такой степени, что даже такие талантливые поэты, как Посидипп из Пеллы, сами себя определяли как «сочинителей эпиграмм». В предыдущих главах мы много цитировали подобные тексты, поскольку они тесно связаны с повседневной жизнью людей того времени, с их верованиями и надеждами и дают прямые указания по этому поводу, зачастую очень эмоциональные и всегда наставителвные. К Каллимаху, как и к множеству других писателей его эпохи, обращались с просьбами сочинить эпиграмму, за что, впрочем, вознаграждали в зависимости от его славы и таланта, точно так же как и за сочинение гимна, оды, дифирамба или трагедии. Это был один из аспектов социальной роли поэта, которую эволюция нравов нисколько не приуменьшила, а совсем наоборот. Эпиграмматический жанр имел свои законы, которым идеально отвечал гений Каллимаха и его литературные взгляды: краткость, насыщенность, необходимость сказать много в нескольких словах, поиск оригинальости с помощью легких вариаций внутри строго определенных традиционных рамок. Каллимах проявил здесь себя как виртуоз литоты, как волшебник слова, как величайший мастер стиха. Искренность и деликатность сочувствия в эпитафиях, живая набожность и чистосердечность в посвящениях, придававшие непринужденность общению верующего с божеством, никем еще лучше не передавались. Благодаря Каллимаху эпиграмма получила статус высокой поэзии.

С его легкой руки произошел невероятный расцвет разновидности эпиграмматического жанра, который был известен до него, но оставался до сих пор второстепенным, а именно стихотворений, которые, сохраняя краткую и сжатую форму посвящений и эпитафий, не предназначались для начертания на памятнике, но предлагали новый способ выражения эмоций или взглядов автора. Образцом здесь служит Филит с Коса, современник Александра и Птолемея I, открывший дорогу более молодому Каллимаху и оказавшему определенное влияние на первых александрийских поэтов; в своей эпиграмме он излагал свое представление об ученой поэзии: «Меня поймет не бескультурный крестьянин, спустившийся с гор, размахивая своей грубой мотыгой, но человек искушенный в искусстве стиха, долго учившийся, способный уловить следы самых разных мифов». Тон этого краткого стихотворения ничем не напоминает ни эпитафию, ни посвящение: Филит сочинил его не для надписи, но в качестве лаконичного манифеста своей доктрины, которую он провозглашает с несомненной гордостью. Большое число эпиграмм Каллимаха выполнены по этой модели; они выражают собственные чувства автора: дружбу, печаль, любовь, его литературные пристастия или же философские взгляды и нравственные суждения. Среди них есть короткие послания, адресованные друзьям, а есть настоящие элегии в сжатой форме, которая делала их особенно патетическими: сожаление по поводу смерти дорогого человека, жалобы на разбитую любовь. Есть и такие, что предлагают тему для размышления и представляют собой короткую сентенцию, сформулированный жизненный принцип. Все эти формы, которые мы называем интимной лирикой, появляются в эпиграммах Каллимаха наряду с традиционными темами этого жанра, который, таким образом, становится тематически более разнообразным. Соперники и последователи Каллимаха — как греческие, так и римские — продолжили это направление. Однако после него им вряд ли удалось достичь той силы слова, которая отличала маленькие стихотворения великого киренца.

Произведения Каллимаха очень показательны для эллинистической литературы, переживавшей свои лучшие времена. Это была литература, требовательная к себе самой, поскольку, осознавая давление традиции, от которого она не собиралась отказываться, эта литература тем не менее стремилась открыть новые пути, обращаясь к научному изучению редких тем и избирая строгие законы формы и отточенность стиля; это была ученая литература, которая, разумеется, полностью исполняла свою роль в полисе, ничуть не переставшего в ней нуждаться, но которая впервые помимо публики, привыкшей к народным собраниям и религиозным праздникам, адресовалась также образованной публике и приноравливалась к ее вкусам, более взыскательным, чем вкусы большинства; это была литература, которая, следовательно, предполагала наличие достаточного круга просвещенных слушателей и читателей, понимающих скрытые аллюзии и смелые стилистические решения. К тому же эта новая концепция литературы могла появиться и утвердиться только благодаря развитию свободного образования, которое распространялось в эллинистическом полисе: количество школ увеличивается почти повсюду, поскольку отцы стремятся дать своим детям солидное образование. Об этом есть много свидетельств: глиняные таблички, изображающие идущих в класс детей во главе с доверенным рабом — педагогом, приставленным к ним; ученические тетради на папирусе со страницами для переписывания или выполнения упражнений; надписи, сообщающие о щедрости богатых горожан или великодушных государей, жалующих полису деньги, предназначенные для оплаты услуг учителей «для образования всех свободнорожденных детей», как это было в Милете или Теосе (в Ионии) или в Дельфах благодаря пожалованиям Аттала II Пергамского. Мы уже видели, какую роль играл гимнасий, покровительствуемый «Гермесом, Гераклом и музами», в культурной жизни. Для нужд школы в это время появляются первые школьные учебники: самый древний из них — учебник по грамматике, очень краткий и неполный, был составлен во второй половине II века до н. э. учеником Аристарха — Дионисием Фракийским. Эффективность этого образования не подлежала сомнению, если судить по количеству, разнообразию и распространенности свидетельств, которые предоставляют папирусы лагидского Египта, и по тому приему, который почти повсеместно оказывался прославленным учителям.

Завершением этого образования было изучение философии. Через многочисленных учеников блестящие идеи Платона, а после Аристотеля оплодотворяли греческую мысль, которая под влиянием различных учителей обращалась в разные направления. Одни стремились придерживать учения этих выдающихся основателей: в Академии Ксенократ и его последователи, среди которых самыми известными были Аркесилай из Питаны (III век до н. э.), Карнеад из Кирены (И век до н. э.) и Антиох из Аскалона (I век до н. э.), развивали суть платоновского учения. В Ликее перипатетики, ученики Аристотеля, блестяще продолжали вместе с Теофрастом дело Стагирита в разных областях знания, стремясь к научной беспристрастности, заявленной основателем школы. Стратон из Лампсака, а затем Критолай из Фаселиды восприняли эту традицию, впрочем по-своему ее переработав. В конце IV века до н. э. на Родосе было основано отделение перипатетической школы, которое развивалось независимо от афинского Ликея.

Одновременно непосредственно связанные с Платоном или даже — посредством Платона — с Сократом другие философские школы ставили под сомнение основополагающие принципы идеализма, подвергая их радикальной критике. Наиболее ранняя восходит к Аристиппу из Кирены, ученику Сократа, и первоначально она имела успех в Ливии: это философия удовольствия, устраивающая граждан этой богатой и процветающей страны. Но когда после смерти Александра Феодор из Кирены, называемый Феодором Атеем (Атеистом), дошел до открытого отрицания существования богов, его сограждане, страшась навлечь на себя гнев божий, осудили его на изгнание. Укрываясь в Афинах во время правления Деметрия Фалерского, он снова подвергся преследованиям за безбожие и был вынужден удалиться в Александрию, где Птолемей I милостиво принял его. В конце жизни он смог вернуться в Кирену ко двору Магаса, либерального и просвещенного государя. Отголоски его учения, как мы убедились, слышались еще в поэзии его соотечественника Каллимаха.

Не менее разрушительным для любых теоретических основ явился скептицизм Пиррона из Элиды, философа, который, как и Сократ, ничего не написал. Но, в отличие от Сократа, он много путешествовал, участвуя в азиатском походе Александра, после чего вернулся в свой родной город, где вел скромное, уединенное существование, окруженный почетом сограждан: Павсаний четыре века спустя еще мог видеть его могилу в окрестностях Элиды, а на городской агоре — статую философа, «который не желал верить никакому утверждению». Монтень ссылался на этот пример, чтобы завершить свое рассуждение о человеческих пределах и слабостях.

Среди столь же радикальных в своих теоретических выводах и более последовательных в своей практике киников, выросших на учении Антисфена — одного из учеников Сократа, — прежде всего выделяется Диоген Синопский, современник Александра. Название школы вначале производили от названия афинского гимнасия — Киносарга, где проводил свои занятия Антисфен: но затем его связали с прозвищем «собака», данным Диогену за его крайнюю нищету, которую он избрал принципом своего существования. Этот философ стремился очистить человеческое предназначение от всего, что не является необходимым для жизни, чтобы освободить человека от всех искусственных потребностей и всех внешних оков. Бедность, отстраненность, равнодушие ко всем социальным связям, полная свобода слова — таковы были условия жизни киников, чем-то напоминающих сегодняшних хиппи. Они могли привлечь только крайне незначительное число маргиналов, потому что предполагали полный разрыв с семьей и полисом. Но этот аскетический выбор впечатлял воображение современников, а живописный вид философа-киника, язвительного и оборванного бродяги, вдохновлял писателей и художников. Серия анекдотичных историй, связанных с Диогеном, его обращение, впрочем выдуманное, к Александру («Не загораживай мне солнце!»), его характерное «снаряжение»: грубый плащ, палка, котомка, в которой находилось все его добро, — все эти клише были настолько известны образованной публике, что практически никто не стремился повторить этот аскетический образ на практике. Однако те немногие адепты, что избрали скитальческую жизнь и полное отрешение, отличаются искренностью, твердостью и резкостью своих речей: Кратет из Фив и его жена Гиппархия, которые одно время были гостями царя Фракии Лисимаха, Бион с Борисфена, которого жаловал Антигон Гонат, Менипп из Гадары, создавший в III веке до н. э. новый жанр литературы, в котором, соединяя прозу и стихи, с удовольствием высмеивал мифы, поэтов и философов. Этот стиль вдохновил римлянина Варрона, бывшего современником Цезаря и Помпея и написавшего сто пятьдесят книг «Менипповых сатир», от которых до нас дошли только фрагменты; позже, во II веке н. э., разносторонный писатель Лукиан сделает Мениппа главным собеседником в своих знаменитых «Диалогах в царстве мертвых». Пример киников прекрасно показывает, что грубое, странное, непривлекательное учение, почти не имеющее адептов и не оказавшее никакого влияния на развитие общества, тем не менее надолго завоевало интеллигенцию всего лишь тем, что проповедовалось в высшей степени колоритными лицами и давало пищу для размышлений. Всякая цивилизация рождает своих маргиналов и с их помощью избавляется от своих иллюзий, не отвлекаясь при этом от фундаментальных вопросов.

Эти вопросы эллинистическая философия ставила во всей полноте и в новой перспективе благодаря стоикам и ученикам Эпикура — двум школам, в которых философская мысль соединялась с этикой и в которых этика была неизмеримо более важна, чем философские рассуждения, из которых она выводилась. Эпикурейство и стоицизм определяли два фундаментальных подхода к жизни: несмотря на изменения нравов даже двадцать веков спустя после их распространения в античном мире два этих учения по-прежнему питают нравственную мысль современного общества. Они представляют собой существенный вклад эллинистической эпохи в нашу культуру.

И то и другое зародились в Афинах и примерно в одно и то же время (конец IV — начало III века до н. э.). Зенон, основатель стоицизма, был родом из Китиона на Кипре. Сформировавшись при разных учителях более чем за десять лет как философия, это учение с 301–300 годов до н. э. преподавалось в стое, находящейся на северной стороне агоры, — в знаменитом Пестром портике, прославившемся своими росписями: отсюда название «стоицизм», или философия Стой, которое было дано этой школе. Наследие основателя обогатили Клеанф из Асса (город в Эолиде, в Анатолии), чей «Гимн Зевсу» доносит до нас возвышенное религиозное чувство, затем Хрисипп из Сол (в Киликии), сделавший из доктрины стройную систему. Филиалы стоической школы появились в нескольких полисах: в Родосе, в Тарсе и Селевкии на Тигре в империи Селевкидов, и даже в Риме. Как ни одна другая философская школа, стоицизм получил всемирное признание. Во II веке до н. э. Панэций с Родоса установил связи со Сципионом Эмилианом и кругом просвященных римлян, вращающихся вокруг него, а Блоссий из Кум стал в Риме одним из близких друзей Тиберия Гракха, затем вернулся в Пергам, где принял участие в восстании Аристоника, после поражения которого покончил с собой. Наконец, Посидоний из Апамеи (город в Сирии на Оронте) был не только философом, но и историком, географом, филологом, ученым в самых разных областях по примеру Аристотеля и Теофраста; он преподавал на Родосе, где получил право гражданства, и путешествовал по всему Средиземноморью, от Сирии до Прованса и Испании; на Родосе среди его слушателей были Цицерон, на которого он оказал очень большое влияние, и Помпей, которому он посвятил историческое исследование. Каждый из этих философов обогатил стоическую теорию, одну из наиболее выработанных и завершенных Античностью — целостное логическое учение, предлагавшее синтетический взгляд на мир, в котором богам отводилось свое место и который управлялся все упорядочивающим Провидением. Теология, физика, логика и, конечно же, этика объединились в единое целое. Очевидные абсурдности мифов интерпретировались как аллегории. Поскольку порядок целостного космоса поддерживается высшим Разумом, человек может только довериться этой силе, которая выше его: если он достаточно мудр, чтобы ее понять, он способен отказаться от страстей, которые затмевают его разум, и, таким образом, обрести счастье в добродетели. Страдания и испытания, выпадающие на его долю, в большинстве своем не зависят от него; поэтому следует стойко переносить их, зная, что тут мы бессильны. «Терпи и воздерживайся» — правило школы. Строгая и требовательная мораль, которая привлекала римлян, традиционно склонных к самопожертвованию. К тому же именно римляне: философ Сенека при Нероне, а затем столетие спустя император Марк Аврелий (последний писавший на греческом языке) — передали нам суть стоической этики.

В отличие от школы Стой, давшей многих оригинальных мыслителей, эпикурейство только отражало философию своего основателя, чьим именем по праву называлось. Современник Зенона, Эпикур был афинянином, рожденным на Самосе, который тогда являлся владением Афин. После преподавания в Митилене, а затем в Лампсаке он в 306 году до н. э. обосновался в Афинах и собрал вокруг себя нескольких учеников, которые жили общиной в небольшом имении, называемом Садом: и школа стала называться Садом Эпикура. Среди этих учеников особенно дорог ему был Метродор из Лампсака, моложе его на десять лет. Крайне чувствительный к дружественным отношениям, учитель постарался создать гармонию среди гостей Сада, среди которых были даже женщины: многие куртизанки, оставившие свою развратную жизнь, присоединились к группе философов и жили с ними в полном согласии; одна из них стала женой Метродора. Учение Эпикура, изложенное в большом количестве трудов, почти целиком утраченных, восходит к атомизму Демокрита: это почти чистый материализм, придающий большое значение вмешательству Случая, той самой Тихе, Судьбе, которая играла столь важную роль в представлениях эллинистических греков. Не отрицая существования богов, Эпикур полагает, что они абсолютно безразличны к людям; признавая необходимость культа, он наполняет его новым смыслом, поскольку убежден, что божество не вмешивается в дела людей. Отсюда полная свобода в отношении суеверий — позиция, которая могла легко перерасти в атеизм, но которая в то же время со своими легендами о загробной жизни избавляла от страха смерти. Из этого следовала индивидуалистическая этика, провозглашавшая стремление к счастью: это последнее, однако, не смешивалось с удовольствием, поскольку удовольствие, если оно чрезмерно, порождает беспокойство, а следовательно, страдание. Эпикур призывал к умеренности в потребностях и желаниях, к внутренней безмятежности, или атраксии, то есть к отсутствию страстей, что было идеалом мудрецов. Естественно, такая мораль была несовместима с требованиями общественной жизни; отсюда максима «Живи скрытно!», которая разделялась обитателями Сада.

Очевидно, что этими взглядами могли увлечься восприимчивые умы, стремящиеся к тихому счастью и в то же время освобождающиеся от всех страхов перед смертью. Но они привлекали и натуры не столь утонченные, которые находили в них удобное оправдание для поиска удовольствий. Таким образом, философия Эпикура получила и удивительно широкое распространение, особенно среди образованных людей, и жесткое сопротивление, в основном со стороны стоиков, которых возмущала ее поверхностность. Труды Эпикура имели широкое хождение. В Геркулануме ряд папирусов содержит фрагменты эпикурейских текстов, составленных Филодемом из Гадары примерно в середине I века до н. э. Позже, около 200 года до н. э., некто Диоген высек на камне в своем родном городе Эноанда, в Ликии, другие отрывки из Эпикура, чтобы просветить своих сограждан.

Но прежде всего великая поэма Лукреция «О природе вещей» восторженно передает то воодушевление, которое эпикурейская философия, рассеивая суеверные страхи, внушала душе, жаждущей понять систему мира и избавить человека от боли, связанной с его существованием. Благодаря потрясающей силе Лукреция и трогательному изяществу Горация эпикурейство, как и стоицизм, оплодотворил римскую философию и литературу.

В сфере искусства значение эллинистической эпохи не меньше, чем в области философии и литературы. Тем не менее ее вклад трудно оценить в полной мере, потому что археологические данные еще плохо классифицированы, их хронология не достоверна, а комплексные точки зрения, предложенные современными историками, остаются весьма произвольными. Поэтому следует прежде всего четко обозначить пределы наших знаний, подчеркнув при этом основные черты искусства, жизненная сила которого практически не уменьшается и чью сложность не легко понять. Здесь нас уже не будет интересовать архитектура, о которой мы уже достаточно говорили, рассматривая рамки эллинистической повседневной жизни. Теперь мы займемся только различными аспектами изобразительного искусства.

Первое, что необходимо показать, — это растущий спрос на произведения искусства и в целом на предметы роскоши. Причин тому было несколько: завоевание огромных территорий с неисчерпаемыми ресурсами, образование великих империй, сосредоточивших в руках царей и их семей огромные богатства, развитие товарооборота, рост городов как в Элладе, так и за пределами старого эгейского мира и в целом экономическое процветание, которое, несмотря на войны, сохранялось почти повсеместно вплоть до великих кризисов I века до н. э. В полисах, остававшихся по-прежнему активными, сословие землевладельцев, разумеется более многочисленное, чем в классическую эпоху, стремящееся к богатой и пышной жизни, являлось для ремесленников и художников гораздо более широкой и разнообразной клиентурой, чем раньше. В том же I веке до н. э., несмотря на угрозу, связанную с деятельностью Митридата, на гражданские беспорядки и пиратство, этот спрос почти не спадал, если судить по транспортным перевозкам в сторону Рима. Перенимающие греческие вкусы и обычаи в результате завоеваний и грабежей, богатые римляне приняли эстафету от эллинских заказчиков и в избытке обеспечивали заказами греческие мастерские, которые частично переместились в Италию: Помпея и Геркуланум — прекрасный тому пример. «Письма» Цицерона и его речи против Верреса содержат много свидетельств этого, и именно об этом говорили поэты Гораций и Вергилий в знаменитых отрывках, которые здесь следует процитировать: «Graecia capta ferum victorem cepit et artes intulit agresti Latio», — сказал Гораций (Послания. II, 1, 156), «Греция, взятая в плен, победителей диких пленила, в Лаций суровый внеся искусства»[69]. Но обращается к Августу и подразумевает прежде всего влияние греков на римскую литературу, но термин «искусства» здесь шире, что подтверждает известный отрывок из «Энеиды», где Вергилий отстаивает для Рима привилегию править миром, предоставляя другим, то есть грекам, заниматься развитием изобразительных искусств, риторики и астрономии (Энеида. VI, 847; и след.):

Это признание, идущее от поэта, известного своим высоким представлением о родине, весьма ценно: он ограничивается отражением ситуации, существовавшей тогда в Риме и латинской Италии, которые столетие спустя охотно присвоили сначала в качестве трофея, а затем по заказу произведения греческих мастерских. Обилие этих произведений зафиксировано в отрывке из Плиния Старшего (Естественная исория. XXXIV, 36), согласно которому «еще до сих пор» (он писал около 70 года до н. э.) на Родосе находится 73 тысячи статуй, и столь же великое множество в Афинах, Олимпии и Дельфах. Поскольку процветание Родоса приходится в основном на эллинистическую эпоху, это колоссальное количество произведений искусства (даже если’ приводимые цифры, как всегда, спорны: текст свидетельствует, что речь идет о крайне завышенном количестве) относится именно к этому времени.

Бронзовые или мраморные статуи, вотивная резьба или скульптурный декор зданий отвечали потребностям полисов и святилищ, потребностям значительным, как мы видели, в культовых и прославляющих сооружениях. Но в эту эпоху перед художниками встают новые задачи, которых они практически не достигали прежде: создание произведений, предназначенных исключительно для украшения повседневной жизни, и превращение утилитарных вещей в предметы роскоши. В это время наблюдается необыкновенный подъем прикладных искусств. Живопись уже не ограничивается ислючительно росписью стен портиков и храмов: она проникает в частные дома, сначала очень скромно, как это было на Делосе, потом с большой помпезностью, как живопись так называемого «второго стиля» в Помпее. Фрески Виллы мистерий в Помпее, виллы Фанния Синистора в Боскореале или «Альдобрандинская свадьба» в Риме — блестящие примеры такой живописи. Они отражают традицию эллинистических мастерских и позволяют нам ощутить их стиль и талант через произведения их непосредственных последователей. В то же время напольная мозаика, которая только начинает распространяться в IV веке до н. э., получает удивительное развитие в эпоху диадохов. Мозаики Пеллы в Македонии свидетельствуют о мастерстве первых талантливых мозаистов греко-римского искусства. Используя еще очень ограниченную технику, которая крайне умеренно обращалась с цветом, они создавали картины потрясающей экспрессии и изящества, обрамленные богатым по замыслу и исполнению декоративным орнаментом. Чуть позже использование разноцветных кубиков увеличило возможности искусства, которое превращало частные дома во дворцы: мозаики Делоса второй половины II века до н. э. дают множество прекрасных примеров. Эта техника сохранялась вплоть до конца античной эпохи, и, перейдя с пола, где она играла роль ковра, на стены и своды, мозаика, это наследие эллинистического периода, осталась одним из основых видов искусства в Средние века как на Востоке, так и на Западе.

Эти произведения, украшавшие рамки повседневной жизни состоятельных людей, интересны для нас не только своими собственными художественными достоинствами, но и тем, что являются достаточно верным воспроизведением великих греческих живописных шедевров, которые целиком утрачены, но которые вызвали не меньшее восхищение, чем лучшие скульптуры того времени. На стенах вилл в Помпее и Геркулануме центральную часть панно иногда занимала композиция на тему мифов или пейзаж, тогда как центральным мотивом мозаики могла быть сюжетная картина. Для этих сюжетов создатели фресок и мозаик охотно выбирали произведения выдающихся мастеров и воспроизводили их более или менее точно. Следует предположить, что по мастерским имели хождение коллекции, распространяющие эти образцы: отсюда повторение одних и тех же мотивов, одной и той же композиции, одних и тех же мелких деталей в многих копиях.

Здесь мы обнаруживаем важный аспект эллинистического искусства в его финальной стадии и искусства имперского, которое является его непосредственным продолжением: влияние мастеров, чьи произведения охотно копировали, тем не менее не сводилось к рабскому подражанию. Это давление прошлого ощущалось во всех областях, как в скульптуре и резьбе, так и в живописи и мозаике. В I веке до н. э. в искусстве наряду с новыми оригинальными творениями отмечается частое возвращение к шаблонам, созданным художниками классической эпохи, которые иногда воспроизводились со скрупулезной точностью, но чаще всего получали незначительное варьирование в деталях. Поскольку именно такое исполнение придавало произведению его ценность, к оригинальности, как правило, не стремились. При необходимости в одно целое объядиняли элементы различного происхождения. Тогда получалось то, что называют пастиччо, то есть эклектическое соединение мотивов, запечатленных в классических произведениях разных эпох: этот прием получит особенное признание в начале I века до н. э., когда его начнут применять в Риме мастерские скульптора Пасителя и его учеников Стефана и Менелая. Замечательные примеры этого — знаменитый «Мальчик, вынимающий занозу» и Эсквилинская Венера.

Помимо точных копий и пастиччо, интерес публики к древнему искусству выражался также в развитии архаизированного стиля, заметного уже во II веке до н. э. Речь здесь не о воспроизведении известных образцов, но об имитациии в новых творениях — будь то рельеф или статуя — изобразительных приемов, которые изпользовали в конце VI–V века до н. э. мастера древней скульптуры и строгого стиля. Хотя коры афинского Акрополя и прогребальные рельефы до эпохи персидских войн давно исчесзли — были погребены в земле святилищ или пошли в качестве материала для сооружения новых крепостных стен после вторжения персов, — в Элладе оставалось достаточно памятников, восходящих к эпохе великих творений, которые могли вдохновить художников на их воспроизведение. Любовь публики к прошлому способствовала этой тенденции, которую можно квалифицировать как «маньеристскую», поскольку она использовала некоторые систематические искажения, такие как удлинение пропорций тела, утончение черт лица или, наоборот, утяжеление подбородка; позы и жесты приобретают изысканность, а нереалистичность драпировки имеет чисто графический эффект. Современные исследователи оспаривают время и место появления этой школы, которую часто называют «новоаттической». Бесспорно лишь то, что она является оригинальным аспектом эллинистического искусства и что еще до своего дальнейшего развития при империи до II века н. э. она достигла достаточно высокого уровня.

Знаменательно, что в некоторых «буколических» пейзажах, украшающих дома эллинистической Италии, статуи бОгов, возвышающиеся в деревенских святилищах, выполнены в архаизированном стиле. Для богатых эллинизированных римлян I века до н. э. эти сознательные отсылки к художественному прошлому Греции были выражением все того же стремления к необычному, как и экзотизм нильских пейзажей, чудесные путешествия Одиссея или героические сцены трагедий. Здания театра, появляющиеся на стенах помпейских вилл, воплощали представления о чудесном и фантастическом мире мечты, расширяя незавершенность открытого для воображения пространства. Все это тем не менее только декор, в котором не приходится искать отчетливого религиозного или философского замысла. Для образованной публики, хранительницы долгой традиции цивилизации и культуры, речь шла только о том, чтобы иметь перед глазами в качестве украшения повседневной жизни прекрасные образы и предметы, вызывающие приятные воспоминания об их образовании и прочитанных книгах, а также в качестве способа поддержать содержательную и непринужденную беседу, которая подпитывалась бы аллюзиями на прошлое, живо представленное в его сложности и великолепии. Помпейские фрески служат для создания атмосферы, как служили этому в домах Делоса «комнатные» скульптуры, оживлявшие интерьер: многочисленные обнаженные Афродиты, обнаруживаемые в руинах, явно не имеют никакого культового значения, но вместе с другими предметами, приятными для глаза, создают традиционный ряд образов, имеющих очень незначительный религиозный акцент, так же как и изображения на вазах или ювелирных изделиях — кольцах и драгоценностях.

Для ремесленников и художников открылся в это время широкий рынок, стимулирующий их творческие способности. Предметы роскоши пользуются большим спросом, особенно пиршественные ложа с бронзовыми украшениями. Драгоценная утварь из серебра и позолоченного серебра, обнаруженная в могилах в Македонии, позволяет представить пышность, царившую на столах знати в эпоху диадохов. Еще более многочисленны, но столь же потрясающи изяществом своей формы и качеством своего декора бронзовые вазы, иногда покрытые золотом. Найденный возле Салоники большой кратер конца IV века до н. э. представляет собой великолепный образец мастерства греческих бронзовщиков: он весь покрыт фигурами — одни выполнены чеканкой, другие отлиты отдельно и добавлены к изделию, все они изображают дионисийский репертуар (что вполне подходило для этого главного предмета на играх), но тем не менее он не кажется тяжеловесным, потому что исполнение его настолько совершенно, рисунок настолько четок, расположение различных элементов настолько верно рассчитано, что соразмерность создает одно гармоничное целое. В конце эллинистической эпохи монументальные мраморные вазы, такие как знаменитая ваза Боргезе, хранящаяся в Лувре, свидетельствуют о непрерывности этой традиции. В это же время для освещения пиршественных залов используют бронзовые статуи, держащие факелы; многие из них, изображающие Диониса или участников вакхического кортежа в виде прекрасных эфебов, дошли до нас, подтверждая распространенность этого обычая на всем пространстве античного мира: в Аттике, в Помпеи, в Волубилисе (Марокко), в Сакхе (Египет). Лукреций свидетельствует о моде на этих факелоносцев в первой половине I века до н. э.: «…не против воли природы, если в хоромах у нас не бывает златых изваяний отроков, правой рукой держащих зажженные лампы, чтобы ночные миры озарять в изобилии светом» (О природе вещей. II, стих 24; и след.)[71]. От салоникского кратера, который присутствовал на хмельных застольях македонских современников Александра, до Диониса из Сакхи, который мог озярять своим светом пиры Антония и Клеопатры в период их «жизни бессмертных», на всем протяжении трех столетий греческие мастерские, не прекращая, снабжали предметами роскоши общество, желающее потратить свои богатства и сделать это как можно ослепительнее. Когда средства этой клиентуры иссякли, римское общество, воспитанное на ее примере, унаследовало те же пристрастия и позволило художникам продолжать свое дело. Серебряные вазы из Боскореале, Бертувиля или Гильдешейма, относящиеся к эпохе Августа или Тиберия, непосредственно развивают эллинистическую традицию.

Размеры этого рынка произведений искусства объясняют отчасти крайнее разнообразие тенденций и стилей, которые так затрудняют исследование и хронологическую классификацию творений этой эпохи. Чтобы удовлетворить этот широчайший и разнообразнейший спрос, художники активно разъезжали, как это было и раньше. Эта мобильность, о которой свидетельствуют сохранившиеся надписи, способствовала связям между традициями мастерских и распространению влияний и стилей. Учитывая разнообразие вкусов клиентуры и авторитет великих класических мастеров, все эти условия в совокупности мешали формированию в тогдашнем греческом мире стиля, который бы развивался непрерывно и однонаправленно. Уже в IV столетии до н. э., во время второго века классики, века Скопаса и Праксителя, это развитие было настолько комплексным, что археологи датируют скульптуры с приблизительностью в полвека, даже если те очень характерны и прекрасно сохранились. Начиная с Александра классификация еще больше затрудняется и основывается на произвольных и субъективных критериях. Например, долгое время выдающиеся специалисты считали на представленном во множестве экземпляров портрете комедиографа Менандра изображен Вергилий: промежутком между концом IV века до н. э. и эпохой Августа (почти четвертью трехсотлетия) измеряется наше незнание и наша неуверенность. Поэтому мы решительно отклоняем ошибочно легкое искушение, которому поддавались и охотно поддаются до сих пор историки искусства, — выделять в эллинистическом искусстве высокий, средний и поздний периоды: это иллюзия решения крайне сложной проблемы, безвыходность которой честнее признать открыто.

Действительно, сами основы такого исследования до сих пор недостаточно определены. Произведения, точно идентифицированные и датированные, крайне редки. Даже когда ученые приходят к некоему консенсусу, за ним часто скрывается зыбкость доводов, которые лежат в его основе, и он базируется только на аргументе авторитетности того или иного лица либо на отказе от критического подхода. Ни Ника Самофракийская, ни Венера Милосская по сей день достоверно не датированы. Лаокоона из Ватикана благодаря удивительным находкам в гроте Сперлонги можно отнести с большей долей уверенности к эпохе Флавиев — к 70–80 годам до н. э., но долгое время его считали эллинистическим творением, да и сейчас еще некоторые придерживаются этой точки зрения. Великолепная Афродита из Кирены, чей украшенный лепниной цоколь считается произведением II века до н. э., сама относится к так называемой «александрийской» скульптуре. Что касается знаменитого Гермеса Олимпийского, которого многие, и я в том числе, считаю мраморной копией, выполненной в эпоху Августа с бронзового оригинала, до нас не дошедшего, — то многие восхищаются им как шедевром работы Праксителя. Историю эллинистической скульптуры еще предстоит написать, отталкиваясь от нескольких точно датированных по внешним, объективным критериям памятников и отказываясь от всяческих неправомерных упрощений, которые долгое время мешали исследованию.

В то же время мы откажемся как от недостаточно обоснованной от любой классификации по местным школам: афинской, родосской, пергамской и особенно александрийской. Разумеется, в этих центрах находились и здесь складывались весьма производительные мастерские, но практически невозможно четко определить характерный для каждого из них стиль. В Пергаме, например, где во время царствования Эвмена И, в первой половине II века до н. э., был возведен монументальный жертвенник Зевса с великолепным скульптурным декором. И нет ничего столь непохожего друг на друга, как два фриза, украшающие этот памятник: один, на цоколе, с глубоким рельефом, изображает грандиозную борьбу богов и великанов, застывших в яростном движении, где чудовища, дикие звери, боги и богини жестоко борются врукопашную, своим барочным неистовством предвосхищая Микеланджело или Жюля Ромэна; зато внутренний фриз, не столь глубокий, разворачивает один за другим эпизоды героического мифа о Телефе в разнообразных сочетаниях, где классическое изящество фигур вписывается в красочные рамки, уступающие место пейзажу. Оба эти произведения совершенны, оба выражают творческий замысел средствами пластического искусства, оба выполнены мастерскими высокого уровня, — но которое же из них двоих можно назвать специфически «пергамским»? Очень часто и ошибочно современные критики высказываются здесь в пользу Гигантомахии.

Избавимся также от призрака, имеющего уже довольно долгую жизнь: «александрийское» искусство. Хотя существование такового уже сорок лет назад было поставлено под сомнение выдающимся ученым, чье заявление наделало достаточно шуму, мы продолжаем говорить о доминировании в эллинистическую эпоху искусства, родившегося в столице лагидского Египта и распространившегося по всему средиземноморскому миру. Определенный авторитет, который Александрия имела в области литературы и науки, мешает археологам быть объективными, и они охотно приписывают ей лидирующую роль в искусстве вообще. Разумеется, богатый полис и лагидские монархи, имевшие в нем резиденцию, были для художников избранной клиентурой: дворцы, святилища, публичные здания, некрополи этого огромного города изобиловали картинами и статуями, и многочисленные мастерские удовлетворяли потребности состоятельных граждан, в которых пример государей развивал тягу к роскоши. Вне Египта Птолемеи много строили и делали различные пожертвования, свидетельство о которых можно найти в описи на Делосе, например. Таким образом, вне всяких сомнений, лагидский Египет и в первую очередь его столица щедро удовлетворяли спрос на произведения искусства во время эллинистической эпохи. К сожалению, нет ни одного значительного сборника документов, который позволил бы нам определить, в чем именно этот спрос проявлялся. В текстах или надписях очень немногие художники указаны как уроженцы Александрии или греческого Египта. Нет никаких свидетельств о какой-либо местной школе скульпторов или художников. Раскопки обнаружили малое количество скульптурных памятников, и они практически не имеют особых отличительных черт. Единственное, что создает впечатление характерного стиля, — это бронзовые и глиняные изделия, в которых присутствуют местные особенности, такие как фигуры негров и гротескные карикатуры наряду с религиозными сюжетами, в которых проявляется египетское влияние (Исида, Гарпократ, жрецы Исиды). Но в целом эти собственно александрийские изделия ничем не отличаются по своему качеству, скорее даже более низкому, от продукции других мастерских эллинистического мира и не обнаруживают оригинального стиля, за исключением нескольких типично туземных сюжетов; остальные их темы встречаются повсеместно — в Танагре, в Смирне, Мирине и Сирии, где они зачастую были разработаны с большей выразительностью и ярче, чем в Египте. Теория, приписывающая Александрии решающее влияние на изобразительное искусство того времени, таким образом, лишено всякого объективного основания. Это был, действительно, процветающий рынок, который, конечно же, привлекал художников, не центр оригинального производства, который бы глубоко повлиял на свою эпоху. Это не должно нас удивлять: разве не то же самое было с Лондоном с XVII по XIX век? Таким образом, теперь мы будем избегать говорить об александрийском искусстве; произведения, которые действительно заслуживают этого эпитета, занимают второстепенное место в совокупном эллинистическом искусстве.

При сегодняшнем уровне наших знаний правильнее сразу отказаться от географического различения школ и хронологического деления на большие периоды — древний, средний и поздний, которые подразумевает существование общей эволюции стиля. Разнородность фактов не укладывается в эти упрощенческие классификации. Напротив, анализ обнаруживает сосуществование в рамках одного периода, а иногда и в одном и том же регионе сильно отличающихся друг от друга тенденций: верность классическим нормам или страсть к архаизации, воспроизведение образцов великих мастеров IV века до н. э. — Скопаса, Праксителя, Лисиппа: барочный экспрессионизм, маньеризм, тяготеющий к утонченным вытянутым силуэтам или, наоборот, к полным и выпуклым формам, композиции из сцен со множеством персонажей решались то как чисто фронтальные и плоские, то как рельефные и разворачивающиеся в серию мастерски сделанных последовательных планов. Решения, стиль и сам дух менялись в соответствии со вкусами клиентуры или с собственными традициями мастерской. Следовало бы произвести серьезные и глубокие исследования, прежде чем установить, как объединить такое изобилие противоречивых начинаний и расходящихся традиций.

С этими надлежащим образом сформулированными оговорками мы можем, продолжая рассматривать эллинистическое искусство как единое целое, проанализировать главные элементы его вклада, значительного самого по себе и крайне важного для будущего. Тогда как многие художники ограничивали свои амбиции использованием достижений выдающихся предшественников классической эпохи, другие пролагали новые пути, создавая глубоко оригинальные произведения. Это касается скульпторов, которые пытались выразить физическую силу и яростное движение с невиданной дотоле экспрессией. В первую очередь, это Лисипп, виртуозный скульптор по бронзе, плодотворный художник, которому приписываются сотни статуй. Его «Геракл», опирающийся на дубину, был воспроизведен многими копиистами, в частности автором знаменитого «Геракла Фарнезского», находящегося в Неаполе: это потрясающая громада костей и мышц, пребывающая в покое, но полная затаенной энергии, хотя и в позе и во взгляде выражается меланхолическая усталость после тяжелого труда. Тот же эффект грозной мощи — в бронзовом сидящем «Борце» (римский музей Thermes) или в известном ватиканском «Бельведерском торсе» (подписан афинянином Аполлонием, сыном Нестора), который поразил Микеланджело и вдохновил его аллегорию «День» на гробнице Джулиано Медичи. Мастерство передачи сиюминутности и живости движения своих моделей Лисипп продемонстрировал в своей аллегории «Кайрос» («Благоприятный момент»), изображенной в виде летящего крылатого подростка. Конная статуя, обнаруженная в море у мыса Артемисий и хранящаяся в Национальном музее Афин, представляет собой лучший образец этих смелых экспериментов: вместо того чтобы изобразить коня, победившего в состязаниях, в честь которых и был создан памятник, остановившимся или идущим шагом, эллинистический скульптор показывает нам его вытянувшимся струной в галопе, рвущимся изо всех сил, тогда как сидящий на его спине маленький всадник, еще ребенок, хотя уже профессионал в этом виде состязаний, развернулся на полкорпуса в сторону своих отставших соперников. Какой контраст с дельфийским «Возничим», неподвижно сидящим на своей колеснице после победы, которого создал тремя веками ранее мастер строгого стиля! Эта тяга к исполнененным движения позам проявляется в статуях воинов, например, в «Боргезском гладиаторе» из Лувра, созданном, согласно подписи, Агасием из Эфеса около 80 года до н. э. В этом отношении скульптура соперничает с рельефом и живописью.

Та же смелость в композициях, объединяющих нескольких персонажей в единое целое. До сих пор такие композиции представляли собой выстроенный перед зрителями ряд на манер фронтонов, где фигуры располагались, выступая из стены, бок о бок в действии, которое можно было охватить одним взглядом. Теперь же появляются пирамидальные группы, такие как «Менелай с телом Патрокла» или «Ахиллес и Пентесилея». Чтобы понять смысл и оценить художественное достоинство, теперь не достаточно одного угла зрения: зритель должен обойти вокруг монумента и сопоставить в уме различные аспекты. Динамическое восприятие приходит на смену восприятию статическому: эта новая черта будет иметь большие последствия. Это же относится к знаменитой группе «Галат из собрания Людовизи», закалывающий себя после убийства своей жены, — оригинал этого произведения, несомненно, можно соотнести с одним из памятников, установленных Атталом I в его пергамской столице около 230 года до н. э. Другой пример: «Мальчик с гусем», о котором упоминает поэт Геронд в III веке до н. э. в святилище Асклепия на Косе. Даже «Пьяная старуха», созданная неким Мироном из Фив, была решена как подлинно многомерное произведение, раскрывающееся постепенно с разных углов.

Во всех этих примерах — «Галат», «Мальчик», «Старуха» — проявляется еще одна характерная оригинальная черта эллинистического искусства: интерес к реалистическим сюжетам, которым прежде почти не уделяли внимания. Маленький ребенок, дряхлая старуха, варвар, идет ли речь о кельте, персе или чернокожем африканце, — вот темы, к которым теперь обращаются не для иллюстрации мифа, но ради их собственной живописной ценности. Натурализм, равно как и экзотизм, занимают свое место рядом с традиционной идеализацией человеческой модели. Таким образом, для художественного вдохновения открывался широкий простор. Это соответствовало интересу, обнаруживаемому в литературе, к природе и истории, к коротким сценкам из повседневной жизни, или мимам[72], к рассказам о путешествиях и к мирабилиям. Великолепный горильеф, обнаруженный в Афинах, изображает конюха с очень характерными африканскими чертами лица, который держит за поводья оседланного коня, — поразительный и наверняка умышленный контраст между полным жизненной силы скакуном и лишенным изящества силуэтом ведущего его раба. Эллинистические скульпторы, как и их предшественники, выражают себя прежде всего как анималисты: их натурализм проявляется в изображениях животных, которые, как мы видели, зачастую были необходимы для отправления культов. Огромный мраморный бык, недавно найденный в некрополе Орея (в Эвбее), — блестящее свидетельство тому.

Реализм и натурализм благоприятствовали жанру портрета. В противоположность тому, что обычно пишут, греки были способны точно воспроизводить индивидуальные черты начиная с эпохи строгого стиля, в чем нас убеждает портрет Фемистокла. Однако стремление сохранить верный облик великих людей заявило о себе только в IV веке до н. э., когда после смерти Александра Великого народ почувствовал уважение к монархам. Увеличение заказов на статуи, прославляющие государей, военачальников и эвергетов, привлекло многих художников к этому жанру, в котором модель всегда представлена в рост, а не бюстом; только в конце эллинистической эпохи и особенно в соответствии со спросом римской клиентуры, желавшей украсить свои виллы и сады, скульптуры стали укорачивать до бюстов или делать в виде гермы, колонну которой удобно было надписать именем изображенного лица. Хорошо узнаваемые и подписанные профили государей на монетах способствовали развитию этого направления, сосредоточившегося на изображении лица.

Помимо военных и политиков, в скульптурах запечатлевали обычно мыслителей и поэтов. Именно благодаря этому нам известны по копиям Платон, Аристотель, Эпикур, Зенон, Хрисипп, Посидоний, даже Демосфен, чьи изображения восходят, кажется, к посмертной бронзовой статуе, возведенной в Афинах в 280 году до н. э. скульптором Полиэвктом, и поэт Менандр, чьих портретов была сделана масса. Способность точно передавать индивидуальность облика прекрасно справлялась с задачами портрета. Она настолько отвечала вкусам эпохи, что даже чисто вымышленным портретам, например Гомера, был придан индивидуальный характер: голова из терракоты, обнаруженная на Хиосе, представляет любопытный пример. При таком подходе греческим скульпторам практически не приходилось подстраиваться под требованя своей римской клиентуры, которая заказывала достоверные портреты своих отдаленных или близких предков, которые каждая семья бережно хранила. Уже в начале II века до н. э. консул Фламиний заказал в Дельфах свою статую из мрамора, голова которой дошла до нас. Когда появилась необходимость изобразить Помпея, Антония, Цезаря, а позже Августа и родственников императора, эллинистические мастера были готовы это сделать: они стояли у истоков того, что называют римским портретом.

Реализм и чувство сложной композиции позволяли художникам этой эпохи расширять поле деятельности областями, которые их предшественники лишь случайно затрагивали. Не порывая полностью с традицией, здесь произошла существенная эволюция, соответствующая эволюции идей и нравов. Искусство обращается прежде всего к современной реальности, отсюда — развитие «исторических» живописи и рельефа, неизбежным следствием чего стало растущее внимание в этих произведениях к архитектуре и пейзажу. Стремление ухватить, увековечить ближайшее событие, нечто увиденное, некий момент, иногда опережало традиционную манеру греческой классики, больше тяготеющей к бессмертному, больше интересующейся сутью, чем явлением, и, естественно, преобразующей историю в миф. Конечно, непосредственные наблюдения всегда давали эллинским художникам необходимую основу для вдохновения: но они стилизовали или идеализировали реальность, оставляя непосредственное воспроизведение повседневности мастерам прикладного искусства, глиняных изделий и вазовой росписи. Теперь же эта повседневная реальность, правда осторожно, проникает в большое искусство.

Об этом свидетельствует батальная живопись. В IV веке до н. э. признанные живописцы выбирают для прославления в своих картинах уже не победы древних армий, такие как Марафонское или Платейское сражения, которые можно было изображать на манер эпизодов Троянской войны, но современные события — битву при Мантинее (362), в которой нашел свою смерть Эпиминонд и которую художник Эвфранор по горячим следам изобразил на стене портика Зевса на афинской агоре. Его современник Павсий, писавший, согласно философу Деметрию Фалерскому, в конце IV века до н. э., утверждал, что «живописец не должен разменивать талант на незначительные темы, такие как букет цветов или птички, а рисовать морские сражения или кавалерийские атаки, в которых одни кони несутся галопом, другие встают на дыбы, третьи падают, а всадники потрясают своими копьями или падают с коней».

Этот урок не пропал: эпопея Александра и борьба диадохов предоставили эллинистическим художникам потрясающий материал, которым они широко пользовались. Диодор сообщает (XVIII, 27), что погребальная колесница Александра, перевозившая его тело из Вавилона в Мемфис в 323 году до н. э., была украшена четырьмя картинами, напоминающими о славе Завоевателя: «Первая изображала его сидящим в богатой колеснице, с жезлом в руке, в окружении царской свиты, состоящей из вооруженных македонян, стражи и персидских вельмож. На второй были представлены слоны со своими боевыми экипажами, направляемые индийскими погонщиками на переднем крае, а за ними — македоняне. На третьей конные эскадроны двигались сомкнутыми рядами, а на четвертой можно было увидеть военные корабли, готовые к бою». Когда позже римские полководцы стали привозить среди своих трофеев картины, чтобы похвастаться своими подвигами, они возобновили обычай, которого греческие художники придерживались веками. Эпизод сражения при Пидне (168), который консул Эмилий Павел заказал вырезать на колонне, поддерживающей его статую в святилище Дельф, доказывает, что скульпторы не меньше живописцев были способны воспроизводить современную историю. И здесь эллинистическое искусство подготовило почву для искусства империи.

Полное представление об этих честолюбивых творениях способна дать уже одна только большая мозаика «Сражение Александра», найденная в Помпее. Считается, что скорее всего непосредственным источником вдохновения для нее послужила картина, написанная Филоксеном из Эритреи в конце IV века до н. э. для македонского царя Кассандра. Это поистине столкновение двух империй и двух народов, которое предстает здесь в рукопашной схватке юного македонского героя, пробившегося сквозь персидские батальоны и растерявшегося Великого царя, отчаянным жестом обращающего в бегство свою колесницу. Человеческая масса, ощетинившаяся пиками, контрастирует с главными героями, находящимися на авансцене; кони и колесница изображены в разнообразных, очень подвижных позах и неожиданных ракурсах; экзотическая живописность костюмов обращает на себя внимание, не лишая при этом действие его драматического характера. Все средства композиции, рисунка и цвета служат здесь великой идее, и можно сказать, что мозаист, несмотря на некоторые мелкие недочеты, не отступил от своей модели. Историческая живопись на современном Западе ничего лучше на создала с тех пор: понятно, почему Цицерон сказал, что начиная с Протагена и Апеллеса, великих современников Александра, «было достигнуто всякое совершенство» — perfecta sunt omnia (Брут. 18, 70).

Это техническое совершенство, достигнутое теперь во всех областях искусства, сопровождалось теоретическими изысканиями, проводимыми самими художниками. Пример Поликлета, написавшего «Канон», не был забыт. В текстах встречаются упоминания многих трактатов о скульптуре и живописи: в конце IV века до н. э. о своем искусстве писал живописец Протоген; в III веке скульптор Ксенократ из Афин, принадлежавший к школе Лисиппа, сочинил несколько томов о скульптуре, а Антигон из Каристоса, известный также другими произведениями, является автором трактата об искусстве бронзы; наконец, в начале I века до н. э. скульптор Паситель, распространивший в Риме определенный академический вкус, составил пять томов о принципах известных в греческом мире шедевров. Таким образом, родилась критика искусства, выработанная самими художниками в соответствии с эллинической традицией, которая с самых истоков стремилась к тому, чтобы произведение искусства, достигая полного технического совершенства, оставалось тем не менее в своей основе интеллектуальным. Леонардо да Винчи, произнося свой знаменитый афоризм «La pittura е cosa mentale» — «Живопись — дело ума», заново открывал сущностный принцип греческого искусства.

Это богатство замыслов, эту тесную связь, которую эллинистические художники были способны установить между своей древней культурой и повседневной жизнью, между традицией и сегодняшним образом жизни, между миром людей и миром богов, может прекрасно продемонстрировать знаменитый памятник, анализ которого и завершит наш обзор. Это настенная роспись, называемая «Альдобрандинская свадьба», потому что, обнаруженная в Риме в конце XVI века, она принадлежала вначале кардиналу Альдобрандини, прежде чем вошла в собрание Ватикана. Она была создана в эпоху Августа, в конце I века до н. э., чтобы украсить римскую виллу, и она приближается к композициям так называемого «второго стиля», которыми в это же время украшались стены жилищ в Помпее. Как и эти последние, она не является произведением маститого художника, но создана добросовестным мастером, глубоко вдохновленным ранними образцами. Возможно, это оригинальное произведение, поскольку в деталях картины нет ничего постороннего: стиль, композиция, костюмы — все чисто греческое. Исполнение достойное, а местами — блестящее. К счастью, произведение полностью и целиком сохранилось. Таким образом, оно лучше других может быть детально проанализировано, мы можем отнестись к нему как к исключительно показательному документу о тенденциях и достоинствах эллинистического искусства.

В качестве сюжета выбрана свадьба — особо торжественный акт, потому что он позволял выживать полису: гражданином, по определению, являлся законный ребенок, рожденный от законно признанного союза. Это событие окружено целым церемониалом, семейным, гражданским и религиозным, который подчеркивает его важность. Но в то же время брак — это соединение двух людей, двух индивидуальных судеб, мужчины и женщины, для того чтобы разделять вместе радости и горе: это личные искания, переломный момент жизни, особенно для женщины, которой греческий обычай отводил место в гинекее и которая, как правило, практически не знала до церемонии своего супруга, которого ей выбирали родители. Однако эллинистическая эпоха, как это видно из ее литературы от Менандра до Аполлония Родосского, из ее искусства, интересовалась женщиной, ее ролью в обществе и ее чувствами. Автор «Альдобрандинской свадьбы», или, точнее, великий художник, который его вдохновил, в этом отношении был сыном своего времени: для воспроизведения свадьбы он сосредотачивается на супруге, и на ней одной. Выбран чрезвычайно волнительный момент: невеста, которую только что ввели в брачную комнату, ожидает, когда придет ее супруг, чтобы соединиться с ней, и именно переживаемые ею эмоции пытается передать художник средствами своего искусства.

Композиция, состоящая из десяти персонажей, одновременно очень четкая и очень изысканная: она разделяется на три группы, умело избегая излишней симметрии. Две крайние группы, каждая из которых объединяет по три персонажа, посвящены реальному миру повседневной жизни. Справа три подруги невесты принимают участие в брачных обрядах: одна из них возжигает благовония в большой, обильно покрытой резьбой бронзовой кадильнице; две другие поют гименей, аккомпанируя себе на лире: «Гимен, о гименей…» — традиционная хоровая песня, которой приветствовали вход будущей супруги в дом мужа. В левой части мать невесты, одетая в соответствии с церемонией и держащая в левой руке опахало, проверяет правой рукой температуру остывающей воды, которую две служанки налили в чашу для ритуальных омовений юной супруги. В соответствии с неизменными канонами греческого искусства, что мы отлично видели на погребальных и вотивных стелах, две рабыни значительно меньше хозяйки, что несколько нарушает равновесие между двумя боковыми группами с тремя персонажами; и та и другая группа мастерски выстроены внутри себя вокруг одного неподвижного элемента, который образует стержень композиции: кадильница справа, чаша на своей подставке — слева. Освещение, идущее справа, вызывает ощущение, что певицы находятся вне помещения, тогда как мать и служанки размещаются в глубине дома. На все это указывалось косвенно, с крайней экономией средств, и зритель, привыкший к этим обрядам, без труда их узнавал.

Основная группа — центральная, подчиняющаяся искусно просчитанной композиции. Перед нами — супружеская спальня, свидетельством чему большое пышное ложе, расположенное по диагонали, чья высокая деревянная ножка, поддерживающая изголовье, служит центральной осью всей композиции. Архитектурное обрамление сведено к минимуму: простая стена, увенчанная карнизом, указывает на то, что мы внутри дома, изгиб стены слева дает понять, что спальня отделяется от комнаты, где мать и служанки готовят ритуальное омовение; пилястр за изголовьем ложа означает, что дом здесь кончается и что группа справа находится под открытым небом. Этот легкий набросок декоративных элементов сознательно минималистичен: они не должны отвлекать внимание зрителя на второстепенные детали. Точно так же в «Сражении Александра» одного подрезанного дерева было достаточно, чтобы обозначить природное окружение, в котором разворачивается действие: обобщенное указание на пейзаж, которое понятно с полуслова. Эллинистическое греческое искусство охотно использовало литоту, когда это было необходимо или выигрышно.

На ложе сидят, обнявшись, две женщины. Одна, вся закутанная в покрывала, что не позволяет видеть ее лица, — молодая супруга, еще в одежде невесты. Ее только что ввели в брачную комнату, и она оставлась в ней одна, ожидая супруга, который вот-вот должен прийти; в эту торжественную минуту она опускает голову от волнения и стыдливости. Полуобнаженная другая женщина рядом с ней — это не смертная, а богиня, о чем свидетельствует ее нагота. Это Афродита, богиня любви, спустившаяся с Олимпа, чтобы поддержать новобрачную и помочь ей преодолеть страхи и целомудренную стыдливость. Поскольку она представлена как богиня свадеб, на ее увенчанной лавром голове тоже покрывало, не скрывающее, однако, прелести ее великолепного тела. Левой рукой она обнимает за шею девушку, глядя не нее с нежным участием, а правой рукой делает ободряющий жест. Эта группа из двух женщин, одна из которых старше и сильнее, а другая более юная и хрупкая, связана с давней традицией в греческом искусстве, которая позволяла выразить любовно-нежные отношения между матерью и дочерью или между двумя подругами; здесь ее значение еще глубже, поскольку речь идет о богине и смертной — одна приходит другой на помощь с той непринужденностью, которая объединяла греков с их богами. Ободряющее присутствие богини несет юной супруге в момент душевного испытания поддержку, которая избавляет ее от страхов и открывает ей путь к счастью. Благородства и достоинство поз, сдержанность жестов, серьезность лиц создает ощущение религиозного таинства, которое окутывает всю сцену и дает понять, что греки относились к браку как к священному акту.

Слева от Афродиты — полуобнаженная женщина, опирающаяся на небольшую колонну, наливает в широкую раковину содержимое маленького сосуда с благовониями. Наряд обнаруживает в ней еще одну божественную личность: это служанка Афродиты, одна из граций, которая участвует в подготовке новобрачной, оказывая, таким образом, в материальном плане поддержку, которую Афродита несла в плане моральном. Чтобы изобразить эту фигуру, художник придает ей типичную для эллинистического искусства позу: небрежная опора на подставку в половину роста, в связи с чем одно бедро выдается, ноги скрещены, руки слегка вытянуты вперед — все это часто можно обнаружить в скульптурах того времени. В нашей картине этот персонаж обеспечивает переход к крайней левой группе. Однако две соседние женщины — мать в строгой ритуальной одежде и изящная прислужница Афродиты с обнаженным торсом — обращены друг к другу спиной и не замечают друг друга; божества, нарушающие одиночество юной супруги, видны только ей одной, а не другим смертным.

Последний участник сцены — единственный мужской персонаж. Расположенный симметрично группе из двух сидящих на ложе женщин, он сидит на своеобразном низком помосте, напротив изголовья ложа, и его лицо обращено к новобрачной и богине, которых он внимательно разглядывает, хотя, погруженые в свой интимный диалог, они замечают его. Взгляд, который он устремляет на них, образует единственную, но очень сильную связь, объединяющую в одно целое этих трех центральных персонажей картины. Этот молодой человек почти обнажен, на его голове — венок из листьев, это бог. Это Гименей, который олицетворяет брак в соответствии с так развитой у греков наклонности представлять аллегории в человеческом облике. Он ведает заключением супружеских союзов: гимн, который поют на правой сцене юные подруги невесты, — ритуальное призвание этого бога. Таким образом, его присутствие было необходимо. Он занимает место на самом пороге дома: этот порог и есть ступенька, на которой он сидит в естественной и непринужденной позе, прекрасно известной эллинистическим скульпторам, традицию которой положил Лисипп. Эта фигура — потрясающее произведение искусства, написанное мощно, уверенной рукой мастера. Внимающий беседе двух женщин Гименей ждет ее окончания: как только новобрачная, укрепленная Афродитой, почувствует себя готовой соединиться со своим мужем, бог устремится за супругом, который ждет вне спальни и которого художник не захотел изобразить. Его аллегорический персонаж, таким образом, немекает на страсть и нетерпение отсутствующего супруга: его беспокойный взгляд ждет благоприятной минуты, а неуравновешенная поза создает ощущение, что он вот-вот вскочит и бросится исполнять свою миссию. Пространство, отделяющее его от двух женщин вместе с ножкой ложа, что парадоксальным образом занимает самый центр пирамидальной композиции, в которую организована средняя группа, — это пространство имеет символическое значение: пока еще разделенная остатками боязливой целомудренности пара вскоре соединится в триумфе любви и волей богини обеспечит продолжение рода.

Таким образом, «Альдебрандинская свадьба» проявляется как богатое аллюзиями и символами произведение. Художник с помощью изобразительных средств отлично передает чувства, состояние души, любые нюансы тончайшей психологии. В то же время он подчеркивает фундаментальный характер брачного ритуала для общества. С этой целью он обращается к обычному набору божественных фигур, которые гарантировали постоянство гражданских связей и всегда были для греков доверенными лицами их надежд и страхов. Антропоморфные божества и аллегории помогали художнику донести до зрителя свой замысел, заключенный в картине. Он вводит их в мир смертных с той же легкостью, с какой в свое время Фидий на фризе Пантеона изображал шествие афинского народа на собрании обитателей Олимпа. Но в сцене «Свадьбы» нет обстановки храма или общественного места; она разворачивается в интимном интерьере комнаты и стремится выразить не гражданское единодушие, а целомудренную стыдливость юной девственницы перед таинством любви и пылкое нетерпение супруга. Совместных усилий семьи и общества, которые символически изображены двумя боковыми группами — с матерью и подругами, — недостаточно, чтобы освободить от стыдливости нежную душу, которую способно ободрить только благожелательное вмешательство богов.

Эта тонкая игра символов, это богатство нравственных интенций, умелое выстраивание целостной композиции, совершенное применение изобразительных традиций — все это позволяет предположить, что «Альдобрандинская свадьба» в точности воспроизводит некий шедевр некоего великого эллинистического художника. Она сохранила большую часть того лучшего, что было в искусстве той эпохи: совершенное мастерство использования техники для выражения самых возвышенных чувств. Поскольку художнику было что сказать, своей кистью или резцом он стремился учить, он обращался и к глазам и к разуму публики. Можно вспомнить слова Посидиппа из Пеллы, которые он вложил в уста «Кайроса» Лисиппа — блестящей аллегории благоприятного момента, которую любопытный спросил о заложенном в нем послании: «Для чего художник создал тебя? — Для прибывающих сюда, чужестранец! Чтобы вы задумались, почему я увековечен в этом вестибюле».

Это произведение, созданное с помощью характерных для своей эпохи средств и нюансов, оставалось верным великой эллинской традиции. Оно отвечало прежде всего требованиям, которые изложат и сформулируют столетия спустя художники Возрождения и Нового времени. Став доступным, оно пленило их: Рубенс им восторгался, Ван Дейк сделал с него рисунок, Пьер де Кортон и Пуссен любовно копировали его. В течение уже четырех столетий это украшение для спальни, созданное греческими мастерами при императоре Августе, остается для нас самым пленительным свидетельством, оставшимся от эллинистического искусства: оно позволяет оценить богатство наследия, которое это искусство передало Риму и которое спустя долгое время дошло до нас.

Какие же главные черты мы можем выделить в конце нашего обзора эллинистического мира, столь многоаспектного, что нам пришлось рассматривать его только обобщенно? Прежде всего, речь не идет об эпохе упадка, как ее пытаются изобразить те, чье восхищение осталось за прекрасными шедеврами древней и классической Греции и кто по сей день носит траур по Херонее. Речь не идет также о простой переходной эпохе, в течение которой в результате хаотичной и кровавой истории военная слава, статус законодателя, престиж искусства и мысли постепенно перешли из бассейна Эгейского моря к италийскому полуострову, от греческого востока к латинскому западу, от Афин к Риму. Историческая реальность гораздо сложнее, чем ее представляют школьные программы, вынужденные прибегать к упрощениям. Мы это выяснили в предыдущей главе, обнаружив повсюду одновременное сосуществование нововведений и преемственности, преданности традиции и поразительных новшеств, людей, привязанных к прошлому, и тех, кто был страстно устремлен в будущее.

Сосуществование этих противоречивых тенденций, иногда даже в одних и тех же умах, было неотъемлемой характеристикой общества эллинистических греков: хранители значительного культурного наследия, они в то же время оказались перед насущными проблемами, совершенно для них новыми, порожденными чрезвычайным их распространением далеко от их родных земель вслед за македонским Завоевателем. Они создали и науку, которая сохранила бесценное наследие древних, и научный метод познания современного мира. Далекие от того, чтобы разрушить основы полиса, население которого знало друг друга и считалось друг с другом, они изобрели и воплотили процедуры, административные инструменты и идеологию, которые в самых широких рамках позволяли организовать и управлять крупными государствами, единственно подходящими для новых размеров их мира. Они воспринимали чужие верования, нисколько не отказываясь от культов предков, которым всегда служили верно и ревностно. Они пышно украшали свои города, сохраняя при этом тягу к деревенской природе — эти урбанисты обладали буколической душой. Их художники искали новые пути, не забывая уроков великих мастеров. Их философы благоговели перед Платоном, но, отказавшись от его примера, выработали этику для личности, лишь частично имеющую отношение к полису. В эти времена сильных контрастов и самых противоположных опытов невероятная роскошь государей была особенно поразительна по сравнению с добровольными лишениями киников.

Блестящая и многообразная эпоха. У нее были свои темные стороны: необузданные амбиции, дворцовые интриги, грабежи и резня. Она имела также и светлые моменты: усовершенствование жилищ и городского хозяйства, щедрость эвергетов, рост числа праздников, о чем свидетельствуют многочисленные театры, достижения искусства и ремесел, создание библиотек. Сколько смелых идей! Сколько плодотворных начинаний! Аристотель, отец современной науки; Менандр, создатель комедии характеров; Эпикур, освободитель нравственного чувства; Евклид, оракул математиков в течение двадцати веков; Каллимах, первый образованный человек и образец эрудита; Эратосфен, покровитель хронистов и географов; Архимед, вдохновенный ученый и прекрасный инженер; Полибий, замечательный исследователь законов истории — не как Фукидид в микрокосме Эгейской Греции, а в масштабах всего средиземноморского мира; наконец, длинный ряд стоиков от Зенона до Эпиктета и Марка Аврелия — вот сведенный к именам самых выдающихся вклад эллинистического мира в сфере духа. Без них мы бы не были тем, что мы есть. Без них наследие, которое мы получили от греков, было бы серьезно урезано, поскольку в том, что этот народ нам передал, приходящаяся на них часть имела решающее и показательное значение для всего того, что остается жизненно важным.

Таким образом, мы можем признать, что мы обязаны этим трем векам, от Александра Великого до Октавиана Августа, в течение которых фортуна так часто склоняла чашу весов то в пользу царей, то в пользу полисов, пока постепенно не образовался путем медленного и трудного вызревания новый средиземноморский порядок, контроль над которым взял на себя Рим, создавший большую его часть. Мы никогда не сможем вполне выразить словами, какие выгоды получил римский народ от этих тесных и длительных контактов с эллинистической культурой. Его писатели были вскормлены на ней: Цицерона сформировали риторы Родоса и философы Академии; Лукреций был обязан своим учением Эпикуру; Катулл, Вергилий, Гораций для выражения своих чувств и эмоций использовали обороты, мифы и образы, позаимствованные у александрийцев, настолько, что парадоксальным образом можно заявить, что великую эллинистическую поэзию следует искать у латинских поэтов. Великолепный живописный, скульптурный и мозаичный декор, которым императоры украшали свою столицу и другие города империи, проектировали и зачастую исполняли художники, сформировавшиеся в греческих мастерских, которые обслуживали Рим и умели соответствовать потребностям и специфическим вкусам новых хозяев мира. В области политики, наконец, эффективная система принципата, которую высокопросвещенный Август постепенно довел до совершенства и которая установилась на несколько веков, была, по сути, вдохновлена эллинистической монархией. Рим благодаря собственному гению абсолютно усвоил эти заимствования, не убив их жизнеспособности. Уже через его посредство вся Европа, а следовательно, каждый из нас получил наследие эллинистической цивилизации.

Великий царь — титул правителей Ахеменидской империи. (Здесь и далее примеч. перев.)

Гетайры (греч. hetairoi — спутники) — у Гомера — ближайшие друзья и свита вождей, у македонян — советники и сопровождающие царя, а также элитная тяжеловооруженная конница.

Тетрера и пентера — суда, имеющие соответственно четыре и пять рядов весел, в отличие от триеры, где рядов было три.

пе varietur — изменению не подлежит, в неизмененном виде (лат.).

Медимн — античная единица объема, 1 медимн = 52,5 л.

Поль-Луи Курье (1772–1825) — французский эллинист и знаменитый памфлетист. В молодости служил в армии, но оставил ее в 1810 г. и занялся филологией.

Клерухия (греч. жребий, участок) — особый вид колоний, основывавшихся главным образом (но не исключительно) афинянами на земле по большей части завоеванной, иногда же добровольно уступленной союзниками, например взамен уменьшения взносов. (Примеч. ред.)

Бранхиды — потомки мифического прорицателя Бранха, сына Аполлона и основателя храма в Дидимах (южнее Милета) с оракулом божества.

Династ — зависимый правитель.

Филеноровы Жертвенники — портовый город на границе между Карфагеном и Киреной, современный Мактар. По легенде, двое братьев-карфагенян добровольно принесли себя в жертву стране, и в их честь были воздвигнуты огромные погребальные курганы.

Status quo ante — бывшего раньше прежнего (лат.).

Дионисии I (ок. 430–367) — тиран Сиракуз с 405 г. до н. э. Вел борьбу против карфагенян и успешные военные действия о Южной Италии и в Адриатическом море. Занял гавань этрусков в Цере.

Гемус — Балканы (тюрк.), Стара-Планина (болг.).

Келесирия, «полая Сирия» (греч.) — часть Сирии между Ливаном и Антиливаном и к востоку от них, позже — общее название Южной Сирии и Палестины.

Антимакедоискую коалицию в Афинах возглавлял демократ Хремонид отсюда название войны.

Арат из Сикиона (271–213 до н. э.) — стратег Ахейского союза.

Великая Греция — группа греческих городов-колоний в Южной Италии, основание которых началось в VIII в. до н. э. Находились в конфронтации с италийскими племенами, населявшими внутреннюю часть полуострова, и между собой.

«Злополучный» (лат.).

«Благой исход» (лат.).

Перевод М. Е. Сергеенко.

Анабасис (греч.) — «восхождение», военный поход из низменной местности в более возвышенную.

Массалия (современный Марсель) — колония, основанная, так же как и Лампсак на азиатском берегу Пропонтиды, переселенцами ионийского торгового города Фокея.

Как сообщает Плутарх, Эмилий Павел выстроил свои войска к бою и стал ждать, когда солнце начнет клониться к закату, чтобы его лучи не били римлянам в глаза. «Бой начался уже под вечер по почину врагов и, как сообщают иные, благодаря хитрой выдумке Эмилия: римляне выпустили на македонян невзнузданного коня, те погнались за ним, и началась первая стычка» (Плутарх. Жизнеописание Эмилия Павла. Перевод С. П. Маркиша).

Пангей горная цепь в Македонии па границе с Фракией, к востоку от устья Стримона.

Паропамисады — греческое название области к югу от Гиндукуша на юго-востоке современного Афганистана.

Элимаида — область в Сузиане.

Эдесса — бывший город Эги, к западу от Пеллы, некогда столица македонских царей.

См. в «Жизнеописаниях» у Плутарха: «…когда они [киренеяне] просили философа [Платона] составить для них законы и сделать из их народа своего рода образец разумно устроенного государства, он ответил, что трудно быть законодателем у киренцев, покуда они пользуются таким благополучием. В самом деле, никто не может быть строптивее человека, которому кажется, что ему улыбается удача; напротив, никто не повинуется приказу с такой готовностью, как тот, кто смирен судьбою. Так было и на этот раз, и киренцы послушно приняли законы, данные им Лукуллом» (перевод С. С. Аверинцева).

Прозвище было дано, видимо, из-за характерного нароста на лице.

Царица-блудница (лат.).

Речь идет об оде Горация «К Помпею Вару». В вольном переводе Пушкина (стихотворение «Кто из богов мне возвратил…») строфа с приведенной выше латинской строкой звучит так:

Подобным образом когда-то поступил и Архилох, и у него тема брошенного щита дана в ироническом ключе:

(Перевод В. Вересаева)

В других источниках братом Луция Лициния Лукулла (победителя Митридата) и наместником Македонии называется Марк Лициний Лукулл, известный также своим участием в подавлении восстания Спартака. А. Марк Теренций Варрон Лукулл указан как их отец.

Кабиры — в древнегреческой религии хтонические божества плодородия и покровители мореплавателей. Особенно почитались на Самофракии, где в эллинистическую эпоху проводились посвященные им мистерии.

Гипподам из Милета — греческий архитектор. В частности разработал планировку афинского Пирея. Его схема отражала его философские размышления об устройстве государства, в котором он выделял три рода граждан (ремесленники, земледельцы, воины) и три вида земель (священные, общественные, частные). Поэтому основу его городского плана составляли четыре главные продольные улицы и три поперечные.

Тектосаги — южногалльское племя, союзное кимврам и тевтонам. Часть тектосагон присоединилась к войскам галатов, двинувшихся в Азию и основавших Галатию.

Платон после смерти Сократа отправился в путешествие, в том числе на остров Сицилия, где в Сиракузах правил тиран Дионисий. Пытаясь силой философии воздействовать па тирана, беседуя с ним и осуждая тираническую форму правления, Платон навлек на себя недовольство Дионисия. Тогда философ отплыл из Сиракуз на корабле спартанского посла Поллида, который получил тайный приказ убить Платона, но не решился этого сделать и продал ею в рабство на острове Эгина. Некий Анникерид, узнавший в выведенном на продажу невольнике известного философа, тут же купил его и отпустил на свободу. Вернувшись после этого в Афины, Платон основал свою знаменитую школу Академию.

Перевод С. П. Маркиша.

Палатинская антология (Anthologia Palntina) — сборник греческой эпиграмматической поэзии, составленный в X веке Константином Кефалой. Содержит около 4000 эпиграмм древнегреческих и византийских поэтов.

Народный суд (гелиэя), созданный Солоном, ценился как высшее достижение демократии: его членом мог быть любой гражданин Афин не моложе 30 лет и с безупречной репутацией, которого избирали жребием.

Перевод С. А. Ошерова.

Первого среди равных (лат.).

Дельфийский возничий — бронзовая статуя юноши (478–474), являвшаяся частью не сохранившейся большой скульптурной группы.

Перевод М. Е. Сергеенко.

Стихотворение неизвестного автора в переводе Л. Блуменау.

Перевод С. А. Ошерова.

Ревнителем старины (лат.).

Перевод М. Е. Грабарь-Пассек.

Этезий — северо-западный ветер в Средиземноморье.

Здесь и ниже перевод М. Грабарь-Пассек.

В латинском языке Рharus означало и остров Фарос, и маяк. Этот корень сохранился в европейских языках для обозначения маяка: pharos (англ.), phare (франц.), faro (ит. и исп.). В русском языке он присутствует со смещением значения в слове «фара».

Пальметта — орнаментальный мотив с вытянутыми радиально из волют цветочной чашечки веерообразными лепестками, часто в виде гирлянд, в которых пальметты соединялись усиками.

Mirabilia — чудеса (лат.).

Перевод Л. Блуменау.

Академ — в греческой мифологии афинянин, который помог Кастору и Полидевку найти их сестру Елену, похищенную Тесеем. Считалось, что Академ похоронен в священной роще к северо-западу от Афин, где учил Платон.

Антиох из Асколона — философ, представитель новой Академии, учитель Варрона и Цицерона.

Африк — у римлян юго-западный ветер.

Аквилон — у римлян северный ветер. Перевод Н. Гинцбурга.

Аристий из Проконнеса — легендарный писатель VII в. до н. э.; написал эпическую поэму об аримаспах — мифическом скифском народе, представители которого имели один глаз. Тем не менее в его произведении содержится ценный материал о жизни народов Северного Причерноморья.

Пифо — древнее название области Парнаса в Фокиде, где находился храм оракул Аполлона Дельфийского.

Семь мудрецов — греческие мыслители и государственные деятели VII–VI вв. до н. э., отличавшиеся практической жизненной мудростью и глубоким государственным умом. Разные авторы называют в числе Семи мудрецов разных людей. Всего приводятся двадцать имен, среди которых чаще всего встречаются Фалес, Биант из Приены, Солон и Питтак из Митилены.

«Гомеровские гимны» — собрание тридцати трех греческих религиозных гимнов в стиле гомеровского эпоса, написанные гекзаметром и приписываемые в античности Гомеру. Вероятное время их появления — VII–IV вв. до н. э.

Эвмолпиды — потомки Эвмолпа, сына бога Посейдона, потерпевшего поражение вместе с элевсинцами в борьбе против Эрехфея. Эвмолп считался учредителем Элевсинских мистерий. Его потомки были жрецами Деметры в Элевсине.

Канфар — кубок на высокой ножке, с двумя ручками, изготовлялся из обожженной глины или металла.

Здесь и далее перевод С. П. Маркиша.

Mithridatiser — приучать к ядам, вырабатывать иммунитет к ядам (франц.).

Сиена была важным пунктом для астрономических исследований Эратосфена, потому что во время летнего солнцестояния лучи Солнца здесь падали в полдень перпендикулярно земной поверхности.

Во французском языке aristarque — аристарх, строгий, но справедливый критик.

Батт — сын Полимнеста из Феры, основатель Кирены, поэтому отпрыск Батта — это соответственно любой киренец, в данном случае Каллимах.

Перевод Я. С. Гинцбурга.

Перевод С. Ошерова.

Перевод Ф. Петровского.

Мим — вид представлений народного театра, возникший в античную эпоху, представляющий собой короткие сценки из повседневной жизни. Первоначально мимы были импровизациями на определенную тему (обычно фривольного характера) и разыгрывались одним или двумя актерами без масок. Позже приобрели литературную форму (Софрон, Геронд).