Долгий привал устроили на берегу небольшой, но бурной и шумной речки, втиснутой в каменистые берега. Из-за этого шума мы и попались на самом рассвете, когда только настроились отдохнуть. Глупо, конечно… Вода шумела слишком громко. Часовой не услышал, как бандиты подобрались вплотную и обложили нас с двух сторон. С третьей — река, в которой даже пьяный слон купаться не рискнет — побоится, что волной смоет. А с четвертой — отвесные скалы, не перепрыгнешь, будь ты хоть трижды кенгуру. Ночью никто из нас не ложился. Не до того было. А как только под утро устроились чуть-чуть вздремнуть — влипли по полной программе. Да так все быстро произошло, что никто и сопротивления оказать не успел. Я-то отделался легче всех — едва успел раскрыть глаза, как получил прикладом в лоб. И тут же благоразумно, хотя и вынужденно, закрыл их. А когда снова открыл, облегчения не наступило. Лейтенанту Костикову, который только заступил на пост, в двух шагах от меня отрезали голову, и снимали это на видео. Правда, сначала его подстрелили. Я увидел потом, когда меня подняли на ноги, что пуля вошла ему в глаз. Четверых не просто перестреляли — исполосовали длинными очередями, как тесаками. Оставили в живых только меня, да и то лишь потому, что, похоже, не поняли расклад. Долго обсуждали что-то на своем языке. Я по-местному не «шпрехаю», но по жестам суть разговора уловил. Ихний командир с физиономией говорящей гориллы склонился надо мной.

— Кто твой папа?

— Насколько я помню, человек, — ответил я с гордостью, проявленной откровенно не вовремя, и получил сильный пинок в грудь. Ребра, как ни странно, выдержали.

Я понимаю, пнул бы, скажи я, что мой отец инопланетянин. Но я же правду сказал. А мне, как всегда, не поверили. Давно пора к этому недоверию привыкнуть, мне с самого детства не верят, когда я правду говорю, а никак не могу. Естественное чувство справедливости не позволяет.

Прокашлявшись после удара, я сообразил, что они считают меня каким-то «сынком», что со мной уже случалось в разных ситуациях. А это в ситуации данной «светит» бандитам возможностью заработать. Такого эти вахлаки не упускают. Сомнения их понятны и одноглазой камбале — пять вооруженных до зубов офицеров спецназа, опытные разведчики, выводят солдата с гор на равнину. А солдат без оружия. Офицеры, потаскавшиеся по кавказским горам, оборванные, штаны если уж не в заплатках, то многократно прошиты по швам дополнительной ручной строчкой. А солдат одет «с иголочки», хоть сейчас по телевизору показывай. Это и ввело их в заблуждение.

Лежать застывшим трупом здесь, на берегу реки, совсем не интересно. Это я быстро сообразил. Сообразил также, что имею возможность остаться в живых. Надо только правильно сориентироваться.

— Еще раз, мудак, спрашиваю — кто твой папа?

Серьезный командир. Особенно внешне. Я и не думал, что люди бывают такими волосатыми. Из распахнутого ворота какой-то странной, импортной наверняка, камуфлированной куртки видно, что борода, начинаясь там, где ей положено, неестественным образом переходит в дикие волосяные джунгли на груди. И, очевидно, доходит до пяток. Если такому человеку начать брить хотя бы бороду, то нужно соскребать поросль как минимум до пояса. И не менее трех раз в сутки перед приемом пищи, иначе совсем зарастет. Зато зимой тепло.

Но новые пинки «висели» надо мной. Я с перепугу не нашел, что ответить, потому что не знал, кем себя назвать для абсолютной гарантии выживания. Мелькнула мысль, что если еще поломаться, то можно, с одной стороны, набить цену, с другой, попытаться разобраться в ситуации, но, с третьей, получить еще несколько не слишком приятных пинков. А башмаки у этого тупого громилы тяжеленные!

— Зачем тебя, салабон, пять офицер провожал? Говори! Куда они тебя вел? Ну, еще хочешь? Фамилия как?

Вот присосался, волосатая пиявка.

И ногу занес для очередного пинка.

— Рядовой Высоцкий, — я умолчал, что рядовой контрактной службы. Контрактников, то есть добровольцев, они не сильно жалуют. Так же, как и мы их наемников из разных стран. Очевидно, есть за что. А если и нет, то контрактники — это профессионалы, хорошо умеющие убивать бандитов. Лучше, чем простые солдаты-срочники.

— Как?

— Вы-соц-кий.

Они переглянулись, соображая. Презрительно скривили бородатые рожи. Я вспомнил, что являюсь однофамильцем недавнего главкома военно-морских сил. Хотя сейчас этого адмирала и отправили в отставку, тем не менее… Документы у меня при себе, хотя они, к сожалению, о родстве не говорят. Только о фамилии. Но и это может сработать. По крайней мере есть надежда, что сразу не пристрелят — попробуют стрясти выкуп с адмирала. Тем более что и отчество соответствует. Я — Владимирович. За сына певца и актера, того самого, я себя выдавать не собирался. Не тот вариант для этой местности, да и возраст не подходит. Разве что во внуки сгодился бы, но тогда при чем здесь отчество? Да их это и не впечатлит.

— Не слышал такого… — сказал волосатик и вопросительно оглянулся на своих подельников.

Откуда тебе, дураку, слышать! Вы, горные и лесные бандиты, своего военного флота пока еще, слава богу, не имеете. В Дагестане, конечно, имеется свой берег Каспия, но вот флота бандитам никто не предоставлял. А в местных речках флот не удержишь — течением даже железобетонный киль о камни обломает.

— Скажи, зачем пять офицер тебя охранял? — нога поднялась для следующего удара.

— Ладно, Джамшет, ты его прибьешь. А за него, может, хорошие деньги дадут.

Чувствую это, клянусь здоровьем покойной бабушки. Пойдем быстрее, на базе его допросят как следует… — сказал кто-то со стороны. Карманы убитых, как и мои, были вывернуты, и больше бандитов здесь ничто не удерживало. Да и опасно надолго оставаться рядом с только что уничтоженной группой. Может, она здесь встречи ждала…

— Башмаки сними… — приказал мне волосатик.

— Куда они тебе? — засмеялся над ним жердеобразный бандит с вампирскими клыками. Это он, погань некрещеная, голову Костику отрезал. Но сейчас он вроде как мне если уж не «на руку», то «на ногу» играет. Отчего я, впрочем, не начинаю его любить. — Пара на одну ногу не налезет…

— Сыну как раз будут. Хорошие башмаки. Совсем новые. Да на нем все новое… Ладно. Потом, когда расстреляю, все сниму. Или даже перед расстрелом. Иди… — ткнул он меня в шею стволом автомата. Больно, зараза, ткнул. Даже больнее, чем прикладом. Чуть в сонную артерию не угодил.

Я быстро сообразил. Перспектива идти по снегу босиком прельщала мало. И потому поднялся с удовольствием. Но традиционный профилактический пинок все же получил. Как без этого? Без этого бандиты не могут. Применяя силу, они презрением к пленным подпитываются и свою власть явственнее чувствуют. Но не задумываются, что власть порой меняется.

Через полтора часа пути, когда уже совсем рассвело, мы пришли к большому дому на берегу все той же реки. Зачем плутали по ущельям — непонятно. Может, дозором ходили? Может, запутать меня хотели, чтобы дорогу не запомнил? Это на случай, если я на свободу вырвусь. Хрен вам! Этот номер со мной не пройдет. Я помню, что здесь раньше была туристическая база. Сам отметки на карту наносил — предполагаемое место дислокации штаба группировки в предстоящей вскоре совместной операции армии и сил правопорядка. Вот как это называлось. И пути возможного подхода помню. И отхода, кстати, тоже — если сумею «отойти». Тогда, глядя в карту, я представлял, как выглядит эта база. Но сейчас в дом меня, естественно, не повели. Решили, очевидно, что это не экскурсия. Отвели на задний двор, где собраны служебные помещения. Между двумя каменными сараями — промежуток. Там подняли с земли деревянный настил — и опять дали пинка.

— Спускайся.

Традиционная яма для пленных. Внизу люди. Лестницы нет. Высота около трех метров. Только я собрался спрыгнуть, выбирая место для приземления, как получил удар прикладом в хребет и просто упал. На чьи-то плечи. Руками за края ямы при падении притормозил, себе ноги не переломал, но нижнему досталось. Он даже взвыл от боли. Оказалось, парень ранен, и я задел его при приземлении.

— Извини, браток, — поднимаясь, я осторожно положил ему руку на плечо. Второе плечо было забинтовано. — Не по своей, понимаешь, воле…

Крышка захлопнулась. Но настил был сколочен кое-как из горбыля, и щели остались достаточно большие. Свет сверху проникает свободно. Если пойдет снег или дождь — будет мокро. В дождливую погоду в этой яме только плаванию учиться. От стены до стены…

— Кто такой? — спросил брезгливый густой баритон. Барственный и сразу обозначающий, что он — местная власть. Власть в этой поганой яме. По голосу — так и власть поганая.

Сама яма — три на три метра. Я обернулся, как на черта, через левое плечо. Только что плюнуть трижды не решился. В углу на свернутом солдатском бушлате сидел здоровенный толстый майор внутренних войск с одним погоном. Под глазами майора светились аккуратные симметричные синяки. Били ему, должно быть, в лоб, и опухоль сползла на глаза. Мне тоже в лоб прикладом саданули. Не дай бог превратиться в такого же. Впрочем, лоб у меня крепкий.

— Рядовой контрактной службы Высоцкий.

Здесь «сынка» из себя разыгрывать не стоит. Здесь тоже знают военно-морского командующего не лучше, чем бандиты. Если только среди пленных нет морских пехотинцев. Но они дислоцируются значительно южнее, почти на границе с Грузией, и еще держат перевалы на пути в Чечню. Я стал присматривать место, куда сесть, и попытался примоститься у стены рядом с двумя солдатами.

— Встать, когда с офицером разговариваешь… — пьяной жабой рявкнул майор, поднимаясь.

Однако веса в нем не меньше центнера. И физиономия соответствующая — бей, не промахнешься, а если промахнешься ты, то не промахнется он. Я бы не промахнулся, несмотря на то что во мне веса чуть больше семидесяти килограммов, но армейская дисциплина сковала. Привычка хре?нова! И потому встал, всматриваясь в его лицо и пытаясь понять намерения. У нас в отряде спецназа ГРУ офицеры так с солдатами не разговаривают. Они с ними в бой ходят и потому уважают. Давно заметил: обычно, кто с солдатами в бой ходит, сам солдатом становится. Мыслит по-солдатски и живет без подлян в душе.

В яме сидели еще четверо. Солдаты-армейцы. Внутривойсковиков нет. Трое ранены.

Они испуганно молчали. Похоже, майор затерроризировал пацанов. Ладно, надо присмотреться — что дальше будет? Сразу тоже не следует на рожон лезть.

— Откуда такой? — спросил майор. — Какая часть?

— Извините, товарищ майор, я не знаю, кто вы такой, и потому не имею права отвечать на ваши вопросы. Тем более вы представляете внутренние войска, а я — армию. Это разные вещи…

— Чего? — От моей наглости майор просто обалдел.

Я сразу прикинул, что он, вероятно, раньше где-то на «зоне» служил — то есть по нынешним временам представляет, наверное, министерство юстиции и здесь пытается установить «зоновские» порядки. Волчару из себя разыгрывает. Авторитета. Если сейчас попытается ударить, надо сразу бить в ответ, и как можно жестче, чтобы сломать его полностью, иначе ночью придушить может. А от бессонницы я не страдаю, тем более предыдущую ночь почти не спал, а только прилег — ударом в лоб разбудили бандиты.

Майор сделал шаг ко мне. Отступать некуда, яма слишком невелика по размеру, только четверть стандартного ринга. Тяжелый взгляд уперся в меня, как бульдозер в кучу мусора, и, несомненно, с тем же настроением, какое бывает у бульдозера — смести и раздавить. Я чуть пошевелил расслабленным локтем, представляя, как рубану им майору по челюсти — с жестким круговым движением согнутой руки и одновременной «доводкой» удара плечом.

Но не успели ни майор, ни я. Послышались шаги наверху, заскрипел, прогибаясь под собственным весом, настил. Один человек приподнял его, второй бросил вниз две лепешки.

— Жратва вам прибыл. Быстро давай-давай… Готовьтесь. Командир приехал. Скоро допрашивать будет. Скажет, кого просто стрелять, кого до смерти бить.

Перспектива не самая веселая. Но момент был такой, что о перспективе никто не думал. Майор поднял лепешки, прикинул на глаз — которая побольше, одну сразу забрал себе. Вторую бросил, как кость собаке, солдату в противоположном углу. И отвернулся, уверенный в себе и в своем праве. Солдат с голодной болью в глазах осмотрелся и принялся осторожно рвать лепешку на пять частей. Я понял, что так здесь происходит дележка. Тут же, без раздумий сработала реакция, и я ударил майора со спины с разворотом ногой в печень. Для подобного удара места едва-едва хватило, пришлось даже руками о сырую и скользкую стену опереться. Вообще-то я доску-сороковку запросто этим ударом переламываю. Слой жира на майорской пояснице — тем более пробью. А удар, нанесенный в гневе, обычно бывает намного сильнее обычного удара.

Со мной бывают такие вспышки. Сделаю что-то на эмоциях, без раздумий, а потом каюсь. Майор упал молча. Даже не сообразил, похоже, отчего потерял сознание. А я уже пожалел о поступке — если начал, то надо бы по-доброму добить его, чтобы потом самому в живых остаться. Один удар каблуком в шейный позвонок, и он уже не встанет. И не спасут жировые отложения. Но так я не могу. Уже два месяца на войне, самой настоящей, хотя и называется контртеррористической операцией, а добивать лежачего не научился. Более того, я еще и в бандита-то выстрелить не успел и потому только поднял майорскую лепешку и разделил ее на пять частей. Точно так же, как солдат в углу разделил первую. Каждому по куску. Кроме майора…

Опять заскрипел настил. Стали спускать лестницу. Даже не лестницу, а трап. На длинную доску набиты редкие поперечины. Быстро не поднимешься. И только по одному. Но, надо сказать, трап опустили вовремя, потому что майор, покряхтев, уже встал на четвереньки. Мне хотелось еще раз садануть его ногой по печени — стоял он удобно, но это может привести к непредсказуемым последствиям. Бандиты смотрели сверху пристально. Каждый — тремя глазами — два обычных, плюс глаз автоматного ствола.

— Хватит челюстями клацать. Вылазь по одному, обжоры, — раздалась команда.

Им, похоже, кажется, что мы переедаем. Диетологи хреновы!

Я первым полез по трапу. Как самый бодрый в команде. За мной, со стонами, солдаты. С трудом, но выполз и майор. Лестница под его тяжелым телом готова была сломаться. Не похоже, чтобы он сильно отощал за время плена.

Нас выстроили в колонну, для профилактики каждому ткнули пару раз стволом автомата по ребрам — больно — и погнали на передний двор. Впрочем, погнали не слишком быстро. Там перестроили в шеренгу.

— Ждите, падлы вонючие, здесь. Командир с гостями обедает. А то аппетит ему испортите, прикажет сразу расстрелять.

Насчет вони он прав. Туалет в яме находился в одном из углов. Запах оттуда прочно впитался в солдатиков и в майора. В меня еще не успел.

Во дворе стояли четыре «Нивы» и «Гранд Чероки». В разных местах расположилось с десяток бандитов и пара настоящих негров. Наемники из африканских мусульманских стран. Тощие и голодные. Приехали сюда на заработки. Хотя вовсе и не обязательно негры должны быть из Африки. На прошлой неделе наши разведчики, те самые, которых убили при мне, прихватили одного такого чернявого и неумытого. До штаба дотащили. Оказалось, по паспорту хохол. Сын какого-то бывшего киевского студента. И по-ихнему «бает гарно».

Мы стояли во дворе. Нас даже не рассматривали. Я, как покинувший яму первым, на левом фланге. Майор — на противоположном.

— Ты… — прошипел он мне. Ощущение такое, что звук исходит у него из живота. — Ты — покойник…

Интересно, как он догадался, что это я его вырубил? Не иначе, сдал кто-то из тех, что последними выбирались из ямы. Ребятки внутривойсковиком запуганы, могли и сдать. Все-таки офицер…

— Не бойся, — шепнул сержант, стоящий рядом со мной. У сержанта изможденный вид и самая изорванная одежда, хотя он и не ранен. Должно быть, дольше всех в плену.

— Мы тебя, в случае чего, поддержим. Этот майор уже у всех в печенках сидит.

Была б моя воля, таких в унитазе топил при рождении.

— Что там шепчетесь, с-суки… — майор повысил голос. — Мою лепешку сожрали…

Вот, оказывается, в чем дело. Он так и не понял, почему упал. Его волнует вопрос съеденной лепешки.

— Если ты не заглохнешь, — ответил я спокойно, стараясь не привлекать к себе внимания бандитов, — то скоро вообще аппетит потеряешь. Вместе с зубами его из тебя выбью. Обещаю…

Майор неожиданно проникся и заткнулся. Скорее всего от удивления.

Мы молча стояли около четырех часов. Ждали. Устали стоять и ждать. Особенно раненые солдатики. Хотя и светило кавказское солнце, но было холодно. Приходилось переминаться с ноги на ногу. Охрана уже не слишком пристально за нами наблюдала. Охранники сами устали. Знать бы точно, что хоть в одной из машин есть ключи, можно было бы что-то придумать.

— Тебя как взяли-то? — спросил сержант.

— По дурости… Часовой проспал, всех перестреляли, а меня схватили.

— Тебе легче, ты хоть не по собственному желанию… — он вздохнул, и во вздохе этом отчетливо прозвучали отчаяние и обида. — А нас баба в «зеленку» заманила. Троих. Баба-то вроде не местная, славянка. То ли хохлушка, то ли белоруска. Акцент какой-то такой… Двоих сразу убили, а меня схватили. И с бабой тут же расплатились. По сто баксов ей за каждого. Зарабатывает так, паскуда… И с нас по сто рублей содрала… Эх, были бы с собой автоматы…

— А меня на «губу» отправили. Без оружия, — сознался я. — У нас в штабе держать арестованных негде — в скалах яму, как здесь, без отбойного молотка не выкопаешь, вот и отправили с разведчиками. И попались… И автоматы им не помогли…

Сержант посмотрел на меня чуть не с осуждением. Непонятно только, за что ему меня осуждать.

— За что тебя?

— Прапорщика в карты «обул». На обмундирование для всего своего взвода.

Он усмехнулся. Не поверил. Впрочем, я не обижаюсь. Мне тоже не поверили, когда в штабе допрашивали. Прапорщик Василенко — мудак, известный всему полку, — «в отказ» пошел, сказал, что мы самовольно обмундирование взяли. То бишь украли. Лично я не увидел бы в этом ничего плохого, все равно больше, чем сам прапорщик, украсть трудно, но обидела наглая ложь — не брали мы.

— Тебя как зовут-то?

— Шурик.

— Я — Виктор. Львов — фамилия. Ты где служил?

— В штабе сводного отряда спецназа ГРУ. Планшетистом.

— Это что такое?

— Карты для войск готовили.

— Игральные?

Я понял, что сержант пошутил. Не выбили у него в плену чувство юмора. С ним и подружиться можно. Люди с юмором обычно не бывают плохими парнями…

На крыльцо вышел знакомый командир отряда, который захватил нас. За несколько часов он, кажется, еще сильнее стал похож на гориллу. Теперь борода, казалось, начала расти вверх и дошла уже до глаз. Шапку он не снимает, но мне почему-то кажется, что под шапкой должна быть замечательно-скользкая лысина, с которой блохам весело кататься. Смотрит на меня красными глазами. Не иначе, надумал-таки отобрать новые, честно выигранные башмаки. Это плохо. Босой ногой майора пришибить будет трудно. Каблук, что ни говори, гораздо жестче пятки. И самой ноге не так больно при ударе бывает. Я пятку отшибал о доску, знаю эти ощущения. А у некоторых людей лоб покрепче доски будет. И это тоже пришлось проверить. Еще на «гражданке».

Следом за волосатым вышли и часовые.

— Быстро. Давай-давай…

Повели нас через веранду в дом, по длинным и просторным коридорам, до конца, потом направо. За одной из дверей, мимо которых мы проходили, послышался женский голос, измученный, стонущий:

— Не могу я больше, не могу, отстаньте от меня…

Голос чисто русский, без акцента.

— Терпи, тебя еще негры не попробовали, — в мужском голосе с акцентом слышалась жестокая насмешка.

Женщина застонала в голос.

Нас привели в угловую комнату. Здесь был накрыт длинный стол, за которым вальяжно сидели шестеро. Уже напились и нажрались, сволочи. Морды довольные, сальные. Нет, чтобы по-человечески нас пригласить отобедать. Или хотя бы одних солдатиков. Майор и без того на три года вперед откормлен.

Двое бандитов убрали остатки пиршества. Не трогали только бутылки и легкую закуску. Значит, допрашивать нас будут под праздничные тосты. А еще правоверные мусульмане. Мусульманам Коран, насколько я слышал, запрещает водку жрать. А они хлещут не хуже, чем иные православные попы.

Мы стоим в одну шеренгу. Но внимания на нас пока не обращают. Для пленных слишком много чести. Я косо глянул на майора. Этот поедал взглядом остатки пиршества. Слюни распустил чуть не до колен. Вот-вот захлебнется. Меня же больше другое интересовало. Нераспечатанная колода карт на краю стола. И этот край убирали тщательней, вытерли стол тряпкой и застелили новой скатертью. За отсутствием зеленого сукна скатерть была ярко-фиолетовой. Сюда сдвигались не торопясь трое.

Сержант задел меня локтем. Показал взглядом. Только что во дворе с ним о картах говорили. О том, что из-за карт я оказался здесь. А тут — как по заказу. Я моргнул, показывая, что понял. И почувствовал вдруг — может произойти нечто, связанное с карточной игрой. Неведомым каким-то, необъяснимым чутьем уловил. Это ощущение только один картежник и понимает. Оно не поддается классификации, но все же существует. И я, как настоящий профессионал, всегда к нему, естественно, прислушивался.

Трое сели за стол. Расчертили лист бумаги. «Пульку» рисуют. Интересно, почем у них вист? Но преферанс — это игра интеллектуалов. Значит, местный командир наверняка не бывший забойщик скота. И эти парни с ним — тоже на первый взгляд не очень глупы. Особенно вон тот, с рыжеватыми усами. Не сильно на кавказца похож. Руки — такие бывают только у пианистов, хирургов, карманников и шулеров. Именно он взял в руки пачку и распечатал колоду. Уже по первым движениям я понял, что этот толк в картах знает. Но за столом не он главный. Хозяин — высокий, с тонкой талией, с большими и выразительными чуть дикими глазами психопата. Этот уже несколько раз бросал на нас надменный, как у большинства кавказцев, взгляд. Он чего-то ждал.

Из колоды выбросили шестерки, разыграли сдачу «на туза». Сдавать выпало хозяину. Этот тоже с колодой дружит, но несколько раз я заметил, как он при тасовке подправлял карты. Не ложатся они одна к одной, хотя пальцы у него сноровистые. Первый признак дилетанта. Или же «каталы» достаточно высокого класса, который желает выдать себя за дилетанта.

Игра пошла без «распасов». Дважды соперники сыграли «семерную», потом третий партнер остался без взятки на «восьмерной». Он, я уже понял, совсем «лох», и за стол приглашен только для того, чтобы был третий. В это время в комнату вошел мой гориллообразный знакомец и что-то сказал по-своему. Хозяин ударил кулаком по столу и ответил довольно резко. Тут же властно протянул руку и взял протянутую ему трубку сотового телефона. Стал что-то рассерженно объяснять.

В это время рыжеусый, сидящий ко мне спиной и показывающий мне карты, радостным голосом заказал «мизер». Мне было хорошо видно лежащий посреди стола прикуп, а часть «рубашек» карт я уже запомнил. Одна из карт прикупа была восьмеркой «червей» и при чужом ходе никак не прикрывала прокол в картах рыжеусого. При удачном раскладе он вполне мог нарваться на «паровоз» — если противники правильно определят снос.

Хозяин, он же местный полевой командир, как я догадался, раздраженно бросил трубку на стол — и сурово посмотрел на нас.

— Ваше командование плевало на своих вояк. Они не хотят менять моих людей на таких засранцев. Отдают только одного. Одного обменяю, остальных расстреляю. Дал им четыре часа времени, — объяснил он партнерам по преферансу, — пусть решают. Через четыре часа, если не найдут моих парней — кто из этих вытащит старшую карту, того обменяю, остальных — под забор…

У него даже ненависти в глазах не было, только высокомерное презрение. И злость, что ему не отдают за нас его людей. Но мне единственному он своим заявлением обещает шанс на спасение. Потому что старшую карту без сомнения смогу вытащить только я. Даже не утруждая себя.

— Вы им сказали, что здесь есть офицер? — осторожно спросил майор.

Интересно, как ему удается при природном низком голосе вдруг издавать такие высокие заискивающие звуки? Какая-то трансцендентальная трансформация барабана во флейту, не иначе…

— Алимхан, я объявил мизер, — сказал рыжеусый.

Командир сел за стол и сгреб свои карты. На майора он внимания не обращал.

Желающих перебить «мизер» не нашлось. Масти по рукам развалились. Я видел только карты рыжеусого. Еще несколько карт командира, сидящего ко мне лицом, определил по «рубашкам». Говорить точно еще было рано, но мне уже казалось, что «мизер» «не прокатит».

Вскрыли прикуп. Восьмерку «червей» я определил правильно, вторая карта вышла в «трефах», завершая классический подбор масти для «мизера». Тем не менее это значит, что при любом сносе один «прокол» у рыжеусого остается, потому что разрыв в три карты «червей» прикрыть нечем. Следует только правильно определить снос, но в этом нет проблем даже у новичков. А Алимхан, кажется, не совсем новичок, хотя и не профи. Отобрать свое, пробный ход через играющего, при котором нельзя отдать взятку, чтобы у него не получился «перехват», а потом полный «паровоз». Главное — не ошибиться в счете. Но на пальцах считать учат даже в современных кавказских школах. А этих, судя по возрасту, еще в советских учили. Значит, не ошибутся.

Рыжеусый долго «мылился», демонстративно сомневался — то одну карту вытащит, то другую. Правильно поступает. Не зря я сразу определил в нем игрока только по способу тасовки колоды. Мозги им «пудрит». Но все-таки он сделал снос, поскольку без этого никак нельзя. Игра заметно оживилась.

Рыжеусый прижал свои карты к груди, и из-за спины я не мог видеть, что он снес. Но верхнюю из карт сноса опять же определил по «рубашке». А он, оказывается, хитрый мужик. Не зря усы у него рыжие. «Дурацкий снос» — выбросил нелогичную карту. Вторую карту сноса мне не было видно, но в этом случае он может рассчитывать на «перехват» и обойтись всего двумя взятками вместо классического «паровоза». Алимхан с партнером начали брать свое, они уже готовились к триумфу, когда вдруг замолчали. Своим ходом рыжеусый поставил их в тупик…

…А еще больше поставил в тупик меня.

У него не было первоначально девятки «червей», ее уже сбросил партнер Алимхана. Раньше сбросил, я хорошо это видел. Я никогда не ошибаюсь в картах и помню каждый ход в каждой игре.

— Пролез-таки… — облегченно сказал рыжеусый и раскрыл оставшиеся карты партнерам.

Они только развели руками.

— Две девятки «червей»… — сказал я и увидел, как напряглись плечи и спина рыжеусого, а шея стала покрываться красными пятнами.

Тяжелая пауза, вызванная моими словами, длилась секунд тридцать.

— Что? — переспросил Алимхан угрожающе.

— В колоде две девятки «червей».

Он сразу понял и накрыл двумя своими руками руки противника, который начал уже собирать колоду.

— Погоди-ка…

И стал переворачивать карту за картой. Две девятки нашлись быстро. Рыжеусый не успел убрать лишнюю карту, хотя и торопился это сделать. По его суетливым движениям я понял, что он не совсем профессионал. Учился у кого-то — это несомненно. Но высоты не достиг. Не хватало утонченной небрежности в движениях. А она достигается только долгими тренировками. А когда бандиту тренироваться? Ему воевать надо.

Пойманный с поличным шулер растерянно кашлянул, прикрыв рот кулаком. Обращенная ко мне шея все сильнее и сильнее покрывалась красными пятнами и потела. Боится!

Момент и в самом деле был довольно напряженным.

— Та-а-ак… — красивые брови Алимхана сошлись на переносице, рука скомкала листок, где расписывалась «пуля». Сам он выпрямился и стал еще выше ростом, чем казался вначале. Долго думал, что предпринять.

— Уезжай, — сказал он наконец угрюмо. — И благодари Аллаха, что ты друг моего брата и гость в моем доме. Уезжай… Очень надеюсь, что в следующий раз не встречусь с тобой. И ты на это тоже надейся. Потому что в следующий раз ты уже не будешь гостем… А сейчас мне просто неприятно, что ты сидел за моим столом… Уезжай, пока я не передумал.

Рыжеусый встал, коротко и с укоризной посмотрел в мою сторону, но тут же заторопился к выходу, боясь, что командир в самом деле передумает.

Алимхан налил себе полный стакан водки, заглотил ее одним махом и сел, развалившись на диване. Молчал он долго и так же мрачно. Я было уже подумал, что напрасно испортил ему настроение. В таком состоянии духа он вполне может расстрелять нас всех. Алимхан все молчал. Потом поднял глаза на меня.

— Играешь?

— Играю.

— Во что?

— Во что угодно.

— Хорошо играешь? — В голосе появилась угроза.

Только мне терять уже нечего.

— Хорошо.

— Тогда давай сыграем, — угрозу в глазах быстро сменил огонек азарта, уверенности в своих силах — без этого не может обойтись даже самый плохой картежник, и надежды на успех. Наркоман. Карточный наркоман…

— Не могу, — сказал я.

— Почему?

Он нахмурил брови.

— Принцип.

— Какой, к хренам собачьим, принцип?

— Я не играю без денег. А денег у меня нет. Когда ваши нас «брали», у меня из кармана вытрясли почти десять тысяч баксов. Если мне их вернут, я могу и сыграть. А так — не обессудь…

— Это добыча моих людей. Я не могу ее у них отобрать, — усмехнувшись, командир покачал головой.

Его партнер вдруг хохотнул и сказал:

— Тогда, паря, играй на свою жизнь против денег. Ведь она чего-то стоит? — и глянул на командира в поисках одобрения.

Алимхан улыбнулся и согласно кивнул.

Я тоже начал входить в азарт. Только это был еще не карточный азарт, а азарт наглости.

— Когда я в армию вербовался, нам обещали заплатить из расчета тысячи баксов за месяц. Я здесь уже два месяца. Следовательно, стою пару тысяч баксов.

— Кто обещал? — спросил Алимхан.

— Правительство.

— Брешут. Если заплатят, то половину. К тому же ты сейчас от этих денег далеко. Двести пятьдесят — больше не стоишь…

Восточный человек. Привык торговаться и видит в этом если и не смысл жизни, то по крайней мере красоту и наслаждение, своего рода поэзию. Но цена моей жизни прозвучала несколько обидно. Хотя я рассчитывал на меньшее, тем более знаю, чего стоят обещания правительства не хуже этого полевого командира. И точно так же не верю им.

— Во что играем? — Я шагнул вперед и пододвинул к себе стул, на котором перед этим сидел рыжеусый.

— Давай в «храпа»[1], — предложил партнер Алимхана.

— Давай, — согласился командир.

Втроем играть в «храпа» неинтересно. Слишком велика случайность, маловаты ставки, и нет коллективного психоза. Но здесь у меня было преимущество за счет техники. Я уже заметил, что они не умеют запоминать карты по «рубашке», а я изучил уже добрую половину колоды, если не больше. Через десять минут буду знать ее целиком, а те карты, которые трудно запомнить из-за схожести с другими, просто «окраплю» — это легко сделать ногтем.

Карты мешал Алимхан. Он же и начал раздавать. Не прошло и десяти минут, как я выиграл свою не слишком дорогую жизнь. Потом выиграл жизни остальных пленников и еще пятьсот баксов.

— На деньги с тобой играть бесполезно, — сказал Алимхан, — хотя и интересно. Давай так… Что такое жизнь без свободы? Мне тоже накладно кормить лишнего пленника и обидно, что не могу его застрелить, когда захочу. В военное время да под хорошую водочку это сильно расстраивает. Играем на свободу?

А что мне еще надо!

— Играем.

— Только сними бушлат и засучи рукава, чтобы я видел твои руки, — подозрительно сказал он, вспомнив, видимо, недавнего рыжеусого партнера.

— Ты думаешь, что твои люди засунули мне туда карты? — поинтересовался я невинно, но бушлат снял и рукава засучил, чтобы он не сомневался. Слишком разный у нас класс, как у игроков, чтобы мне опасаться «лобовой» игры. К тому же зря, видимо, Алимхан не ездит отдыхать в Сочи. Там на пляже играют в одних плавках и обходятся без рукавов. Сочи — российский центр преферанса. Даже один из вариантов игры называют «сочинка».

— А с тем сыграл бы? — спросил командир, кивнув на дверь. Я понял, что он имеет в виду ушедшего «по-английски» рыжеусого.

— Если он будет играть с засученными рукавами. Впрочем, и без этого, пожалуй, тоже… — я просто шутил. Высокого класса за рыжеусым я не заметил. И смог бы «прокатить» его в любой обстановке.

Снова была сдача Алимхана. Я быстро выиграл свою свободу, потом свободу сержанта, потом свободу солдат. Здесь случился сбой — карта Алимхану «поперла» внаглую — и одного из солдат я проиграл, но тут же дважды перебил чеченское везение своими откровенными «выпадами». Когда играть было нечем — проиграл всех, вплоть до сержанта, и переманил этим шлюху-фортуну — отыграл всех снова. Потом опять проиграл двух солдат, но и их умудрился отыграть, хотя с трудом. Это просто был момент откровенной непрухи. Теоретически такой следует пережить и продолжать играть, не паникуя — напором перебивают только чужую «пруху». Я, естественно, пережил, и ситуация выправилась в мою пользу. Пришел черед майора. Его я выиграл быстро.

Алимхан начал уставать от проигрышей. Хотя и не бывает картежника, который не надеется на выигрыш. Даже тот, который всю жизнь только тем и занимается, что проигрывает.

— Ты — свободен. И эти — тоже… — последовал кивок в сторону других пленников. — Больше играть, как я понимаю, тебе не на что. Разве что на мои деньги, но я жадный, хотя и игрок, и не люблю без конца проигрывать.

— Есть еще вариант, — сказал я, вспомнив, как мы проходили по коридору.

— Говори.

— Там… Женщина плачет…

— Есть там какая-то. И что?

— На ее свободу.

— Я могу играть только на то, что мне принадлежит как человеку и эмиру. Женщина принадлежит моим бойцам и скрашивает их ночи. Я не имею на нее права.

— Выкупи ее.

— Они не согласятся. И это будет с моей стороны некрасиво. Я уважаю своих бойцов.

— Значит, совсем наигрался?

— Совсем. Ты, случаем, не профессиональный «катала»?

— Нет. Я работал охранником в казино. Там научили спецы. И память у меня от природы…

— Казино — тоже школа. Иди…

Я посмотрел на него внимательно.

— Алимхан, — сказал, понимая, что слегка рискую в своей настойчивости. — В твоем слове я не сомневаюсь. Но ты в этих местах не единственный эмир. Сам хорошо знаешь ситуацию. Если ты нас отпустишь, а мы нарвемся на других людей — нас снова возьмут в плен. Играем на оружие?

— Нет, — он помрачнел.

— Ну, хотя бы на один автомат с двумя полными рожками. Это только необходимая мера безопасности.

— Что ставишь против него?

В голову пришла благая, хотя и слегка шальная мысль. Я ни секунды не сомневался.

— Майора.

— Играем. Мне нужен хотя бы один пленник для обмена. Я совсем забыл.

Он сдал карты. Я выиграл автомат. Алимхан окончательно расстроился.

— Играем на второй автомат?

— Против майора?

— Против майора.

Майора я проиграл. В глаз попала соринка, и я не смог правильно разобрать «рубашку» верхней карты в колоде. Бедный офицер стонал позади, как плаксивая болотная выпь, но из строя не вышел — не посмел.

— Все, — сказал я. — На этом закончим?

— Да, а то потом ваши войска возьмут моих безоружных парней голыми руками, — Алимхан, усмехнувшись, согласился. Для горца у него была сильная воля, и он мог победить свою страсть. Потому, должно быть, и стал эмиром.

Я поднялся и повернулся лицом к строю. Сержант и солдаты смотрели выжидающе, майор плакал, но сказать что-то против не смел. Мне совсем не хотелось ему сочувствовать. Помощь подают тому, кто сам готов ответить тем же. Это закон.

По команде Алимхана принесли автомат. Тот самый волосатый бандит принес. И непонимающе смотрел, как Алимхан отдает мне оружие. Но теперь дать пинка не решался. С оружием в руках я и сам мог ответить ему тем же и даже большим.

У дверей, прислонившись к стене, стоял другой бандит. Тоже с автоматом. Странная какая-то конструкция. Внешне похож на «калаш», но немного другой. И двухрядный магазин. Наверное, это удобнее.

— Давай сыграем на этот, — показал я.

— Нет, — ответ был короток и ясен, и я сразу понял, что вопрос обсуждению не подлежит.

Значит, не сумел я полностью «завести» Алимхана. Это и неудивительно. Шулерской психологической практики у меня нет. Не научился противника как следует «обрабатывать». Я же не шулер…

— Джамшет, — скомандовал Алимхан волосатому. — Возьми мою машину и отвези этих парней на дорогу. До блокпоста они сами доберутся. Головой отвечаешь за их сохранность. Я дал им слово…

Протянул Джамшету ключи и уважительно пожал мне на прощание руку.

Мы вышли во двор.

— Майора жалко, — сказал один из солдат.

Вот, дурак. Ему, наверное, и бандитов будет жалко. Тех самых бандитов, которые собирались его расстрелять. И расстреляли бы, потому что старшую карту в колоде вытащить из всех присутствующих мог только один человек. И десять раз сумел бы вытащить старшую карту, дойди дело до этого. И двадцать раз — одну и ту же, если потребуется. Как ни мешай Алимхан колоду. Как ни плачь собратья по плену. На войне жалости не место. В такой ситуации жалеют только себя.

— Хрен с ним, все равно его обменяют.

Джамшет открыл «Ниву». Я запустил ребят на заднее сиденье, а сам, на правах хозяина их жизней, устроился с большим удобством спереди. Автомат положил на колени стволом в сторону водилы — береженого Бог бережет. А в данном случае христианскому Богу против Аллаха поможет мой «калаш». Предохранитель оказался у меня под пальцем, и хватило бы доли секунды для выстрела.

Мы без проблем миновали посты, на которых Джамшет о чем-то разговаривал по-своему и в ответ на вопросы недоуменно пожимал плечами — он сам не знал причин великодушия командира, — и устремились по проселочной дороге вдоль реки, потом свернули в боковое ущелье. Карту местности я хорошо помнил. Мы ехали к шоссейке, контролируемой федеральными войсками. В те места бандиты заходили редко. А если и заходили, то это обычно были люди Алимхана.

— Как так Алимхан отпустил вас? Да еще с автоматом? — спросил до этого молчавший Джамшет.

Я в ответ самодовольно хохотнул.

— В карты все это выиграл. И жизни, и свободу, и автомат. На тебя вот только не догадался сыграть. А то неплохо было бы за пинки расплатиться…

Машина тормознула так, что я чуть не вылетел сквозь стекло. Но Джамшета возмутило другое.

— А майора?

— А майора сначала выиграл, а потом проиграл.

Он раздумывал, что-то соображая, и с хрустом чесал волосы на груди — джунгли для насекомых.

— По-честному, что ли, играешь? Не всегда, значит, выигрываешь?

— Конечно. Могу с засученными рукавами.

— Во что играли?

— В «храпа».

У чеченца дико горели глаза. Или он надумал нас убить, или…

Или — только одно!

— А в «секу»[2] можешь?

— Могу и в «секу».

Он достал из кармана колоду. Правда, не новую, засаленную и заляпанную жирными пальцами бандитов — такую я буду знать наизусть через две минуты, лишь бы было достаточно светло. Я ждал продолжения. Чеченец смотрел на меня долгим взглядом больного человека. Очень похоже — Джамшет болен, страдает. Сильно страдает. Как тут не посочувствовать и не помочь?

Через полчаса лечения я подумал, что время уже слишком позднее, а кормили сегодня плохо, пора бы к своим добраться и поужинать. Если освобожденные мною парни к такому рациону могли уже привыкнуть, то я еще не сумел полностью втянуться в бандитскую диету. К тому же начало быстро, как и полагается в горах, темнеть. Потому сказал:

— Хватит, Джамшет, а то тебе придется голым к своим возвратиться. Это не солидно для взрослого мужчины. Засмеют… — и представил, как его раздетого примут за снежного человека, которого в здешних краях зовут йетти. Про йетти среди военных ходит много сказок. Кто-то в горах видел на снегу следы его босых ножек, в три раза превышающие по размеру человеческие.

Я убрал в карман полторы тысячи баксов. Это все, что было у чеченца с собой. Джамшет тяжело вздохнул. «Сека» тем и интересна, что от нее невозможно оторваться, постоянно кажется, что вот-вот крупно выиграешь, а на самом деле проигрываешь и проигрываешь без конца. Если только не обучен выигрывать…

Джамшет глянул на меня зверем — то есть посмотрел так, как привык всегда смотреть на русских, — и повернул в замке ключ зажигания. Мы молча поехали дальше. Но к водиле я стал относиться осторожнее. Кто знает, что у него на уме. Они ведь и воюют именно за то, чтобы по-своему эти баксы зарабатывать. Работу считают немужским занятием. Абрек на Кавказе всегда человек уважаемый. Испокон веков у кавказских народов так повелось. А тут проиграл такую сумму. И кому? Сказать потом в родном ауле будет стыдно — пленному солдатику, пацану, с которого мечтал для сына башмаки добротные снять. Это должно быть невыносимым для гордого горца.

А если ему стыдно, можно ждать всякой гадости. У них свои представления о чести и совести — волчьи. А волк — тот самый, с герба Джохара Дудаева — животное трусливое и подлое, любит убивать исподтишка. К тому же я не сомневался, что отсчитанные волосатиком зеленые бумажки еще сегодня утром лежали у меня в кармане. Это только часть того, что у меня забрали, когда саданули прикладом по голове. Но ведь это было утром. Давно, по меркам Джамшета. За такой срок он к этим долларам успел сильно привыкнуть, и расставаться с ними было для него обидно. Точно так же, как с мечтой о новых военных башмаках для своего сына. Хорошие башмаки, сносу им не будет.

Я вспомнил про утро, и очень захотелось сделать всего два движения — большой палец опустить вниз вместе с предохранителем, а указательный дернуть на себя. Кажется, Джамшет каким-то образом прочитал мои мысли, потому что бросил несколько раз настороженный взгляд вправо — первобытный нюх ему помогал. И добавил газу, вероятно, в надежде, что во время быстрого движения по опасной горной дороге я не решусь выстрелить. Теперь тем более следует ждать от него подляны. Он будет считать свои действия ответными, и не докажешь, что мысль материализуется только в исключительных случаях.

Но он, кажется, выехал без оружия, если кавказцы вообще бывают без оружия. Я слышал где-то, что они рождаются с окровавленным кинжалом в руках. Но сейчас в руках у него ничего не было. Разве что спрятал под сиденье пистолет. Но это не его машина, а что под сиденьем в машине эмира, он может и не знать. И потому весь остаток пути я держал палец на предохранителе, готовый к любым неожиданностям.

Темнота уже подступила плотно, и слева от нас над заснеженным отрогом лесистого хребта, выкатилась полная неестественно белая луна. При таком свете не хочется верить, что идет поганая война или даже контртеррористическая операция и ты сам, как в помойке, дышишь ее горелыми раздражающими миазмами. При таком свете хочется бесконечной тишины и покоя. Хочется забыть, что пока, к сожалению, покой нам со всех сторон обещают только вечный.

Джамшет резко тормознул перед выездом из ущелья, ткнулся грудью в рулевое колесо, потом откинулся на спинку сиденья. Даже глаза на несколько секунд закрыл. Будь сиденье предельно жестким, это его, думаю, не смутило бы. Любопытно было бы посмотреть на спину этого типа. Должно быть, тоже волосатая, как и все остальное тело. Имея такое покрытие, можно на голом полу спать без матраца. Да что на полу, на голых камнях в горах можно. И даже прыгать со скал на спину или на грудь, как прыгает горный козел на мощные рога, когда спасается от преследования.

Я вопросительно посмотрел на бандита. Отсюда до дороги — если напрямую — пару длинных километров по острым камням топать. По измятой камнями дороге — около пяти. Мои новые выигранные башмаки такую дорогу еще выдержат, а то рванье, что на ногах у моей команды — едва ли. Из чувства солидарности я, чесслово, вовсе не намеревался даже одним башмаком с кем-то поделиться.

— Когда я к тебе в плен попаду, отыграюсь… — сказал волосатый, должно быть, обозначая этой фразой прощание.

— Подбрось дальше, — попросил я, — до дороги.

— Ага, прямо так и разогнался… Там участок вашими простреливается. Они на «Нивах» не ездят. Сразу поймут, кто тут. Как долбанут из крупнокалиберного без разбора…

— Не лепи горбатого[3]…

Без разбора они тоже не шмаляют. А если ты мирный?

Где-то в дебрях бороды на его лице показалась улыбка.

— С этим потом будут разбираться, когда к Аллаху отправят. Если будут… И вообще, запомни, сынок, на будущее, мирных горцев не бывает. На прошлой неделе я самый мирный был. Домой ездил, крыша потекла — ремонт делал. В вашей комендатуре отмечался. В свою школу зашел — я раньше директором школы был. А сейчас я уже здесь. И каждый горец так. И никогда ваши не поймут, кто против них воюет. Нас победить нельзя, нас можно только уничтожить.

Приятно было слышать такое откровение гордого сына гор. Мне захотелось сказать, что тогда, если желают — уничтожим, но при этом очень не хотелось идти пешком по камням. А после моей несдержанной фразы это было бы неизбежно. И вообще насчет национальной гордости я бы на его месте помолчал. В каждом народе есть и герои, и трусы. И хотя я совсем недавно на войне, пленных кавказцев уже видел. Валяющихся в ногах и выпрашивающих жизнь сразу после того, как они отнимали чужие. И не просто отнимали, а со зверством, нормальному человеку не присущим. Если у человека в душе живет герой, он никогда не станет садистом.

Но я не стал обострять разговор.

— Это дело подлых политиков. Надеюсь, ты понимаешь, что политика честной не бывает. Ты свои речи им толкай. У меня интересы скромнее. Здесь по дороге всего-то пяток километров. Подбрось. Сто баксов… — помахал я у него перед носом зеленой бумажкой, которая должна показаться волосатому хорошо знакомой.

— Пятьсот, — сказал он твердо и положил руки на руль, словно не сомневался ни минуты в моем согласии. Беда просто с людьми Востока. И здесь торгуются…

— Триста.

— Четыреста.

— Триста пятьдесят.

— Поехали.

Расценки военного времени. Так наглеют исключительно московские таксисты и кавказские боевики. Впрочем, по нутру они мало чем друг от друга отличаются.

— Поехали… — обреченно вздохнул и я: пожалел ноги обессиленных и голодных ребят.

Я и сам уже, надо сказать, начал ощутимо страдать от голода — как тот внутривойсковой майор, хотя не ел всего-то один день. Пару кусков лепешки за еду считать нельзя. Но все же обида брала. Ради чего, спрашивается, я играл? Чтобы еще пять километров проехать?

Джамшет вздохнул и резко, со скрипом, перевел рычаг коробки передач сразу на вторую скорость. Лихой джигит, как и полагается, сразу со «второй» гонит.

— Считай баксы, чтобы там долго не стоять.

Я отсчитал.

Он подъехал прямо к полотну асфальтированной дороги. Тормознул так, что «Ниву» занесло и на откосе чуть не перевернуло. У этой машины центр тяжести высокий. Кувыркается с удовольствием.

— Быстрее выгружайтесь. Здесь БМП дорогу контролируют. Мне только такой встречи не хватало, — и стал всматриваться в сумрак.

Я сунул ему деньги и покинул машину первым, парни выбрались следом за мной.

— Высоцкий! — окликнул чечен.

Я снова положил палец на предохранитель автомата, чтобы при необходимости успеть отстоять выигранные баксы, и обернулся.

— Чего?

— Ты, случаем, не сын адмирала?

— Нет.

— Я так и думал. А почему ты один солдат с офицерами шел? И без оружия.

— На «губу» меня вели.

— Я тоже, когда служил, несколько раз на «губе» сидел. Молодой был, все тянуло через забор и к девкам… Ладно, — Джамшет махнул всем рукой, как старым друзьям, улыбнулся, запрыгнул в машину и укатил.

Странный народ кавказцы. Пленного врага, который не успел еще за всю войну ни разу выстрелить, они готовы расстрелять и отрезать ему голову. А человека, обыгравшего их по-крупному в карты, считают почти другом. Законы гор — чтоб им неладно было! — неисповедимы.

Мой «выигрыш» ждал своего «хозяина» на обочине.

— Ну что, братва, пошли? — оглядел я свое ободранное и израненное воинство, забросил на плечо автомат и первым ступил на асфальт.

— Пошли, — согласился Виктор и двинулся вперед, обгоняя меня. Ничего не попишешь — старший по званию. Но я и не претендую на роль ведущего.

— Теперь уже домой. Устал я, пацаны, спасу нет… — вздохнул кто-то за спиной.

Много разных эмоций слышалось в этом вздохе.

Насчет того, что теперь они под моим руководством пошли домой, говоривший по сути был прав. Солдат, которые попали в плен и были вызволены оттуда, положено сначала отправлять на реабилитацию в госпиталь, где им предстоит выдержать садистские издевательства психиатра, что само по себе для психики является испытанием. Потому что психически здоровых психиатров, как я слышал, не бывает, а потом комиссовать мальчишек по состоянию здоровья и гнать домой — наслужились до тошнотиков. Не знаю, есть ли на этот счет законы, но практика такова. Неофициально между этими более-менее приятными мероприятиями, я имею в виду комиссию и саму отправку, проходят мероприятия гораздо менее приятные и даже иногда мучительные. Как то: нудные допросы недоверчивыми сотрудниками военной контрразведки, а потом и ФСБ. Нервы парням попортят так, что им снова психиатр понадобится.

А мне — вообще неизвестно на что надеяться и на кой хрен возвращаться. Против меня должны возбудить уголовное дело по факту хищения военного обмундирования со склада воинской части. Для этого меня и вели на «губу». Там должны были передать с рук на руки следователю военной прокуратуры. Решетки, нары, допросы — вот моя участь. А потом и «зона». Так мыслил прапорщик Василенко, заведующий складом. Склад этот — обыкновенная палатка, стоящая на склоне, чуть в стороне от жилых. Постоянно опечатанная, поскольку, как и положено каждой палатке, не имеет двери с замком. Оторвать бы кое-что прапорщику-кладовщику, чтобы он больше не плодил себе подобных ублюдков! Да очень уж он сейчас далеко. Не дотянешься. А вовремя я не успел.

И тем не менее податься мне больше некуда. Придется сдаваться вместе со всеми и добровольно пешим порядком являться на гауптвахту.

Такие нелегкие мысли бродили у меня где-то около желудка, и я безуспешно пытался разобраться — следствие они голода или же приближения к гауптвахте, где тоже кормят, насколько я слышал, не по фронтовой норме. Арестантская диета. Она может пойти на пользу разве что недавнему моему знакомому внутривойсковому майору.

Мы двигались по дороге в направлении, которое указал я. Если идти в противоположную сторону — попадешь к населенному пункту, где дислоцируется наш отдельный сводный отряд спецназа ГРУ и точно такой же отряд спецназа внутренних войск. Сводные отряды бывают разными. Как я слышал, бывают сводные отряды, где и десантура, и морская пехота, и спецназ ГРУ, и даже спецназ внутренних войск входят в состав, хотя «краповые» относятся у другому министерству. Наш сводный отряд потому сводный, что составлен из представителей разных бригад спецназа ГРУ, но посторонних у нас не держат. Вообще-то отношения между солдатами и офицерами там вполне человеческие. Но пешком идти слишком далеко. Наши желудки не выдержат суток пешего хода, совсем ссохнутся от затраченных усилий. А сюда, в эту сторону — к своим ближе. Впереди должен быть блокпост. Географические карты я помню не хуже карт игральных. Природа наградила хорошей зрительной памятью. Да и на работе постоянно тренировал ее по специальной методике.

— Парни, давай потише… Ноги не идут… — отставший солдат хромает так, словно у него не рука прострелена и забинтована, а по крайней мере обе ноги в гипсе.

— Ногу, что ли, отлежал? — насмешливо и недовольно спросил сержант Львов.

Сержанту по должности положено на солдат покрикивать. Это в кровь въедается и не дает потом покоя. Даже, говорят, на «гражданке», когда дембельнешься, первое время покомандовать хочется. Хорошо еще, что не подгоняет Виктор отставших пинками, как это делают сержанты в «учебках».

За долгое время сидения в яме ходить отучиться немудрено. Три на три метра, да еще половину ямы вонючий толстый майор занимает, а еще четверть почти такой же вонючий туалет — не разгуляешься. На всех остальных четверть помещения и остается. Немудрено ноги отсидеть.

К счастью, со стороны донесся знакомый и даже приятный звук.

— Доберемся… Подвезут… — Я остановился и поднял вверх ладонь. За день до своего трагического пленения, во время рейда со спецназом, видел, как разведчики таким знаком призывают к тишине. Их знаки я тоже научился понимать быстро. Привычка профессиональная — все видеть и все запоминать. Здесь я никакому разведчику не уступлю. Да, по сути дела, по гражданской профессии я и есть разведчик.

«Выигрыш» понял меня. Остановились, затихли.

Издали слышался звук приближающейся боевой машины пехоты. Рокот двигателя и лязг гусениц по асфальту далеко разносился в темноте. Это была именно БМП, а не танк, потому что у танка и двигатель иначе звучит, и гусеницы лязгают солиднее, без звона. Едут навстречу нам. Судя по быстрому приближению звука, на приличной скорости гонят. Где-то я слышал, что в этих местах для транспорта рекомендованная скорость не менее семидесяти километров в час. Чтобы трудно было прицелиться бандитским снайперам и гранатометчикам.

Дорога как раз вывела нас на крутой и каменистый гребень невысокого перевала, откуда открылся хороший обзор.

— Вон они… — радостно показал Виктор. — Несутся, будто знают, что мы их ждем. Быстрее, братишки… Жрать хочется, спасу нет…

— Быстрее… — повторил кто-то сзади таким радостным шепотом, словно увидел, что к транспорту прицеплена дымящаяся полевая кухня, котел которой дышит жаром и кашей.

— Свои… Быстрее…

Все старались рассмотреть, что там в самом деле тарахтит движком и лязгает гусеницами. Это стало ясно через пару минут. По освещенной луной дороге катила метрах в ста впереди и ниже нас боевая машина пехоты. Свет из узких щелей маскировочных фар рыскал, подпрыгивал по раздолбанному асфальту.

— Вперед, — как старший по званию, сержант Львов принял команду на себя.

С приближением к своим я начал терять высокий авторитет войскового рабовладельца. Хотя человеческая неблагодарность и бывает обидна, я постарался понять Виктора. У него «лычки» на погонах чешутся.

Теперь идти стало морально легче. Мы уже начали спуск с холма, когда БМП оказалась как раз под ним, в месте, где дорога делает крутой изгиб. В свете луны стало даже видно двух человек, которые сидели на броне, не желая прятаться внутрь. Нас они не видели, потому что голову не задирали.

— Дай автомат, — не попросил, а приказал Львов.

Однако совсем другой у него голос стал. Скоро прикрикивать на меня начнет, а потом и самолично арестовать попытается, чтобы до «губы» под стражей доставить. Любая, даже самая маленькая власть требует систематической подкормки. Хотя бы словесной, если невозможна другая. Это общечеловеческий закон. Сержантская — недавно потерянная и нечаянно обретенная вновь благодаря мне — подобна голодному кавказскому волку. Готова все заглатывать чуть не на лету и требовать еще и еще.

— Обойдешься. Свой надо иметь, — грубо отмахнулся я, решив сразу поставить сержанта на место, и бережно поправил брезентовый ремень автомата. Захотел парень с оружием вернуться. За героя проканать. Но и мне тоже так хочется. Есть надежда, что это зачтется при решении моей судьбы. Это для меня, возможно, одна из немногих надежд на будущее. И, кроме того, я на этот автомат гораздо больше сержанта прав имею. Я его выиграл. Собственным умом и собственным глазом. Заслужил.

— Смотри, дурак — бандиты, — показал Львов и затряс рукой от нетерпения.

Но я сам уже увидел и остановился, словно наткнулся на каменную стену. Даже поднятую ногу не сразу поставил на землю.

Впереди, как раз над БМП, только двумя петлями «серпантина» выше, что-то шевелилось на скале, кто-то перебегал, занимая позицию. Намерения были недвусмысленными. Луна освещала одновременно и БМП, и засаду, эту БМП поджидающую. Даже иногда днем видимость бывает хуже.

Я сориентировался и тут же встал на одно колено — так мне всегда стрелять удобнее. Опустил предохранитель, щелкнул затвором и дал две короткие очереди, почти не целясь, чтобы время сэкономить и предупредить о засаде, потому что боевая машина пехоты уже находилась в опасной близости от нее.

Выстрелы сухо прозвучали в ночи, разорвав тишину, словно окрестная природа осуждала силы, потревожившие ее величественный покой, и не желала принять их. Но сопротивляться этим силам не могла и она.

Парни на броне БМП среагировали сразу — молодчаги. Один успел нырнуть в люк, к пулемету, а второй спрыгнул на землю, дал короткую ответную очередь и перебежал за камни. Тут же распахнулись задние дверцы машины, но солдаты еще не успели выскочить, когда со скалы ухнул гранатомет. Вообще-то бандиты ждали, чтобы наши сделали еще один поворот и проехали вперед. Тогда можно бить наверняка — кинжальный огонь, иначе — обыкновенный расстрел. Но мои очереди поторопили события и вынудили засаду тоже поторопиться. Проехавшая по нижней дороге чуть дальше засады БМП вспыхнула ярко, как спичечный коробок. Но предупреждение со стороны дало экипажу те восемь-десять секунд, которые им и были необходимы для спасения. Солдаты по-деловому, без лишней суеты выскакивали из горящей машины, перекатывались и сразу отыскивали себе позицию за придорожными камнями. Чувствуется, что ребята натасканные, не со двора собраны. Да и боевики в засаде растерялись, не ожидали постороннего вмешательства — в результате не успели подготовиться и занять удобную позицию. Первоначально они пристраивались так, чтобы расстреливать солдат прямо под собой. Потому и задержались с началом общего обстрела, подбирая выгодный сектор, дали возможность нашим занять оборону.

Я с тоской посмотрел на луну в надежде на тучи, которые приглушат «ночной светильник» и дадут нашим парням попрятаться. Но туч нынешней ночью провидением предусмотрено не было. Ну, что же… Тогда надо до конца использовать лунный свет. Сверху бандиты были освещены прекрасно. Без поддержки экипажу БМП будет трудно.

Получите…

Подо мной еще раз ухнул гранатомет. И тут же началась рваная и сухая обоюдная автоматная стрельба, впрочем, довольно дурацкая. На всех ПНВ[4] не напасешься — бандитов снизу совсем не видно. Они за скалами наверху. Только по вспышкам выстрелов можно определить. Да и то лишь тех, у кого автомат без ПББС[5]. А таких половина — готовились бандиты к засаде основательно. А наших не только луна, еще и горящая машина ярче солнца освещает, хотя они и прячутся за камни. Но — мозг в голове имеют — быстро сообразили и рассеялись по сторонам, подальше от предателя-огня. Теперь и мне уже, почти как бандитам, стало плохо видно. Молодцы. Кто-то их качественно готовил.

Вроде бы внизу промелькнул «зеленый глазок». Такие бывают у ночных прицелов «Винтореза» и у ночного бинокля. Но показывать этот глазок с такой короткой дистанции — это значит подставить себя под пулю. ПНВ не поможет. Пока ты ищешь цель в оптику, тебя уже три раза «шлепнут». Снайпер, похоже, это понял и отключил питание прибора.

Я дал еще пару коротких очередей по бандитской засаде. Теперь бил прицельно, потому что мне их более-менее было видно — я находился выше уровнем, и прятались они за камни не от меня, а от федералов, что залегли двумя «этажами» ниже. Рядом со мной моментально просвистела пуля. Классно! Свои же, понял я, «положить» рвутся. Мой автомат тоже без ПББС. Себя сразу обнаруживает. А наши парни не понимают, что я по противнику луплю, их прикрываю и поддерживаю.

За спиной послышалось движение.

— Ложись, — наконец-то дал команду сержант нашей разинувшей рты группе.

В разинутые рты шальные пули залетать любят — известное дело. Война — не кинотеатр. И следить за действием здесь надо совсем иначе, чем на киносеансе. Сколько уже пацанов полегло только потому, что рты закрыть не успевали.

Кто-то за моей спиной повалился со стоном. Или пуля нашла героя, или так быстро и старательно залег, что свою рану разворотил. Но смотреть на это было некогда.

Как мне вклиниться в бой и себя не подставить?

— Отойти всем за склон!

Виктор не унимался. Генералиссимус Суворов, а не сержант Львов — стоит с гордо поднятой головой, распахнутый бушлат раздувает ветер. Под светом луны он — памятник. А в последние времена по памятникам часто стреляют — кому какой не нравится. Демократы ломают памятники большевикам, а нью-большевики взрывают памятники царям, потому что демократам памятников наставить еще не успели.

— Сам спрячься, — говорю ему, не глядя. — Видишь, наши по нам же лупят…

А он, дурак, не понимает. Старается ко мне поближе держаться и корректировать стрельбу. Даже наклонился, чтобы я его указующий перст лицезрел.

— Вон там у них гранатометчик. Слева, на самом краю. Вон, видишь…

Я в этого гранатометчика десяток секунд назад очередь выпустил. Кажется, уже угомонил. Но тут же сам предпочел позицию поменять. Решил вообще лежа стрелять и потому распластался, а потом и перекатился на несколько метров правее.

Солдаты стали заходить с флангов. Плотно подпирают и грамотно. Одни прикрывают очередями, другие перебегают. Обхватывают с трех сторон. Бандиты поняли это и по одному начали пробираться выше. Такой бой они не любят. Они больше исподтишка гадят. А если не прокатило, то сматываются. Вот как сейчас, например. Я насчитал восьмерых.

— Стреляй навстречу… — Львов наконец-то залег. Но удержаться не мог и все норовил, зараза, в локоть меня толкнуть, перед тем как дать очередной ненужный совет. Как раз в тот момент, когда я целюсь. Я и без советов навстречу стреляю, потому что хорошо соображаю — подниматься «чехам» придется прямо на нас. И если поднимутся, то захотят через нас пройти. То есть — по нам, по нашим симпатичным и любимым трупам. Это было бы обидно, ведь уже чувствовали себя почти дома и надеялись хоть немного наесться. Единственная возможность избежать этого подпрыгивает у меня в руках при каждом нажатии спускового крючка. Но — кажется, качественно подпрыгивает…

Обидно, если бандиты поднимутся сюда. Но еще обиднее будет получить пулю от своих, которым снизу непонятно, куда я стреляю. Им кажется, что в них. И они отвечают. По мере приближения ко мне, все более и более опасно. Того и гляди, бандитам помогут на дорогу выйти и смотаться…

И потому я после каждой очереди перекатываюсь, как бревно, то в одну, то в другую сторону. Только сержант мешает. Нравится ему у меня под боком валяться.

— Отлезь, — говорю. — Не мешай…

— Я помогаю, — он, кажется, всерьез удивлен моим отношением. Парень не трусливый, однако, видимо, без царя в голове.

Это в нем неукротимый и бестолковый советский дух коллективизма работает. Не иначе, до армии в колхозе жил. А я индивидуалист по натуре. Мне одному легче. А если уж есть напарник, то он должен умнее действовать или, по крайней мере, не трепать лишнего и не толкать под руку.

— Знаешь такую команду — рассредоточиться! Вот и рассредоточься… — прошипел я ему. Честное слово, готов был прикладом в лоб дать. Не рассредоточить, а размазать по камням. До того надоел.

Он долго соображал, как ему такую нестандартную для одного человека команду выполнить, и я успел вовремя откатиться. Очередь выбила камни в полуметре от меня и как раз на том месте, где я только что был.

— О-ой, твою мать! — вскрикнул Львов обиженно, совсем по-детски, и затих.

Я посмотрел — что с ним, к хренам собачьим, случилось. Даже кольнуло сожаление, что зря на хорошего в общем-то парня злился — подумалось, что достала бедолагу пуля, когда свои уже рядом. Виктор зажал руками лицо.

— Ранен? — спросил я.

— Камень в лоб попал. Рикошет…

— Жить-то будешь?

— Кожу рассекло.

— Отползай, сержант, к чертовой матери, за гребень, если жить хочешь…

И тут же, не дожидаясь его ответа, я снова перекатился и отыскал в прицеле самую близкую тень. Этот боевик был уже в двадцати метрах от меня. Опасно приблизился. С такой дистанции и меня прекрасно видно. Я парой пуль попросил его не слишком торопиться. Снизу тоже стреляли качественно и, что меня спасало, выборочно. Бегущие под лунным светом фигурки нашим солдатам, к счастью, нравились больше, чем более далекие непонятные вспышки то с одного, то с другого места. И потому в меня стреляли редко.

Кончилось все через несколько минут, когда последний боевик показался вдруг сбоку от дороги.

— А-а-а… Пад-дла, — заревел он, увидев вблизи лежащего сержанта Львова, добавил еще несколько колоритных фраз и схватил свой автомат двумя руками за ствол. Очевидно, патроны у бандита кончились, а в гражданские времена он, не иначе, работал молотобойцем. Вспомнил профессию.

Я не стал спрашивать, почему все кавказцы разговаривают на своем языке, а матерятся по-русски, и не стал тем более слушать, как захрустит голова Виктора. Дал длинную очередь, отбросившую мое оружие вверх и влево. Именно в этом направлении я и разрезал бандита пулями. А сержант все продолжал лежать, закрыв голову руками.

— Подъем, курортник… — крикнул я. — Теперь включи командирский голос и зови, зови наших.

— Чего? — Он еще не понял, что остался жив, и удивился этому настолько, что даже радость вовремя проявить не успел.

— Объясни все с дистанции, а то нас перестреляют раньше, чем подойдут для разговора.

— Мужики… — заорал сержант. — Здесь свои, свои… Не стреляйте… Свои…

А глотка у него и в самом деле здоровая. Наверное, наголодался у бандитов, и сообразил, что чем сильнее кричать будет, тем быстрее попадет в лагерь и будет накормлен.

— Кто такие? — увесистым камнем взлетел к нам вопрос.

Но голос даже в пылу боя был спокойным.

— Поднимайтесь. Бандиты кончились… Мы — свои…

Фигуры вышли на дорогу сразу с двух сторон. Классно подобрались. Я их даже не видел. Автоматы смотрели на нас с сержантом.

— Там еще трое… — показал Львов. — Раненые. Не подстрелите.

Остальные поднялись по склону. Ко мне подошел солидный, как мастодонт, капитан с простодушным лицом деревенского бугая-медалиста. Почесал двухнедельную щетину, намекающую на желание отпустить бороду, и посмотрел на автомат.

— Ты отсюда стрелял?

— Я.

— В кого?

— Не в своих же. Я сразу вас и предупредил очередью, когда вы еще на броне прохлаждались.

— Понятно. А мы тебя чуть не грохнули. Я сам в тебя пару раз стрелял и другим приказывал.

— Вот этого не надо бы… — сказал я, вполне убежденный в собственной правоте.

Капитан добродушно улыбнулся — согласился, что спасителей как-то нехорошо расстреливать, но тут же стал серьезным и даже озабоченным. Но не от моего поступка. К нам приблизился солдат и досадливо стукнул прикладом в камень, чуть приклад не разбил.

— Что?

— Трое.

— Три парня… — капитан саданул себя кулаком по бедру. — Три парня… А «черных»?

— Одиннадцать. И двое ранено.

— Три парня… — повторил капитан, и мне показалось, что он сейчас заплачет.

По моим прикидкам, из одиннадцати бандитов я положил пятерых. Неплохо для планшетиста.

— Что матерям писать?.. — спросил сам у себя капитан. Солдаты, как я понял, все срочники. Пацаны. За таких всегда бывает обиднее всего. Они не сами себе место службы выбирали и не рвались пострелять в свое удовольствие на этих горных склонах.

Контрактники, как я, знают, на что идут, когда на войну отправляются. И большинство из них идет на это или из желания подзаработать, когда другой работы нет, или, опять, как я, от желания спрятаться от кого-то. Хотя есть, конечно, и просто солдаты в душе. Этим нравится воевать. Последние, как правило, уже прошли Афган или еще что-то и знают, сколько весит пуля…

Рация в БМП сгорела. Связи вообще не было, потому что в этом месте не ловил сигнал, что вообще-то для Северного Кавказа нонсенс. В сотовой связи нуждались одинаково и федералы, и бандиты, и потому те и другие берегли вышки.

Капитан тем временем распоряжался. Принесли и положили рядом троих убитых солдат. Долго стояли рядом с ними, то ли прощались, то ли осмысливали случившееся — еще полчаса назад они все вместе сидели в своей «консервной банке», трясущейся по дороге и лязгающей гусеницами, может быть, шутили, может быть, и переругивались, а сейчас этих парней уже нет. И каждый стоящий рядом понимал, что сам мог оказаться на их месте. В стороне разложили прямо на дороге одиннадцать боевиков. Здесь же перевязывали двоих раненых солдат и двоих пленных бандитов. Но последним сразу после перевязки стянули за спиной руки. Не в госпитале отдыхают, потерпят…

Один бандит повел себя непонятно. Показалось, что именно от меня он старательно прячет лицо. Так старательно, что не посмотреть на него было бы грех. Почти полная луна светила достаточно ярко, и не узнать эти торчащие клыки я не мог. Да и жердеобразная фигура запомнилась.

— Товарищ капитан, вот этот вампир сегодня утром отрезал голову убитому разведчику лейтенанту спецназа ГРУ Костикову. На моих глазах.

Глаза капитана сузились.

— Точно его узнал?

— Точно.

— Это не я был, это не я… — Жердеобразный попытался перекатиться в сторону с дороги. И при этом стонал и визжал, потому что болело простреленное плечо. Пуля, кстати, попала со спины. Может, я сверху стрелял, хотя вполне могли его достать и сзади, при отступлении. Как раз тогда большинство боевиков и «положили».

Капитан подошел к вампиру и каблуком сильно надавил на рану.

— Зачем же ты убитому голову отрезал, отродье ты непотребное? — Голос тихий и удивительно спокойный, даже усталый. Говорил капитан лишь с легкой укоризной, совсем без угрозы.

— Мне так велели… Джамшет велел… — и тут же начал сам себе противоречить, не понимая этого в животном страхе. — Это не я был, это не я…

И пытался вырваться из-под ноги.

— Я тебе не буду голову отрезать. Я тебя просто пристрелю, — сказал капитан устало.

— Пусть меня судят… — заплакал чечен, прекратив попытки вырваться из-под каблука.

— А потом помилуют… Или обменяют… Или родственники за деньги вытащат… Нет…

И капитан резко, вместе с вампирскими клыками вбил жердеобразному в рот ствол автомата. И тут же дал короткую очередь.

— Никто этого не видел… — сказал капитан.

— Я не видел, — закричал второй раненый бандит, пытаясь то ли сесть, то ли перекатиться в кювет.

Одиночный выстрел раздался откуда-то сбоку. Этому второму в голову.

— Зачем? — спросил капитан тихо.

— Сдаст, и вас посадят, — ответил солдат и почесал толстым стволом «Винтореза» нос. Или запах выстрела пытался уловить. Я еще по срочной службе помню, был у нас во взводе такой — после каждой стрельбы ствол нюхал. Он от запаха сгоревшего пороха тащился. Может, и этот снайпер тащится. Запах сгоревшего пороха обычно много ассоциаций вызывает. Кто-то о подвигах начинает думать, кто-то о собственной смерти. Но нюхание ствола снайперской винтовки ничуть не напоминало нюхание стволов кольтов, которое я видел в каком-то вестерне.

Капитан благодарно кивнул солдату. Он сам, похоже, не смог бы пристрелить второго. Лицо у капитана слишком простодушное, деревенское, словом. Такие не умеют быть жесткими до конца.

— Пархоменко! — крикнул капитан, словно из последних сил, и устало осмотрелся вокруг.

— Я, — вырос из-под земли подвижный, как суетливый щенок, младший сержант в полтора метра ростом. Это если вместе с кепкой. Автомат в его руках казался больше, чем он сам. Такие, как этот младший сержант, проходят по много боев неуязвимыми и оттого неунывающими. Попробуй-ка, попади в него — он за минуту десять мест сменит и на одиннадцатое перепрыгнет. Там выстрелит, там рожок в автомате сменит и в ближайшую яму тут же свалится.

— Возьми двоих и гони быстро на блокпост. Пусть свяжутся с пунктом управления. Сам доложишь обстановку. Ждем машины. И обязательно с прикрытием. Могут быть еще засады.

— Есть, товарищ капитан.

Пархоменко поправил «разгрузку» и тут же улетучился, словно сказочный джинн. И уже через пару минут я увидел его, быстро удаляющегося по дороге в сопровождении двух солдат.

Мы собрались своей группой, ожидая решения своей судьбы. Подошел хмурый капитан, перед этим выставлявший посты. После расстрела вампира он вроде даже ростом ниже стал. Сел на придорожный камень.

— Выкладывайте, спасители, кто такие? Как вас сюда занесло в такой подходящий момент.

— Из плена… — отвечать за всех, как и положено, взялся сержант Львов. Лычки на его плечах опять чесались. Да и сам спрашивающий обращался именно к нему, как и положено в армии.

Капитан минуту молчал, раздумывая.

— Из плена, говоришь… Бежали, что ли?

Виктор замялся. Теперь и «лычки» не помогали. Он, кажется, и не представлял, как объяснить ситуацию, потому что ситуация казалась ему чудом, а вовсе не работой профессионала.

— Не совсем так…

— Что, никак отпустили?

— Понимаете… — Сержанту не хватало слов, чтобы объяснить нетипичные обстоятельства.

Я пока не вмешивался.

— Не понимаю, — капитан с разговорного тона перешел на тон жесткого допроса.

Таким образом, он, видимо, приходил в себя после нестандартной ситуации. Бой — это стандарт, это привычно и нормально. После боя не чувствуешь себя хреновее. Другое дело, расстрел. Даже если расстрелял палача. Это уже не стандарт, это — удар по нервам.

— Вот он нас освободил, — Виктор кивнул в мою сторону. — Выиграл…

Капитан посмотрел на меня, но последнее слово заставило его резко обернуться в сторону сержанта, потом — снова посмотреть на меня.

— Выиграл?

— В карты.

Я тихонько и грустно посмеивался. Мне и в меня никогда не верят. Я говорю, что выиграл, а мне говорят, что украл. С самого детства. Помню, мальчишкой еще выиграл во дворе целый карман мелочи у пацанов. Мы жили тогда вдвоем с матерью, жили — не знаю на что, потому что ее зарплаты учителя младших классов никогда на нормальную еду не хватало, не то что на какие-то покупки или одежду. И я честно принес свой законный выигрыш домой, не истратив на себя ни копейки. Хотел пополнить семейный бюджет. Естественно, мать не поверила мне, она решила, что я где-то украл эту мелочь, и долго плакала, уговаривала меня сознаться и хотела вместе со мной отнести эти деньги назад.

С той поры и началось — мне не верит никто, когда я говорю правду, и верят, когда я вру. С точностью до наоборот. И этот капитан — тоже.

— Ну-ну… Рассказывайте.

Сержант рассказал. Остальные подтверждали рассказ репликами и деталями. Они восхищались и удивлялись своему счастью, потому что угроза расстрела висела над ними реально. Я молчал, слушал и ждал вопросов.

— А майора-то как же оставили? — Это единственное, что задело капитана.

Офицерская солидарность.

— А я его специально проиграл, — сказал вдруг я со злостью. Опять, как это иногда со мной бывает, как в тот раз, когда я этого майора в яме ударил, подкатило. Не сдержался.

— Не трекай… — насупился капитан. — Ладно, приедем, там вас допросят… Узнаем — кто кого и у кого выиграл.

Он отошел и что-то сказал паре своих солдат. Те сели неподалеку. Последний балбес догадается, что это не почетный караул. Полевой вариант «губы». До выяснения обстоятельств нашего освобождения. И взгляды у ребят смурные. Хотя, может, просто от боя не отошли еще. Не все же в армии дураки. А победа без последствий для психики только дуракам дается.

Капитана-то понять тоже можно. У боевиков много разных парней воюет. В наемниках может оказаться человек любой национальности, в том числе, к сожалению, и русский, какой-нибудь беглый солдат или просто преступник. Сейчас, когда сами бандиты прячут оружие и разбегаются до лучших времен по домам, выдают себя за беженцев и прочих несчастных — кто даст гарантию капитану, что мы не наемники, которые таким образом пытаются выбраться из окружения федеральных войск? Уже было несколько случаев, когда отряды бандитов из СНГ переодевались в нашу форму, подходили вплотную к блокпостам и расстреливали ребят. Правда, самих таких наемников бандиты, по окончании контракта, тоже, я слышал, расстреливали. Чтобы не расплачиваться и не тратить зря даже фальшивые баксы. Экономика должна быть экономной…

И нам сейчас потому полностью не верят.

Кто следующий в очереди на неверие?

— Хоть бы поесть чего дали… — проворчал один из парней нашей группы.

— В БМП загляни, — посоветовал я. — Там консервы хорошо разогрелись. Только язык не обожги.

Львов зло хохотнул.

Боевая машина пехоты осталась внизу. Огонь уже утих, но черный дым до сих пор поднимался к ночному небу. Все припасы патруля должны были сгореть в машине. Впрочем, от этого легче не стало. Мне-то еще можно терпеть. А другим тяжелее. Казалось, уже все, уже у своих. А пузо набить все равно нечем, кроме вражеских пуль. Да и стволы посматривают на тебя отнюдь не ласково. Словно забыли парни, что это я их спас от засады. Весь день только и занимаюсь, что спасаю. Сначала пленных, потом экипаж БМП. Медаль спасателя, если только не тяжелую, я получить согласен…

— А во что играли?

— В «храп».

— Втроем?

— Втроем.

Дым от крепких сигарет бил в нос. Сигареты из посылок, присланных российскими бабушками и школьниками солдатам. Коробки стоят здесь же, и каждый, кому надо, брал оттуда пачку. А бесплатный дым всегда бывает гуще и злее, потому что курят бесплатные сигареты чаще — чего их экономить…

— Это какое же везение надо, чтобы так выиграть?.. Втроем без везения пропадешь.

— И умение, наверное, тоже надо.

— Да какое, к чертям собачьим, умение там может быть? Что я, в «храп» ни разу не играл… Это когда вся колода на руках — понимаю. Там, соображай, если голова есть, а втроем…

— Брешете что-то, ребята…

— Собака брешет…

В палатке натоплено, как в деревенской бане.

Я давно уже почувствовал, как краснеет от жары и дымной духоты лицо. По приказу капитана нам принесли консервы, потому что кухонные баки оказались вылизанными начисто, и мы за милую душу уплетали ножами кильку в томатном соусе. Жалко, запасы хлеба оказались невелики. Ключ от хлеборезки увез с собой прапорщик, а его найти сразу не смогли — он пристроился под бочок к какой-то местной вдове и уезжал ночевать к ней домой. Там же, в хлеборезке, содержался и запас тушенки, которой нам, к сожалению, тоже отведать не удалось.

А между тем мы продолжали отвечать на вопросы.

— А потом еще в «секу» играли, — вспомнил сержант Львов. Он в плену настрадался без курева и сейчас чередовал кильку с затяжками. Похоже, что он от этого тащится, как от выпивки. Так обычно и бывает, когда человек давно не курил. — Это уже в машине. С тем козлом, который нас отвозил до дороги… Полторы тысячи баксов выиграл.

Пришли военврач с медсестрой. В не очень чистых медицинских халатах. По нашу, как я понял, душу и тело. Встали в стороне, слушают разговоры. Ждут, когда килька благополучно махнет на прощание хвостом и уплывет из банок в наши желудки. И не торопят.

— Фальшивые… — сказал кто-то про выигранные баксы. — У кавказцев баксы всегда фальшивые. Настоящими они только арабским наемникам платят.

— Я разбираюсь… — резкой и категоричной фразой попытался я поднять свой авторитет, но мне опять-то не поверили, потому что слишком много разговоров шло о фальшивых кавказских баксах. Я эти разговоры еще на «гражданке» застал. Нас на работе предупреждали. И тогда же вынужденно я научился проводить экспертизу пальцами, на ощупь. Фальшивый доллар, могу похвастаться, по фактуре бумаги чувствую не хуже, чем крапленую карту. А там я промаха не дам. — Гарантия стопроцентная.

— А вы на картах гадать тоже умеете? — спросила медсестра. Лицо у нее было даже симпатичное под определенным ракурсом, но по голосу я бы принял ее за бригадира грузчиков, одновременно командующего и сидящими высоко-высоко крановщиками.

— Увы… Это не мой профиль.

— Жалко… — и неожиданно для человека с таким густым голосом покраснела не менее густо, посмотрев на военврача влюбленными коровьими глазами.

Под этим взглядом неожиданно покраснел и военврач, погоны которого под медицинским халатом я не увидел и потому не разобрал его звание. Он, должно быть, покраснел, как и я, от жары, но очень уж резко.

Ситуацию все присутствующие прочитали однозначно. Да они, похоже, и знали ее. В военном городке медсестер не так, надо полагать, и много. На всех солдат и офицеров не хватает. Кто-то уже наверняка пытался и к этой голосистой забраться под юбку. А место оказалось занятым. А информация о подобных вакансиях в армии распространяется быстро.

— Ладно, — военврач ловко вышел из положения. — Перекусили слегка, и хватит.

После долгого голодания сильно наедаться не следует. Это даже опасно. Пошли в лазарет на осмотр. Все.

«Все» — это, естественно, недавние пленники, а не все население палатки.

Мы поднялись. Еда и жара разморили. Больше хотелось спать, чем идти куда-то.

— Может, мне-то не обязательно? — поинтересовался я. — Я не ранен, и в плену только с утра до вечера пробыл… Единственно — проголодался и не выспался…

— Обязательно, — отрезал военврач и посмотрел на меня, как волк на выбранную им овцу. Так не смотрят на случайного человека. Я этот взгляд не понял. И насторожился. С чего это я вдруг стал его законной добычей? А вдруг — не хочу?

Есть причина, по которой я у своих должен быть особенно насторожен при каждом излишне внимательном взгляде…

Вечером в военном лагере вообще мало ходят строем. А тем более люди на таком положении, как мы. И мы беспорядочно поволокли ноги за военврачом с медсестрой. Лазарет находился неподалеку. Точно такая же палатка. Даже несколько палаток. Единственное отличие от других — красные кресты на белом фоне.

— Сюда, по одному, — строго сказал военврач, когда подвел нас к палатке с надписью над входом: «Приемное отделе…» Вторая часть второго слова была оторвана. И ткнул при этом мне пальцем в грудь. — Ты — последний. Есть у меня к тебе разговор, картежник.

Интересно… Разговор… Да, надо быть настороже…

А взгляд у него тяжелый, обеспокоенный. Чем, интересно, я так ему не понравился? Но против танка, как говорится, даже с самым тяжелым колом не попрешь. Против офицера в военном городке — тоже. Это не яма для пленных на заднем дворе у бандитов, которая права нивелирует. И я уселся ждать с остальными, пока осмотр проходил сержант Львов. С ним долго не возились — не ранен, только ссадина над глазом. Вышел минут через десять. Пожал равнодушно плечами, но оказался не в силах сдержать радостную улыбку. Показал направление:

— На реабилитацию.

Он, как и другие, именно этого и ждал. За сержантом зашел солдат с простреленным плечом. В это время где-то в стороне посигналила машина. Скорее всего у шлагбаума. Требовательно так посигналила. Не иначе, начальство пожаловало, предупрежденное дежурным по части. Освобожденные пленные — это всегда праздник. Каждый командир захочет это записать в свой отчет и, чем черт не шутит, награду за наше освобождение получить. Кто будет разбираться в том, как все было в действительности, и кто там кого, и каким таким непонятным образом освобождал?

Подошла и моя очередь. Я шагнул за полог. Медсестра сидела за столом и заполняла журнал, а военврач при моем появлении встал, словно приветствовал старшего по званию.

— Ты, рядовой, случаем не родственник адмиралу Высоцкому?

— Не знаю, — ответил я раздраженно. Более раздраженно, чем это положено рядовому отвечать офицеру.

Этот сакраментальный вопрос начал мне уже надоедать. Но вместе с тем я понял, как пользоваться своей фамилией. Скажи я, что родственник — традиционно поверят, потому что я при этом совру, но начнут проверять. Мне такие проверки ни к чему. Скажи правду, что нет, скорее всего засомневаются. И правильно.

Но мне однозначность мало интересна. Из нее каши не сваришь, а если уж дал Бог фамилию, то следует ею пользоваться. Если я говорю, что не знаю — причем говорю излишне раздраженно, собеседники наверняка отнесут меня к самой ближней родне адмирала — почему-то скрывает солдат-контрактник родство. И получается, что я, не назвавшись «сыном лейтенанта Шмидта», все же становлюсь «сыном адмирала Шмидта». Однако кто знает, как и в какой ситуации это может быть полезно. Возможно, все же выручит когда-нибудь.

— Ладно. Осматривать тебя будем? Болит что-нибудь?

— Задница, — сказал я и посмотрел на медсестру.

Она опять покраснела и военврач вслед за ней. Они переглянулись. О сексуальных отклонениях кавказцев разговоров ходит не меньше, чем о фальшивых чеченских долларах. Но жертвы обычно предпочитают молчать.

Военврач кашлянул.

— За одно утро, как в плен взяли, раз десять, наверное, пнули… — пожаловался я.

— И всего-то? — врач поморщился.

Недоволен, что ли, — легко, с его точки зрения, я отделался?

А медсестра облегченно перевела дыхание. Ей не хотелось слушать разговоры на более щекотливые темы. Она стеснялась.

— На реабилитацию поедешь? — поинтересовался тем временем военврач. И я по голосу сразу и безоговорочно понял — ему что-то от меня надо. Здоровых на реабилитацию не отправляют. А этот сам только что выразил недовольство тем, что я здоров. И предложение об отправке на реабилитацию сильно смахивало на попытку сунуть мне в карман конверт со взяткой.

Покупает, зараза… Точно — покупает.

— Конечно… — с разбегу согласился я продаться.

— А теперь, рядовой, того…

Он замялся, как школьник, не выучивший урока и боящийся сознаться в этом учителю.

— Чего?

— Того… Ты, говоришь, что доллары различать умеешь… А?..

— Умею.

— Посмотри.

И он, испуганно оглянувшись на плотно задернутый полог у входа, достал из-под стола толстенную пачку. Трудно предположить даже, откуда у военврача под столом такие деньги. Тысяч с полста на глаз. Должно быть, нашел в кармане какого-нибудь раненого боевика. История обычная. Солдат, когда врага ухлопает, обязательно в карман заглянет. Военврач, если операцию боевику проведет, примет подобные действия за оплату труда. А чего стесняться и таиться? Все так делают, но все делают втайне от чужих. И забывают, что — «A la guerre comme a la guerre»[6], как говорят французы.

— Нет проблем…

Я взял пачку и стал перебирать банкноты, старательно не глядя на них, чтобы не мешать визуальным восприятием, поскольку опирался только на восприятие тактильное.

Две выбрал, две вызвали сомнение. Остальные отложил отдельной кучей.

— Фальшивки.

Во взгляде военврача еще теплится надежда.

— Какие?

Я показал на большую кучу.

— Бумага не та. Две сотни — настоящие. Две — сомневаюсь. Надо на приборе проверять. А остальные — туалетная бумага стоит дороже… Потому что фактура качественнее, а затраты на производство выше.

Военврач побледнел, и теперь в глазах у него отразилось такое несчастье, словно ему предстояло перед тещей отчитываться за эти баксы. Вавилонская башня его надежд, как и положено ей, рухнула. Но в руках он себя держал, хотя и стал хуже владеть голосом.

— Ладно. Ты забудешь об этом, — военврач неуверенно убрал баксы в просторный карман халата. — А я признаю тебя больным. После реабилитации домой поедешь… А… Я забыл… — он заглянул в бумаги, разложенные на столе. — Ты же контрактник… Тогда поедешь в отпуск, а потом будешь где-нибудь в спокойном месте дослуживать. Тебе не надо немного?

Он имел в виду, как я понял, часть фальшивок.

Проверяет, не трепанул ли я? Наивный мужичишко. С такими проверками в психодиспансере надо служить, а не в боевых частях. Психи, может, и попадутся.

— Нет, спасибо, я сам себе нарисую.

Он вздохнул.

— Ладно. Держи направление.

Я пожал плечами, потому что сильно сомневался в возможности и необходимости поехать домой. Но направление взял. Хоть какое-то утешение и надежду бумажка давала. Хотел уже отправиться отсыпаться, как мечтал до медосмотра долларов, но медсестра удержала меня движением большой, почти мужской руки. В эту руку автомат хорошо бы вложить. Будет смотреться вполне естественно. Вообще, женщины, как я слышал, стреляют лучше мужчин. За счет природной аккуратности и старательности.

Меньше у них склонности к понятию «авось».

— А ты уверен в своей экспертизе? — спросила, сразу показывая, что деньги у них с военврачом, вероятно, общие.

Честно говоря, мне стало ее даже жалко. Должно быть, много надежд и она, и док вложили в эти фальшивые баксы. А теперь такая неприятность. Но, в самом деле, не станешь же обманывать ее из жалости, чтобы потом пришла она с этими бумажками в обменный пункт и угодила в лапы к ментам или фээсбэшникам.

— В таких делах я никогда не ошибаюсь.

Я опять сказал правду, но медсестра с сомнением покачала головой. Не верит до конца. Но это уже дело хозяйское. Я к неверию привык.

А за пологом палатки меня уже дожидались. Сержант Львов с солдатами куда-то исчезли. Появился новый кадр, присланный судьбой, как я понял, специально, чтобы не дать мне выспаться.

— Ты Высоцкий? — спросил красномордый капитан в расстегнутом бушлате. На улице печек не топят. Но отчего ему жарко — понятно. От капитана до внешних постов лагеря несет запахом местного ядреного самогона. Я, приученный на гражданской работе к более качественным напиткам, таким брезговал, но мои сослуживцы-планшетисты его уважали, когда отряд стоял еще на равнине и достать это пойло можно было свободно. Поговаривали, что гонят его из нефти, настоянной на коровьем дерьме, на самодельных нефтеперегонных установках. В одних емкостях с соляркой. Чтобы отбить запах навоза. А запах солярки переносится легче.

— Я. А где остальные?

Взгляд капитана не обещал приглашения к столу, из-за которого его только что, кажется, вытащили.

— Пойдем. Остальных уже допрашивают…

Дорожки между палаток утоптанные, добротные.

Капитан провел меня через весь лагерь, прекрасно, видимо, в нем ориентируясь. Чеченский самогон оказался не настолько крепок, чтобы после его потребления заблудиться среди строгих одинаковых рядов. Впрочем, все, видимо, зависело от дозы, а капитан дозу скорее всего недобрал, иначе просто не нашел бы меня.

Обычно офицер идет впереди, показывая дорогу солдату, которого тащит с собой для выполнения задания. А этот шел сбоку и чуть ли не сзади, показывая дорогу. Создавалось впечатление, что ведут меня под конвоем. Я даже специально руки за спину убрал, чтобы совсем на заключенного походить. Показалось, что так смешнее. Люблю, признаюсь, повеселиться…

В палатке, куда привели меня, натоплено было еще сильнее, чем в первой, где от воздуха закипала в банках килька, и я снова почувствовал, как наливается краснотой лицо. У нас в горах так не отапливали даже штабные палатки — уголь за перевал для армейских нужд забрасывают вертолетами только время от времени, и каждый брикет на вес ракеты «Стингер».

За обыкновенным, как в солдатской столовой, столом сидел человек с погонами майора, разложив перед собой сразу несколько толстенных папок. Чуть сбоку лежала тоненькая папочка, которую он передвинул ближе, как только я шагнул за полог.

— Так я пошел? — спросил капитан.

— Только того… Не переусердствуй там… — посоветовал хозяин палатки.

— Ага… — заторопился капитан.

Самогон обладает теми же качествами, что и водка. Чем больше потребляешь, тем трезвее себя ощущаешь, и хочется выпить еще, чтобы перестать в конце-то концов быть безобразно трезвым.

Тяжелый полог палатки колыхнулся за стремительно вышедшим капитаном, от создавшегося ветерка качнулась лампочка, и по лицу майора, словно веснушки, забегали блики. Отчего оно показалось почти веселым.

Майор посмотрел на меня долгим изучающим взглядом. Похоже, он ждал, когда я отведу глаза. Не дождался. Наглости у меня хватит и на добрый десяток генералов, не говоря уже о майорах. С детства я умею людям в глаза смотреть.

— Садитесь. Старший следователь окружной военной прокуратуры майор Растопчин, — представился он. — Нам с вами предстоит много и долго разговаривать, и об очень важных для вас делах, поэтому попрошу сразу запомнить мою фамилию. Впрочем, иногда можете называть меня Андреем Васильевичем. Вы же недавно с «гражданки» и не успели еще заново привыкнуть к строгому обращению по званию. Так у нас, может быть, получится откровеннее…

Я сначала зевнул, показывая свое полусонное состояние, как герой показывает медаль на груди, потом кивнул следаку и сел на неудобный складной стул, продолжая рассматривать майора.

— Для начала познакомимся получше. Я хотел бы составить о вас мнение, прежде чем приступать непосредственно к допросу. Вам, если не ошибаюсь, двадцать шесть лет. Договор на контрактную службу подписали в военкомате по месту жительства. Добровольно попросились в спецназ ГРУ, и, конкретно, на Северный Кавказ. А срочную службу где проходили?

— В Новосибирске. В штабе округа.

— Понятно. А чем потом занимались?

— Учился в техническом университете.

— Закончили? — Майор удивленно поднял брови и заглянул в тонкую папочку.

— Нет. Отчислен за систематическое непосещение занятий.

— Что же вы так? — он осуждающе, но простодушно закачал коротко стриженной головой удивительно правильной круглой формы. Круглее бывает разве что только хорошо накачанный футбольный мяч. — Образование всем нужно. Государство столько средств вложило в обучение, а вы недоучились.

— Финансовые обстоятельства… — посетовал я многозначительно. — Отца я даже не знал, мать умерла, когда я учился на первом курсе. Кто меня будет кормить? Приходилось днем учиться, а по ночам работать. Это сложно. На третьем курсе я предпочел уже только работать.

— Да. Это, конечно, обстоятельства. И не мне вас осуждать, — он даже сочувствовать умеет. — Тут вот у меня записано, что до подписания контракта вы работали охранником в культурно-развлекательном центре. Лицензированный охранник. Честно говоря, это вызвало у меня некоторое удивление, как только я вас увидел. В моем представлении охранник должен выглядеть несколько иначе. Покрупнее, что ли…

Майора Растопчина, как и многих, смутил мой вес — около семидесяти килограммов, и рост — сто семьдесят шесть сантиметров. Да и интеллект есть в глазах, что у обычных вышибал — редкость. На роль обычного охранника по внешним данным майор Растопчин подходил больше, чем я.

— Я с раннего детства занимаюсь айкидо. С девяти, кажется, лет. И до подписания контракта тренировался систематически. Это, поверьте мне, серьезно. Правда, в последний год в соревнованиях не участвовал. Не до того было.

Он прокашлялся, хотел что-то спросить, но не стал. Постеснялся показать свою некомпетентность. Нечего стесняться, дорогой товарищ майор. Я уже привык к тому, что следует каждому любопытному олуху объяснять, что такое айкидо и чем оно отличается от карате. Иногда даже демонстрировать это различие самим каратистам. Они айкидо тоже не всегда адекватно воспринимают. И начинают воспринимать правильно только после того, как оказываются в лежачем и беспомощном положении после первой же своей атаки. Иногда это положение сопровождается острой болью, хотя вовсе не обязательно.

— Что вы охраняли в культурно-развлекательном центре? У вас же там много разных заведений должно быть, как я понимаю.

— У нас еще не успели закрыть казино, как в других городах. Предупреждаю, что я не в курсе, кто кому платил, чтобы казино не закрыли. Это вопрос не моей компетенции. Отвечаю только за свое дело. Я был охранником в казино.

— Да. Я именно потому и спрашиваю. Так в ваших документах и записано. И все же казино такое место, где охранник должен не просто охранять. Там же контингент посетителей… Многих он должен просто устрашать. И потому мне кажется, что вы не до конца откровенны. Как достаточно опытный следователь, я готов даже поспорить, что запись в трудовой книжке отражала только форму, но не суть вашей работы. Так?

Я усмехнулся. Следаку не откажешь в проницательности. Вычислил, зараза. А спорить мне с ним резона нет. Как бы не надумал запрашивать данные обо мне. Это может дать ищейкам след…

— Так, — согласился я. — Или почти так. У вас, товарищ майор, сложилось неправильное мнение об охране и о казино в целом. Должно быть, вы насмотрелись дурацких фильмов, в которых убитый злодей должен обязательно падать с большой высоты.

— При чем здесь большая высота?

Майора в детстве не научили понимать иносказательность. В юридических вузах этому не учат и интеллектом там тоже не награждают за отличие в учебе. В военно-юридических, я думаю, — тем паче…

— Высота здесь ни при чем. Просто класс кинорежиссера определяется именно этим. Если убитый злодей падает с большой высоты, значит, режиссер откровенный дурак и способен мыслить только штампами. Точно так же с охраной. Если у охранника в фильме типичная тупая морда и плечи не пролезают в дверной проем, то можно сразу расстреливать режиссера за профнепригодность. Понимаете, кто в жизни мыслит штампами, тот всегда остается в проигрыше, потому что он не понимает обязательную сложность даже самой примитивной натуры. Сложность и неоднозначность.

Я старательно пудрил ему мозги, толкая на сложный мыслительный процесс. Чтобы потерял свой покровительственный и нравоучительный тон. Не люблю, когда со мной так разговаривают.

— Это кино. А при чем здесь казино?

У него, кажется, отсутствует абстрактное мышление.

— Там, в казино, естественно, есть и такие охранники, которых вы сразу определите.

Они стоят у дверей. Иначе говоря, вышибалы. Но существует и внутренняя охрана. Работа которой оплачивается вдвое выше, потому что она на порядок тоньше. Интеллигентнее и профессиональнее. Требует особого таланта.

Андрей Васильевич сильно заинтересовался. И даже широкой задницей поелозил по стулу. Мужик он, кажется, весьма любопытный. Следаку, да простят меня филологи, следует быть таким в интересах следствия.

— Для внутреннего охранника необходимо обладать какими-то особыми талантами?

— Обязательно, — я был категоричен, как судья.

— Какими?

— Вы в карты играете?

— Только в «дурака». Но давно уже не играл…

Ему сложнее объяснить ситуацию, чем, скажем, картежнику. Он мало что поймет. А от объяснения на пальцах толку, как в жару от пустого колодца.

— Внутренний охранник должен знать все карточные игры в совершенстве. Во много раз лучше, чем играющий за столом профессиональный крупье. И при этом быть великим артистом.

— Зачем?

Можно было бы и не читать следаку такую лекцию — не раскрывать тайны игорных домов, но мне уже терять было нечего и возвращаться некуда. Почему бы и не показать, что я в жизни тоже кое-что умею. Тем более что выполнял я свою работу с высоким качеством. За что меня все в нашем сложном коллективе уважали. А помимо всего прочего, это еще и каким-то образом оправдывает меня в деле, которое против меня «шьют».

— Мои функции были строго направленными. Я изображал из себя постоянного посетителя казино. Если за каким-то столом идет игра по-крупному, то я должен присматривать за этим столом. И вычислить шулера, если таковой имеется.

— Это сложно?

— Если бы это было не столь сложным делом, то шулеры никогда бы не выигрывали.

Их мог бы разоблачить каждый. Как вы думаете, кто может разгадать фокусы иллюзиониста, выступающего на сцене?

— Кто? — В его вопросе было столько детского простодушия, что я и без майорского чистосердечного признания догадался бы, что он умеет играть лишь в «дурака».

— Только иллюзионист более высокого класса.

— Значит, вы были…

— Я был, грубо говоря, шулером более высокого класса. Если я видел, что человек играет не по правилам казино, а по своим, то обязан был вмешаться и отстоять финансовые интересы заведения. Иногда шулеры работают парами. В этом случае они обмениваются информацией с помощью «маяков». Мне положено было знать большинство общепринятых систем общения. У многих «маяки» собственного изобретения. В этом случае я, стоя за спиной человека и имея возможность заглянуть ему в карты, должен как можно быстрее разгадать систему. А потом опять вмешаться…

Судя по сосредоточенной физиономии, он не очень понимал, о чем я говорю. И вообще плохо представлял, что такое казино и кто такие «каталы».

— Каким образом? Вы разоблачали нечестного игрока? И поднимали шум?

Ну не дурак ли?!

— Это не в интересах заведения. Зачем же отпугивать посетителей? Если распространится слух о шулерах, заведение потеряет клиентуру. Я включался в игру и обыгрывал шулера или шулеров своими методами.

— Интересно… Значит, вы шулер очень высокой квалификации.

— У нас в городе я был единственным специалистом своего уровня. В России есть еще несколько человек, которые могут сесть со мной за стол на равных. Но это было бы слишком интересно, чтобы стать правдой. Такую игру можно приравнять к финальной встрече чемпионата мира по футболу. И потому она никогда не состоится. Слишком большой был бы ажиотаж, а всех желающих зрителей негде было бы разместить. Понимаете, если устраивать такую встречу на стадионе, то зрителям ничего не будет видно…

Андрей Васильевич начал в раздумье постукивать карандашом по столу. В его излишне круглой голове мысли, должно быть, без проблем перекатываются с одного места в другое и никак не могут остановиться на положенной им ячейке мозга. То есть не хочет он признавать за картежником возможность дара божьего. За музыкантом, певцом, даже за шахматистом, спортсменом — пожалуйста. Талант, и этим все сказано. А талант картежника кажется ему ложным. И мои последние высказывания следака раздражают. Но он собой владеет, и голос майора не меняется, разве что нотки язвительности появляются. Это напрасно. Язвительные люди страдают язвой желудка. Это давно уже отмечено медицинской психологией. Читал недавно в журнале про такую науку.

— Интересно… Интересно… Вот вижу, что врете, а так интересно врете, что просто слушать приятно. Вам бы в писатели пойти. Крутые детективные романы писать. Получится. Я уверен.

И этот из той же оперы… Опять меня записывают в трепачи, не удосужившись узнать правду. Более того, правду, которую я уже неоднократно доказывал. Которую только сегодня доказал освобождением пленных. Беда просто с этим майором. А еще голова у следака такая круглая и внешне почти умная!..

— Ваше право сомневаться.

— Не в этом дело. Просто я хотел узнать, насколько можно положиться на ваше, рядовой, слово. Теперь убедился, что это сложно. Можно было бы просто сказать, что вы были «каталой». А вы начинаете фантазировать, начинаете себя оправдывать, рисовать красивости…

Что я могу возразить ему?

Я только пожал плечами. Давно привык к хроническому недоверию, и оно уже не падало на меня случайным кирпичом с крыши. И зря я распинался, зря говорил себе любимому комплименты и посвящал майора в такие тонкости, которые он без специальной аппаратуры, бьющей по ушам, просто не услышит. В такой же ситуации монтажер берет в руки кинопленку, смотрит на свет и говорит, какие кадры следует вырезать. Постороннему непонятны будут его мотивы. Майору Растопчину непонятны мои объяснения. Любой человек познается в деле. Если бы майор играл в карты, пусть даже не на самом высоком уровне, не на таланте и азарте, а, скажем, как математик, просчитывая ходы, я смог бы кое-что объяснить. Математик — тоже не лучший картежник. Он считает и считает, и кажется ему, что все должно укладываться в формулу. При этом любой нелогичный ход полностью выбивает его из колеи. Потому что карты — это в первую очередь сфера человеческих чувств. Это озарение в нужный момент, вспышка нестандартных мыслей, таланта. А если майор играет только в «дурака», то откровения между нами не получится. Мы мыслим на различных ассоциативных уровнях. Я вообще привык всех не талантливых людей делить на тех, кто играет и кто проигрывает. А выигрывают только талантливые. И пока убеждался, что такой расклад всегда оказывается правильным. Кстати, не только в картах…

— Хорошо… — сказал Растопчин.

Хорошего я ничего в его словах не услышал, сознаюсь откровенно. И большая ладонь майора, которая, словно подводя итог, легла на папочку с моим делом, мне тоже не понравилась. Как вообще кому-то могут нравиться такие толстые пальцы, которыми не прощупаешь в колоде ни одну карту.

Смешно…

— Начнем теперь, если не возражаете, рядовой, по порядку. Мы получили сообщение из вашего полка. К сожалению, пока только по средствам связи. И показания прапорщика Василенко тоже — по связи. И нет сейчас возможности провести ревизию. Вам вменяется в вину похищение со склада восемнадцати комплектов зимнего камуфлированного обмундирования. Так как? Вы признаете сам факт кражи?

— Факт кражи я признать могу. Отчего же не признать, если она произошла. Но только кражу эту совершил не я, а прапорщик Василенко.

— Но на вас и на пяти ваших товарищах в момент обнаружения кражи было надето это обмундирование.

— Да.

— Значит, вы его украли?

— Нет.

Ему мои ответы кажутся нелогичными, и майор жилится, усердно краснея, чтобы сдержать себя. При этом у него, кажется, даже цвет волос меняется, на глазах следак рыжеет — это краснеющая лысина сквозь короткие и жидкие волосы просвечивает. Пусть сдерживается. Если кричать начнет, я ему вообще мозги заплету косичкой. И наговорю такого, что он потом долго будет пытаться распутать клубок. Такие люди вообще не всегда понимают сложные иностранные слова. По крайней мере гораздо хуже воровского жаргона. И если с ними говорить на сложном языке, они стесняются показать себя малограмотными и потому ничего не понимают, но не спрашивают, не задают вопросов.

— Хорошо. Вы не крали. Тогда украл кто-то из ваших товарищей?

— Тоже нет. Прапорщик Василенко сам принес нам сначала три комплекта, потом еще три комплекта. Я его даже не просил об этом. Он сам…

Вздох майор издал такой, словно только что раскаленными клещами с трудом тащил из меня нужное ему признание, а оказалось, что это и не признание вовсе, а так, какой-то скользкий иезуитский разговор, уводящий его в сторону от, казалось бы, явного деяния.

— Зачем? Зачем он принес эти комплекты? — Ох и устал же майор от тяжелых клещей.

Руки у него повисли плетьми, и мысли тоже.

— Это была его ставка.

— Какая ставка?

— В этот вечер он проиграл мне пятьсот долларов. Хотел отыграться, но денег больше не имел. Только несколько фальшивых чеченских «сотенок». Фальшивки я не принимаю.

— Как вы определяли фальшивки? Даже мы отправляем их в банк на экспертизу.

— А я определяю пальцами. Кинестетика… Тактильные ощущения. Чувствую качество бумаги и нанесенного на нее слоя краски. Если кожа на пальцах не грубая, это очень просто. Рецепторы кожи хорошо поддаются тренировке на методы идентификации внутренней конфигурации различных предметов… — меня «понесло», а майора стоило пожалеть.

— Помедленнее, пожалуйста, рядовой, я записываю, — и опять со вздохом. Словно хочет показать, что я очень неумело пытаюсь навешать ему на уши «лапшу».

Майор при этом быстро строчил по чистому листу бумаги. Даже я со своим зрением не мог разобрать то, что он писал. Интересно, а сам он разобрать сможет?

— Дальше. Слушаю вас.

Объяснять ему, похоже, бесполезно. Но надо.

— Денег у прапорщика больше не было — нормальных денег, а без денег я не играю принципиально. И он предложил играть на комплекты зимнего офицерского камуфляжа.

— Офицерского?

— Да. На перевале погода не такая, как здесь. Там ветер насквозь продувает.

Офицерский комплект теплее. Там воротник у куртки меховой, а на солдатской тряпичный. Ткань на «камуфляжке» полушерстяная. Офицеров у нас, в отличие от солдат, от простуды берегут. Мне, честно говоря, такая игра была невыгодна — слишком дешево. Но я согласился, потому что и сам, и особенно ребята из нашего взвода сильно поизносились. Они-то уже давно служат. А обмундирование положенное с прапорщика «вытрясти» трудно.

— А вам не пришло в голову, что эти комплекты могут быть крадеными?

Похоже, этого следака следует долго учить жизни. Он, как тертый фокусник, мертвого своими наивными вопросами хохотать заставит.

— А где вы видели кладовщика, который живет на одну зарплату? Прапорщик начал воровать раньше, чем научился ходить. Иначе он не пошел бы служить в кладовщики.

— А вы, рядовой, циник.

Не любят люди видеть жизнь такой, какая она есть. С этим часто приходится встречаться. Конечно, правдивый взгляд может и настроение испортить. Но нельзя же всю жизнь, как страус, голову в песок прятать.

— Нет. Просто я человек честный. И знающий жизнь, и людей, несмотря на довольно молодой еще возраст. В том числе знающий и кладовщиков на армейских складах.

Изучил их за короткий срок своей контрактной службы. Да и во время срочной службы сталкиваться приходилось… Они все такие же. На этой должности жалованье вообще можно не платить, а при увольнении со службы сажать без суда. Закон такой нужен, чтобы все было по закону.

— Я несколькими минутами раньше убедился в вашей честности… — Майор был верен себе, но понемногу начинает мрачнеть. Не надо. Если начну мрачнеть я, то могу такого порассказать, что у военной прокуратуры следаков не хватит, чтобы все хищения разобрать. — Кстати. Речь идет о восемнадцати комплектах. Найдено только шесть. Где остальные двенадцать?

Думаю, меня всю нынешнюю ночь будет мучить вопрос — это майор набитый дурак или он меня за откровенного дурака принимает?

— Спросите у прапорщика Василенко.

— Во что вы играли?

— В «секу».

— Это игра так называется?

— Да.

Растопчин старательно записал. Название вывел печатными буквами, чтобы не спутать.

— Кто присутствовал при игре?

— Весь взвод планшетистов. Кроме меня — пять человек. Все, кто получил по комплекту. Кстати, командир отряда разрешил не сдавать на склад «камуфляжки» и бушлаты. У нас там холодновато, и уголь, как вы, зря не сжигаем. Экономим каждый брикет.

Андрею Васильевичу казалось, что я пытаюсь сбить его с истинной тропы и направить в дебри, где он будет долго плутать. И потому он помотал круглой головой и заговорил с напором строго по теме:

— Кто-то еще видел момент игры?

— Дежурный по штабу заходил.

— И не прервал игру? В действующей армии?

Растопчин был удивлен вполне искренне.

— Карты в тех местах единственное развлечение. Это у вас здесь есть видеомагнитофоны и медсестры. Там «видиков» нет, а медсестры в дефиците — на всех не хватает.

Остаются одни карты…

Он только помотал головой от возмущения. Не понимает… Его бы туда — в отдельный отряд на перевале. Быстрее думать бы научился. Там такое место, как зимовка полярников.

— Как зовут дежурного?

— Капитан Румянцев, командир второй роты второго батальона. Кстати, его недавно к Герою представили. Такому офицеру вы должны поверить.

— Он сможет подтвердить, что вы играли с прапорщиком в карты?

— Думаю, что сможет.

— А что играли на камуфляжные комплекты — сможет?

— Нет. Разговор был не при нем. Капитан заходил в нашу палатку за клеем, когда прапорщик еще «продувал» последние баксы. О «камуфляжке» тогда еще и речи не заходило.

— Боже, до чего докатилась армия… — вздохнул майор. Мне показалось, что он сейчас начнет читать «Отче наш». — И это одна из самых боеспособных частей! Что же говорить об остальных?

— В остальных частях нет своего рядового контрактной службы Высоцкого, товарищ майор. Я — инициатор игр и одновременно обучающий персонал. Делился с военнослужащими секретами профессионального мастерства. Разумеется, не шулерскими.

— Если капитан Румянцев подтвердит факт игры, ваши дела, рядовой, не так уж и плохи. Только придется долго разбираться. Отряд выведут с гор не завтра…

Я кивнул, понимая, что мне придется, видимо, ждать вывода отряда на «губе»…

Полог палатки откинулся, и вошел солдат. Принес майору обыкновенную пивную кружку с заваренным прямо в ней крепким зеленым чаем.

— Спасибо, Слава.

— Еще что-то надо, товарищ майор?

— Нет. Все.

Я терпеливо выдержал момент начала чаепития. Надо сказать, что ритуал этот у майора проходил и без дополнительных громкоговорителей довольно звучно. Чай был горячим, майор сначала набирал в легкие воздух, дул в кружку, потом долго примерялся и, наконец, присасывался намертво, с шумом втягивая крепкую жидкость в себя, вытянув губы, как мощный пожарный рукав. Смотреть на следака в этот момент было довольно любопытно. Вообще, все ритуалы имеют собственную прелесть, и этот в том числе. В чем-то он даже «танцу живота» сродни — вызывает в главном действующем лице те же ассоциации, как танец у негров. Вводит в какое-то подобие измененного состояния сознания, как называют медицинские спецы медитацию, молитву или гипнотический транс.

— Пойдем дальше, — сказал Андрей Васильевич в промежуток между двумя глотками. И при этом он вытирал рукавом обильно выступивший на лбу пот. — Вас отправили с офицерской группой разведчиков к нам на гарнизонную гауптвахту. Что случилось с разведчиками в дороге? Почему вы прибыли без них?

Судя по тому, как был задан вопрос, майор Растопчин уже знал о судьбе разведгруппы.

Я начал рассказывать. Он записывал.

— Первоначально планировалось преодолеть маршрут за один день. Так сказал по телефону командир сборного отряда. Почему вы остались ночевать в горах?

— Так распорядился командир разведгруппы.

Я ответил честно. В самом деле так распорядился командир. Но если я объясню майору, почему он так распорядился, следак может обвинить меня во всех смертных грехах и даже в злом умысле. Поэтому лучше промолчать.

— Но ведь группа преодолевала этот участок не единожды. И всегда укладывалась в один день — туда, второй день — обратно.

— Я в первый раз пошел с группой. И не знал, как дело обстояло раньше.

Вообще-то я знал, как обстояло дело в этот раз. Мы с разведчиками потеряли четыре световых часа, когда играли в «секу». А потом разведчики боялись, что я надолго задержусь на «губе», и потому решили поиграть и ночью. Возможно, свет фонарика и привлек бандитов. Хотя играть мы тоже старались аккуратно, прикрыв свет с трех сторон плащ-палатками. Но во время игры трудно контролировать маскировку. Не о том думается. Благодаря моим предыдущим ненавязчивым стараниям наш отряд охватила карточная эпидемия. Болели повально все, включая командование. А сыграть со мной вообще считали за честь. Для любого офицера, прапорщика или солдата это все равно что пенсионеру, привычно передвигающему шахматные фигуры на скамейке в городском парке, сразиться с международным гроссмейстером. В отдельном отряде азарт вошел в абсурд, и колода появлялась на свет даже в такой обстановке, в какой находилась группа, то есть в тылу, по сути дела, противника, в районе, где орудуют несколько больших банд и где еще только планируется проведение большой «зачистки», ради которой отряд и забросили на перевал.

Я их тоже — упокой, Господи, души ребят, некоторые из которых, лейтенантики, помоложе меня были — обчистил прилично, тысячи на четыре баксов, но, когда пришел в себя после удара прикладом в лоб, денег у себя в кармане уже не обнаружил. Эти деньги и отсутствие денег у офицеров, возможно, тоже сыграли роль в том, что бандиты оставили меня в живых. Не таскают простые солдаты, даже контрактники, с собой такие суммы в баксах — а у меня к тому моменту было около десяти тысяч. Забрал с собой и выигранное ранее. Разведчики на меня за проигрыш не обиделись. Да и сразу не надеялись на выигрыш, скорее всего. Они считали, что добудут себе еще в карманах убитых бандитов. И советовали, между делом, предложить сыграть следователю на результат обвинительного заключения. Не знали, что следователь попадется такой — не играющий ни во что, кроме «дурака». А в «дурака» свободу может только дурак выиграть.

— Хорошие мужики были, жалко их, — сказал я честно.

Но майору моя честность откровенно не понравилась. Не понял он ее.

— Они были не мужики. Они были офицеры-разведчики, все отмеченные правительственными наградами. И их гибель можно расценивать как большую утрату для армии.

— Да, — согласился я.

— Так точно!.. — поправил меня майор и стал ждать, когда я повторю, как попугай.

— Так точно, — попугай повторил.

А что попугаю осталось делать, если следак в карты не играет.

Он записал мои показания. После чаепития почерк майора в лучшую сторону не изменился.

— А теперь расскажите, что произошло в то время, когда вы были в плену.

Я и это принялся рассказывать в подробностях, делая паузы, чтобы майор не сильно вспотел, торопясь записать все за мной. И так в палатке атмосфера душновата, чай он пьет горячий — вспотеет, начнет пахнуть. А это всегда неприятно.

— Алимхан — это полевой командир Алимхан Муртазаев? — пожелал уточнить следак.

— Понятия не имею. Спросите фамилию у тех, кто был в плену дольше меня. Они могут знать.

— У них уже спрашивают следователи ФСБ. Скоро эти следователи и с вами будут беседовать.

На ту же тему. Можете и им врать так же… — майор Растопчин почему-то начал злиться. Это явно ощущалось в его интонациях. — Выиграл он, видите ли… Теперь прочитайте то, что я записал, внизу каждой страницы пишите: «С моих слов записано верно», поставьте подпись и дату.

Я взял листки в руки. Смотрел долго, как слеповатый носорог на пролетающего высоко в небе жаворонка. И с тем же результатом.

— Извините, товарищ майор, я только по-русски понимаю и чуть-чуть по-английски — отдельные слова и фразы. Здесь я ничего разобрать не могу.

Он покраснел и тут же, ощутил я по запаху, начал потеть сильнее. Резко взял листки в руки, попытался прочитать сам. Мне показалось, что тоже не сумел этого сделать.

— Ладно, подписывайте без прочтения, — ох, как он разозлился. Да и хрен с ним, мне с этим майором за игровым столом не сидеть и висты не делить. Пусть катится со своей злостью ко всем чертям…

— А вот этого я делать не буду, — я заупрямился. Тоже имею полное право не доверять следаку. С ним говоришь по-хорошему, а он думает, что ты выкручиваешься, как можешь и не можешь. И пусть думает. А что он там понаписал, я не знаю.

Майор посмотрел на меня в упор.

— Вам, рядовой, очень хочется испортить отношения со своим следователем? Я не вижу, какую это может принести вам пользу.

Но я отрицательно замотал головой. Мне опять «вожжа под хвост» попала, как при «беседе» с майором-внутривойсковиком. Тогда я ударил, сейчас не хочу подписывать. Вот и весь разговор.

— Откуда я знаю, что вы там написали и как вы сумеете потом это прочитать. Не верю!

— В таком случае я буду вынужден констатировать отказ от подписи протокола допроса и задокументировать этот отказ.

— Пожалуйста.

Он, вконец рассерженный, написал что-то в самом конце и встал.

— Теперь, рядовой, выйдите из моей палатки и поверните налево.

— Налево я умею, товарищ майор…

— Третья палатка по счету. Там вас ждет следователь ФСБ. Он будет разговаривать иначе.

— До свидания, — сказал я, развернулся, как новобранец на плацу, и вышел строевым шагом, намеренно громко ступая по деревянному настилу палатки. Все строго по уставу…

Терять мне, собственно говоря, нечего было, как и приобретать. Ничего не смогут они доказать, несмотря на все показания прапорщика Василенко. Против его показаний стоят показания пяти человек. Меня об этом уже предупреждали. Но нервы постараются потрепать, в надежде, что я, измученный, соглашусь на все. Однако нервы у меня железные и выносливость лошадиная. Я сам в состоянии с десяток следаков замучить. Жалко только, что этот в карты не играет. А то моя задача существенно бы упростилась.

Теперь вот с ФСБ познакомлюсь. Правда, это не кажется чем-то страшным. Фээсбэшники будут заниматься не комплектами офицерского обмундирования — они так мелко не плавают. Больше меня обвинить не в чем. И что мне ФСБ? Не вижу причины для опасений…

Где правая сторона, а где левая — я с детства, кажется, знаю. Считать до трех тоже с детства умею, хотя майор Растопчин и не поверил этому — выглянул из своей палатки, желая проследить, куда я пойду. Это у него по инерции. Как сразу начал не верить, так и продолжает. Не гибкий человек.

Из фээсбэшной палатки доносилась негромкая приятная музыка. Культурно стараются жить господа следаки и дознаватели. Я постучал по металлической стойке, окаймляющей входной полог, и заглянул в тамбур. Там оказался скучающий сержант Львов. Зевал так, что челюсть того и гляди рисковал вывихнуть. Сержанта тоже можно понять. После скудной еды и активного курения его разморило, как после хорошей бани с последующей жуткой пьянкой.

— Привет.

— Давно не виделись… Садись, я уже ухожу.

Я сел и с наслаждением вытянул ноги. Хотелось бы вообще прилечь и элементарно выспаться, но здесь было абсолютно негде — всего одна стандартная армейская табуретка. Однако даже сидя отдохнуть мне не дали. Через десяток секунд резко раздвинулся полог и выглянул лейтенант чуть постарше меня. Протянул Львову бумажку. Мне показалось, что это направление на реабилитацию. Такое же мне выписывал военврач. Теперь на бумажке Львова красовалась в левом верхнем углу какая-то сделанная наискосок резолюция.

— Запомнил назавтра все?

— Так точно, — рявкнул Виктор и щелкнул стоптанными каблуками настолько усердно, что они чуть брызгами не полетели в разные стороны. Жалко, не положено по уставу шпоры носить. Звон пошел бы по всему палаточному лагерю. Есть у сержанта неистребимый службистский дух. Есть… Даже завидно. Я так, наверное, никогда не сумею. Мне бы все посмеяться над более высоким чином, поддеть его да в карты обуть, если возможность представится. Никакого почему-то уважения к погонам и самодовольным откормленным рожам.

— Высоцкий? — сердито посмотрел на меня лейтенант. Взгляд, как бормашинка в кабинете стоматолога — нудный и въедливый. За один такой взгляд хочется в оба глаза по кулаку основательно — до локтя — вбить.

— Так точно, — как и положено по уставу, я встал.

Но свои каблуки пожалел, равно как и голос.

— Заходите.

Я вошел. В этой палатке имелся даже весьма приличный, явно не армейский, не как в медицинской палатке, письменный стол — не иначе как трофейный или добытый путем мародерства, потому что других путей для меблировки палаток в здешних местах не существует. Кроме того, уродливые армейские столы обычно не могут обходиться без стандартных украшений — на самом видном месте прибивается жестяная бляшка с инвентарным номером, чтобы какому-нибудь прапорщику, типа нашего Василенко, можно было в любой момент отчитаться за казенное имущество и не попасть под суд. На этом столе бляшки не было. По крайней мере я ее не заметил.

За столом сидел человек в камуфлированной куртке без погон. И пойми-ка попробуй — кто это. Но по уверенной посадке можно догадаться, что он на своем месте.

— Садитесь, — с любопытством глянув, сказал мне человек без погон и показал на стул напротив.

Я сел. Лейтенант довольно скромно пристроился за другим столом, стандартным, армейским, с привычным инвентарным номером, и перед тем, как пододвинуть к себе стопку бумаги, сменил кассету в стоящем тут же магнитофоне. Взгляд его при этом поднялся куда-то к брезентовому потолку, если не выше. Похоже, лейтенант — конченый меломан. На мой взгляд, это даже хуже, чем конченый картежник. Впрочем, это тоже дело вкуса.

Человек без погон рассматривал меня долго и внимательно. Старый, на стеснительного дурака рассчитанный способ, который час назад пытался применить против меня славный следак Андрей Васильевич. Я вроде бы должен в результате засмущаться и покраснеть, как девица. Не прокатит. Он это понял и с неудовольствием сменил тактику.

— Я старший следователь ФСБ майор Кошкин, — представился почти ласково, почти по-кошачьи.

Видимо, каждому из следаков по статусу положено иметь свой бзик. Так их легче классифицировать. Если майор Растопчин пил чай, как пожарный шланг, то этот, мне показалось, сейчас начнет мурлыкать в полный унисон со своей фамилией — так сладко он говорил, что сам от своих слов тащился и мягко улыбался при этом. Однако у кошки, насколько я помню, когти выпускаются достаточно быстро и неожиданно. Очень даже острые когти. А у меня нет желания чувствовать себя глупым маленьким мышонком.

— Во-первых, я хотел бы поблагодарить вас за активное участие в освобождении пленных солдат. Несомненно, вы заслуживаете добрых слов… Заслуживали бы, скажем правильнее, если бы не некоторые обстоятельства. Весьма, на наш взгляд, нестандартные, странные обстоятельства, вызывающие целый ряд вопросов. Мы уже, кстати, опросили всех освобожденных вами солдат. И составили общее впечатление о случившемся.

Скажите, как получилось, что вы не смогли освободить майора внутренних войск?

— Я проиграл его, — что мне оставалось, кроме как наивно развести руками.

Мое откровение Кошкина слегка смутило. Но на откровение он отреагировал мягко, с кошачьей интеллигентностью.

— А вы вполне уверены, что имели право играть на майора против оружия?

Интересно они размышляют. Но и у меня тоже, кажется, голова на плечах есть. И я тоже иногда пытаюсь ее использовать так, чтобы серое вещество, во внутренностях содержащееся, не пересохло. И если не найду, что возразить, на меня столько чертей навешают, что сам серой завоняю, копытами застучу и начну вращать хвостом, как самолет пропеллером.

— А я имел право играть сначала на жизнь, а потом на свободу поочередно каждого пленника? Это ни у кого не вызвало вопросов, насколько я понимаю. Этих я выиграл. С майором шло естественное продолжение. К тому же не выиграй я автомат, никто из нас не дошел бы живым до своих, и та БМП мотострелковой бригады, что встретилась нам, тоже могла сгореть вместе с экипажем, а не без него. Как-никак, именно моя автоматная очередь предупредила экипаж патруля и дала ему возможность вовремя принять меры к обороне.

— За это вам от лица командования отдельная благодарность. Ее вам утром объявит сам командир бригады. Он уже в курсе событий и по телефону обещал это. Я понимаю, что оружие вам было необходимо. Но вы — солдат, и решились ставить на карту жизнь офицера… — все тот же сладкий тон, все та же добрая полуулыбка. И очень негромкий голос. — Морально это оценить довольно сложно. И оценка в данном случае будет не в вашу пользу.

— Не могу согласиться с вашим, товарищ майор, мнением. Вы или чего-то недопонимаете, или неправильно информированы. Я ставил на карту его жизнь только тогда, когда отыгрывал ее. Иначе майора просто расстреляли бы вместе со всеми или без них. Из шести человек Алимхан хотел оставить только того, кто вытащит старшую карту. Ее вытащил бы, конечно, я. Но я попытался спасти майора и остальных. Я стал играть на наши жизни. На жизни уже приговоренных. И отыграл. И даже отыграл в первый раз свободу майора внутренних войск. Но потом свободу проиграл снова. Жизнь и свобода — разные вещи. Тем не менее жизнь я ему спас. Я слышал, что Алимхан — человек слова. И мне он таковым показался.

Майор Кошкин замолчал надолго. Мне показалось, что он слушает музыку. Наверное, оба они с лейтенантом одним миром мазаны. Даже вести допрос им музыка не мешает. Мне, впрочем, она не мешает тоже. Пусть слушают и думают о высоком и вечном. Спокойная музыка заставляет мысли течь спокойно и неторопливо. А это бывает полезным для всех.

— У нас, да и у освобожденных вами солдат, сложилось мнение, что вы преднамеренно проиграли майора, — вмешался в разговор лейтенант. — У вас был с ним конфликт. Вы избили офицера. И боялись, что придется за это отвечать…

Раскололись-таки ребята. И стоило ли их освобождать? Не люблю человеческую неблагодарность. Ты им пирог, а они тебе плевок.

— В той ситуации, когда я ударил майора, он был не офицером, а обыкновенным рэкетиром. С рэкетом бороться надо даже в плену. Вот я и боролся.

— И тем не менее вы не имели права ударить его. За это предусмотрена дисциплинарная и уголовная ответственность.

Как они утомили бедного солдата-контрактника!

— А что я должен был делать? — Я так и не понял, чего добивается лейтенант.

— По возвращении к своим вы обязаны были написать рапорт. Командование должно было бы принять против майора определенные санкции.

— А у меня была надежда на возвращение к своим? — я искренне удивился. — Вам не кажется, что, не поставь я майора на место, мы там все голодной смертью бы умерли? Этот боров один за пятерых желал есть. Вы бы только видели его отъетую харю… Такого убить легче, чем прокормить. Один убыток для внутренних войск. Если не верите, спросите солдат.

Лейтенант мой слегка небрежный тон не поддержал.

— Воинская дисциплина… — возразил он строго.

— Но есть-то всем хочется, невзирая на звания.

— Воинский долг…

— Глупости, — мягко возразил лейтенанту беспогонный майор. — Глупости. Он бы по возвращении, если взять за основу предпосылку, что все вернулись бы, написал рапорт. Так? А майор относится к внутренним войскам. Мы, естественно, переслали бы рапорт не по инстанции, а туда, и там над рядовым Высоцким просто посмеялись бы. Честно скажу, по-человечески я легко принимаю ваше, рядовой, поведение в плену. Хотя как офицер одобрить его не могу.

Я согласно кивнул. Еще бы офицер радовался удару, который получил другой офицер. Отлично понимает, что если все солдаты в армии будут проявлять чувство собственного достоинства и позволять себе подобное, то от восьмидесяти процентов наших армейских офицеров живого места не останется. Их всех втопчут в грязь за все мерзости, что они над солдатами творят.

— Но пока у нас нет рапорта самого пострадавшего, мы об этом забудем. Данных об инциденте в яме нет ни в одном протоколе. Однако мы не можем пройти мимо факта проигрыша офицера. Здесь мы обязаны принять меры. Хотя…

Он опять увлекся музыкой, не договорив фразу до конца. И только через минуту продолжил:

— Хотя, честно говоря, я не знаю, как квалифицировать ваши действия и привязать их к уголовному законодательству.

Насчет уголовного законодательства меня тоже, признаюсь, точил прожорливый червь сомнения.

— А как квалифицировать мои действия по освобождению остальных?

Майор развел руками. Этого он тоже не знал.

— Мы разговаривали с вашим начальником штаба, он характеризовал вас только положительно.

Хотя и отправил на гауптвахту. Но, говорит, что одновременно готов написать представление о награждении вас медалью. Трудно его понять. Тем более по полевому телефону. Смеется только и на все согласен. Или самостоятельной позиции не имеет, или сомневается, как и мы, и не решается классифицировать ваши поступки. Если второе, я могу его понять. Что он за человек?

— Я мало с ним знаком лично. Говорят, боец. А за медаль ему спасибо. Вопрос только в одном, где мне будут эту медаль вручать? — поинтересовался я. — Когда посадят — на «зоне»?

Для меня это был совсем не риторический вопрос.

Но фээсбэшники промолчали. Ситуация представлялась им патовой. Мне же просто смешной и парадоксальной. Если нельзя человека обвинить в том, что он выиграл, точно так же нельзя его обвинить в том, что он проиграл.

— А если бы я вообще не захотел играть на этого майора? Остальных отыграл, а на него играть не решился бы. Побоялся бы проиграть его жизнь. Последствий бы побоялся. Что тогда?

Беспогонный майор опять развел руками.

— Понимаете, игра — есть игра. И всегда существует вероятность проигрыша. Даже у самого высококлассного игрока.

Майор не согласился.

— Не надо лгать. Я сам разговаривал с вашим начальником штаба. Он сказал, что вы никогда не проигрываете. Никогда!

Интересно, о чем они больше разговаривали — о представлении меня к награде или о карточной игре и неверности шлюхи-фортуны?

Дилетанты. Что с них взять. Они не ощущают самой сути игры. Для них в мире есть только одно твердое понятие: сборная России по футболу никогда не сможет обыграть бразильскую сборную. Так вопрос решается и в картах. А меня обижает, что мне опять не верят. Следак военной прокуратуры не верил, что я могу всегда выигрывать. Эти не верят, что я могу иногда проигрывать. А я убеждай и того, и этих в вещах противоположных и при этом оставайся уверен, что опять мне не поверят в очередной раз. Видимо, так мне на роду написано…

— Кто-нибудь из вас слышал про такого человека, как фон Нейман?

— Это что за фашист такой? — устало поинтересовался майор, ориентируясь на звучание фамилии, имеющей откровенные немецкие корни.

Он, кажется, сильно утомился от мыслей о несовершенстве уголовного законодательства и потому пребывал в некоторой задумчивости, совсем не кошачьей, и подрастерял в голосе свои игривые мурлыкающие нотки.

— Не-а… Это американец, — возразил лейтенант. — Знаменитый ученый-математик. Академик многих академий. Первый теоретически обосновал модель работы компьютера. Все нынешние компьютеры работают по принципу открытой архитектуры фон Неймана.

Я чуть-чуть подался вперед, чтобы объяснить фээсбэшным дуракам доступнее.

— И не только это. Фон Нейман известен гораздо больше как автор работы по теории игр. В Париже жила знаменитая гадалка мадам Моро. Ни к одной на свете гадалке нет очередей, а к ней на прием записывались за несколько месяцев. Почему? Потому что она раз в год играла в государственную денежную лотерею. И на протяжении шести лет называла правильные номера. Большие суммы, кстати, выигрывала. И это — лучшая реклама гадалке! Люди верили в то, что она гадает качественно. А на самом деле мадам Моро, по образованию, кстати, математик, собирала за целый год статистические данные о выпавших в лотерею числах. И вычисляла момент, когда должны выпасть определенные номера. Она не угадывала. Она вычисляла, опираясь на теорию игр фон Неймана. И эта же теория дает статистику проигрыша. Невозможно только выигрывать! И даже когда я играл с Алимханом, я тоже не все партии выигрывал. Спросите солдат, как они чуть не рыдали, когда я начал «спускать» их. Но потом отыграл. Это только уровень класса игрока. А проигрыш — это обязательная составляющая выигрыша.

Уважаемую мадам Моро, честно говоря, я только что — на бегу — придумал. Единственно, чтобы нагляднее обрисовать ситуацию с теорией игр фон Неймана. Но они верят, как всегда верят мне, когда я вру. Почему же людям так трудно поверить, когда я говорю правду?

Майор устал спорить. Усмехался уже не так, как вначале, и думал, похоже, о другом. Он, вероятно, впервые попал в ситуацию, когда ни одна стандартная инструкция не может дать совет. И думает он одновременно не только о выходе из положения. Разговор о картах волнует его. В глазах — вижу — появился огонек, и это не огонек любопытства. Знаю, хорошо знаю я этот огонек. Не зря четыре года в казино проработал.

В майоре начинает играть азарт картежника…

Я посмотрел на лейтенанта. У-у-у… А здесь и говорить не о чем. Там уже пылает пожар пятой, высшей категории сложности. Все пожарные Северного Кавказа не смогут это пламя загасить.

Значит, понял я, сегодня будем играть…

Насколько я знаю, в армии самые заядлые картежники — это лихие летчики. Причем те, что летают на самолетах, предпочитают «секу» — она своей стремительностью выигрыша и проигрыша больше соответствует их характеру. Вертолетчикам больше по душе «храп», особенно после крепкого и вонючего вертолетного спирта. Про фээсбэшников слышал, что они специализируются на преферансе. Строят из себя людей интеллигентных. Но играют никудышно.

— А есть… Э-э-э… — хотел что-то спросить лейтенант, но остановился, соблюдая субординацию, и осторожно покосился на майора.

— А есть какие-то системы беспроигрышной игры? — Майор, судя по лицу младшего по званию офицера, правильно угадал его вопрос. Если только он угадывал. Скорее всего до моего прихода они уже обсуждали эту тему и сейчас вернулись к ней умышленно. То есть можно стопроцентно сказать, что они постепенно подводят меня к показательному выступлению. Однако, судя по последнему вопросу, готовят провокацию.

Лейтенант согласно закивал.

— Не бывает, — я постарался быть предельно категоричным.

— А вот у нас есть такой оперативник — капитан Касьянов. Он никогда не проигрывает. Как, говорят, и вы, рядовой…

Майор гордился собственной принадлежностью к организации, где есть беспроигрышный картежник.

— Интересно было бы посмотреть, как вы с ним сразитесь. Тут даже тотализатор не грех устроить. Не знаешь, где он сейчас? — спросил у лейтенанта.

Тот пожал плечами то ли от незнания, то ли от легкого, но заметного даже со стороны морозца, который пробежал по его коже. Похоже, лейтенант с капитаном не дружат.

— Вчера еще был в командировке. Сегодня, может, и приехал. Позвоните…

Предложение прозвучало без моего согласия, офицеры вообще не имеют привычки спрашивать рядовой состав, но лицо лейтенанта говорило о том, что он лично против присутствия капитана Касьянова, с которым, вероятно, он уже наигрался вдоволь и больше играть не хочет. То ли дело попробовать силы с новым человеком, хотя и слегка знаменитым. Тем более знаменитым не за этим столом. Про протокол лейтенант тем временем прочно забыл. Впрочем, он и вначале его не слишком подробно вел. Музыка меломану мешала.

— Позвоню, пожалуй… Ты ему долг-то, кстати, отдал? А то он у меня уже спрашивал.

Лейтенант сердито кашлянул.

— Да разве ему не отдашь? Он в день по десять раз напоминать будет. Будь там хоть десять копеек, Касьянов уж никогда не забудет и не простит.

Дело стало проясняться. Лейтенант просто не слишком любит отдавать долги. А игровые отношения здесь ни при чем. Такой тип человека мне встречался много раз. В принципе, человек это безобидный, если ему в долг не давать.

Майор Кошкин снял трубку с похожего на кошачий гробик аппарата полевого телефона. Судя по отсутствию диска для набора, аппарат прямой связи.

— Алло! Майор Кошкин. Кто у нас сегодня дежурит? Привет, Толик. Слушай, ты не знаешь, где сейчас Касьянов? Хорошо. Соедини. Нет, не играем. Я допросы веду. Из плена ребята вырвались. Да. Журналистов пригласили на завтра. Мне проконсультироваться надо. Тут как раз по профилю Касьянова. Хорошо. Жду…

Он прикрыл трубку рукой и радостно сообщил лейтенанту, что капитан Касьянов пару часов назад вернулся с задания и сейчас в общежитии. Лейтенант от такого сообщения совсем скис.

— Алло, Слава… Приветствую тебя. Не разбудил? Ничего, потом отоспишься. Я сейчас допрос веду. Сидит тут против меня один солдат — знаменитый картежник. Говорят, что он никогда не проигрывает. Его начальник штаба говорит. И командир отряда ему вторит. И еще полная колода фактов на руках. Серьезно. Вот надо консультацию провести. А ты у нас самый крупный специалист. Мы в лагере. В своей палатке. Спасибо. Ждем.

Майор положил трубку и заулыбался так, словно бесплатно получил билет на концерт Мадонны, а в дополнение к билету ордер на ее арест.

— Сейчас умоется, оденется и приедет. От общежития до лагеря восемь минут езды. Дежурная машина у нас всегда у подъезда стоит.

— А вы что, все в общежитии живете? Холостые? — вяло поинтересовался я.

— Ха… Мы же все прикомандированные. Со всей России собрались, — майор был настроен крайне благодушно. — Потому и играем каждый день. Что еще прикомандированному делать?

А лейтенант умышленно громко зевал и все больше смурнел. Кажется, он дошел уже до того известного состояния, когда грешник начинает каяться в своих грехах и искать искупления. Должно быть, Касьянов в самом деле хороший игрок, если лейтенант боится с ним играть. Но тем интереснее это для меня. Встретить достойного противника — это удовольствие.

— А вообще, карты, по большому счету — это аморально, — изрек лейтенантик. — Карты, вино и женщины… Это всегда порицалось в порядочном обществе.

Лицо у него при этих словах стало глубокомысленным, как у качественного «кидалы».

— И не случайно все три слова стоят в одном ряду, — сказал майор. — Потому что это самое интересное, что есть в жизни.

— Аморальное — самое интересное? — демонстративно не понял молодой офицер. Он сейчас старательно не понимал того, что желал не понять. Настроение такое. Бывает…

— А это смотря с какой стороны смотреть.

— Я-то вот не застал тех времен, — из лейтенанта вылезала желчь, — а вас же воспитывали при советской власти. Тогда это осуждалось. Тогда казино не было. Тогда самым главным развлечением считались спорт и музыка.

— Или водка… — сказал майор, но лейтенант возражения услышать не возжелал.

В подтверждение своей привязанности к музыке он вытащил из магнитофона кассету, которая только что закончилась, и вставил другую. Запела Пугачева. Старый какой-то концерт.

— Музыка — вечна, — лейтенант изрек банальную истину, как откровение Иоанна Богослова.

— А вы знаете, товарищ лейтенант, чья это песня? — поинтересовался я.

Видеть подводные камни в спокойной воде он еще не научился.

— Знаю. На кассете написано, а читать меня в детстве научили. «Песни Раймонда Паулса». Я вообще его песни люблю, хотя он сейчас какой-то большой правительственный чиновник недружественной нам Латвии.

— А вы никогда Хулио Иглесиаса не слышали? — спросил я, заманивая лейтенанта в ловушку.

— Это — который бывший вратарь мадридского «Реала»? После травмы стал петь, да?

— Да. Так вот, ваш хваленый Паулс элементарно крал музыку из его песен и с маленькими исправлениями выдавал за свою. И все с рук сходило, потому что латыши постоянно твердили всем о своей высокой культуре. Это аморально или нет?

Лейтенант выпятил губу.

— Вот я про то и говорю, — поддержал меня майор. — Мораль везде своя. Если бы рядовой Высоцкий придерживался не своей, а чьей-то морали, то сейчас мальчишки, с которыми мы сегодня беседовали, были бы уже расстреляны Муртазаевым. Вместе с самим Высоцким, — он одобрительно кивнул мне.

— И что, — спросил обеспокоенный лейтенант, — Паулс — все песни спер? Сам-то он что, вообще не композитор? Потому и в политику полез?

— Не знаю, — засмеялся я. — Может быть, и сам он тоже что-то написал. Но много песен позаимствовал из репертуара Иглесиаса. Я не знаю, кто эти песни на самом деле писал, наверное, какой-то испанец или испанцы, но они гораздо более ранние, чем песни Паулса. У меня дома лазерный диск остался. Я Иглесиаса люблю. А вообще на свете достаточно людей, которые музыку к песням пишут. И все в разных странах. Попробуй-ка, найди, чья это песня. Тем более в те советские времена. Тогда мы почти ничего и не слышали стараниями ваших старших коллег из КГБ.

Это я переборщил. Они оба слегка надулись. Не любят фээсбэшники, когда их обвиняют в преемственности, хотя сами отлично знают, что так все и обстоит в действительности. Но обижать предполагаемых партнеров по игре не стоило. Надо было найти выход из положения, и я нашел его быстро.

— Не расстраивайтесь, товарищ лейтенант. У композиторов плагиат вообще считается хорошим тоном. Помните песню Шаинского из мультфильма про Чебурашку? «Я был когда-то странной игрушкой безымянной». Шаинского в основном по этой песне и знают. Больше он ничего интересного и не написал.

— Ну и что?

— А то, что он не писал эту музыку. Он ее содрал у Вивальди. Только слегка изменил темп. А потом жаловался с телеэкрана на «проклятых итальянцев», укравших его музыку. За несколько веков до того, как Шаинский родился. И не один Шаинский. Другие не лучше… А вы говорите о духовности музыки. А уж про исполнителей я и не говорю. Как-то заглянул в цирк к знакомому радиооператору. Он включил какую-то песню. Я удивился — что это. Ни голоса у исполнителя, ни слуха. Оказалось, это необработанный голос Киркорова. Вот потому он всегда и поет «под фанеру»…

— Ну, совсем вы меня убили, — вздохнул лейтенант.

Майор, наверное, был не таким меломаном и потому тихо посмеивался над своим младшим по званию коллегой.

— Я не убивал. Я говорил о морали, картах и майорах внутренних войск, о вине, водке, самогонке и женщинах. Это все звенья одной системы — жизни.

— Ну, кто тут никогда не проигрывает? — раздался голос у меня за спиной.

Похоже, капитан Касьянов гнал машину на наше рандеву на предельной скорости.

Я обернулся. Перед пологом палатки стоял во всей красе рыжеусый карточный партнер полевого командира Алимхана Муртазаева. Тот самый, которого я уличил в шулерстве. Сейчас капитан был в форме и еще меньше походил на кавказца, чем днем. Он узнал меня сразу, и я увидел, как резко и зло сузились его глаза.

— Ты, мать твою…

Он шагнул вперед, и в какую-то минуту — я видел это по глазам — собирался меня ударить. Но я уже был готов к круговому перехвату руки и, честно скажу, не позавидовал бы капитану. Если учесть, что я сидел, он попадал бы на классический прием айкидо. Я бы просто использовал инерцию движения его тела, подсек бы своим корпусом и грохнул его костлявым позвоночником об острый угол стола. Но капитан удержался и сорвал злость на этом несчастном трофейном предмете мебели. Инкрустированное произведение столярного искусства жалобно захрустело под его ударом. Майор тут же погладил невинное дерево ладонью, словно просил у него прощения.

— Моя мама умерла. Не трогай, мудак, покойников, — неожиданно для себя взъелся я.

Не люблю, когда на меня кричат. И если уж собрался бить, то бей и не заставляй меня переживать из-за упущенной возможности ответить тебе соответствующим образом.

Очевидно, от растерянности я, рядовой контрактной службы, резко перешел на «ты» и даже на откровенные оскорбления офицера. Никого это, впрочем, не шокировало. Даже лейтенанта с майором, которые недавно еще доказывали мне, что солдат обязан офицеров уважать.

— Как ты здесь оказался?

— А как ты там оказался?

— В чем дело, мужики? — спросил наконец майор.

— Этот твой хваленый картежник сегодня сорвал мне операцию по захвату полевого командира Алимхана Муртазаева. Я вечером должен был затащить его в засаду. Полторы недели операцию готовил. А этот пацан все испортил. Меня самого из-за него расстрелять могли.

— А ну — садись и выкладывай… — майор сразу сник.

— Да что тут выкладывать…

Но он выложил.

Я дважды поправлял его, когда дело касалось игры. Профессиональная память у меня лучше, чем у капитана. А когда рассказ капитана закончился, майор опять в растерянности развел руками.

— Ну и что нам теперь делать? Опять нет статьи, по которой его привлечь можно… Ты знаешь, что там дальше-то было?

— Откуда я знаю… Я сначала к брату Алимхана поехал. Со мной же его охрана была. Это петля в двадцать километров по горным тропам. Потом уже оттуда в город выбирался. Тоже вкруговую. Все посты пришлось стороной объезжать. И ихние, и свои. Ладно еще, я расположение знаю. А то и нарваться на пулю недолго. А что там после меня было такое интересное?

Теперь начал рассказывать майор. Иногда его перебивал лейтенант, стремясь, без всякого почтения к старшему по званию, выказать и свою долю восторга. Восторг лез из лейтенанта, как уши у зайца из-под шапки. Радовался он поражению капитана. Но меня поразил и сам рассказ офицеров. Так я на практике познал, как создаются легенды. Похоже, каждый из солдат, которых допрашивали, что-то додумывал самостоятельно в соответствии с собственной фантазией. А выслушав все это, фээсбэшники сплюсовали чужие фантазии в собственное восприятие. И в итоге получилось такое…

Такое, о чем даже я подумать не мог. Как после подобного рассказа поверить, что я могу проигрывать, если желаю выиграть. Фээсбэшники правы. У меня, слушающего все это, даже грудь колесом от гордости выгнулась. Единственное, что явно пришлось не по душе офицерам, это описание грандиозной и красивейшей, в стиле фильмов с участием Чака Нориса, драки в зиндане[7] у бандитов, когда я крушил ребра полутонному майору внутренних войск и отбивал у него единственную на всех лепешку. О том, что лепешка была единственная, солдаты, как я догадался, договорились между собой, а меня предупредить не успели. Но и за это парням спасибо. Хотели выручить.

Капитана Касьянова факт драки не сильно напугал.

— Видел я этого майора… Мешок с дерьмом… Все лез пощаду у Алимхана вымолить… — отреагировал он в полном соответствии с моим собственным мнением и потому почти заслужил прощение со стороны рядового контрактной службы.

Но когда капитан слушал в несуществующих подробностях рассказ о том, как я швырялся жизнями, поставленными на карточный кон, глаза его загорелись адским пламенем сошедшего с ума человека — сошедшего с ума от любви к картам. Он, похоже, сам горел желанием оказаться на моем месте и сейчас наверняка придумывал план следующей операции, предусматривающий вариант сдачи в плен, чтобы так же отыграть свою жизнь и вообще выиграть потом в карты всю Кавказскую кампанию. А что — он запросто…

В конце рассказа капитан завелся настолько, что даже зарычал на офицеров, как на подчиненных:

— Вы зачем меня сюда позвали? Разговоры разговаривать или дело делать?

Майор растерялся.

— Дело… — тихо сказал лейтенант, тоже уже заведенный. Хотя только недавно, как мне показалось, он не имел желания стать карточным партнером Касьянова.

— Тогда и начинать пора. Во что играем? — И капитан выложил на стол новую карточную колоду.

— Стоп, капитан, — сразу заявил я. — Сними бушлат и засучи рукава. Я знаю, как с тобой играть…

Он покраснел, как недавняя медсестра. Но бушлат снял. При этом из рукава вылетело два трефовых туза. Капитан готовился ко встрече со мной, но второпях, недостаточно тщательно.

— Ты тоже рукава покажи… — настаивал он.

У меня не было с собой карт. Даже запечатанной колоды. И бояться, естественно, было нечего. Да я и ни разу за все время службы в армии не прибегал к отработанным методам. Не было здесь соперников, с которыми стоило бы играть так. Армейские казармы и палатки не слишком напоминают ночное казино или номер в сочинской гостинице. Шулер здесь встретился мне вообще впервые, да и то не армейский, а фээсбэшный. Такие тоже на каждом углу не валяются.

А уж про саму систему прятанья лишних карт я и не говорю. Это годится для дешевого эстрадного или циркового фокусника, но не для солидного «каталы». У «катал» методы тоньше, изящнее и эффективнее. Но капитан не только престидижитатор[8]. Это я понял, лишь посмотрев на «новую» колоду на столе. Аккуратно сделано, но опытный глаз всегда определит вскрытую упаковку.

Я усмехнулся, снял бушлат и засучил рукава, как перед хорошей дракой. Да это и в самом деле было несколько похоже на драку. Мне бросил вызов человек, который, несомненно, какую-то школу посещал, хотя и недоучился. Но он-то сам этого не сознает. Он считает себя крупным спецом.

Сели вокруг стола почти в торжественной обстановке. Лица серьезны, если не угрюмы — как у Тайсона перед боем.

— Во что играем?

— В «храп».

…И тут началось.

С первой же своей сдачи я почувствовал пальцами — что держу в руках. Фокус простейший и технология доступна даже школьнику младших классов. Вытаскиваешь из колоды четыре туза. Саму колоду сбоку несколько раз подчищаешь тонкой «шкуркой». Потом тузов возвращаешь на место. И при определенном навыке всегда сумеешь часть колоды «отжать» мизинцем и вытащить себе при сдаче туза. Но тут же я заметил, что Касьянов определять масть «крапленой» карты после тасовки колоды не умеет. Будь это моя колода, я легко бы показал — как, кому и какие раздать карты прямо из новой колоды — это элементарно делается. А он по-глупому все смешал и нарушил первоначальный порядок. Это от небольшого умения и от излишней надежды на тузов. Но я-то его тузы тоже уже узнал. Поэтому сразу стало ясно, кто проиграет.

Конечно, капитан был хорошим игроком. «Храп» на четверых — это уже не на троих. Здесь случайностей меньше. Но у него не было возможности достать карту из рукава. И на равных мы играли только минут пятнадцать-двадцать, пока я изучал карты по «рубашке». Десяток лет назад, слышал я, когда карты печатались только в нескольких полиграфических предприятиях страны, существовало строго определенное количество систем «рубашек». Стоило выучить их все, и по одной карте можно было определить типографию и систему. Сейчас сложнее. Сейчас карты выпускают все, кому не лень. И приходится изучать каждую колоду. Это тоже процесс не сиюминутный. Вначале даже ошибаешься и проверяешь себя для серьезной игры. А когда я выучил всю колоду наизусть, господа офицеры вспомнили, что только сегодня, на мое счастье, получили зарплату. С сожалением вспомнили. Но было уже поздно. Азарт держал за горло очень жестко, не давая продохнуть…

Майор с лейтенантом, естественно, сразу стали мальчиками для битья. Им большего и не полагалось. Я их даже слегка пожалел, и если они объявляли «храп», я не рвался «поддерживать», даже имея свои законные две взятки на руках. Если бы капитан Касьянов умел запоминать карты, он понял бы давно, что игра с моей стороны ведется в одни ворота — против него. Лейтенант же с майором этого понять не могли. Их кормила цеховая солидарность. И они перли на меня, как зимой сорок первого конница Доватора с саблями на танки, даже когда не имели такой возможности. Проигрывали и на «стуке», и при «поддержке». Но это не их вина, а их беда. Я со своей стороны сделал все возможное, чтобы у них осталось на что выпить утром. Они же этого явно не хотели. Трезвенники, вероятно…

Честно говоря, в состоянии, в котором я находился, играть было трудно. Сосредоточиться не всегда удавалось. Я не из железа сделан и всегда, сколько себя помню, любил основательно высыпаться. Из-за того и пришлось мне институт бросить. Ночью работаю, а днем на занятия идти возможности нет — в каждый глаз по пузырьку тяжелого канцелярского клея вылито. Была жива мать, она поднимала меня даже сонного. Мечтала, чтобы сын получил не нужное ему высшее образование. А после ее смерти я пытался даже ставить будильник в кастрюлю, чтобы звук был не слабее праздничного колокольного звона в церкви. Но и его я не слышал. Молодой организм считал, будто лучше меня знает, что ему надо. Я с этим мнением молча соглашался.

А теперь вот играю подряд вторую ночь. Чувствую себя при этом шахматистом, которого по ошибке включили в соревнования тяжелоатлетов. И тем не менее, когда среди палаток стал слышаться шум — городок поднимался с ночи, у моих оппонентов почти закончились деньги. И доллары, и рубли.

— Все, — сказал майор Кошкин. — А говоришь еще, что иногда проигрываешь…

— Иногда — это не значит, что всегда.

Тут капитанский кулак опять ударил по столу.

— Слушай, Шурик, — капитан Касьянов молил и готов был плакать. — Объясни. Я всю ночь за тобой смотрел. И ни разу не видел ни одного «вольта». А ты выигрываешь. Такого не бывает. Покажи свои «фокусы»…

Он что, за дурака меня держит?

— Это профессиональные секреты, а не «вольты», — я оставался непреклонен, как гудящий телеграфный столб. — Если я буду делиться своими эксклюзивными секретами, я перестану выигрывать. А это моя профессия, мой хлеб. Я же не прошу тебя, чтобы ты выдавал мне свои рабочие тайны. Так и ты…

Капитан вздохнул обреченно.

— Брошу играть, — сказал он в искренней тоске. Так алкоголик обещает жене бросить пить, когда мечтает выпросить у нее энное количество рублей на опохмелку. — Брошу… Это такое, братцы, унижение, полностью продуть, когда думал выиграть… Не вынесу…

Было похоже, что Касьянов близок к истеричным рыданиям. Даже слеза у него из одного глаза вытекла. Честное слово, когда такое говорится от чистого сердца, человека становится даже жалко. Но это только ко мне, как я понял, относится.

Жалость вообще присуща далеко не всем.

От услышанного обещания с облегчением вздохнул лейтенант. Он закончил игру самым первым, потому что я не захотел верить в долг. Не от природного недоверия, хотя и слышал уже, что лейтенант склонен «забывать» о долгах, а от природного суеверия. Играть в долг или на интерес — это значит не уважать карты. А они — материя тонкая, эзотерическая, и хорошо чувствуют человека. С одним уважительно приветливы и горят желанием помочь. Другому — откровенно и слегка грубовато предлагают перейти на домино.

— Так я пошел? — спросил я. — Допроса не будет?

— Куда ты пошел? У нас здесь есть кровать. Часик вздремни. Через час журналисты приедут. И писаки, и телевизионщики. Вас снимать будут. Главное, запомни — никаких отдельных интервью. Ваша группа освобождена усилиями российских спецслужб. Не было никакого выкупа или обмена. Подробности операции хранятся в тайне, и вы не в курсе событий. За вами пришли и освободили. Понял?

Я кивнул и зевнул.

Чего уж тут не понять. Фээсбэшникам тоже медали носить нравится. Красиво они звенят. Как бубенчики у тройки лошадей…

Смотрят тупо и сурово. Так и испугаться недолго.

— Который из них?

— Вот этот. Рядовой Высоцкий. Контрактник.

— Не родственник адмиралу?

— Говорит, что не знает.

Понимающий смешок.

— Адмирала не запрашивали?

— Зачем?.. Случилось бы что, тогда только.

Очевидно, за своей долей наград за освобожденных пленных ночью прилетели из Москвы два полковника. Один из внутренних войск, второй из Генштаба. Перед свиданием с журналистами долго беседовали со следователями. Потом вошли в нашу палатку и опять долго, как железобетонный глухонемой объект военно-исторического музея, рассматривали меня, что-то заинтересованно спрашивая у экскурсоводов. Мне даже неудобно стало перед сержантом Львовым. Он, бедолага, расстарался, где-то новые башмаки напрокат выискал. Начистил их до зеркального блеска — сам потом в эти башмаки смотрелся, любуясь отражением. Умудрился выгладить свою латаную-перелатаную «камуфляжку». Не могу даже предположить, где в этих краях можно утюг найти. Но он — болезненный аккуратист! — нашел. И даже сделал невозможное — нашел розетку для утюга. К приходу высокого начальства сержант браво стоял на правом фланге нашего короткого строя. А на него эти полковники — дураки — внимания не обратили. Только мельком глянули, когда достаточно на меня насмотрелись. Да и то весьма неодобрительно, что совсем Витю добило. Нескрываемая обида в его глазах спрашивала:

«За что боролись?»

— Переодеть всех, — скомандовал полковник Генштаба. — В мешке одежда. Вот его, — ткнул пальцем в солдата, у которого было перевязано плечо, — под руки поведете, чтобы спотыкался. И ниже — матерь вашу! — носы… Поработайте актерами. Приказано всем сегодня — матерь вашу! — талантами стать. Вас снимать будут и на всю страну казать начнут. И даже на весь мир. Надо так себя — матерь вашу! — подать, чтобы людям вас жалко стало, как собственных детишек. Поняли задачу?

— Так точно, — вяло сказал сержант Львов.

А он ведь ночь не спал, как и я, но по другой причине. К съемкам готовился. Хотел выглядеть блестящим и великолепным, как новый никелированный чайник.

Мне же совсем не светила перспектива быть показанным на всю страну и даже за ее пределами. Пусть даже за это пообещают внести мое имя в аллею голливудских звезд. Могут увидеть те, кому видеть меня совсем не обязательно. И не обязательно знать, где я нахожусь. И потому я проявил инициативу, способную сохранить мою голову на плечах, где она за двадцать шесть лет весьма даже привыкла находиться.

— Сейчас мы, товарищ полковник, такой цирк устроим — ахнете… — я позволил себе даже засмеяться.

— Ну-ну, шулер… Кажи цирк, матерь вашу… — Полковник смеяться не желал, он вообще не понимал, по какому праву какой-то рядовой контрактник смеет быть веселым без приказа.

Подгоняемые суровыми взглядами высокого офицерства, мы быстро переоделись в окровавленное рванье, которое достали из мешка, специально для нас приготовленного. Наверное, с раненых сняли. Это в лучшем случае. В худшем, в морге с трупов. Я тут же забрался в аптечку, что красовалась на брезентовой стене, и стал обматывать себе голову бинтами. В итоге открытым остался только один разнесчастный глаз. Пыль и грязь от порога легко легла на ладони, а ладони растерли повязку. Теперь пусть попробуют узнать меня…

Матерь вашу!

— Годится… — невеселый полковник остался доволен. — Ты, оказывается, и в жизни такой же прохиндей. Ну-ну… Шулер…

Он отошел к столу, где второй полковник доставал из портфеля аппетитные бутерброды с осетриной и термос, а я поймал момент и воспользовался недавней ночной дружбой — ухватил за локоть не уехавшего еще капитана Касьянова, с которым мы уже прочно перешли на «ты». Игорный стол к подобному располагает.

— Скажи-ка мне, шулер фээсбушный, вы всегда так передергиваете карты, когда освобожденных пленных журналистам представляете?

— Ты думаешь, все солдаты могут играть в карты на твоем уровне? — вопросом на вопрос ответил он и посмотрел мне в единственный виднеющийся глаз. — Если бы ты не сорвал мне операцию, этих солдат освободили бы на три часа позже. И захватили бы в плен или, еще бы лучше, ухлопали на месте самого Алимхана. Ты меня чуть не лишил законной награды и очередного звания. Но я свое все равно получу. Понял?

Такое поймет даже вчерашний следователь военной прокуратуры. Я не понял другое. В этот раз в разговоре со мной капитан карты передергивает или нет? Ну да бог с ним. Я свою роль играть буду при любом раскладе. Чтобы никто меня не узнал.

— А вообще, — взгляд Касьянова вдруг грозно затуманился, упрямый подбородок почти прижался к груди, — это у меня была уже пятая «ходка» по ихним тылам. Три раза пленных выручал, один раз осуществлял захват группы авторитетных бандитов. В одиночку…

И в лице у него появилась такая жесткость, что я не пожелал бы встретиться с ним один на один не за карточным столом.

— И многих выручил?

— Одиннадцать человек.

— Здорово… — я искренне восхитился, и не моя вина, что мне не верят, когда я говорю правду. Не поверил и Касьянов, обиженно стрельнув глазами.

Цирк начался сразу за пологом палатки. Нас специально повели не армейским строем, а натуральной гражданской толпой. Чтобы естественнее выглядела наша измученность, изможденность и очевидная задолбанность. Впрочем, исключая меня, остальные действительно так выглядели. Я же просто не успел дойти до их кондиции. Не хватило у бандитов времени. И тем не менее я старался, проявлял, согласно приказу, талант. Даже иногда забинтованной головой подергивал не то от боли, не то от хронического испуга.

Вышли к большой палатке, в которой располагался пресс-центр группировки. Снимать нас начали еще на подходе. И фотографы, и операторы с тяжеленными профессиональными видеокамерами. Какая-то здоровенная веснушчатая деваха все совала мне в единственный доступный глаз микрофон с каким-то фирменным знаком, отчего моя забинтованная голова начинала дергаться сильнее. Очень эффектно дергалась. Словно я боялся, что деваха треснет меня микрофоном по израненной головушке. Это создавало впечатление, будто меня по ней часто и чувствительно били.

— Как вас зовут? — пыталась выспросить она. — Откуда вы призывались?

Мой вид, должно быть, вызывал у нее самую настоящую жалость. Неудивительно. Я сам себя жалел, потому что трудно было дышать. Один оборот бинта постоянно норовил забиться мне в рот, а второй сбился на нос.

Лейтенант, не любящий отдавать карточные долги, вежливой, но сильной рукой несколько раз показывал девахе ее место — подальше от меня. Но она оказалась настырной и надоедливой, как болонка. Бездумные глаза-пуговицы сверкали азартом и вульгарным телевизионным любопытством. Применять ногу, как это принято делать по отношению к пустобрехе болонке и как это по отношению ко мне делали бандиты, лейтенант не стал, а просто что-то прошептал журналистке на ухо. Должно быть, он красноречив не только тогда, когда говорит об аморальности карточных игр. Я даже одним глазом увидел, как посинели веснушки на ее носу, и деваха шарахнулась в сторону, чуть не потеряв рабочий инструмент, которым меня пугала.

В палатке у одной стены стояли в ряд обыкновенные столы. Прямо напротив них операторы расставили осветительную технику, как в камере пыток. А позади техники поставили всего несколько стульев. На всех журналистов их явно не хватило бы. Но журналисты садиться и не стремились. Их было больше десятка, и они столпились прямо перед столами, за которые уселись два полковника и следаки ФСБ, а с краешку выделили места нам, израненным.

Рассказ о злоключениях пленных солдат начал полковник Генштаба. Откуда только он мог знать хоть что-нибудь — только ночью прилетел и с нами разговаривал меньше минуты, да и то в основном о внешнем виде и манере поведения? Но для журналистов полковник приготовил пятиминутный набор стандартных фраз, которые должны были покорить представителей прессы и внушить им мысль о стойкости российского солдата даже в жестоком вражеском плену. Присказку «матерь вашу…» полковник старательно берег для внутреннего пользования. Журналистов такое направление беседы не устроило — им хотелось говорить с нами — трепетно-молчаливыми и замордованными жертвами. Тогда дали слово сержанту Львову, как и было обговорено в самом начале. Этот достаточно долго и сбивчиво рассказывал о том, как он с двумя бойцами отправился на разведку в «зеленку», где было замечено подозрительное движение, и попал в засаду. О сторублевой женщине воспоминаний не возникло — память в плену слегка отшибли. Потом прозвучало много слов в адрес Алимхана Муртазаева, рассказ о том, что в решающий вечер стало известно — одного из пленников обменяют на пленного бандита, а остальных расстреляют. Потом последовало экстренное появление геройского спецназа ФСБ, который спас пленных, рискуя собственными жизнями. Очень вовремя спецназ появился. Просто по классическим — как у Шекспира — законам драматургии.

Потом опять выступил полковник. Представил руководителя операции по вызволению пленных капитана Касьянова. Капитан вышел в маске «ночь», и в этот раз у него не валились из рукавов игральные карты. Даже в маске снимался он с удовольствием, камеры не боялся. Заверил общественность, что российский спецназ не оставит в беде своих боевых товарищей. Выручали, выручают и будут выручать.

Другим слова не давали, словно у нас были забинтованы не головы и руки, а языки. Единственное во всей пресс-конференции, что мне сильно не понравилось — полковник назвал нас журналистам пофамильно и перечислил при этом города — кто откуда призывался. Ни к чему было выпускать мою фамилию в эфир. Это не то место, где ей следует порхать на манер бабочки. Даже подумалось, что лучше бы я это утро на «губе» провел. Там безопаснее.

И все. На этом приятное мероприятие благополучно закончилось. Журналистов дружным стадом куда-то удалили, и мне было позволено снять бинты. Всем разрешили переодеться в собственное тряпье, менее рваное, чем привезенное полковниками-костюмерами, и не такое окровавленное.

— Как я смотрелся? — спросил довольный собой Львов, надевая начищенные башмаки.

Он все еще смотрелся в них, как в зеркало. А в глазах была не просто надежда на одобрение, а страстное желание продолжительных аплодисментов.

— Вылитый Ален Делон. Красавец-мужчина. Теперь вернешься, тебя обязательно на телестудию работать пригласят. Будешь вести обзоры событий с горячих точек. Как эти журналисты. Если ездить сюда не захочешь, станешь телевизионным аналитиком.

Это тот, кто ничего не знает, но обо всем судит со знанием дела.

— Да ну тебя, — отмахнулся Виктор, но румянец, покрывший щеки, однозначно говорил, что мое предположение пришлось ему по душе. Он парень в самом деле симпатичный и с телеэкрана смотрелся бы неплохо.

— Точно тебе говорю. А все твои знакомые девахи, которые дороже ста рублей, будут стадом за тобой носиться. Прятаться устанешь. И все незнакомые девахи, кстати, тоже. Был бы ты местным горцем, завел бы себе гарем. Осилишь?

Его глаза затуманились мечтой, но ответить сержант не успел.

— Поехали… — сказал полковник внутренних войск.

Оказывается, прямо к палатке был подан автобус — как карета к парадному дворцовому крыльцу. Нас без пинков загнали туда, автобус тронулся, и уже готовы были задвинуться двери, когда непонятно откуда выскочил, сильно и смешно косолапя, майор Растопчин.

— Товарищи полковники, товарищи полковники… — кричал он в дверь и неуклюже норовил поставить ногу на ступеньку, пока створки не успели захлопнуться. Идеально круглая майорская голова при этом, казалось, несла его тело, словно воздушный шар гондолу.

Автобус остановился.

— Чего вам? — поинтересовался полковник Генштаба.

— Товарищи полковники. Рядовой Высоцкий находится под следствием. Я не могу отпустить его с вами.

— Следствие уже прекращено, — отмахнулся полковник. — Обратитесь к следователю ФСБ майору Кошкину. Он вам объяснит ситуацию.

— Это совсем другой вопрос. Наше следствие возбуждено военной прокуратурой, — возразил Андрей Васильевич. — По факту кражи военного имущества со склада. Я не могу отпустить подследственного с вами.

— Какой кражи? — не понял полковник и обернулся ко мне с непонимающим взглядом.

— Не кражи, а выигрыша в карты у прапорщика-кладовщика комплектов камуфлированной формы на весь взвод штабных планшетистов.

— Опять выигрыш. Устал я от твоих выигрышей… Когда ты проигрывать начнешь?

— Если бы проиграл, дело возбудили бы против прапорщика Василенко. Ему не на кого было бы списать недостающее имущество.

Полковник снова повернулся к двери, за которой стоял майор Растопчин, не посмевший отодвинуть старшего по званию и войти.

— Нас в Москве ждут. У меня приказ доставить в Москву всех освобожденных.

— Он не имеет права уезжать.

— Мы на самолет опоздаем, — полковник внутренних войск озабоченно смотрел на часы. — И без того журналисты нас на десять минут задержали.

Генштабист решился и опять обернулся ко мне.

— Рядовой, ты — матерь вашу! — давал подписку о невыезде?

— Никак нет.

— Водитель, закрывай двери. В Моздок!

Дверь зло хлопнула перед самым носом следака. Я наблюдал за этим сквозь слегка желтоватое и покрытое мелкими трещинками стекло. Мне даже стало жалко майора, потому что это выглядело как пощечина. Но Андрей Васильевич, мужик от природы, наверное, добродушный, возразить опять не посмел, только покраснел всем своим круглым безобидным и не очень умным лицом. Он очень уважал уставы, а дуэли за оскорбления в Российской армии с некоторых пор не приняты.

Пришлось майору ситуацию проглотить.

А мы уже уехали.

Дорога до Моздока не близкая. По пути нас дважды останавливал патруль и пытался подсадить к нам гражданских пассажиров. Патруль на этом слегка подрабатывал, но полковники резко, как и положено московским чиновникам, отказывали. Они предпочитали ехать хоть в относительном, но удобстве.

Через полтора часа пути я почувствовал — сейчас что-то произойдет. Слишком уж скучной оказалась дорога, и нечто само собой назревало. Солдаты спали тихо. Виктор же, пользуясь званием сержанта, сольно храпел и прерывался только тогда, когда автобус сильно подбрасывало на очередной выбоине. Он ночь не спал, занимаясь туалетом, и сейчас наверстывал упущенное. Я сначала тоже последовал его примеру — вздремнул, но потом непонятное чувство заставило меня открыть глаза, и после этого, как ни старался, уснуть я не смог. А ведь мне в последние дни спать пришлось еще меньше, чем Львову. Я смотрел в окно на наплывающий туман и думал о том, что погода скорее всего будет нелетная. Но полковники об этом, похоже, не догадывались. В них чувствовалось нетерпение и напряженное ожидание. Иногда они поглядывали друг на друга с видом заговорщиков. Чего-то ждут? Или знают, что дорога опасная? Бандиты при наступлении федеральных войск попрятали оружие и выходили к тракту только по ночам или в жуткий туман, обычный для местных зим. Слухи до полковников дошли? В штаны наложили? Тогда их возбуждение понятно.

Подождем — увидим…

Наконец представитель Генштаба не выдержал и достал из-за сиденья большой лист фанеры, обглоданный с одного угла чьим-то голодным псом — следы зубов видны были явственно.

— Доставай! — решительно сказал он коллеге.

Я прочухал, что ждали они отнюдь не обеденного времени и отнюдь не за бутербродами полез в свой толстый портфель полковник внутренних войск. Лист фанеры лег офицерам на колени, перегородив проход. А взгляд генштабиста требовательно уперся в меня.

— Во что играем? — я вздохнул обреченно и пересел на два сиденья вперед.

— В «храп» — матерь вашу!..

У этих вкусы вертолетчиков. А мне еще врали, что в Москве в большом фаворе бридж. Бридж я не очень люблю. Игра не для профессионала. Долгая и не такая азартная, чтобы люди могли завестись, опьянеть от чувств и выложить все, что имеют в кармане. Азарт приходит тогда, когда игроку кажется, что вот-вот, еще пара минут, еще только один расклад, и повалит к нему карта, вот-вот и начнет он выигрывать по-крупному, так, как никогда не выигрывал в жизни. Это ощущение ожидания и есть главное счастье в любой карточной игре. Похмелье приходит потом.

А задача человека, который имеет право называть себя игроком, — не играющим, а именно игроком! — в том и состоит, чтобы не выигрывать сразу. Надо дать азарту разгореться, надо постепенно подкармливать пламя в душе противника и по глазам чувствовать человеческое состояние. Когда подойдет момент, и проиграть слегка следует. Порой даже и не слегка проиграть, а «бросить» настоящую взятку, пробуждая в сопернике жадность. Жадность очень стимулирует азарт, как бензин, который плеснули в костер. А выигрывать, чтобы обчистить противника полностью, надо незаметно. В пропорции три к двум. На три выигрыша — два поражения.

— На что играем? — Полковник внутренних войск, судя по бутербродам с осетриной, которые он взял с собой в дорогу, был человек не из бедных и сильно сомневается в дееспособности рядового.

— У меня только баксы… — я сделал кислую мину.

— Много? На игру хватит?

Этого я не понял.

Они собираются «обуть» меня?!

А вот здесь мы посмотрим — кто кого! Не люблю я такой самоуверенности в людях. Хотя и знаю возможности двух человек, играющих против одного. Стоит отказаться от «поддержки», имея на руках стопроцентную карту, как сразу даешь преимущество партнеру. Потом он ответит тем же тебе. Но на этот случай и существует умение «завести» противника. Психология в профессиональной карточной игре вещь не менее необходимая, чем умение чувствовать сменяемую карту. И я берусь это доказать любому, хотя учился совсем не на психолога. А тем, кто желает меня «обуть», я готов доказать это тем более. Настойчиво… Но следует рассчитать время.

— Баксов хватит. Еще останется… Сколько нам ехать? — поинтересовался я совсем невинно.

— Успеем наиграться. Самолет — матерь вашу! — только вечером, — генштабист был так же уверен в себе, как и внутривойсковик.

Вот здесь я все и понял. Плохо соображает полковник. Он выдал и себя, и напарника. Не отрепетировали достаточно комбинацию. Не работали на пляже в Сочи. Впрочем, я тоже там не работал, но теорию группового «кидания» знаю достаточно хорошо.

Какой им был смысл обманывать следака военной прокуратуры, сообщая, что опаздывают на самолет, и так унижать майора перед солдатами? Они сразу договорились меня «обуть». Они знают, что карман у меня набит баксами. Должно быть, проговорились капитан Касьянов, или майор Кошкин, или их лейтенант. И не азарт движет сейчас полковниками, а лишь элементарный расчет «заработать» на солдатике.

Плох в их понятии тот офицер, который считает себя менее способным в чем-то, чем солдат, пусть даже и контрактник. А вопрос про мою наличность — отвлекающий маневр.

Какой наивняк!..

— До Наурской еще минут сорок езды, — полковник внутренних войск сделал предложение. — Там к нам подсядет еще один полковник. Он тоже играет. Пока просто разомнемся?

Если они будут пользоваться «маяками», чтобы объяснять друг другу расклад — даже незнакомыми, собственными своими «маяками», я разгадаю знаки через десять минут.

У меня останется еще полчаса, прежде чем они поймут, что сигнализируют не только друг другу, но и мне.

— Разомнемся…

— Рядовой, па-а-прошу — матерь вашу! — рукава засучить…

Они наверняка подумали, что я «ободрал» фээсбэшных следаков и оперативника исключительно за счет отработанных цирковых приемов. Все дилетанты считают, что шулеры и фокусники пользуются одними и теми же методами. Но это далеко не так. «Катала» редко пользуется рукавами. Для этого есть гораздо более интересные и техничные методы. Но теперь полковники будут внимательно следить за моими руками. Где, когда и откуда я попытаюсь вытащить лишнюю карту, как «срежу» колоду.

— Сколько угодно раз. Могу даже, если потребуете, засучить до самой резинки трусы.

— Во-во, и это тоже…

Но я в ответ не попросил их сделать так же — мама, когда была жива, воспитывала во мне скромность. Нечестную игру со стороны полковников я уже допускаю, а шулерского искусства предположить не могу. С такими пальцами-сосисками, как у товарищей старших офицеров, можно только пистолетные гильзы одним движением плющить. Может быть, и артиллерийские тоже…

Догадаться не трудно — эти два полковника летели на Северный Кавказ за освобожденными пленными и никак не предполагали, что нарвутся на очень везучего и умелого картежника, имеющего при себе довольно крупную сумму денег. По нынешнему курсу доллара у меня хватит при себе капитала, чтобы купить в Москве старенькую однокомнатную квартиру в не очень престижном районе — какую-нибудь «хрущевку». Желание поживиться за мой счет возникло у столичных гостей спонтанно. Может быть, они уже с кем-то играли таким манером. Но ведь то — с кем-то, не со мной. А тот третий человек, который должен подсесть к нам в Наурской, наверняка об этом их намерении не знает. Не могли они успеть предупредить его. Иначе мне пришлось бы чуть хуже. Против трех играть удачно было бы гораздо сложнее, хотя тоже возможно.

— Посмотрим, как играют шулеры… — полковник внутренних войск наконец-то достал из портфеля нераспечатанную карточную колоду.

Значит, они все-таки — игроки. Не профессионалы, отпетые любители, но все же — игроки. Нераспечатанные колоды в командировочном портфеле про запас не держат люди, играющие от случая к случаю. Но это можно проверить.

— Еще колоды есть?

— Зачем? — полковник не понял.

— Эта мне не слишком нравится.

— Рядовой сомневается в честности товарищей старших офицеров?

— Во мне играет профессиональная придирчивость. Так есть еще колода?

Полковник внутренних войск с усмешкой достал еще две колоды. Все правильно. Я не могу позволить себе нарваться на неприятность. И рот разевать не буду. Хотя причины для паники тоже нет. Давно известно, что люди, часто выезжающие в командировки, убивают свободное время именно картами. Или водкой — кому что нравится. Это касается не только военных. Но военных в особенности. И вполне может статься, что эти колоды как раз для командировок и запасены.

Я взял колоды в руки и осмотрел. Нет. Не вскрыты. В этом деле я промашки не дам. Значит, нет «крапа». А если его нет, то москвичи дилетанты вдвойне, хотя самоуверенно причисляют себя к игрокам, как и большинство дилетантов, имеющих слабость к картам. Значит, будем «храпеть» почти по-честному, если можно считать честностью игру двоих против одного. Как такая игра будет выглядеть, я знаю заранее, потому что психологическим методом стравливания двух собственных противников я обучен и сумею из них, сговорившихся о партнерстве, несколькими своими ходами сделать противников уже и друг другу.

Есть категории игроков, которые не проигрывают в «храп». Но они же и не выигрывают никогда по-крупному. Обычно это трусы или жадины по природе. Играют они предельно аккуратно, никогда не рискуют. Сидят и ждут карту. В принципе, так они и будут играть вдвоем против одного. Если игра пошла у первого, второй только помогает тем, что не «вистует» с верными взятками на руках. А «вистует» только в том случае, если у него взятки обеспечены и у партнера тоже — они будут друг другу «маячить», а я тут влезу сдуру с паршивенькой картой. И оба будут против меня. Моя же задача — разбудить в полковниках живущие в них естественные чувства, будь то хоть азарт, хоть жадность. А делать это я умею профессионально. Хотя не всегда хватает практики. И еще предстоит очень четко запоминать, какая карта за какой ушла в колоду после очередной партии. При нормальном перемешивании колоды существует только тридцатипроцентная вероятность смены очередности. А это значит, что я с семидесятипроцентной точностью могу угадать карты, лежащие в колоде сверху в момент, когда мне предстоит что-то сбросить и что-то взять взамен. Плюс к тому я скоро буду помнить эти карты по «рубашкам». Это — главный мой козырь. Свою память следует использовать.

Начали мы совсем скучно. Мне карта не шла безобразно-откровенно даже при моей сдаче, а полковники не хотели рисковать. В конце концов я понял, что пора кого-то из них «заводить». Посмотрев поочередно на каждого, выбрал генштабиста. У этого глаза живее, и есть в них искра Божья, которая большей частью уходит в присказку «матерь вашу». А направить эту искру нужно на другое. Разбудить эмоции. Те самые — азарт или жадность. Они часто бывают взаимосвязаны. И тут же я воплотил желаемое в действительность самым естественным образом. Позволил армейскому полковнику сорвать приличный куш буквально за несколько минут. Сам я при этом проигрывал по мелочи, если считать за величину весь мой наличный капитал. «Сдавал» ему необходимое, чтобы взять потом все. Генштабист сиял. Теперь его глаза излучали уверенность в себе. Непоколебимую и тупую уверенность общественного туалета недавних времен, когда они были еще бесплатными. Туда заходили любители выпить вдали от милиции, быстро заглатывали на троих бутылку и уходили. А туалет приравнивал себя к ресторану со звучным названием «Аромат». В собственном, понятно, сознании. Полковник с тем же основанием приравнял себя к игроку. На этом и «сгорел». На этом же «сгорел» и внутривойсковик. Ему тоже хотелось выигрывать. И он считал себя не менее искусным картежником. Он искренне не понимал, почему выигрывает генштабист. Это злило, вызывало зависть и ревность, требовало принять какие-то срочные ответные действия. В данном случае ответные действия могли быть единственными — рисковать. И внутривойсковик полез «рогом вперед». А это всегда чревато, когда не чувствуешь и не знаешь карту. Его активность в какой-то миг дала свои плоды. Что, в свою очередь, возбудило генштабиста. Тому показалось, что у него отнимают любимую игрушку. Он вспомнил, что у него тоже есть рог и выставил его вперед. Пошла натуральная коррида, где я был лишь наблюдателем и собирателем шелестящих аплодисментов в виде долларовых бумажек.

К сожалению, времени не хватило, чтобы растрясти их капитальнее. Въехали в станицу Наурскую.

— Знаешь, где здание ФСБ? — спросил внутривойсковик сержанта-водителя.

— Зеленый барак?

— Да.

— К ним на прошлой неделе ночью во двор две гранаты забросили… — поделился водитель уже старыми новостями. — Собаку убили. Щенка пятимесячного. Дворняжку они подкармливали. Симпатичный такой был щенок. Весь черный, только белый нос и белый бок. И пару машин покалечили. Но только внешне.

Автобус остановился у длинного здания, когда-то выкрашенного в зеленый цвет, а сейчас, на мой взгляд, откровенно грязного. Из автобуса вышел только один генштабист и уверенной походкой направился к дверям. Часовой на крыльце не впустил его, но вызвал кого-то по безотказному беспроводному телефону — крикнул в глубину коридора. Меньше чем через минуту появился еще один полковник. Поздоровался с генштабистом за руку, сказал пару слов и ушел назад. Вернулся он довольно быстро, со спортивной сумкой, переброшенной через плечо. Тяжелая, должно быть, сумка, сильно плечо оттягивает. Этот, несмотря на солидный офицерский чин, оказался с автоматом, который держал поверх сумки.

Вместе они забрались в автобус.

— Вот этот молодой человек — рядовой Высоцкий — по твою, Алексей Васильевич, душу… — сказал генштабист.

— По мою? — Алексей Васильевич остановился в проходе между сиденьями и поднял брови. Посмотрел на лист фанеры, на колоду, лежащую в стороне, и все понял. — Рад познакомиться. Полковник Сапрыкин.

И протянул мне руку. В отличие от двух других полковников, не побрезговал солдатским плебсом, за руку поздоровался. Вообще он сразу показался мне довольно симпатичным.

— Рядовой контрактной службы Высоцкий, — ответил я, хотя генштабист уже представлял меня.

Автобус тронулся.

— А что, молодой человек прилично играет в карты? — слегка покачиваясь при движении по неровной городской дороге, поинтересовался Сапрыкин, одновременно устраивая на сиденье сумку, а сверху, чтобы был всегда под рукой, автомат. Не «калаш». Магазин двухрядный. С большим запасом патронов. Такой же, как у одного из боевиков Алимхана.

Генштабист тоже смотрел на оружие.

— «Абакан» или «АК-12»? — спросил.

— «Абакан».

— С испытаний?

— Хуже, — ответил Сапрыкин. — Мы его только испытывать начали, а у чеченцев уже есть такой же. В бою захватили. Вот везу на проверку. Попробуем по номеру путь проследить…

— Я такой видел… — сказал я.

Сапрыкин удивленно обернулся.

— Где?

— У Алимхана Муртазаева.

— Сколько там таких автоматов?

— Я только один видел.

— А как ты к Алимхану попал?

— В плену был.

— А, это из той группы, — понимающе кивнул полковник. — Ладно. В Моздок приедем, запишу твои показания. А сейчас — займемся делом?

Он сел сбоку, как раз на последнее удобное место. В это время, как по команде, проснулись солдаты и сержант. Но пока еще не решились подсесть ближе, чтобы посмотреть за игрой и полюбоваться тем, как солдат «обувает» старших офицеров. В конечном результате парни, наверное, не сомневались, поскольку уже были свидетелями подобного.

— Мы вот тут в дороге слегка «похрапели»… — внутривойсковик, как и генштабист, еще не сообразил, что уже солидно проиграл. Они помнили совсем недавний момент манящего и ощущаемого пальцами выигрыша, который на самом деле давно окупился проигрышем.

Но «храп» тем и затягивает, что если игра идет не на запись, а на наличные, то не сразу ощущаешь, сколько ты выиграл, а сколько проиграл. Деньги постоянно переходят из рук в руки, и считать их не успеваешь, если не обладаешь необходимой подготовкой. У меня такая подготовка была, и я мог бы сказать полковникам, что генштабист «подсел» на четыреста баксов, а внутривойсковик на двести восемьдесят.

Даже учитывая их звания, я не думаю, что эти деньги мало для них значили.

— Предлагаете мне подключиться? — улыбнулся Алексей Васильевич. — С удовольствием. Правда, у меня денег с собой не слишком много, но имею полное право рискнуть тем, что имею.

Он вел себя почти скромно.

— Нас вот рядовой сегодня подкормить решил… — внутривойсковик был собой доволен. Дурак, посчитай деньги! Если ты взял один тройной банк, то уже несколько проиграл.

— А уж ты-то в накладе не останешься.

Они нового игрока явно уважали.

— А чем наш товарищ рядовой контрактной службы так прославился, что его персонально представляют? — поинтересовался Сапрыкин и достал из внутреннего кармана бушлата новую колоду. Уже по тому, как он распечатывал ее, я понял, что передо мной определенного уровня спец. Профессиональные движения крупье не спутаешь с неуклюжими потугами двух других полковников. И пальцы у него подходящие. — Только лишь тем, что имеет наличность?

По последней фразе мне показалось, оба товарища были ему не слишком приятны. И вообще Сапрыкин подумал, что здесь идет откровенное «обувание» денежного солдата. Это полковнику, кажется, не слишком понравилось. Я заметил. И он захотел прояснить ситуацию, чтобы не принимать участие в сомнительном, с его точки зрения, мероприятии.

— Он твоего знаменитого Касьянова оставил с пустыми карманами.

— Касьянова? — Брови полковника стремительно взлетели на самый лоб. И сразу же упали почти на глаза. Он довольно часто играл бровями, выражая свое отношение к сказанному. — Касьянов очень хороший игрок. И к тому же он мой ученик. Лучший ученик. Мне это обидно, и я, скажу честно, пылаю жаждой мести…

Он посмотрел на меня уже с нескрываемым интересом.

— А перед этим, — добавил генштабист, — выиграл в карты жизнь и свободу для себя и вот для этих ребятишек. С бандитами в их логове играл. Из плена Алимхана Муртазаева их вывел. Даже автомат выиграл…

— Любопытно…

А я уже не смотрел в лицо полковника. Брови у него, конечно, весьма показательные, но гораздо интереснее наблюдать за пальцами. Не знаю, отчего произошло такое, но я почувствовал угрозу в их спокойном и уверенном движении.

— Вы, товарищ полковник, назвались учителем капитана Касьянова…

— Да.

— Извините за вопрос. Вы учили его играть в карты?

— Да.

— Тогда я попрошу вас играть так же, как играл со мной Касьянов и как я сам играю сейчас, — я показал руки.

Полковник замер. С одной стороны, мое предложение засучить рукава можно было принять за оскорбление. Не только самого полковника, но и капитана, потому что я откровенно намекнул, что Касьянов не просто хорошо играет, а шулерничает. С другой стороны, я показал, что сам я игрок достаточно серьезный и требую к себе уважения. Сразу поставил точки над «i», чтобы дополнительных вопросов не возникало.

— Для вас это важно? — поинтересовался полковник довольно холодно, но в тоне я уловил и другое. Он проверял вопросом мой профессиональный уровень игрока. Тонко проверял.

— Нет. Это важно для товарищей полковников.

— Они мне верят…

Вопрос оказался исчерпанным. Сапрыкин понял, что мне не надо, как другим, заглядывать человеку в рукав, чтобы заметить нечестную игру. Игра из рукава — это примитив. Конечно, особый вид профессионализма, но не самого высокого уровня. А мне это не нужно. Не нужно, потому что я знаю не только все шулерские приемы, но и наличные карты в колоде, и порядок, в котором карты выходят из колоды, и запоминаю порядок, в котором они туда ложатся. Он подобрался даже внешне. Стал строже и собраннее.

Если бы я сейчас собирался шулерничать, то должен был бы действовать наоборот. Я обязан был бы настоять на засученных рукавах. Чтобы Сапрыкин принял меня за недоучку и дилетанта или просто за игрока среднего мастерства. Но я настроился на честную умную игру. Только потому, что новый полковник мне понравился внешне. И это, мне показалось, вызвало встречное уважительное отношение. Мы друг друга поняли.

Началось противостояние.

Впрочем, противостоянием это назвать было трудно. Алексей Васильевич знал и умел почти все то же самое, что знал и умел я. Для начала он разделил колоду на две части, прошелестел уголками и вдвинул одну половину в другую. Потом дважды повторил этот маневр. Генштабисту с внутривойсковиком интересно было наблюдать за таким способом тасовки, и они не видели разницы между ним и привычным перебиранием карт в ладони. Но дело в том, что в нераспечатанной колоде карты всегда лежат в определенном порядке. Надо только уметь разделить колоду строго пополам. Сапрыкин это умел, как и я. После первого маневра карты обрели иной порядок, после второго маневра возвратились в исходное состояние, после третьего снова заняли вторую позицию. И мы знали расположение карт. Затем колода разложилась на три части — это вместо сдвига — и последовала игра по принципу наперсточников.

Со стороны и при быстроте движений все выглядело нормально. На самом деле расположение карт опять не изменилось.

Нормально, товарищ полковник. Так держать! Мы могли бы противостоять друг другу. Но только в том случае, если бы не было с противоположной стороны генштабиста и внутривойсковика. Игра пошла по кругу. Стремительная игра. Прежние мои противники чуть высокомерно улыбались. Они все еще ничего не понимали, но начали проявлять беспокойство, потому что физически почувствовали, как уменьшался их запас долларов. По очереди то я, то Сапрыкин давали им чуть-чуть подержать в руках птицу счастья. Наивные полковничьи души по-детски ликовали. Но «зеленые» перышки птицы опадали довольно быстро и оседали в наших карманах. Генштабист и внутривойсковик усердно проигрывали. При этом оба «чувствовали», что вот-вот, что еще несколько минут — и удача повернется к ним лицом.

— Там впереди голосуют, — сказал водитель. — Наши… Раненый… И женщина-офицер…

Ближе к водителю сидел полковник-внутривойсковик. Он с кряхтением приподнялся, чтобы выглянуть сквозь грязное ветровое стекло поверх передних сидений.

— Посади… — махнул рукой и повернулся к фанерному столу, изображающему зеленое сукно.

Автобус затормозил. Лязгнула открываемая дверь. Невольно все мы посмотрели на новых пассажиров. Высокая женщина с погонами старшего лейтенанта помогла зайти в салон лейтенанту с перевязанной головой. Из-под окровавленных бинтов выглядывала только нижняя часть лица, заросшего густой черной бородой. В боевых частях в связи с обстоятельствами в последнее время стало модным вообще не бриться. У тех, кто имел привычку быстро обрастать, борода вырастала стремительно.

— Здравия желаю, — со странным, не южным акцентом сказала старший лейтенант устало и внимательно осмотрела всех пассажиров. — До поворота на Знаменское подбросите?

— Конечно. Проходите, проходите… — генштабист даже поднялся, чтобы помочь лейтенанту войти, но оба уже и так зашли в салон.

Полковник-внутривойсковик воспользовался паузой в игре и забрался в свой необъятный портфель. Снова появились на свет божий бутерброды с копченой осетриной. Очень аппетитно пахнущие бутерброды. По одному каждому из нас — и меня не забыл уважить, и еще пару новым пассажирам. Полковник даже гостеприимно приподнялся, чтобы протянуть угощение, но замер, когда увидел, как одновременно уставились на нас черными хищными отверстиями два автоматных ствола и сухо щелкнули опускаемые предохранители. Женщина во второй руке держала пистолет, направив его на водителя, а «раненый» свободной рукой сорвал с головы повязку, обнажив откровенное кавказское лицо. Без единого признака ранения.

— Устали в дороге? Теперь почти приехали, — сказал лейтенант с ужасным и, похоже, умышленным акцентом. — Предупреждать, козлы, не буду, стреляю при малейшем движении…

— Вперед, — приказала женщина водителю. — Через два километра свернешь налево. Я покажу. И без фокусов, а то Малакбек нервный. Сначала пристрелит, потом подумает о необходимости.

Тишина держалась всего несколько секунд.

— Но в карты-то нам играть не запрещено? — со смешком нарушил ее полковник Сапрыкин, сохранивший полную невозмутимость. Молодец, хорошо держится. Малакбек растерялся и не знал, что сказать. Его напарница в это время что-то объясняла водителю, не опуская пистолет и не прочувствовав ситуацию.

Сумка и автомат лежат у полковника за спиной и под рукой у меня. А сам он — слегка насмешливый и удивительно спокойный, чуть ли не высокомерный — психологически просчитал момент верно. Неторопливо, чтобы не спровоцировать выстрел, достал из кармана стопку долларов и положил ее на стол. Даже в этом полковник показал себя идеальным картежником. Он и доллары выравнивает, как карточную колоду — один к одному.

Вид денег толкнул бандита вперед не хуже, чем маневровый тепловоз толкает вагоны. Мне даже показалось, что кто-то третий дал этому парню доброго пинка на манер тех, которыми меня угощал Джамшет. Но это сработал инстинкт самого заурядного и примитивного грабителя, привыкшего брать все, что попало на глаза. Он просто не мог не протянуться за деньгами, это было выше его сил — привычка давно вошла в кровь и только вместе с кровью, оставившей тело, могла оставить и его вороватую душу.

Я просчитал ситуацию так же, как хладнокровный Сапрыкин. Бандит в узком проходе закрыл видимость женщине. И приблизился на опасную для себя дистанцию. Подвела его жадность. Алексей Васильевич ухватил Малакбека за руку и дернул на себя, генштабист одновременно схватился за уже стреляющий автомат, направляя ствол в пол, а я схватил автомат полковника.

Женщина наконец сообразила, что происходит, и профессионально дала короткую очередь во внутривойсковика, стоящего к ней ближе других и все еще растерянно держащего в протянутой руке бутерброды. Получилось так, что внутривойсковик в это время закрывал нас своим телом. А я уже успел опустить предохранитель и передернуть затвор. Но для ответной очереди мне надо было приподнять автомат из-за спинки сиденья. Действие казалось замедленным. Я вставал и одновременно поднимал оружие, а женщина наводила свое на меня. Выстрелили мы одновременно…

Где-то недалеко лязгала гусеницами по асфальту БМП. И не одна. Похоже, шла колонна. А рядом раздавался тонкий звякающий звук, определить который я не сумел. Он первоначально и разбудил меня. Потом повторился.

— Оставьте ему на память…

Голос низкий и хриплый, с явным акцентом. Очень уверенный в себе голос. Таким голосом кавказские полевые командиры разговаривают. Они привыкли повелевать и властвовать.

Этот акцент сразу напомнил что-то страшное, что произошло в автобусе. Попытка захватить нас. А дальше что? Захватили? Вывезли куда-то? Акцент… Где я? Что с остальными? Мы опять у бандитов? Все вместе?

Тогда что и кому оставить на память? Мне?

— За температурой следите. Такого еще на моей памяти не было… Вообще уникальный случай… В историю мировой медицины войдет…

О чем или о ком они говорят?

Я попытался открыть глаза. Вокруг все оказалось белым-бело. И при этом неестественно ярким. Сначала подумал даже, что голова у меня забинтована и я вижу перед глазами бинты. Но даже в глубокой яме мутного сознания я сумел не сообразить, а понять, что при забинтованной голове я должен видеть одну лишь темноту. Так было, когда я забинтовывал голову для встречи с журналистами. Один глаз видел происходящее, а второй смотрел именно в темноту.

Где я? Что со мной? Где бандиты?

Автомат… У меня в руках был автомат…

Тени… Стали появляться тени. Где-то далеко-далеко, высоко-высоко… Это похоже на тучи. Они плавали по небу и говорили.

Тучи говорили? Бред.

Я осознал вдруг, что совершенно пьян. Абсолютно пьян. Пьян до никакого состояния. И потому никого не вижу и ничего не ощущаю. Только неуютная неустроенность в грудной клетке. Должно быть, лежу неудобно.

— Когда он в сознание придет, позовите меня.

Я попробовал пошевелиться. Боль стала сильнее. Она пошла по нарастающей вверх. Круто, как взмывающий со взлетной полосы истребитель. Захотелось самому завыть истребителем, но воздуха в сдавленной груди не хватило даже на слабый стон.

Вся грудь сдавлена. Как под гусеницами танка лежу. Правда, я под танк по какому-то недоразумению никогда не попадал, тем не менее мог представить себе это ощущение. Дышать трудно… Невозможно дышать. Я задыхался от нехватки воздуха…

— Искусственную вентиляцию легких делать? — спросил женский голос.

— Обязательно.

Какая-то подлая змея старалась забраться мне в рот. Змеям зимой спать положено. В тепле спать. Вот она и ищет, где теплее. В рот лезет. Я стиснул зубы, чтобы не пустить змею. Неприятно, что она такая холодная. Даже зубы ломит. Но что-то мои зубы разжало, и змея пролезла между челюстями. Но дальше забираться не стала. Пропустив голову, я вцепился ей зубами в шею. Змея зашипела у меня во рту. Задышала громко. Не ушами, а каким-то тактильным ощущением я услышал ее дыхание.

Но теперь истребитель из-под танка взмыл в небо. Стало легче. Кончились перегрузки. Ушли куда-то тени, снова все стало белым-бело… А я парил в воздухе, не ощущая веса собственного тела, вообще ничего не ощущая, кроме боли, но она вдруг показалась привычной и уже не толкала, не заставляла что-то делать. Не заставляла даже стремиться к избавлению от нее.

Тени-облака в небе надо мной плавали, покачивались и разговаривали. И пусть. Я не хочу сейчас белого-белого солнца. От него больно глазам, оно заставляет напрягаться.

— Анестезия проходит…

— Минут через двадцать или в сознание придет, или сразу уснет. Следите за ним.

«Или умрет…» — подумал я, не соображая, о ком идет разговор. Это я так пошутил.

Привычка шутить даже в самых скверных ситуациях мне уже много раз неприятности доставляла. Сейчас обошлось. Мой голос никто не услышал…

Я проснулся. Не в себя пришел, а именно проснулся. И сразу выплюнул или вытолкнул изо рта притихшую уже змею. Открыл глаза и сразу понял, где нахожусь. И змею сумел рассмотреть. Это какая-то трубка с нагубником. Госпитальная палата. И я весь в бинтах. Зря, что ли, старался недавно перед зеркалом, когда готовился к встрече с журналистами? Наверное, интуитивно репетировал.

— Медсестру позовите, — парень помоложе меня с перевязанной рукой всматривался в мое лицо. — Он проснулся.

Заскрипела дверь. Кто-то вышел.

— Привет, — сказал я и сам удивился своему хриплому голосу и слабости языка. Вся глотка пересохла, казалось, покрылась трещинами, как глиняное дно озера, из которого ушла вода. — Попрошу сразу запомнить, что я не родственник адмирала.

— Бредит… — раздался голос сбоку.

— И в карты я сегодня не играю, — добавил я.

— Ты о чем, браток? — солдат с перевязанной рукой наклонился надо мной.

Я улыбнулся. И попытался пошевелиться. Снова пришла боль. Огненная, жгучая…

— Лежи уж… Тебе нельзя вставать.

— Где я?

— В послеоперационной…

— А ты кто?

— Посадили около тебя дежурить. Я выздоравливающий. Приказали смотреть, как ты в сознание придешь… Сейчас медсестру позовут. Они тут все вокруг тебя носятся. Говорят, ты какой-то мировой рекордсмен…

Бинты сковывали меня прочно. Тяжесть в груди казалась такой, словно это и не бинты вовсе, а пара бронежилетов с полной укомплектованной «разгрузкой». Ну, и, слава богу, что не под гусеницами танка лежу. Бронежилеты я как-нибудь выдержу. Поднатужусь, и выдержу.

Снова заскрипела дверь. Мне не было видно ее, но такой противный звук может издавать только старая и раздолбанная дверь. Впрочем, в этом здании только такая дверь и должна быть. Я вижу потолок в трещинах на желтой от времени побелке, обвалившуюся штукатурку в углу. Старое здание. Госпиталь.

— Где я?

— Я же говорю, в послеоперационной палате.

— Это я понял. Город какой?

— Моздок.

— Добрались, значит…

Глаза закрывались снова, но сухость во рту уже стала невыносимой. Еще минута, и трещины превратятся в пропасти. И голова расколется изнутри, словно она вылеплена из необожженной глины.

— Пить дай…

— Сейчас, сынок, сейчас… — пожилая медсестра склонилась надо мной. В глаза заглядывает. Внимательно, словно пытается узнать. Не надо меня узнавать. Не надо смотреть так внимательно и так долго. Пить дайте!

— Пить…

Она приподняла мне голову — больно! — и попыталась влить в рот воду из стакана. Трудно глотать. Один глоток. Два. Три. И не могу больше. Закрываются глаза. Убираю вбок голову от стакана. Трудно голову убрать. Через боль это делаю.

— Сейчас врач придет, осмотрит тебя.

Я пытался продышаться. Очень тяжело дышится. Такое впечатление, что воздух в комнате полностью разрежен. Я его глотаю, но не могу найти в нем кислорода. Не могу наполнить свои легкие самым необходимым для жизни.

— Передохни чуток, передохни, сынок…

Снова открываю глаза.

— Врач кто?

— Магомет Алиевич.

— Чечен? — Я вспомнил голос с акцентом, который слышал недавно.

— Нет, не чечен, — насмешливо ответил этот голос. Уже пришел, словно стоял за дверью и ждал моего пробуждения. — Я балкарец. Хирург Магомет Алиевич Муртазаев.

— Алимхан Муртазаев… — вспомнил вдруг я.

— Нет, я не Алимхан. Алимхан чеченец. А я балкарец, — хирург рассмеялся.

Бородатое, как у типичного боевика, лицо склонилось надо мной. Муртазаев тоже смотрел глаза в глаза. Смотрел внимательно, словно пытался узнать или прочитать в них что-то. Он был такой же высокий, как Алимхан. И борода похожая. И голос похож. Но я не мог напрячь зрение, чтобы сфокусировать взгляд, и видел его лицо слегка расплывчато. Только глаза, которые смотрели в мои глаза. Глаза мне было видно почему-то почти хорошо.

— А ты знаком с Алимханом Муртазаевым? Он, кстати, тоже хирург. Был когда-то…

— Я был в плену.

— Бежал?

— Выиграл.

— Что-что?

— В карты свободу выиграл…

— Бредит… — опять голос сбоку.

— И четверых солдат выиграл. А майора проиграл.

Голос мой слаб, и слова невнятны. Но меня слышат и понимают. Врач прощупал пульс. Я этого не почувствовал, только увидел, как он взял мою руку в свою. А рука словно онемела. Не было сил ею шевельнуть.

— Отдыхай, герой… Мы тебя подправим, и в музей выставим, как удивительный экспонат… Ты теперь на всю страну прославишься. А то и на весь мир…

Он протянул руку куда-то в сторону, взял с тумбочки металлическую тарелку и чем-то погромыхал в ней. Это был как раз тот звук, от которого я в первый раз проснулся.

— Я из тебя девять пуль вытащил. Понимаешь? Девять пуль. Человеку одной хватает, а тебе девять досталось. И ни один жизненно важный орган не задет. Повезло тебе. Вообще-то такого не бывает. Обычно после девяти пуль сразу умирают. Кто-то с любовью в тебя очередь выпустил.

— Женщина… — сказал я.

— Женщина? — переспросил хирург.

— А я в нее… — вдруг все вспомнил я. — Со мной вместе не привозили? Женщину в форме старшего лейтенанта. И с ней бандит в лейтенантской форме. И наш полковник…

— Ваш полковник через стену лежит. А женщина — эстонка в форме старшего лейтенанта, наверное, в морге. Она тебе так не понравилась, как ты ей… Уложил ты ее, браток…

Я хотел спросить, что с полковником, но глаза сами собой закрылись. Я еще слышал, как разговаривал Магомет Алиевич с пожилой медсестрой, называя ее Валей, давал ей указания, но смысл слов не доходил до меня…

В следующий раз я проснулся уже ночью. Вернее, не сам проснулся — меня разбудили. Кровать была на колесах, и ее просто вывозили из палаты. Скрип старой двери в состоянии поднять на ноги даже препарированное население целого морга. Я открыл глаза, не понимая, что происходит.

— Куда? — спросил я небритого парня с перевязанной рукой. Кажется, это уже был другой парень. Он тянул заднюю стенку кровати на себя, и глаза мои видели только его.

— Выздоравливаешь… — вяло ответил «такелажник». — Может быть, и жить будешь.

Я в самом деле чувствовал себя гораздо лучше, нежели накануне. Отоспался, отлежался, вроде даже силы появились. Дышалось еще не в полную грудь, но значительно легче. Танки, кажется, на моих ребрах больше маневры не устраивали. И воздух уже не казался таким разреженным. Я даже взялся обеими руками за раму кровати, чтобы при движении не сильно качало. А ведь совсем недавно я не чувствовал руку, когда врач пытался проверить мне пульс.

— Раненых много привезли. Сейчас оперируют, — добавил голос у меня из-за головы.

— Тебя куда-то в другую палату переводят.

— Откуда раненые? — поинтересовался я.

— С гор. Боевики из окружения прорваться пытались. Их десантура не пустила.

— А мотопехота? — из плена мы вышли в расположение как раз мотопехоты.

— И эти тоже есть.

— А спецназ ГРУ?

— Не знаю. Может, и есть…

Так, может, со своими опять встречусь. С прапором Василенко. Обыграть бы его на полный запас его личных штанов, да это бесполезно — он с голой задницей не останется, новые себе наворует. К тому же кладовщик держится подальше от мест, где пули летают по девять штук на человека. Но может, и еще кто-то из знакомых парней сюда попал. Наш отряд тоже в горах стоит. Держит под контролем основные высоты и не дает боевикам выйти к грузинской границе. Не дай им бог сюда попасть, но если уж угораздило, то вместе веселее.

— В какую его? — спросил «грузчик» у медсестры, которую мне не было видно.

— Ой, и не знаю… Некуда ставить. Давайте в офицерскую… Все-таки контрактник…

Медсестра уже другая.

Снова заскрипела дверь. Похоже, голоса всех дверей в этом госпитале одинаковые. И меня, не успев досыта накатать по коридору, перекатили вместе с кроватью через порог. Кровать дребезжала, и это дребезжание передалось мне — проснулась боль в теле. Когда вывозили из послеоперационной палаты, удара не было. Очевидно, там порога или совсем нет, или он очень низкий. Здесь такие мелочи мало кого заботили.

— Вот сюда, между этих кроватей.

Меня устроили чуть не посредине палаты. Тут же принесли тумбочку.

— Солдатика к вам присоседю, — тихо сказала медсестра извиняющимся тоном.

Очевидно, проснулся кто-то из офицеров. — Послеоперационный. В солдатских палатах мест нет. С гор все везут и везут новых. Когда только поезд будет?..

Поездами отправляют раненых в глубь страны. Это даже я, спустившийся с перевала, знаю по слухам. А некоторых и самолетом. На самолет мне рассчитывать не приходится, рылом не вышел. Если повезут, то только поездом. Хоть бы дольше его не было, чтобы не таскали и не трясли. Отлежаться хочется и в себя прийти.

Утром я спал долго. Честно говоря, проспал бы еще дольше — если есть возможность, я никогда себе в таком удовольствии не отказываю, — но слишком засосало внутри. Мне приснилось, что я сижу в ресторане за еще не накрытым столом. Вокруг снуют сутулые от услужливости официанты, носят на подносах все, что душа пожелает. А меня стороной обходят. Я смотрю на официантов, и скатерть на моем столе промокает — слюни лужами пускаю.

Открыл глаза и почувствовал, что сейчас умру с голода, если не съем сразу как минимум паек целой линейной роты. Чтобы привлечь к себе внимание, я слегка пошевелился.

— Проснулся, спаситель-грабитель… — раздался сбоку голос.

И надо мной наклонилось знакомое лицо. Полковник Сапрыкин.

— Вы — тоже здесь? — спросил я.

— И я тоже здесь… — он улыбнулся и выпрямился, показывая.

Рука и грудь полковника в бинтах.

— Одновременно с тобой задело. Две пули…

— А тот полковник? С бутербродами… Внутривойсковик… — Я хорошо видел, как в него стреляла женщина с погонами старшего лейтенанта. Расплачивалась за осетрину. И именно то, что стреляла она сначала в него, как в стоящего ближе и самого опасного для нее, дало мне возможность успеть поднять автомат.

— Его уже домой отправили, — вздохнул Алексей Васильевич. — Груз «200»…

Я попытался подняться повыше, чтобы опереться спиной о подушку. Сапрыкин, как усердный санитар, помог мне. Теперь палату было видно хорошо. Всего четыре кровати в довольно большой комнате. Моя — пятая. Один из раненых спал, укрывшись одеялом с головой и уткнувшись носом в стену. Другой, довольно молодой, как мне показалось, с любопытством меня рассматривал.

— Так это и есть тот самый контрактник?

— Тот самый… — договорить Алексею Васильевичу не дали. Открылась дверь, и вошел еще один раненый, по моим меркам, уже достаточно пожилой, большой и толстый.

Хотя, может быть, он казался пожилым потому только, что такой толстый. Ему бы не по войнам шляться, а на пенсии сидеть и внуков за двойки по заднице шлепать.

Самое подходящее занятие.

— Полковник Сапрыкин, на выход, к вам посетители, — сообщил пришедший.

Полковник кивнул мне с одобрительной улыбкой, достал из-под своей подушки какие-то бумаги, заглянул в них и вышел, даже не спросив, кто к нему пришел. Должно быть, знал о визите и ждал посетителей.

А прибывший осмотрел меня слегка высокомерным, но в общем-то свойственным почти всем старшим офицерам взглядом и, проходя к угловой кровати, сказал молодому:

— Я сейчас у врача потребовал, чтобы солдата из нашей палаты убрали.

— Почему? — молодой не понял.

— Как — почему? Эта же для старших офицеров. Мы, я думаю, заслужили себе отдельную палату.

— А в бою вы себе тоже отдельное место выбираете? Со всеми удобствами… — В голосе молодого вдруг появились властные железные нотки, и брови срослись на переносице. Честное слово, суровый дядя, хотя сразу он мне таким не показался.

Пожилой момент прочувствовал, вдруг растерянно побледнел и тут же вытянулся по стойке «смирно».

— Вы же знаете, товарищ генерал, что я не линейный офицер и в боевых действиях участия не принимаю.

Ничего себе, этот молодой-то, оказывается, генерал. На вид ему и тридцать пять не дашь. Боевой, наверное, мужик. Или просто хорошо сохранился. В любом случае приятно видеть, что в нашей армии остались еще генералы, которые солдатскими силами не только дачи умеют строить.

— Вас при каких обстоятельствах, товарищ подполковник, ранило? — У генерала даже голос стал брезгливым.

— Меня, товарищ генерал, контузило. Машина на мине подорвалась. Доставляли на склад обмундирование.

Я не удержался и заулыбался. Должно быть, во всю физиономию, и это сразу стало заметно.

— Что смеешься, контрактник? — строго спросил молодой генерал.

Но в глазах у него строгости не было. Это я заметил. Он, кажется, сам почему-то готов был рассмеяться.

— Да так… — не стал я объяснять.

— Не принято в армии рядовым смеяться над старшими офицерами.

Я не стал стараться и лежа не вытянулся по стойке «смирно». А чтобы не отвечать и не рассказывать про историю с прапорщиком Василенко и проигранным им обмундированием со склада, я закрыл глаза. Что возьмешь с раненого? Удобствами положения надо пользоваться. Но улыбка, должно быть, ползала по моему лицу и при закрытых глазах.

— Чего, спрашиваю, смеешься? — По голосу понимаю, что генерал сам улыбается, и открываю глаза.

Он в самом деле улыбается. А подполковник все так же стоит по стойке «смирно».

— Это я по поводу складов, обмундирования и всех к этим вещам относящихся…

— Пришлось столкнуться?

— Пришлось. До сих под числюсь под следствием.

— Рассказывай.

Я и рассказал про то, как приодел свой взвод планшетистов. Все-таки работа у нас канцелярская, с бумагами. У командования отряда на виду. Хотелось более аккуратными выглядеть.

Генерала история не рассмешила. Он только бросил взгляд на подполковника, словно ища сходство между прапорщиком-кладовщиком из моего рассказа и подполковником-интендантом. Но знал он об этом сходстве, нетрудно догадаться, и без моего рассказа. В армии все об этом знают. Как мне говорил командир сопровождавших меня погибших разведчиков, если человек прослужил интендантом хотя бы пару лет, его уже можно с чистой совестью расстреливать. Тем более если служил он в боевых частях, когда есть возможность многое списать на обстоятельства.

— Какая часть? — спросил генерал.

Я назвал.

— Мое подчинение. Разберемся…

В это время послышался разговор в коридоре, традиционную скрипучую арию выдала дверь, и вошел в окружении трех медсестер Магомет Алиевич.

— Как дела, шулер? — значит, слухи и сюда дошли.

— Только не спрашивайте, родственник ли я адмиралу… — ответил я стандартной шуткой.

— Какому?

— Адмиралу Высоцкому.

— Я такого не знаю. У нас в госпитале такого не было.

Генерал засмеялся.

Хирург довольно жестко надавил мне на плечо. Захотелось застонать, но я только скрипнул зубами.

— Терпишь… Ну и молодец. Значит, умирать не собираешься, рекордсмен. Вечером сделайте ему перевязку. Бальзам Шостаковского. И продолжайте колоть пенициллин. Температура как?

— Не мерили. Он спал, будить не стали.

— Ладно. Поправляйся, шулер…

— А кормить будут? Я уже третью неделю не ем.

Врач только кивнул медсестре и повернулся к генералу. Стойку «смирно» не принял, хотя сам наверняка офицер, раз в госпитале служит.

— Товарищ генерал. Палаты переполнены. Мне товарищ подполковник передал вашу просьбу, но нам некуда раненых размещать. В некоторых палатах кровати ставим вплотную. Не до гигиены уж тут.

— Я к вам с просьбой не обращался, товарищ капитан, — спокойно сказал генерал. — Это личная инициатива нашего геройского подполковника. Можете сюда еще пару кроватей поставить. Я не возражаю.

— Вот и отлично, — обрадовался Магомет Алиевич. — Если до вечера поезда не будет, придется так и сделать. А вас, товарищ генерал, уже ждут в перевязочной.

Генерал ушел следом за врачом и медсестрами. Подполковник, казалось, не находил себе места. Дважды подходил к окну, дважды прошелся из угла в угол по палате, потом открыл тумбочку и достал оттуда сырокопченую колбасу с хлебом. Стал нарезать. От запаха у меня живот подтянуло к спине. Я начал злиться. Но тут интендант подошел ко мне.

— Ешь, рядовой… Ты завтрак-то проспал… — положил на одеяло полотенце, а на полотенце три бутерброда.

— Спасибо, — сказал я.

Хотя и злился на интенданта, но отказаться от еды сил не было.

В разгар «пиршества», которое длилось вечность, потому что мне жевать жесткую сырокопченую колбасу было проблематично, вернулся полковник Сапрыкин. Бледный, с сузившимися глазами.

— Сильно вас задело-то? — спросил я сочувственно.

— Обе пули навылет. Мягкие ткани… — он отмахнулся здоровой рукой. — Завтра уже домой полечу.

— Что так торопитесь? — спросил, тяжело приподнимаясь с кровати, еще один раненый. Сел со стоном. — Отлежаться надо бы.

— Рад бы, да некогда. Дело у меня срочное.

— Дела всегда бывают срочными. Только потом раны будут болеть бессрочно.

— За меня вот Шурик отлежится, — полковник подмигнул мне. — А я бы и сам рад с ним в палате отдохнуть подольше. Научил бы, может, меня чему…

— Чему? — спросил интендант. — В карты, что ли, играть? Так он нас научит…

— Этому научиться нельзя, — сказал я важно. — С этим надо родиться.

И снова закрыл глаза. Несколько минут назад казалось, что смогу съесть не меньше мешка колбасы. Но после трех бутербродов уже почувствовал усталость. Очевидно, поломало меня все-таки серьезно. Если процесс жевания не слишком беспокоил — трудно, но я готов был терпеть, — то глотать было элементарно больно. Похоже, сильнее всего досталось моим ребрам. О внутренностях судить не берусь. Там врачам разбираться.

В следующий раз проснулся я от легкого сквозняка, от разговоров и от того, что кто-то присел на краешек моей кровати.

Я открыл глаза.

— Извини, Шурик, побеспокою…

Полковник Сапрыкин сидел у меня в ногах и осторожно будил. Одет он был почему-то в мундир, из-за бинтов не застегивающийся на груди. На плечи только наброшен грязно-белый медицинский халат.

— Выписываетесь, товарищ полковник? — я удивился. После двух ранений встать на ноги за один день — это какое же здоровье надо иметь. Не мешало бы полковнику о нем больше думать.

— Вынужден. Да ничего, у меня ранения легкие. Мягкие ткани…

Я с осуждением покачал головой и сам удивился — движение далось мне без боли и совсем не отзывалось эхом в груди, хотя голова кружилась даже лежа. Но это естественно при большой потере крови. А крови, как сказала при перевязке медсестра, я потерял — на троих хватит.

— Попрощаться пришли?

— И попрощаться тоже. Мне нужно сегодня к вечеру быть в Ижевске, а завтра днем меня ждут в твоем славном городе. Потому и разбудил тебя.

Я молча ждал продолжения.

— Привет, наверное, кому-то передать захочешь? Напиши пару строк. Писать-то, думаю, ты сможешь?

У меня, кажется, дрожь по телу пробежала. Слава богу, что Алексей Васильевич в это время обернулся на скрип двери — генерал вошел в палату. Хмур и суров. Но мне было не до разглядывания генерала. Тесен, однако же, мир. И все пути, оказывается, ведут не к Риму, а на Урал. Но все же это лучше, чем если бы они шли оттуда сюда, ко мне.

— Нет, спасибо. Мне передавать привет некому…

— Что так? Родители-то у тебя живы?

— Отца я не знал, а мать давно умерла. А дальние родственники даже не знают, что я здесь. Какой смысл им привет передавать?

— Может, на работу к тебе заглянуть?

— Избави боже. Там этого не поймут… Ни вас, ни меня… Не тот контингент. Я вообще не хочу, чтобы хоть кто-то знал, что я здесь…

Я посмотрел полковнику прямо в глаза. Он смотрел так же, стараясь понять. Алексей Васильевич мужик вроде хороший, хотя и в ФСБ служит. Такому можно и прямо сказать, чтобы случайности не произошло. Зря, что ли, он мне с первого взгляда в автобусе еще понравился.

— Понимаете… У меня там были неприятности с местными авторитетными парнями. Уголовниками… Не хочу, чтобы знали, где я. Лучше вообще про меня забудьте. Не упоминайте там мою фамилию.

Сапрыкин взглянул на меня уже внимательнее.

— Обыграл-то крупно? — сразу догадался.

— Да. Двести тысяч баксов. Хозяина казино, некоего Рамазана и его гостей.

— С такими деньгами можно и на юга, и за границу податься. А ты на войну…

— Найти везде могут. А здесь и искать не должны. Психология. Человек с большими деньгами отдыхать едет, а не башку под пули подставлять. Просто не подумают о таком варианте.

— Понимаю… Тогда я вообще о тебе не помню. Выздоравливай, — он сунул мне в руку картонный прямоугольник. Визитка. — Будешь в Москве — звони. И мобильный номер ниже. Я всегда помню человека, который меня спас. А еще лучше помню человека, который меня обыграл. Потому что спасали часто, а вот обыгрывали…

Он засмеялся и легко, словно совсем здоровый, встал. Протяжно и прощально скрипнула кровать. Но мне его движение отдалось болью в теле. Слишком сильно качнуло.

В мундире полковник казался старше, чем в госпитальном халате. Видно было, что ему уже далеко за сорок. Но в ФСБ, я слышал, до генералов мало кто дослуживается. В армии проще.

— Зря вы так, Алексей Васильевич, — сказал наш генерал. — Будто единственный офицер в своей службе… Неужели другого не найдется, кто мог бы вашу работу выполнить?

— В том-то и беда… Обстоятельства… Я, к сожалению, единственный, кто три месяца назад видел на видеопленке человека, которого мы ищем. Правда, смотрел я тогда совсем на другого. На хорошо мне и вам, и даже Шурику, известного… На Алимхана Муртазаева. Но и второй в памяти остался. Тогда я еще не знал, что это за человек. Просто внимание обратил, что прической он чем-то на Хаттаба похож. Потому и запомнил. К сожалению, видеопленка впоследствии была переписана и копии не сохранилось. Если бы знать тогда, с какой проблемой мы дело имеем, все иначе повернулось бы. А теперь, чтобы не потерять время, придется забыть про болячки. Потом может быть поздно — следов не найдешь. Взял бы я с собой в провожатые и рядового Высоцкого, но он сам не слишком рвется…

Полковник усмехнулся, взглянув на мои многочисленные повязки. Я в самом деле представлял собой многослойную мумию не знаю какого Аменхотепа. К сожалению, госпитали строят не в пирамидах и найти их гораздо легче, чем древние захоронения.

— Его тоже вечером отправят, — сказал генерал. — Я слышал, уже готовы два санитарных поезда. Часть повезут в Самару, часть в Екатеринбург. Куда хочешь, рядовой?

Генерал посмеивается. Можно подумать, что у раненых спрашивают согласия. Хотя обычно в Самару отправляют армейцев, а в Екатеринбург — внутривойсковиков. Там госпиталь внутренних войск. Но не всегда смотрят на цвет погон, бывает, что руководствуются количеством раненых и наличием свободных мест в госпитале. Сейчас, к сожалению, много поступило раненых из армии. Так что вполне могу поехать следом за полковником Сапрыкиным в родные края. Хотя и очень не хочется. Пусть и не знают дома о моем местонахождении, а все же буду чувствовать себя неуверенно всего-то в ста восьмидесяти километрах от людей, которые собираются меня убить.

— Куда довезут, товарищ генерал…

— Ладно, будем прощаться, — Алексей Васильевич протянул мне руку. — Выздоравливай.

Я опять удивился, что смог подать руку и даже слегка пожать. И после этого не захотелось закрыть от усталости глаза. Это значит, что силы постепенно возвращаются и я еще на что-нибудь смогу сгодиться.

Полковник ушел. Я долго лежал молча и слушал, как генерал шуршал какой-то толстой газетой, перелистывая страницы. Под это шуршание хорошо дремалось, и глаза снова начали незаметно слипаться.

— Черт-те что про кавказские дела пишут… — генерал в сердцах бросил газету и встал.

— Почитаешь, у нас тут мир и благодать, и только федеральные силы всякие козни местным строят…

Я отреагировал на его возмущение спокойно и закрыл глаза. Заскрипела дверь, кажется, генерал вышел в коридор. За дверью слышался тихий разговор. Опять скрип. Генерал вернулся? Любопытства не было. Ну и пусть ходит, если ему не лежится. Вроде бы говорили, что генерала вот-вот выпишут. Я, наверное, слышал это сквозь сон. Конечно, имей я возможность ходить, как он, ни минуты бы в этих стенах не задержался. Пыль бы на грязной дороге поднял — так сматывался бы от одного запаха лекарств и бинтов.

Что-то совсем рядом стукнуло о пол. Буквально в метре от меня.

Глаза открывать не хотелось. Но кто-то ко мне подошел. Генерал?

Я все же посмотрел.

Круглоголовый следователь окружной прокуратуры майор Растопчин пододвинул стул почти вплотную к кровати и терпеливо ждал, когда рядовой Высоцкий соизволит проснуться. Показалось, что он пришел в том же грязно-белом халате, в котором совсем недавно был полковник Сапрыкин. Метка на кармане была расположена идентично. Я зафиксировал это автоматически, как фиксирую карту в колоде по слегка заметной царапине.

— Здравствуйте, Андрей Васильевич. Очень рад вас видеть, — сказал я и улыбнулся.

Все-таки он не совсем плохой мужик. И я уже несколько раз вспоминал, как обидели его два московских полковника. Я не люблю, когда ни за что унижают людей.

— Помните, как меня зовут? — майор как будто даже удивился. — И даже видеть рады? После первой нашей встречи мне показалось, что я вызвал у вас чувство антипатии. Такое чувство, конечно, должно быть естественным в вашем положении, но я к подобному отношению привык.

— У меня память хорошая, товарищ майор. И характер необидчивый. Да вы меня, кажется, и не так сильно обижали, чтобы я на вас дулся.

— Я уже боялся, что никогда не смогу с вами увидеться. Даже расстроился. И теперь, чтобы впредь мне не расстраиваться, я возьму с вас подписку о невыезде. Я уже приготовил бумаги. Вам надо только подписать. Надеюсь, вы в состоянии это сделать?

Я с удовольствием любовался его круглой головой. Это просто какое-то идеальное чудо природы, а не голова. А на всякие наросты и углубления — нос, глаза, рот, уши — просто внимания не обращаешь. Они округлости совсем не мешают.

Между делом я соображал, как мне от следака избавиться. То с подписью нечитаемого протокола приставал, теперь с подпиской.

— А что будет, если я не подпишу?

— Тогда буду вынужден подписать я. У окружного прокурора согласие на другую меру пресечения — и возьму вас под стражу, — взгляд его вдруг стал очень серьезным и даже несчастным. Должно быть, устал меня искать и понимал, что прокурор может его послать кое-куда с таким предложением.

— А у вас есть на гауптвахте лазарет?

Он оглянулся. Кроме нас в комнате находился только один толстый подполковник-интендант, который медленно и со вкусом жевал очередной бутерброд. При этом прислушивался к нашему разговору, поворачивая голову. Подполковнику казалось, что делает он это незаметно, но не соображает, что при жевании хруст челюстей мешает хорошо слышать. Меня этому разведчики научили за время короткого знакомства. Смеялись над тем, как в американских фильмах солдаты в дозоре жуют резинку. Такой дозорный стадо бегущих в атаку слонов не услышит, хотя слоны при атаке трубят во весь голос.

— Есть. И лазарет у нас есть, и камеры. Правда, гауптвахту сейчас используют как следственный изолятор, а нас в палатку переселили, но мы и там лазарет организуем. А если хотите, я постараюсь вас устроить и в СИЗО. Но там камеры переполнены. Вы же знаете, наверное, что в нынешних условиях СИЗО — это фильтрационное учреждение. Там бандитов держат. И боевиков, и уголовников. Они люди южные, горячие… Шумят много. А вам, рядовой, покой нужен.

— А в СИЗО в карты играют?

— Играют. Там во все играют.

— Тогда мне туда. Там я хорошо жить буду, могу вам обещать.

Я видел, естественно, что Андрей Васильевич просто пугает меня. От собственного испуга. Никто ему, конечно, не подпишет ордер на мой арест. И даже не позволят провести задержание. И потому я куражился, как мог. От госпитальной скуки.

— Эх, молодой человек. Как вы мне надоели… Подписывайте, хватит в игры играть…

— В игры, товарищ майор, я играю, когда у меня руки рабочие и глаза хорошо видят. А сейчас я выясняю обстоятельства. Скажите, а что будет, если я подпишу обязательства, а сам буду увезен против собственной воли.

— Если против собственной воли, то это ничем вам не грозит.

— А если по собственной воле?

— Тогда я буду вынужден объявить вас в розыск. Не думаю, что это доставит вам удовольствие.

Круглая голова майора сильно вспотела, и мне стало жаль его. Опять вспомнилось, как разговаривал с Андреем Васильевичем из автобуса полковник-генштабист.

— Давайте. Подпишу, — согласился я. — Но учтите, товарищ майор, это исключительно из моего к вам личного уважения.

Надо было видеть, как радостно блеснули глаза следака. Еще бы чуть-чуть, и трогательная мутная слеза скатилась бы по щеке. Майор искренне расчувствовался и ощутил облегчение.

Я, не читая текста, подписал.

— Ну, вот и все… — Андрей Васильевич быстро убрал бумагу в папку и радостно вздохнул.

— А сейчас, когда дело сделано, скажите, товарищ майор, зачем вам нужна эта подписка? Вы же знаете, что всех раненых вот-вот отправят в тыловые госпитали. Не поедете же вы за мной в Самару, если меня туда отправят…

— Не поеду… — согласился майор. Теперь, имея в руках подписанную мной бумагу, он уже обрел некую уверенность. — Вас, я слышал, вообще к награде представили за освобождение пленных и за это происшествие в автобусе. — Оказывается, следак отлично осведомлен обо всем, что произошло после нашего расставания. — Я бы еще и от себя самый большой орден вам дал за ту эстонку, которую вы застрелили. Она снайпер и имеет на своем счету шестнадцать солдатских душ. Мы ее разыскивали. И ваше дело мы закроем, не сомневайтесь. А прапорщик-интендант, как ему и положено, пойдет под суд. — Я глянул на подполковника-интенданта. У того бутерброд застрял во рту. Услышал. И забыл уважаемый старший офицер, что ему следует жевать. Майор же продолжал: — Только мне, чтобы закрыть дело, следует всю документацию оформить. А то вы на пьедестал взойдете, а меня гонять за непорядок будут. Вот и все. Счастливо вам поправиться, товарищ антишулер…

Он улыбнулся во все круглое лицо и протянул мне руку на прощание. Я опять сумел вытерпеть рукопожатие. Даже без гримасы боли.

— Надеюсь, Андрей Васильевич, что больше не увидимся.

— Я тоже на это очень надеюсь. И примите совет более опытного человека. Впредь играйте только на деньги. Но не на казенные. Будете играть на вещи — вас обязательно будут преследовать. Вещи всегда кому-то принадлежат. На свои люди играть не всегда любят.

Если бы он знал, что преследовать могут и за деньги. Уж я-то в этом убедился.

Дверь открылась с привычным скрипом, но майор обернулся уже на пороге.

— Кстати, чуть не забыл… На вас пришел запрос из дома.

— Из дома? — удивился я. — Кто?

— Областное управление внутренних дел желает установить ваше местонахождение.

— Зачем?

Он, пожав плечами, ушел, оставив меня в раздумье с открытым ртом. Дверь, придерживаемая рукой майора, закрылась осторожно и даже не скрипнула.

Я не совсем понял суть последнего сообщения. Мое местонахождение желает установить родное областное управление внутренних дел? По какому, интересно, поводу? Это известие оставить меня спокойным, естественно, не могло. Я понимал, что для скорейшего выздоровления мне необходим покой и спокойствие нервной системы. Но не думать о розыске я уже не мог. Это волновало. И, только установив причину, я смог бы слегка успокоиться. Однако установить причину я мог только мысленно. Провести какой-то анализ, что-то придумать, в чем-то себя уговорить.

Так кто же ищет?

Рамазан Латыпов? Тот человек, что имеет, как я думаю, основания меня искать? Или он думает, что имеет такие основания. Я же, естественно, так не думаю.

Но я очень сомневался, что у Рамазана такие длинные руки и настолько всем необходимые деньги, чтобы он мог на полную катушку запрячь даже ментов. Конечно, можно кого-то, и даже многих из них купить. Одного, даже нескольких, даже несколько десятков, как покупал он их, чтобы не закрывали его казино. Как покупал, чтобы даже охраняли это заведение от случайных людей с какими-то удостоверениями властных структур. Но чтобы отправить официальный запрос, мне кажется, собственной инициативы Рамазана было бы мало. Запрос — дело слишком серьезное, он регистрируется и обосновывается документально. А все махинации Рамазана с покупкой полиции — это чисто закрытые мероприятия. Деньги из рук в руки никто не видел, никто не знает и никто ничего не помнит. Так что Рамазан отпадает.

Может ли это быть что-то другое?

Может быть что угодно. Самый простой вариант: на чем-то «залетели» квартиранты, которых я пустил на время своего отъезда — молодая супружеская пара, еще не успевшая обзавестись ни квартирой, ни детьми. Не зря мне не понравился взгляд парня. Подумал еще тогда, что он «колется». Такие люди вполне могут и себя, и другого «подставить». Самый простой вариант — «передозировка», летальный исход. Возникнет вопрос — чья квартира? Вот и вариант для розыска хозяина. А если парень еще и приторговывал наркотой, это тем более повод.

Еще что-то может случиться? Может… Какие-то неприятности у директора казино. У директоров таких заведений всегда бывают неприятности. Хватились, что я бросил работу, даже не написав обыкновенное заявление об уходе. А все характеристики для военкомата мне изобразил товарищ по институту на домашнем компьютере.

Стоп!

Откуда вообще стало известно — где я? Почему запрос пришел в окружную прокуратуру? Я не давал никому никаких координат при убытии на «кавказские курорты». Квартирантам я сообщил, что поеду на год в Москву, попытаюсь там устроиться. Сдать они, естественно, могли бы меня запросто, но они ничего не знают. Вообще ничего: ни адреса, ни сотового телефона, который я выбросил перед отъездом в первую же урну, которая мне подвернулась на улице, ни моих родственников и друзей, никого, через кого я мог бы быть найден.

Чтобы искать меня здесь, следовало целенаправленно обратиться в военкомат. Если солдата призывают на срочную службу — менты получают сообщение из паспортного стола. А если я пошел в армию по контракту — это равноценно поступлению на работу. Не должно быть у ментов таких данных, если они военкомат не запрашивали. А кто сейчас ищет людей через военкоматы? Нынче сами военкоматы ищут через полицию призывников.

А откуда могут быть данные в областной ментовке?

Интересно. Можно предположить какую-то случайность?

Можно. Только это, я думаю, и можно предположить.

Но с чем эта случайность связана, и несет ли она для меня опасность?

Эх, жалко, уехал уже полковник Сапрыкин. С ним можно было бы посоветоваться. Но строить любые предположения, знаю по опыту, следует, только исходя из худшего. А самое худшее — до меня добираются парни Рамазана. А отсюда, из армии, убежать и спрятаться сложнее — я сам себя загнал, выходит, в армейский темный угол. Убежишь от парней Рамазана, тебя начнет разыскивать военная прокуратура. За дезертирство. У этих в руках государственный аппарат. Они обучены искать. Тогда вообще некуда будет спрятаться.

В этом случае вариант один — идти на опережение и комиссоваться из армии. После плена легко можно «закосить» под психа. А после ранения вообще на инвалидность ужасно хочется. Я беспрерывно лежу, значит, здесь и думаю только об инвалидности. Кто подумает, что человек, получивший девять пуль, ставит себе какую-то иную цель, кроме обыкновенного отдыха. После девяти пуль никто служить в армии не захочет. А работать ему после такого ранения будет трудно. Пострадал за государство, получи от государства на хлеб с водой, на большее рассчитывать не стоит.

Но англичане на это говорят «Time is on our side» — время не на нашей стороне. Грех, конечно, в моем положении жаловаться на хроническое недосыпание. Но полное ограничение подвижности делает мое состояние предельно опасным. Вместе с кроватью далеко не убежишь. Да еще майор Растопчин объявит в дополнительный розыск за похищение кровати в госпитале.

По большому счету я был человеком без комплексов и с отличным пониманием расстановки реальных сил в мире, в котором жил. Я хорошо понимал, что такое мимикрия в обществе. И потому в одной обстановке я мог быть одним человеком, в другой — совершенно иным. Я никогда не лез на рожон, хотя порой и срывался, когда нервы сдавали. Как было в зиндане с майором внутренних войск. Однако чаще всего я хорошо знал свое место и умел избежать крупных неприятностей.

При этом, прекрасно умея за себя постоять, я всегда понимал, что против пули никакие навыки айкидо не помогут и всегда нужно ориентироваться не на киношное восприятие любой возможной схватки, а на свои реальные возможности и возможности твоих противников. У них, как правило, возможностей бывает больше. И тогда отсутствие комплексов и гордыни позволяло мне осознать истинные ценности заповедей Господних. Я понимал, что я — «прах. Человек — как трава, дни его, как цветок полевой, так отцветает он, потому что ветр прошел по нему — и нет его, и место его больше не узнает его»[9], меня, то есть. И потому я не пытался бездумно подставить голову, если не мог ее отстоять и не чувствовал себя трусом, если бежал от удара или пули…

Это еще удивительно, как я там улизнул, дома. Сразу не лежала у меня душа идти к Рамазану. Но уговорил Вячеслав Анатольевич. Баринов — директор казино.

— Там обычно идет такая игра, какую ты и в жизни не видел. В Монте-Карло и в Лас-Вегасе на такие деньги не играют. Серьезные люди собираются…

Это мне «леща» так подбросил, чтобы я возгордился до того, чтобы нос держать выше уровня глаз, чтобы ретивое в груди заиграло. Профессиональное, то есть, тщеславие во мне будил. И чем дальше, тем больше.

— И Рамазан очень просил прислать человека твоего профиля. Я сам в прошлый раз нашел в колоде лишнего короля. Значит, кто-то шельмует. Поиграешь, я не сомневаюсь — выиграешь, и проследишь за игроками. Надо вычислить ихнего шулера. Рамазан просил… Войди в положение… Я тебе рабочую смену поставлю. И даже денег на игру дам.

И я поехал. Конечно, не на лесть «потащился». Характер у меня не такой, чтобы настолько дешево купиться. Просто неудобным показалось начальству отказывать. Тем более что Вячеслав Анатольевич ко мне всегда хорошо относился. Именно он меня отсылал на обучение в Кустанай, где казино раньше нашего открылось и при нем школа крупье. Оплачивал обучение, естественно, Рамазан. А потом уже сам Рамазан подгонял нескольких серьезных спецов с «зоны» — отдельным фокусам меня и крупье обучали, чтобы в случае чего за столом мог «каталу» усечь. За это мне тоже следовало расплачиваться, хотя толку в этих спецах я лично видел мало. Все это я сам умел, и гораздо лучше, чем они. И в обучении мне только толчок дали и определенные навыки для пальцев. Остальное я приобретал самостоятельно, разрабатывая то, что мне от бога дано было — зрительную память, которую многие называли феноменальной. В действительности такая память у многих есть, только люди ее не разрабатывают и не совершенствуют. Я специальную литературу по этому делу штудировал. Вообще, память развивается легко. Я и развивал.

Короче, поехать в гости к хозяину я согласился, хотя и понимал, что буду там лишним.

Поехали вечером. Директор выдал мне пять тысяч баксов. Для игры это большие деньги. Бывает, в рулетку кто-то просадит и вдвое больше. Но за карточным столом, как правило, игра мельче идет.

— Это и за сегодняшнюю работу. Деньги не возвращаешь. Нехило — пять «зеленых» кусков за один вечер? — Баринов так свою щедрость хвалил. Или щедрость Рамазана, но тоже через себя.

— Нехило, — согласился я.

Захватил я и все свои небольшие сбережения — на машину откладывал. На новую пока не хватало, а старую покупать желания не возникло. Показалось это не слишком серьезным. Подумал тогда: если уж идет где-то крупная игра, то принимать в ней участие надо по-крупному.

Публика собралась разношерстная даже по возрасту. Но уже по тому, как они держали себя, я понял, что все или при должностях, или при деньгах. Хотя одно другому, как правило, не мешает. Сначала было небольшое застолье. Мы пришли уже в разгар его. Почему-то опоздали. Впрочем, понятно почему. Меня привели не поесть, выпить и пообщаться, завязать связи, а играть и вылавливать шулера. Я незаметно присматривался к гостям, определяя по рукам способность к передергиванию карт. Таких оказалось мало. Но будут ли они играть? Вообще, вся компания собралась не для игры. У них какие-то свои интересы. По двое, по трое уединялись и беседовали. Меня это мало касалось, и я больше посматривал на столы под зеленым сукном, специальные столы, расположенные ближе к другой стене.

Вячеслав Анатольевич представил меня Рамазану.

— Это наш охранник…

— Зачем мне охранник? — Рамазан посмотрел на меня, как удав на кролика, того и гляди — проглотит. — У меня своей охраны хватает. Я просил привести игрока!

— Охрана, Рамазан, бывает разная, — директор откровенно лебезил перед хозяином.

Противно сюсюкал и скользко улыбался. — Одни охранники двери охраняют, а другие — финансовые интересы заведения. Смотрят, кто как играет. Если «катала» появится, «каталу» надо тихо обыграть. Чтобы другие клиенты не устроили скандал. И чтобы заведение не пострадало. Шурик у нас из таких. Антишулер — это так неофициально называется. Он как раз «катал» и обыгрывает. Охраняет наши интересы.

Рамазан ничего не ответил. А взгляд у него был такой, что понять что-либо невозможно. Будто у него глаза татуированы и это мешает рассмотреть их выражение. Белки у него в самом деле, как татуировкой, были покрыты множеством мелких красных сосудов. Оттого и глаза выглядели красными и уставшими. А злые желтые волчьи зрачки на красном фоне смотрятся особо безжалостными.

Потом сели играть. В этой компании, как я услышал, всегда играли только в покер. Покер вообще-то у американцев очень популярен. А как наши богачи без подражания прожить могут? Им обязательно покер подавай. У меня в покере большой практики не было, хотя я в дом к Рамазану пришел не для того, чтобы практику получать, а чтобы свою работу делать. Практика при этом мало что решала, а решали все только навыки антишулера. На этом я и сосредоточился.

Поначалу карта не шла ни к кому. Напротив меня сидел скандально известный в городе артист местного областного театра, весьма популярный, кажется, весь в званиях. Но никогда бы не подумал, что он человек состоятельный, одевается всегда кое-как и пьет вроде бы часто, однако для игры выложил такую пачку баксов, что я со своими пятью тысячами почувствовал себя мальчиком. У других пачки были не менее солидные.

Артист постоянно мутил воду. Заводил компанию. Я для начала не лез на рожон, присматривался к соперникам и к колоде. Карты оказались пластиковыми. У этих «рубашка» не разлинованная, а с картинкой. Такие запоминать труднее. Надо дать время всей колоде несколько раз по рукам пройти, тогда уже у каждой карты появляется своя характерная отметина. И я слегка отмечал ногтем то в одном месте, то в другом. Естественно, для постороннего не тренированного глаза это незаметно. Когда я уже присмотрелся, то дважды сумел определить карты Рамазана и несколько раз — карты артиста. Значит, теперь можно было играть, но чтобы поднять банк, недостаточно играть одному. Надо, чтобы кому-то еще «поперло». Сначала «поперло» Рамазану. Дважды он брал инициативу на себя. Первый раз удачно, во второй раз при смене карт ему пришла такая лабуда, что он даже «отвечать» в банк отказался и сбросил карты. И правильно сделал.

А артист все лез. И даже выигрывал, сохраняя совершенно невозмутимое лицо. Словно так и должно было быть. На то он и артист. Я уже «отдал» тысячу баксов, пока разобрался наконец с колодой основательно. И тут карта пошла всем. Сначала сильно «поднимал» игру тот, которого называли полковником. На армейца он был похож мало. Скорее, мент или внутривойсковик. Он рассчитывал на «каре», и я видел, как он мучается, посматривая на колоду. Полковник старался вспомнить очередность карт при прошлой игре. Но в своей памяти уверен не был. Когда мы остались с ним вдвоем — даже артист не полез со своей единственной «парой», мне пришлось достать свои деньги, потому что все, полученное от Вячеслава Анатольевича, я уже выложил на стол. Я играл наверняка, потому что знал — полковник будет менять две карты. Ему для полного счастья нужна была дама. А дама должна была идти в колоде четвертой.

Я не заглядывал в колоду даже после того, когда со своим «трояком» взял банк. Считать за столом выигранные деньги неприлично, но навскидку я знал, что выиграл примерно тридцать две тысячи баксов. Это, естественно, оказалось только началом. Любой игрок знает, что карта не лошадь, к утру да повезет. Если игра началась по-крупному, она не свернется сразу.

И в самом деле, в этот раз карта пришла всем. Я, памятуя о своих скромных по сравнению с другими финансовых возможностях, ни разу не «добавил», только «отвечал». Точно так же после половины партии, когда ставки стали уже солидными, повел себя Баринов, хотя он-то недостатка в деньгах не имел. Может, просто с собой взял недостаточно, а здесь игра шла только на наличные. В один из моментов он раскрыл «веер» и я смог посмотреть на «рубашки» карт в его руках. Но даже плечами не пожал. Похоже, что Баринов тоже знал все карты в игре — зря, что ли, я сам его обучал многим тонкостям. Директор просто заводил компанию на «крупняк». То есть играл на меня. С его единственной «парой» делать за столом было нечего. Я «тянул» игру, чтобы поднять банк до возможного предела. И дотянул-таки до того, что в игре остались мы вдвоем с артистом. Остальные сбросили карты и вышли из игры. Начало колоды я помнил четко. И знал, что мне придет масть. Потому и торговался до конца, считая, что артист со своим «трояком» в очередной раз блефует. Причем на слишком крупную сумму. Ему нечего было ждать, разве что достать из рукава карту или пару карт, чтобы получить «каре» или уж сразу «покер». Он не достал, хотя, умей это делать, не постеснялся бы, я по глазам это увидел — тип предельно наглого человека.

Все произошло так, как я просчитал. У меня вышел «колер» — все карты одного цвета, а артисту подвезло. К «трояку» он добавил при смене «пару» и в итоге получился «фул». Но это его не спасло.

Я неторопливо придвинул к себе банк. Все молчали. Молчал и я, стараясь соблюдать приличия игрока и соответствующий этому приличию невозмутимый вид. Но, признаюсь, руки у меня подрагивали. Я не представлял, что можно за один раз выиграть двести тысяч баксов. Если разумно на эти деньги жить, то кому-то хватит до глубокой старости. Но тогда, естественно, я еще не мог об этом думать. Мысли метались.

И, только сложив деньги, я услышал тишину вокруг стола. Оказывается, все собрались здесь. Все наблюдали за игрой. Все смотрели на меня, а я краснел. Не хотел этого, боролся, но краснел, потому что не умел с такими деньгами обращаться. Никогда еще не держал и даже не мечтал держать в руках столько. В профессионализме это был, естественно, полный провал. Не было еще случая в казино, чтобы я так потерял контроль за обстановкой. Всегда знал, что делается справа и слева, и против меня. А здесь заметил, что стал центром вселенной, только тогда, когда сгреб банк.

Вот, оказывается, что могут сделать с человеком большие деньги. А я еще по-детски всегда считал, что отношусь к этим бумажкам только как к разновидности энергии, которая дает возможность или просто существовать, когда ее мало, или достаточно хорошо жить. Есть деньги — живешь, нет — надо их заработать. И без денег жить нельзя. Нужно хоть что-то иметь в кармане. Но о больших средствах я не думал, так как не имел возможности их получить. И потому в моем сознании прочно укоренилась мысль о том, что я всегда буду обеспеченным человеком, но не богатым. А тут слегка разволновался. И даже стыд некоторый от этого чувствовал.

Нет, жадность меня не обуяла. Но растерянность я чувствовал. И даже некоторый страх. Уж кто-кто, а я хорошо знал, что нахожусь в доме уголовного авторитета, который за деньги немало гадостей другим сделал. Может, и убивал, не берусь об этом судить, но и других грехов на нем висит достаточно. И все — за деньги. А теперь появился какой-то никому не известный охранник казино, «обул» собравшихся и желает просто так унести двести тысяч баксов?

Меня могли просто не выпустить за ворота…

— Все, — категорично сказал Рамазан. — На сегодня хватит. Наигрались.

И первым встал из-за стола.

Когда Рамазан решил закончить игру, никто не пожелал противоречить хозяину дома, никто не выразил желания отыграться. Но смотрели все по-прежнему на меня. А я не знал, куда деть руки, и для чего-то поправил на столе колоду.

— Будем прощаться… — сказал кто-то.

Я стал рассовывать деньги по карманам. Говорят, что новые русские сильно удивляются, когда им говорят, что доллары бывают купюрами мельче, чем «стольники». У меня же был полный набор купюр разного достоинства. Кроме тысячных. Но они и в самой Америке, слышал я, почти раритет. А без тысячных карманы оказались раздутыми неимоверно.

Люди, разговаривая между собой, двинулись к выходу. В дверях столпились, уступая один другому дорогу. Вежливые. Им бы мои заботы. Время — третий час ночи. Я поискал глазами Вячеслава Анатольевича. Он оказался уже у самой двери. Улыбался и разговаривал с каким-то мужичком небольшого роста. Кажется, я слышал, как его называли Арканом.

— Вячеслав Анатольевич! — я позвал негромко, неудобно было кричать, когда все разговаривают вполголоса. Вообще здесь атмосфера полусветская, голос повышать как-то даже неприлично. Баринов меня не услышал. Расталкивать людей и спешить к двери тоже показалось не лучшим выходом. Подумают, что выиграл парень много, и ума чуть не лишился. Торопится скорее смыться. Не хотелось чувствовать себя среди солидных людей мальчиком. Наоборот, хотелось показать некоторую небрежность. Должно быть, у меня возникло подспудное желание походить на собравшихся, хотя моей симпатии они и не вызвали.

На первый этаж, где все раздевались, я спустился одним из последних. И едва накинул дубленку, чтобы успеть поймать Баринова. В самом деле, не пешком же домой возвращаться.

И поймал-таки. Он уже к воротам выруливал.

Я наклонился и постучал в стекло дверцы. Увидел, как кисло он улыбнулся мне, но дверцу все же, протянувшись, открыл.

— До дома-то подбросите? — спросил я почти шутя, хотя мне и показалось весьма обидной ситуация, в которой директор хотел уехать один.

— Я забыл про тебя совсем, — он почему-то оказался очень недоволен моим желанием.

— Садись уж, раз тормознул. Богатых людей пешком не отправляют…

Я понял, что он просто не решился отказать. Наверное, это показалось директору не совсем удобным. Хотя неудобство перед подчиненными не то качество, которым славится Баринов.

А меня такое положение вещей уже начало злить. Сам же Баринов меня уговаривал поехать. Сам обещал крупную игру. Даже деньги на эту игру дал без отдачи. А теперь не желает назад отвозить. Неужели хочет, чтобы я с такой суммой тащился через весь город. Да еще в этом криминогенном районе. Нечего сказать, хорошо он со мной обошелся.

Естественно, я сразу просчитал вариант — меня отсюда постараются не выпустить. Охранники у ворот наставят пару стволов и выпотрошат карманы. Рамазан человек суровый. Может и не простить проигрыша. Хотя было сомнение, что решатся охранники на это в присутствии других гостей. А гости сейчас как раз выезжали по одному со двора. Задержаться и попытаться уйти пешком — это самый верный способ попасть им в руки. Скорее всего даже не здесь, не во дворе, а где-нибудь на улице попытаются перехватить. Уехать на машине — это вероятный путь к спасению своих карманов, а может быть, и жизни или хотя бы здоровья. И потому я смело сел, пристегнул ремень.

По крыше машины постучали. Я посмотрел и открыл дверцу. Оказалось, это Аркан.

— Слава, ты «дипломат» опять забыл… — и он подал Баринову светло-серый «дипломат» из натуральной кожи. Красивая штука и довольно дорогая. Там даже лампочка есть с собственной сигнализацией. Баринов его всегда где-то забывает. Об этом знает все казино. Когда мы приехали сюда, он оставил его под вешалкой на первом этаже. Я думал, что он забыл в очередной раз, и напомнил. Вячеслав Анатольевич махнул рукой. Пусть, дескать, здесь стоит. Никому не мешает. В этом доме ничего не пропадает. Естественно, что забыл он его уже при уходе.

— Спасибо, Паша… — Вячеслав Анатольевич взял «дипломат» двумя руками и осторожно, чуть не с любовью поставил на заднее сиденье. — Просто беда… Не знаю даже и места, где еще не забывал его…

И улыбнулся мне.

Аркан на прощание помахал рукой и странно так на меня посмотрел. Честно скажу, мне этот взгляд не понравился. Вообще, людям свойственно неприязненно смотреть на выигравших. Обидно им бывает, что не они выиграли. Это я еще в казино не однажды наблюдал.

— А этот Аркан — он кто такой? — спросил я директора.

— У Рамазана работает. Второй человек, после него самого. Он все дела и ведет. Рамазан-то в делах дуб дубом. Он может только урками командовать. А бизнес у нас на одном Аркане держится. И именем Рамазана прикрывается, — и Вячеслав Анатольевич дважды коротко ударил кулаком по клаксону, показывая белому «Вольво», что сейчас очередь «Мерседеса» Баринова.

Машин во дворе осталось еще много, выезжали одна за другой медленно. Разворачиваться между домом и гаражом было негде. Мы ждали момента, когда можно будет вклиниться в очередь у ворот.

— Рамазан с тобой не разговаривал?

— Нет. А он хотел со мной поговорить? — Я задал вопрос на засыпку. Как директор себя поведет? Подтвердит ли мои опасения? Ответ сразу должен показать, насколько я могу рассчитывать на Баринова в случае осложнения ситуации у ворот.

— Не знаю. Слишком уж выигрыш у тебя солидный. Даже я не ожидал такого. Думал, ты их штук на тридцать-сорок «обуешь». Этого хватило бы. Опасно по стольку выигрывать. Это тебе не казино. И не у случайного посетителя выиграл. Рисковый ты…

Это уже прозвучало как прямое предупреждение. И я тут же сообразил, что самый верный способ дождаться от Баринова помощи — ввязать его самого в эту историю. Попросить так, чтобы он не смог отказать. Если откажет, это будет уже означать, что он наверняка знает о том, что меня попытаются «тормознуть».

Конечно, можно было бы и не лезть на рожон. Отдать деньги, как только наставят стволы. Но во мне взыграла мужская гордость. А кроме того, я уже настолько привык к этим деньгам, что все во мне бунтовало только от одной мысли, что у меня попытаются их отобрать. К тому же если уж начнут хапать, то не будут разбирать — где мои деньги, где деньги, которые мне выделил директор, а где выигрыш. Загребут все. В том числе и те личные сбережения, которые я прихватил сдуру с собой. Прощай тогда машина…

Я распахнул дубленку, показывая Баринову полные карманы. Баксы из них чуть не высыпались.

— Вячеслав Анатольевич, чтобы я выигрыш не растерял, разрешите вашим «дипломатом» воспользоваться? — И я, не дожидаясь согласия, протянул руку, чтобы взять с заднего сиденья «дипломат» директора.

Честное слово, не ожидал, что такое жирное и рыхлое тело может быть настолько резким. Баринов подпрыгнул, изогнулся — даже живот ему не помешал, не зацепился за руль машины — и цепко схватил меня за протянутую руку.

— Не трогай. Там некуда положить. Полный… К тому же мне сегодня его отдать надо. Там документы… Важные…

Я удивился и пожал плечами. Но к этому моменту как раз образовался просвет в очереди, и Баринов, ловко, как мячик, хотя и слегка приспущенный, развернувшись на сиденье, снова оказался за рулем и удачно вклинился туда. Через тридцать секунд мы уже выехали. Двое охранников стояли у ворот, пропуская машины. И непонятно было — не выпускают они из двора никого пешего или смотрят, чтобы никто посторонний не зашел в это время.

Выехали мы благополучно, хотя охранник, что стоял с моей стороны, наклонился и внимательно посмотрел на меня сквозь слабо тонированное стекло дверцы. Словно сказать что-то хотел. Я специально наблюдал — он не заглядывал в машины, идущие перед нами. А в нашу заглянул. На меня посмотрел.

Баринов свернул не как все — в сторону улицы Гагарина, главной улицы района, а поехал через поселок в сторону кольцевой дороги. Так, конечно, ближе, хотя и ехать надо через колдобины. Но, как оказалось, при выезде на саму кольцевую дорогу нас ждали.

— Они… — удовлетворенно сказал он. — Хорошо, что не придется стоять.

— Кто? — не понял я.

— Меня дожидаются. Вон, на «Москвиче», надо бумаги им передать.

Он посигналил фарами. Из старенького и основательно побитого «Москвича» вышел человек, и Вячеслав Анатольевич, опустив стекло, передал свой серый «дипломат» какому-то малорослому парню чуть постарше меня.

— Как развлекались? — спросил парень.

— Нормально.

Стекло тут же поползло вверх, и мы поехали. Я оглянулся. «Москвич» удалялся в сторону поселка. Баринов на сей раз явно не забыл взять свой «дипломат».

Естественно, мне такая странная операция показалась подозрительной. Но я не первый день работаю в казино и знаю, что чистых дел здесь практически не бывает. Однако смутило, что директор при выезде забыл в гардеробе «дипломат», который следует отдать.

Баринов словно прочитал мои мысли.

— Ребята в Магнитку сегодня уезжают. Надо было успеть передать. Там Рамазан тоже казино открывает. Аркан сумел с тамошними ментами договориться.

Он явно оправдывался. Голос казался скользким, неприятным. И, как ни странно, почти заискивающим. Но какое мне, собственно говоря, дело до всяких махинаций. Я не работаю в партийном контроле и не собираюсь совать нос в чужие дела. Увидел, что тебе видеть не надо было — забудь… Этот принцип в современных отношениях очень важен. Иначе долго не проживешь. Да я ежедневно вижу, как из казино увозят куда-то основную часть выручки, а потом, с началом рабочего дня, сдают инкассатору остатки. Те остатки, которые дает не само казино, а только кафе при нем. Но забываю об этом.

И в этот раз я сразу же забыл.

Вячеслав Анатольевич довез меня прямо до подъезда. Наверное, потому, что ночь на улице, а я с такой большой суммой в кармане. Раньше, бывало, он пару раз подвозил меня. Но никогда дальше поворота с улицы в наш квартал не заезжал.

Я поблагодарил. Поднялся к себе и первое, что сделал — заварил крепчайший кофе.

Чтобы отрезветь!

Я в самом деле был в таком состоянии, словно в одиночестве не меньше литра водки заглотил. Даже голова кружилась, хотя к спиртному не притрагивался. Выпил кофе, и только после этого разделся и стал считать деньги. Банкноты разложил по номиналу и самые крупные собрал в пачки. А пачки перевязал ниткой. Двести четыре тысячи шестьсот баксов. Пересчитал еще раз.

И понемногу начал дуреть…

Я не представлял, что можно сделать с этими деньгами. Открыть свое предприятие? А мне это надо? А имею я склонность к бизнесу? Абсолютно точно — нет! Я привык жить так, чтобы мне было интересно. А в бизнесе я ничего интересного не вижу. Скукота…

Можно просто вложить, но не заниматься бизнесом самому. И только дивиденды стричь. Но и это не веселее. Купить что-то стоящее?

Но по нынешним законам, как я слышал, за каждую крупную покупку следует отчитываться перед налоговой инспекцией.

Что я смогу написать в декларации? Что выиграл эти деньги в покер у уголовного авторитета Рамазана?

Вся инспекция от такой декларации задницы об пол дружно ушибет.

Что же тогда мне с баксами делать?

Ну, куплю я себе машину. Предположим, джип. Хороший. Ну, тысяч сорок на это уйдет. От налоговиков как-нибудь отболтаюсь. Скажу, пять лет копил. И наплевать, что не поверят. К неверию я давно привычный. Хотя, когда я вру, мне обычно верят. Значит, должно прокатить. А дальше? Квартиру мне не надо. Двухкомнатной на одного хватает вполне. Что еще?

Съездить за границу?

Я взял одну из бесплатных рекламных газет, что каждый день засовывают в почтовые ящики. Посмотрел первую же попавшуюся рекламу туристической фирмы. Путевки от трехсот до восьмисот баксов. Куда хочешь — на выбор… Один раз съездить, два раза съездить, пять раз — потом надоест до тошноты. Нельзя же всегда отдыхать.

Так думал я, думал, и показалась мне жизнь предельно скучной. Скучной только оттого, что я не имею таких запросов, которые позволили бы мне истратить одним махом двести тысяч баксов.

С ощущением скуки я лег спать и уснул. И даже крепчайший кофе, который должен был бы меня взбодрить, не помог.

Поспать я люблю. И не только, когда бывает скучно.

Проснулся я после такой крупной и удачной для меня игры только в середине дня, и долго думал — что за странная тоскливая дурь мне приснилась. И только когда сел, основательно протер глаза и нечаянно посмотрел на стол, где все еще лежали деньги, разложенные аккуратными стопочками, понял, что сон мой был ночной действительностью. Приятной и одновременно поганенькой и опасной реальностью. Настроение сразу испортилось. Снова стало скучно и тревожно, словно сижу я в своей постели, а на меня наставлены чьи-то холодные и злобные стволы. И эти стволы улыбаются. Злорадно, как только одни стволы улыбаться и могут. И ощущение присутствия этих стволов было настолько реально и ощутимо, что походило на мираж.

Вот миражей мне только и не хватало…

После такой реальности и таких снов миражи могут преследовать долго, если с ними не вести себя предельно жестко. Чтобы окончательно прийти в себя и прояснить мысли в голове, я решил принять холодный душ. Стоял под струями до тех пор, пока зубы не начали постукивать мелкой барабанной дробью. Потом долго растирался полотенцем, разгоняя кровь.

После душа жить снова немножко захотелось. Я даже прошел во вторую комнату, превращенную мной в тренажерный мини-зал, и полчаса «постучал» по груше, отрабатывая каскады ударов, которые у меня хуже всего получались. На удивление, сейчас дело шло лучше. Очевидно, беспокойство добавляет спортивной злости и собранности.

И только после этого вернулся к своим долларам. Сел перед столом и стал смотреть на банкноты, словно пытался загипнотизировать. До добра такое занятие довести, естественно, не могло. Получилось что-то вроде медитации с баксами. Портреты президентов расплылись перед глазами и превратились в злобные взгляды знакомых и незнакомых мне людей.

Опять миражи…

Но решать что-то нужно было срочно.

Я отлично представлял себе, что такое иметь в запасе приличную сумму денег и не иметь за плечами «крыши». Публику казино я изучил достаточно хорошо. Горожане, живущие на зарплату, туда не ходят. Мы работаем с бизнесменами и откровенными криминальными типами. И разговоров я наслушался много. Каждый, кто «делает» деньги, платит кому-то за «крышу». Если нет «крыши», то жди «наезда». Я играл ночью в доме, из которого слухам о выигрыше далеко идти не надо. Следовательно, пора уже начинать дожидаться, когда кто-то придет ко мне со скромной просьбой поделиться выигрышем. Естественно, свою просьбу постарается чем-то существенным аргументировать.

Это в лучшем и не совсем реальном варианте. И даже в этом случае не исключается другое.

Вариант худший — сам Рамазан. Внешне он отнесся к проигрышу спокойно. Но у меня создалось впечатление, что эти немигающие глаза не начнут мигать даже в том случае, если их обладателю сообщат вдруг с научной точностью, что он по рождению папуас из Новой Гвинеи, а не обыкновенный уральский татарин. Смутить Рамазана невозможно. Точно так же, как невозможно понять его отношение к тому или иному факту. Всегда одинаковый ледяной взгляд ископаемой рептилии.

Что в первом, что во втором случае мне не стоит надеяться выбраться из ситуации без потерь. Если пожалуют рэкетиры, то им не будет смысла брать свой обычный процент. Процент, а не вся сумма, берется тогда, когда «корову» держат для постоянной «дойки». А я такой «коровой» не являюсь. Следовательно, меня можно пустить на «мясо».

Смеяться от этого не хочется.

Если пожалуют от Рамазана, исход скорее всего будет таким же. Побоятся огласки. А кто молчит качественнее всех, они знают хорошо — звуки из-под земли не пробиваются в чужие уши.

Значит, и здесь не до смеха…

Что мне остается? Кто скажет?

Не было денег — не было печали. Появились деньги — избавиться от них можно только вместе с жизнью. Но этого мне не очень хотелось.

Прощупать бы обстановку, навести справки.

На окружение Рамазана у меня выход только один — Вячеслав Анатольевич. Надежды на него, конечно, маловато, но другого пути вообще нет. Я взялся за телефон и долго набирал номер казино. Было постоянно занято. Значит, директор уже на месте. Всем работникам хорошо известна страсть Баринова к долгим телефонным разговорам. Если начнет с кем-то беседовать, то, как старуха на скамеечке у подъезда, всем знакомым и незнакомым кости перемелет. И я терпеливо продолжил набор. Наконец, минут через сорок, пробился. Спросил, не слышал ли он чего нового про вчерашний вечер? Он сказал, что люди Рамазана интересовались моим домашним адресом. Советовал быть осторожнее. И даже предложил мне взять отпуск и смотаться куда-нибудь недели на четыре. Я подумал и согласился:

— Сегодня смену отработаю, а после выходного исчезну с горизонта.

Он сказал, что так будет лучше всего.

Только я положил трубку, как позвонили в дверь. Звонок у меня интересный. Один раз нажмешь — одна мелодия. Три раза нажмешь — другая. А всего репертуар из семнадцати музыкальных тем. Я помню все. В этот раз нажали четыре раза. Обычным звонком с такой наглостью пользуются только менты и рэкетиры. Те, кто время от времени приходит ко мне, больше любят репертуар от одного до трех. А посторонних в гости я не звал и потому трижды подумал, прежде чем открывать. И надумал, что лучше никого сейчас не видеть.

Я бы и не увидел. Но позвонили еще трижды. И каждый раз с новыми вариациями. Должно быть, хотели проверить весь репертуар звонка. Такая настойчивость навеяла грустные мысли, однако заставила собраться с мыслями и силами. Но к двери, чтобы выглянуть в дверной «глазок», я подходить не стал. Пол в коридоре слишком скрипучий, и за дверью будет слышно. Ни к чему показывать раньше времени, что я дома и вообще человек от природы гостеприимный.

Если это гости от Рамазана, то сейчас должно последовать продолжение. Я к нему уже подготовился, натянув джинсы и переложив баксы со стола в достаточно объемную поясную сумку. На всякий случай положил на шифоньер, так, чтобы легко достать рукой, нунчаки и маленький туристический топорик.

Так все и произошло. Звонки прекратились, и послышался слабый пощелкивающий звук. Дверь у меня металлическая, взломать ее можно только с большим шумом и с применением механизмов. Проще открыть дерьмовый замок. Для специалиста такие магазинные замки проблемы не составят. Этим кто-то и пытался заняться.

И не без успеха.

Я, прислушиваясь, вовремя спрятался за распахнутую дверь в комнату. Судя по осторожным шагам, вошел всего один человек. Надо же, а звону было, как от эскадрона гусар. Он — ростом повыше меня, круглолицый и прыщавый — прошел, мимоходом заглянув в совмещенный санузел. Скорее всего не потому, что ему приспичило вдруг по нужде. Долго там не задержавшись, гость шагнул дальше, вытянул шею и посмотрел за угол в кухню — я наблюдал все это в щель между дверью и косяком и жалел, что руки у меня не двухметровой длины. Так было бы удобно врезать по этой вытянутой шее. Аккуратно под четвертый позвонок. Тогда перелом обеспечен. Этот пресловутый четвертый почему-то очень любит ломаться в отличие от соседних. Но я оказался не в силах дотянуться. А «гость» после этого остановился на пороге комнаты, расслабился и сунул за пояс пистолет с глушителем.

Вот этого момента я тоже ждал. Очень даже удобен он для оживленного диалога под аккомпанемент скрипа дверных петель.

Я резко полузакрыл дверь. И этой дверью сразу же сплющил гостю нос.

Шаг в сторону.

— Привет!

— С-сука… — завыл он и присел, подняв к лицу обе ладони, словно полные раздавленной клюквы.

Пистолет тем временем уже оказался у меня. А нога сама собой поставила завершающую точку ударом в лоб. Не люблю, когда в моей квартире ругаются. Особенно, если на меня.

Что мне было делать с этим уродом? Не в ментовку же его сдавать… Много тогда вопросов возникнет и по поводу двухсот тысяч баксов, и по поводу Рамазана, и по поводу сборища у него. И я не знаю, какая судьба постигнет мои деньги в этом случае. Но самое главное, что ни одна ментовка не сможет потом защитить меня. Поэтому я решил обойтись без помощи людей в погонах. Своими скромными силами.

Когда прыщавый пришел в себя, я вытащил его на лестничную площадку и поставил на четвереньки ударом сбоку под колено — этот удар не позволяет человеку несколько минут наступить на ногу. Но в целом он совершенно безвредный. Через сорок минут совсем перестанет хромать, и можно будет уже вприпрыжку от ментов бегать. Потом я спокойно зашел сзади, весело и зло хохотнул и изо всей силы дал ему, стоящему на четвереньках, пинка между ног. Думаю, после такого удара он две недели будет передвигаться, расставив ноги циркулем. На шпагате вообще передвижения осложнены. И я такого издали замечу и узнаю. Парень застонал на выдохе, как майская древесная жаба, но орать не решился. Понимал, должно быть, что привлекать к себе внимание не в его интересах.

Я поднял пистолет и наставил прыщавому в лоб. Прищурил один глаз, прицеливаясь в самый крупный прыщ. Парень ждал с душевным трепетом. Но я от природы человек не кровожадный.

— Еще раз, козел, появишься на моем горизонте — пристрелю… И сам запомни, и другим передай. А деньги вы все равно не найдете. Они рано утром уже улетели из города, — врал я, надеясь хотя бы таким образом оттянуть следующее посещение. А что оно будет, я не сомневался. Эти шакалы так просто не отстанут. Захлебнутся слюнями, но будут преследовать…

Голова его склонилась с зубовным скрежетом. Так он, видимо, гасил боль. Прыщавый не нашел сил даже на то, чтобы посмотреть на меня или на ствол. Хотя бы с ненавистью или с испугом. Наблюдать, как «гость» будет уползать, мне показалось малоинтересным. Я подтолкнул его ногой, помогая приобрести поступательную скорость для движения кувырком по лестнице. И ушел к себе.

Но понаблюдать из окна за происходящим у подъезда я все же не отказался. Хотя и спрятался за штору. Ждать пришлось минут пятнадцать. Наконец мой визитер вышел. Хотя сказать «вышел» — было бы неправильно. Он в действительности передвигался, как циркуль по кульману, усиленно припадая на одну ногу. Было в его передвижении что-то гипертрофированно невероятное.

Во дворе ждала машина. Но сел он в нее не сразу. Пару минут разговаривал с водителем, обсуждая, видимо, происшедшее. И трижды бросал взгляд на мои окна. Похоже, уговаривал второго попытать счастье и тоже подняться. Не уговорил. Наклонился — мне показалось, что я сверху слышу стон, — и взял пригоршню талого колючего снега, приложил к носу. Очевидно, водитель посоветовал прыщавому вторую пригоршню засунуть в штаны. Видно было, как парень психанул, сел на заднее сиденье и зло хлопнул дверцей. Уехали.

Теперь мне предстояло хорошенько продумать дальнейшее свое поведение. Иллюзий не было — в покое меня не оставят. Хорошо, что я был вооружен. Пистолет с глушителем — оружие серьезное, и, защищая свою жизнь, я не постесняюсь его применить. Вся сложность ситуации заключалась в другом — им нет смысла просто подстрелить меня. Слишком я мелкая сошка, чтобы устраивать элементарный отстрел. Им надо найти деньги. Только после этого я могу считать себя обреченным. И моя задача, следовательно, спрятать деньги так, чтобы до них никто не добрался.

При этом я вполне представлял себе, что для рэкетиров покажется вполне естественным искать деньги как раз через меня. Поймать, куда-то отвезти и пытать. Раскаленный утюг ставят на брюхо или на гениталии связанному человеку, и он рассказывает все, что нужно, с превеликим удовольствием. Не знаю, испытаю ли я от подобных методов удовольствие, но могу смело ручаться, что постараюсь не дать им возможности себя захватить. Постоять за себя я сумею. Тем более что сейчас уже вооружен.

Хотелось бы с кем-то посоветоваться. Как раз перед работой мне предстояло идти на тренировку. Сначала решил было поговорить с тренером — что он подскажет? Но потом подумал, вспомнил, как я сам, до того считающий себя относительно равнодушным к деньгам, собирал баксы с зеленого сукна дрожащими руками, и понял, что нельзя надеяться на посторонних, нельзя никому доверять настолько, чтобы оставить на хранение большую сумму. Был бы близкий друг — другое дело. Но все мои близкие друзья разъехались кто куда после института. Оставшиеся же — просто товарищи. А с последней подружкой мы не так давно расстались по настоянию ее папочки, посчитавшего, что охранник казино пара, мало подходящая для будущего инженера-конструктора. Самое обидное, что она с мнением родителя вполне была согласна. Но — вольному воля…

В задумчивости я прогуливался по комнате и снова подошел к окну. Выглянул. Во дворе опять стояла та самая машина, на которой прыщавый десять минут назад уехал. Значит, не угомонились ребятки? Значит, стоит ждать следующего визита? Прибыли со свежими силами. Сейчас кто-то снова попытается открыть дверь?

Я приготовил пистолет и встал, как и в первый раз, за косяком, ожидая звуков из коридора. Пусть идут — решил. Если вопрос встанет так — то я не побоюсь и выстрелить, хотя таким образом сразу засвечу себя перед ментами. Но если я не выстрелю, то выстрелят в меня.

Выбора мне не оставили.

Тем хуже для них. При такой постановке вопроса я постараюсь не стать овцой для заклания. Характер не позволяет мне быть овцой…

Я бестолково простоял за дверью почти полчаса. Ничего не произошло. Никто не терзал мой звонок, никто не старался подобрать ключ к замку в моей двери. А я все ждал. И даже рука устала держать пистолет на весу, уперев глушитель в щель, через которую я приготовился стрелять первым. А стрелять я решил именно первым. Эти парни, что преследуют меня, наверняка привыкли, что их боятся. Моя задача простая — пусть они боятся меня. Беспредельщиков и им подобных можно бить единственно их же оружием. Начну первый — очень жестко, — и другим уже будет неповадно соваться. Оставят в покое или не оставят — не знаю, но наглеть я им не позволю.

Злость, по мере того как мне надоедало стоять, начала сменяться усталостью. Я вышел из укрытия, засунул пистолет за пояс и стал собираться на тренировку. Деньги засунул в ту же большую сумку, что и кимоно с полотенцем. Единственный вопрос, который слегка волновал меня, — как выйти из дома на глазах у преследователей? Показывать им место, куда я на протяжении многих лет хожу трижды в неделю? Это ни к чему. Может быть, это место еще пригодится.

Я снова выглянул в окно. «Москвич» стоял там же, словно не уезжал никуда, словно не отвозил травмированного визитера моей квартиры. Я присмотрелся внимательнее. К сожалению, в машинах я разбираюсь гораздо хуже, чем в картах. Карту, если увидел раз, я уже не спутаю с другой. И тем не менее мне показалось, что это тот самый «Москвич», что ночью встречал нас с Бариновым у кольцевой дороги. Тот самый «Москвич», что должен уже приехать пару часов назад в Магнитку. Вернуться он явно не должен успеть. Тем не менее, похоже, успел. Значит, Баринов имеет отношение ко всей этой истории?

Этому я готов был поверить. Вячеслав Анатольевич как раз тот человек, который будет давать советы тебе, как и где спрятаться от преследователей, а преследователям — как тебя лучше найти. Не найдут — будет он перед тобой хорошим человеком. Найдут, другие его по головке погладят.

Значит, мне лучше не показываться сейчас на глаза людям в «Москвиче». Одно дело, если бы они пришли ко мне домой. Тогда просто не было бы иного выхода. И совсем другое — напасть на них на улице. Нет — пусть живут. Хотя я еще обдумаю вариант взаимоотношений, когда буду уходить.

Я оделся, сунул в сумку туристический топорик и подошел к двери. Дверной «глазок» никого на лестничной площадке не показывал. Обзор у «глазка» хороший — сто восемьдесят градусов. Но можно спрятаться у мусоропровода. И потому я еще некоторое время прислушивался к каждому звуку. И сам удивился. В обычной обстановке не обращаешь внимания на шум, в котором живешь постоянно. А тогда, когда что-то специально следует услышать, понимаешь вдруг, что соседи живут от тебя до неприличия близко. Где-то бабушка на внука ругается. Где-то посуда гремит, где-то стрекочет швейная машинка. Словно все происходит в твоей квартире.

Я забросил сумку на плечо, приготовил пистолет и быстро открыл дверь. Сделал шаг вперед и направил ствол в сторону мусоропровода. Никого. Два шага по лестнице. Никого. Только тогда вернулся и закрыл дверь. Но, закрывая, подумал о том, вернусь ли я сюда вообще. Стало немного тоскливо.

Вызывать лифт я не стал. Кроссовки мягко ступают по ступеням, и шуму я подниму меньше, нежели спускаясь на лифте. К тому же, когда дверь лифта открывается, ты сразу оказываешься в замкнутом пространстве без возможности маневра — прекрасная мишень для человека, дожидающегося внизу.

На лестнице мне никто не встретился. Я удачно миновал все этажи, включая первый, и спустился в подвал. Туда вела деревянная дверь, обитая жестью. Такой она была еще во времена моего детства — для пацанов подвалы всегда были излюбленным местом для игр. Навесной замок на двери. Для него я и припас топорик. Хватило двух движений, чтобы оторвать скобу. Дальше можно было путешествовать по «лабиринту» подвальных помещений в полутьме. Из узких щелей-окошек, забранных грубыми решетками, проникал свет. Одно из этих окошек мне и было нужно. Я подобрался к нему, выглянул.

«Москвич» стоял на прежнем месте. Но из подвального окошка не было видно людей — слишком низко. Жаль. Я с удовольствием посмотрел бы на них. Но и так сумею нагнать на парней страху. Я поднял пистолет, опустил предохранитель и дважды выстрелил в боковое стекло. С таким расчетом, чтобы пуля пробила и само стекло, и потолок.

К сожалению, эффектного звука я не услышал. Пули не разбили стекло, только оставили две дырки. Потолок, очевидно, продырявить удалось, но тоже без громкого звука. На какое-то мгновение я увидел водителя. Мне показалось, что это был тот же парень, которому Баринов отдавал ночью свой «дипломат» — низкорослый. Но машина тут же сорвалась с места и быстро скрылась из поля зрения.

Значит, это все-таки люди Рамазана.

Я отдавал себе отчет, что противостоять ему в одиночку я не смогу. Это только в кино супергерои в одиночестве воюют с серьезными уголовными авторитетами, пачками укладывают на больничные кровати или на «каталки» в морге их людей и в итоге побеждают. Я — совсем не супергерой. Я соответствующей подготовки и навыков не имею. Я могу только попугать иногда, как сейчас. Иногда дать кому-то несколько заслуженных пинков, как недавно. Но и это хорошо. По крайней мере это дает мне возможность хотя бы иногда почувствовать себя одиноким. Сейчас одиночество мне просто необходимо.

Машина укатила.

Вот теперь, наверное, можно и выходить. Но — соблюдая осторожность. Кто может точно сказать, что у дверей подъезда меня не дожидается некто, готовый стрелять более эффективно, чем только что стрелял я. И потому, спрятав пистолет, я прошел через весь подвал, вскрыл дверь в крайний подъезд и вышел там, где меня никто ждать не мог. После полумрака подвала пришлось зажмуриться от отражающего свет грязного снега. И только после этого осмотреться. Никого.

Теперь можно и на тренировку отправляться без опасений, что за мной кто-то увяжется…

Следующие несколько часов прошли совершенно спокойно, если не считать неимоверного количества замечаний, сделанных мне тренером.

— Что с тобой сегодня? — спрашивал он. — Ты словно со всеми сразу драться готов. И всем вызов бросаешь. Угомонись…

И это в то время, когда я сам чувствовал себя по-настоящему спокойным и мудрым человеком, занимающимся восточными единоборствами. Очевидно, внутреннее возбуждение лезло из меня вопреки моему желанию, и со стороны это было весьма заметно.

— Садись в угол и подыши пять минут… — в конце концов, сенсей[10] не выдержал моего рвения.

Вообще-то это всегда считалось успокаивающим наказанием. Следовало сесть на колени лицом в угол, чтобы никого не видеть, и выполнять дыхательные упражнения. На десять биений сердца вдох, на десять — пауза, на десять — выдох, на следующие десять — снова пауза. Потом новый цикл. И так пять минут. Сначала от такого способа дыхания начинает кружиться голова. Но головокружение быстро проходит, и очищаются сначала легкие, а потом и мысли. Это, похоже, действительно помогло мне. По крайней мере с тренировки я вышел спокойным и уверенным в себе. А перед работой уверенность в себе необходима. Бывают ситуации, что приходится только за счет спокойствия и вылезать из передряг. А самое главное, успокоившись, я почувствовал, что и как мне следует делать. Не отсиживаться и не прятаться в своей норе, как я делал весь день. Нужно действовать, и действовать энергично.

В первую очередь, естественно, мне следовало обмануть директора. Общаться с ним нужно было по-доброму. Пусть думает, что я еду в отпуск. Даже посоветуюсь с ним — куда податься? А потом и сообщу, что купил билет на поезд. Это уведет преследователей совсем в другую сторону. И, конечно же, нельзя показывать, что я его подозреваю, хотя очень чешется пятка, которой хочется угодить Вячеславу Анатольевичу прямо в кончик носа. С носом всмятку он выглядел бы весьма интересно. И голос бы у него после такого удара из бабьего превратился в гундосый. Это несколько лучше. По крайней мере звучит приятнее.

А потом необходимо будет на время в самом деле уехать. Только я еще не решил, куда именно. Впрочем, решить это никогда не поздно. Даже на вокзале или в аэропорту.

С этими мыслями я добрался до дома. Зашел тем же путем, которым выходил — через крайний подъезд, подвал, и пешком по лестнице. Машины во дворе я не увидел. Не увидел и посторонних людей. Перед дверью квартиры три минуты прислушивался. С замком провозился непростительно долго, стараясь открыть дверь совершенно бесшумно. Это почти удалось. Но через порог я все же переступил, подняв ствол пистолета.

Никого. Даже неприятно стало. Когда ждешь чего-то, а это откладывается, всегда становится слегка не по себе. Лучше уж сразу бы разобраться.

До работы оставалось еще время, и я подумал о том, что делать с квартирой. Оставлять ее без присмотра, отправляясь неизвестно куда и неизвестно насколько — как-то не хочется. Выход нашелся сам собой. Попалась на глаза рекламная газетка. Открыл частные объявления. Раздел «Сниму квартиру». Посмотрел и сел за телефон, оставив пистолет под рукой.

С третьего звонка я нашел то, что искал. Клиент согласился заплатить за год вперед, с условием, что снимает квартиру на два года. Договорились, что он придет завтра в два часа дня. Как раз успею к этому времени выспаться.

Я посмотрел на часы. Еще оставалось время обеспечить себе безопасный сон после работы. Я забрался в ящик с инструментами, где уже много лет валяется дверная задвижка. Нашел и прикрутил ее на деревянную обшивку двери.

Я переоделся в вечерний костюм. Работа требовала от меня аккуратности в одежде. Того же, кстати, всегда требовала от меня и покойная мама, так что аккуратность никак не шла вразрез с моим воспитанием. Не слишком удобно, конечно, будет ходить по казино с пистолетом за спиной, но не оставлять же его в квартире, в которую без меня могут войти. Больше проблем возникло с деньгами. Были бы одни «сотенные», не было бы вопросов. А с такой стопкой таскаться по казино не будешь. И из карманов банкноты торчать будут.

Я опять воспользовался поясной сумкой. Вышел из квартиры и двинулся привычным уже кружным путем. Нашел в подвале достаточно темное и укромное место. Спрятал сумку там. Случайно на нее никто не наткнется. Если только специально будут искать. Но это может произойти только в том случае, если я кому-то это посоветую.

Вот теперь порядок. Теперь можно смело встречаться с Вячеславом Анатольевичем и врать ему, что на ум придет. А когда я вру — мне всегда верят. Это уже стало доброй традицией…

Рабочая смена прошла спокойно. Гастролеров, которые изредка доставляют беспокойство, не было. Крупной игры тоже. Я пару раз садился за стол — побаловался в «Black Jack», несколько раз поставил на «цвет» в рулетку — эти игры для меня шли за счет заведения, своего рода маскировка, как на войне. Но большую часть смены я просидел на высоком табурете рядом со стойкой бара. Пить нам во время работы запрещалось — игрок постоянно находится «за рулем», но создавать видимость, будто бы я постоянный клиент и не более того, тоже надо. Я ни одного «каталу» не смогу вычислить, если он меня вычислит раньше. Барменша Люда выдрессирована достаточно хорошо и под видом коктейля подает чистый сок. Это тоже за счет заведения. Из-за стойки удобно наблюдать за всем залом. Если где-то будет заметно оживление, то я сразу неторопливо двинусь туда. Оценивать ситуацию и принимать в случае необходимости соответствующие меры. Кроме того, с высокого табурета хорошо видно всех крупье, которые в случае необходимости должны подать мне знак.

Смену я спокойно проскучал. Впрочем, как и большинство других смен. Настоящая работа мне выпадает вообще редко. Это в первое время, сразу после открытия казино, повалили сюда ребятки с блудливыми пальцами. Отвадил я их быстро. Было дело, мне пытались пригрозить, но тут уже вступала в работу внешняя охрана. Несговорчивым быстро объясняли их место. Рамазановские парни отдельно беседовали с теми, кто считал себя излишне «крутым». Непонятливых вскоре не осталось.

Баринов приехал незадолго до закрытия, когда клиентов в зале почти не осталось. Сразу кивнул, дурак, мне. Не побоялся выдать себя. Вообще-то так не полагается. Кто-кто, а директор должен знать, что «расшифровывать» скрытого охранника никак нельзя, даже если в зале есть всего один посетитель.

И что подобное поведение Вячеслава Анатольевича могло сообщить мне? Это могло сообщить только один достаточно конкретный факт — Баринов уже списал меня в расход. И не церемонится. Не совсем приятно, но от этого факта отвернуться никак нельзя. Однако в то же самое время он и предупредил меня нечаянно — облава началась, флажки выставлены. Только не понимает — несообразительный! — что флажки выставляют на волков. А волк хоть и опасный, но очень трусливый зверь. Зря, что ли, частенько бегает с поджатым хвостом? Но я не волк, я даже на служебную злобную собаку не похож. Волк в панике замечется перед флажками, но напасть сам не сумеет. Служебная собака сама благородно бросится под пули убийц. Я же — просто достаточно крупная дворняжка, которая и на рожон не полезет, и в глотку вцепится тогда, когда момент позволит. Дворняжка живуча, сообразительна и опасна уже тем, что умеет приспособиться к любой ситуации. У меня слишком мало сил, чтобы атаковать по-крупному. Скажем, попытаться разобраться с Рамазаном… Но с теми, что рангом пониже, я справлюсь. Что сегодня уже продемонстрировал наглядно.

Чтобы закончить свою эпопею в казино — а заканчивать ее было пора, я сел за стол к Артуру — самому противному крупье в нашем заведении. Он считал себя великим карточным специалистом и неотразимым донжуаном. Самодоволен и глуп, как все люди такого склада.

Артур ухмыльнулся в жидкую рыжеватую бороденку и осторожно потрогал бесцветные волосы.

— Делать, что ли, нечего? — недовольным шепотом спросил он, когда я предложил ему сдать карты. Говорить громче и отказываться от игры, пока в зале находятся клиенты, он не мог.

— Сдавай… Покер…

И за десять минут неназойливо «обул» великого картежника на шесть тысяч. Просто сразу показал, что следует делать, чтобы первоначально шла карта и тому, и другому, но при «смене» одному приходила хорошая комбинация, а противнику ничего. Он так и не понял урока. Никогда такой крупье не научится нормально играть, потому что с головой не дружит. Слишком собой занят.

По правилам я должен был просто сдать в кассу фишки, которые «приобрел» за вечер у крупье. Касса у нас в другом помещении. Отдельный маленький зальчик, где обычно, кроме двух кассирш и охранника, никого нет. Я пошел туда.

— Светик, — обратился к кассирше, — клиент просит поменять ему фишки на «бабки».

Света, ни минуты не сомневаясь, поменяла. Я подмигнул охраннику и вернулся в зал, осмотрелся и решил, что уже пора.

Настала пора прощаться с заведением…

Дверь в служебные помещения всегда открыта для того, кто наберет правильный четырехзначный код. Я прошел туда, чиркнул зажигалкой, давая прикурить охраннику внутренних коридоров — он стоял с сигаретой в руке и смотрел по сторонам, не решаясь заглянуть в кабинет к директору и попросить у Вячеслава Анатольевича «огоньку». Сам я никогда не курил, но сигареты с зажигалкой на рабочем месте имел обязательно. Порой бывало необходимо положить блестящую никелированную зажигалку себе под руку. Никель — зеркало. И в этом зеркале не грех рассмотреть масть карты, которую сдаешь. Или хотя бы цвет масти. Один из многих вспомогательных способов в работе. Одними и теми же способами можно действовать только в пригородных электричках, играя на копейки с людьми, с которыми больше никогда не увидишься. В казино это не проходит. И каждый антишулер, как и шулер, даже в большей степени, чем шулер, вынужден постоянно искать что-то новое.

— К шефу? — спросил охранник.

— Заявление писать. В отпуск собрался.

— А почему зимой?

— На лыжах хочу покататься. Ты любишь это дело?

— Не-а… Это не для меня… Мне лучше жаркий пляж, загорелую бабу и холодное пиво… От шашлычка тоже не откажусь…

— Ну и зря.

— Что — зря? Шашлык?

— Лыжи зря не любишь…

Честно говоря, из меня тоже никакой лыжник. Если палки в руках крепко держу, то смогу устоять на лыжне достаточно долгое время. Но не будешь же всем объяснять, почему без лыжного спорта мне просто не выжить.

Я направился к кабинету директора, осторожно постучал и вошел. Маленькая комнатка с письменным столом и сейфом. Никаких излишеств. Но не от аскетизма Баринова. Просто Рамазан не дает денег на роскошь в служебных помещениях. Это в игровом зале все должно выглядеть солидно. А наемному директору роскошь ни к чему.

Вячеслав Анатольевич глотал какие-то таблетки и запивал их минеральной водой. Взгляд показывал, что он испугался моего появления, словно я застал его за длительным сеансом онанизма.

— Болеете? — спросил я.

— Тебе чего? — он еще сохранял приличествующий директору тон.

Ничего, Вячеслав Анатольевич. В свое время я вам все объясню.

— Заявление на отпуск написать. Сами же говорили, что пора мне отдохнуть… — я улыбнулся самой милой своей улыбкой, как положено улыбаться противнику за игровым столом. Долго и тщательно отрабатывал эту улыбку перед зеркалом. Вот теперь и для директора она сгодилась.

Улыбка его успокоила.

— А… Пиши, — он достал из стола лист бумаги и пододвинул мне. Ручку я сам взял из стаканчика на столе.

И написал.

— Отпускные сразу выплатите?

— Нет. Это к бухгалтеру. Днем.

— Завтра же выходной.

— Послезавтра.

— У меня на завтрашнее утро уже билет на поезд.

— Господи, что тебе эти копейки… — недовольно проворчал Баринов. — Вернешься — получишь… Ты же сейчас в средствах не нуждаешься.

— Нуждаюсь. Баксы уже уехали. Я собираюсь вслед за ними. Денег только-только на билет хватило. Вячеслав Анатольевич, — снова улыбнулся я, — может, возьмете из кассы, а после получите у бухгалтера и внесете…

Мне, естественно, эти копейки и в самом деле были не слишком нужны. Но, во-первых, я хотел настоять на своем из элементарного чувства справедливости, а, во-вторых, моя просьба была не чем иным, как тестом на «вшивость». Вообще-то Баринов человек не слишком жадный. Тогда почему упорно не хочет выплатить мне отпускные? Потому, что уверен — мне они не понадобятся?

Моя улыбка действовала на него, как упаковка димедрола. Баринов становился ленивым и вальяжным. И еще ощущал себя хозяином ситуации. Для разведки он мне именно такой и был необходим.

— Нет. Из кассы я брать не могу. Рамазан мне голову оторвет.

— Это же копейки…

— Нет. И так почти никакой выручки. Сам видел, как мало народу в зале. Игроки перевелись…

— В это время года всегда так. Не сезон. Но мне же надо уехать.

Он промолчал.

— Вы же сами советовали мне это. К тому же попал я в такую ситуацию из-за вас. Вы меня к Рамазану привели.

— Получишь послезавтра. Я скажу бухгалтеру, чтобы с утра тебе расчет сделала. И никаких проблем не будет.

Вот же упрямый боров. Упрямыми положено быть ослам, а боровам положено хрюкать. И вообще, говорят, свиньи животные очень умные, собаке не уступают. А этот — не иначе, из поросячих дебилов.

— У меня же билет на поезд. Тогда дайте из своих. А потом вернете… Вы же без денег, наверное, из дома не выходите…

Вот теперь он и в самом деле хрюкнул. От возмущения. Он еще не понимает, похоже, что он боров, откормленный под нож. Он все еще считал себя диким и свирепым кабаном.

— А ты наглеешь… К тебе по-хорошему, а ты, пацан, на шею сесть готов…

Баринов встал.

Баринов сел.

От резкого и одновременно мощного удара основанием ладони в лоб. Не хотелось брать на себя лишнего, жить после этого удара он сможет, а вот небольшое и весьма симпатичное сотрясение мозга я ему обещаю. Но своей вины в этом я не видел. Хотел же по-хорошему, а он перешел на оскорбления. Не люблю, когда ущемляют мое чувство собственного достоинства.

У Вячеслава Анатольевича глаза стали удивительно круглыми. Даже странно. Я же не в глаз ему дал, а в лоб. Возможно, он еще и не понял, что получил в лоб. И почему так резко сел, когда захотел встать. Пришлось помочь ему сообразить.

Я неторопливо, как сигареты из кармана, достал из-за спины пистолет с глушителем и так же без суеты направил его директору в испуганную физиономию. А потом щелкнул предохранителем. Дуло пистолета смотрело в человеческий глаз. В упор. Вот теперь он все моментально понял.

— Сколько ты хочешь? — спросил Баринов. — У меня с собой много нет. И кассу еще не снимали…

Голос дрожит, и прыгают раскисшие жирные губы. Удивительно красный острый язык, как жало, часто выскальзывает изо рта и облизывает губы. Баринов пытался держать себя по-мужски — по глазам видел, что пытался, но это у него плохо получалось.

Я молчал и смотрел напряженно, словно давал ему возможность подумать, оценить ситуацию.

— Я… — опять забегал вперед-назад-вперед-назад язык. — Я сейчас скажу, чтобы кассу снимали…

Он подумал, что я собрался ограбить казино. Дурак. Зачем мне эта уголовщина? Я же не хотел тягаться с Рамазаном.

— Отпускные отсчитайте… — я был по-прежнему вежлив.

— Сколько?

— Сколько полагается… Из расчета среднего заработка. Не первый год вы у нас на руководящей должности… Да и в вашем комсомоле платили отпускные. Должны помнить.

Раньше Вячеслав Анатольевич был секретарем райкома комсомола. Должно быть, тогда секретарям, как и сейчас директорам казино, при уходе в очередной отпуск полагались какие-то дополнительные средства. А что другим этого не полагалось, он, видимо, не знал. Иначе с чего бы вдруг он достал бумажник и вместо положенных мне денег выложил в два с половиной раза больше?

— Хватит?

Я убрал деньги в карман и поднял пистолет.

— Не стреляй… — просипел он.

— А вот насчет этого я подумаю.

— Не надо… Я же тебе ничего плохого не сделал…

— Неправда. Очень даже сделали. Сначала втравили в эту историю, а сами захотели остаться в стороне. Потом еще хуже. Вы же меня сдали парням Рамазана.

Очень вежливо и без эмоций сказал. Такая речь до него доходит быстрее. Пусть в штаны наложит. Он уже близок к этому. А, будучи по уши в дерьме, погоню организовать он не сумеет и не пожелает. Элементарно постесняется показаться кому-то на глаза. В туалет у него вход отдельный, прямо из кабинета. Сначала туда ринется.

— Не стреляй, я скажу тебе…

Это уже мне больше нравилось. Стрелять я, естественно, не собирался. Потом не отмоешься от всей дряни, которая из него — убитого — выползет.

— Рассказывайте…

— Они тебя у служебного выхода ждут… В машине…

— Спасибо, Вячеслав Анатольевич. Я ваш должник… — подбодрил я его. — Но теперь вам лучше сидеть тихо и не рыпаться. Потому что вы после меня сдали еще и парней Рамазана, а они вам этого точно не простят. Пока вы ничего против меня не предпринимаете, я ничего не предпринимаю против вас. Договорились?

У него в глазах засветилась надежда. Мое предложение он расценил как представление к государственной награде.

— Да… Возьми дежурную машину с охранником…

— Спасибо. Я возьму. Значит, я завтра утром уезжаю. Может быть, через месяц вернусь. А, может быть, и не вернусь. Но вы ничего об этом не знаете. Понятно?

— Да.

Я встал и шагнул к двери.

В служебном гардеробе я одеваться не стал. Просто взял свою дубленку в охапку и кивнул водителю дежурной машины Нодару:

— Поехали.

— С тобой?

— Со мной. Директор распорядился.

— А клиенты?

— Подождут. Сегодня, пожалуй, никого и не будет.

Дежурная машина с охранником-водителем предназначалась для доставки клиентов домой — на случай, если кто-то крупно выиграет. Такая платная услуга. Я сегодня тоже выиграл. Свою жизнь. Пусть доставляют.

Мы вышли из центрального входа. Машина стояла на привычном месте.

— Давай побыстрее… — попросил я.

Должно быть, голос меня выдал.

— Какие-то проблемы? — Нодар поднял густые брови.

— Проблемы. Серьезные…

— Помощь нужна?

— У тебя ствол с собой?

— Всегда с собой. Я же охрана.

— «Макаров»?

— «ПМ».

Он говорил совсем без акцента, хотя родился и вырос в Грузии. Вообще с Нодаром у нас были приятельские отношения. И именно поэтому мне не была нужна его помощь. Зачем парня подставлять? Рамазан не тот человек, с которым стоило портить отношения.

— Обойма запасная есть?

— Есть.

— Можешь выделить?

— Без проблем. Еще что-то надо? Я вообще-то мастер спорта по стрельбе. Правда, по стендовой, но и пистолетом владею нормально. При случае могу быть хорошей поддержкой…

— Спасибо, Нодар. Только тебе лучше в это дело не впутываться. Последствия могут быть нехорошие.

— Какие последствия!.. — сказался его грузинский темперамент. — Если мы друг другу помогать не будем, тогда последствия будут…

— Я завтра уже уезжаю.

— А до завтра?

— До завтра ничего не произойдет. Завтра уже наступило. До рассвета осталось несколько часов. Все будет хорошо, не волнуйся.

Он промолчал.

— Давай в объезд. Через старый мост, — оглянувшись, попросил я. Чьи-то фары светили нам в затылок. В пять утра движения на улицах почти нет. И любой «хвост» легко определить. Пистолет я пока не доставал.

Нодар свернул направо. Идущая за нами машина ушла влево, к новому мосту, и я не сумел рассмотреть, кто за нами ехал. Даже не понял, что за марка у машины. Если бы увидеть, что это «Москвич», это значило бы, что директора я пугал зря. Вячеслав Анатольевич сам, может, с перепугу и не побежит предупреждать засаду. Он позвонит.

— Здесь налево сверни, — показал я Нодару и еще раз обернулся.

Сзади никого не было. Зря я, похоже, начал волноваться. Должен же Баринов понимать, что меня постараются захватить живым, чтобы выпытать местонахождение денег. Иначе смысла нет разворачивать охоту на какого-то карточного игрока. А живой я вполне могу его сдать.

Мы выехали на улицу Братьев Кашириных и быстро оказались у поворота к моему дому.

— Спасибо, Нодар, дальше я пешком дойду.

Он посмотрел на меня, набычившись. Я видел, что он очень хочет помочь. Но я всегда был одиночкой и предпочитал оставаться им в дальнейшем. С одной стороны, это и плохо. Но с другой — если уж отвечать, то только за себя.

— Там проблем не может быть? — кивнул он в сторону темных дворов.

— Проблемы могут быть везде, но пешком дойти безопаснее. Так меня труднее заметить.

Он достал из кобуры запасную обойму и высыпал патроны мне в ладонь.

— Денег не надо?

— Спасибо. Сам могу предложить.

— Если что, звони, я подъеду. Я дома предупрежу, чтобы разбудили, если ты будешь звонить. Назови себя, и порядок…

На этом мы распрощались, и дальше я двинулся пешком, но не по дороге, где обычно все ходят и где каждого видно издали, а вплотную к стене дома. Там, в тени, меня вообще трудно заметить. Плохо только, что снег хрустит под ногами и этот звук выдает меня. Но он разносился не слишком далеко, и я мог услышать что-то подозрительное раньше, чем услышат меня. И еще, наверное, тем, кто живет на первых этажах, не слишком понравилось, что под их окнами в такую рань кто-то бродит. Народ нынче опасливый стал. Многие, думаю, проснулись и стали тревожно прислушиваться.

Баринов — обгадившаяся жар-птица! — все-таки не вытерпел. Переполненная дерьмом душа требовала мести. Он позвонил парням Рамазана. Я увидел машину не в своем, а в соседнем дворе. Может быть, я и не обратил бы на нее внимания, но меня привлек огонек сигареты за стеклом. В машине кто-то курил на заднем сиденье. Если на заднем, значит, там как минимум двое. И уже после этого я узнал в утреннем полумраке саму машину. Меня же за кустами различить было трудно. И я этим воспользовался.

Обошел дом — это лишних пять минут, и привычной дорогой через подвал добрался до квартиры. Долго прислушивался, стоя у двери. Звуков в утреннем подъезде почти не было, и потому я должен был уловить любой скрип половиц в своей квартире. Скрипа не было.

Я осторожно открыл замок и вошел, держа пистолет на изготовку. Тишина. Осторожно проверил все. В квартире никого. И только после этого закрыл дверь на задвижку. Не похоже, чтобы сюда заходили в мое отсутствие. Даже странно. Здесь — лучшее место для засады. Если брать меня живым — то ничего лучше не придумать. А караулить на улице есть смысл только в том случае, если они хотят меня подстрелить…

Но ведь мой симпатичный труп не принесет никому пользы.

Деньги они сами никогда не найдут!

Как ни странно, но уснул я достаточно быстро. Нервы не подвели, а пистолет под подушкой и надежная задвижка на металлической двери давали уверенность. Но вот долго спать не смог, хотя обычно сон мой затягивался порой до следующего выхода на работу — позволял я себе такую слабость, если не надо было на тренировку. Но сейчас часа через три уже проснулся, причем не в самом бодром настроении. Видимо, подсознание настоятельно требовало срочной и усиленной деятельности мозга. Впрочем, оно и во сне, кажется, продолжало работать и делать выводы.

Проснулся я без будильника и с той же ясной мыслью, с которой засыпал. Однако ситуация виделась уже под несколько другим углом. Естественно, что меня должны были встречать в квартире. Тем более что дверной замок уже опробован «первой ласточкой» и осложнений не вызвал. Осложнения могли быть только со мной, но подобную сложность они в состоянии решить с помощью оружия. Это единственный приемлемый для них вариант.

Но не встречали. Ждали на улице.

Почему на улице? Там я более защищен и могу не позволить захватить себя. Даже просто возьму и убегу. На улице ждать могли только в двух случаях — или они дураки, не соображают свою выгоду, или они не собираются меня захватывать.

Не нужно им это!

Просто решили застрелить…

Засыпал я с уверенностью, что против меня работают именно дураки. Потому что с мертвого двести тысяч баксов не стрясти даже под самыми изощренными пытками. А проснулся уверенный, что эти баксы им и не особо нужны. То есть сначала они хотели их перехватить. Это естественное желание каждого бандита. Но теперь просто решили от меня избавиться. Может быть, не сами решили, может быть, получили такой приказ. И уже не до захвата денег стало.

Почему?

Я сообщил Баринову, что деньги уже уехали, а я стремительно отправляюсь вслед за ними. Это причина? Едва ли… Не мальчики детсадовского возраста против меня работают. Не могли они так легко поверить моим словам. Конечно, Вячеслав Анатольевич не постеснялся сообщить им новость. Но каждую новость следует проверять. А они не стали. Не стали даже узнавать, куда и каким образом я переправил деньги. Хотя это напрашивалось само собой. Но если их не волнует даже такая значительная сумма, как двести тысяч баксов, то какой смысл преследовать и убивать меня? Без баксов я не могу представлять для них интерес? Этот вопрос я задал себе множество раз, но найти на него ответа не сумел. Интереса нет. Но есть что-то другое.

Отомстить?

За то, что слегка, но надолго ограничил естественные мужские возможности одного из них?

Ерунда!

Тогда бы они так не торопились. Тогда бы они и от баксов не отказались. Совместить приятное с полезным — естественный инстинкт даже для бандита. Бандитами, как и солдатами, не рождаются, ими становятся. А почему становятся? От любви к такому образу жизни? От страданий свободной жизни? На «зоне», они думают, живется лучше — медовыми пряниками с маком кормят? Нет. Бандитами становятся потому, что так проще добывать деньги. И не могут они от них отказаться, потому что в этом смысл их существования.

Не могут, если нет других обстоятельств, более серьезных и куда как более опасных.

Другие обстоятельства, вот в чем вопрос…

Какие существуют обстоятельства, требующие как можно быстрее отправить меня под землю, предварительно засунув в деревянный ящик?

Само собой, обстоятельства недавние. Не могут они иметь глубоких корней. Скорее всего они появились после моего триумфального посещения дома Рамазана. Кроме желания добыть или вернуть двести тысяч долларов, я не видел причины для небольшой и не очень симпатичной охоты, развернутой на скромного карточного игрока.

Я — не видел…

Но кто-то совсем наоборот.

Если принять во внимание, что баксы им не нужны, то, значит, я стал нечаянным свидетелем чего-то такого, что не предназначалось для чужих глаз. И потому, чтобы найти причину, следует перебрать события вечера очень подробно, со всеми мелочами. Может быть, зная причину, я смогу избежать опасности или хотя бы понять, насколько она серьезна. А потом принять соответствующие меры, если это будет в моих скромных силах.

Мы с Бариновым приехали позже всех, когда уже заканчивалось застолье и гости начали готовиться к игре. По крайней мере несколько человек разговаривали о картах. Словно дожидались нас и настраивались. Впрочем, это, видимо, было обманчивое впечатление. Готовились они сами по себе — независимо от нас, потому что эти сборища, как я понял, специально для игры и организовывались. И еще для того, чтобы поговорить о чем-то.

Именно — поговорить…

Но мы приехали позже, когда разговоры уже почти закончились. К сожалению, я в них не вникал, иначе сейчас, возможно, и не ломал бы голову. Минут десять посидели за общим столом, больше уделяя внимания тому, что на столе стояло, чем тем, кто за ним сидел. Единственно, я пытался рассмотреть руки гостей и по рукам определить способность к «вольтам», которые подчиняются, как правило, лишь тонким, «музыкальным» пальцам. А гости между тем о чем-то говорили. Спокойно, рассудительно и серьезно. Слишком серьезно для застольной беседы.

Это вариант. Они могли говорить о том, что мне слышать было совершенно ни к чему. Я и не слышал, но как это доказать? И — самое трудное! — как сделать, чтобы мне поверили, если мне традиционно не верят, когда я говорю правду?

Не поверят. Если разговоры были настолько важные, что они готовы убить человека, ставшего невольным свидетелем, то не поверят, будто я не слышал их.

А в самом деле, о чем они говорили?

О чем-то очень важном?

Может быть. Хотя я и сомневался в этом. Не все будут разговаривать о важных делах при постороннем человеке, чтобы потом постараться убить его. Это неосмотрительно.

Я начал тщательно вспоминать. Но разговоры не выстраивались в цепочку. Только отдельные фразы, которые можно услышать и от бабушек, сидящих на скамейке у подъезда. Несколько раз донеслось до меня слово «выборы», несколько раз было произнесено что-то вроде: «новый губернатор должен быть в курсе, иначе зачем он нужен…»

Да… Возможно, это один из вариантов. Хотя гарантии тоже нет.

Слушать следовало хотя бы вполуха, чтобы потом голову не ломать! Но каждый человек бывает силен «задним умом». Я не исключение. Я многое делаю неправильно. И в этот раз было бы правильным держать ухо востро, раз уж попал в такую ситуацию.

Говорили о выборах губернатора, которые должны состояться, если мне память не изменяет, весной будущего года. Даже я, совсем не интересующийся политикой, знаю, что выборы — это всегда большие деньги и много грязи, целые фейерверки грязи, восторженно летящей на каждого из кандидатов. И вполне могла прозвучать информация, за которую кто-то пожелал случайного свидетеля убрать. Уже началась предвыборная гонка, хотя официально она еще не была объявлена.

Как плохо, что я не знал почти никого из собравшихся. Несколько человек видел раньше, о некоторых слышал, но ни с кем, кроме Баринова, не был знаком. И кроме Рамазана, которому Вячеслав Анатольевич меня представил. Ну, артиста еще на сцене и по телевидению видел. И в кино в каком-то. Даже, кажется, в нескольких фильмах. Но ни у кого и ничего спросить я не могу.

У кого можно спросить?

И вообще, следует ли спрашивать?

По большому счету тут тоже есть вероятность нарваться на место, где «собака зарыта». Кто-то боится, что я начну спрашивать, и потому торопится убрать меня, несмотря на такую внушительную сумму, как двести тысяч баксов. И пытаться наводить справки — это значит усугубить ситуацию. Тем более что и наводить их особо не у кого. Более того, я даже не знаю, что нужно спрашивать. И вообще… Не пойду же я с вопросами к партнерам по карточному столу…

Впрочем, в эту версию событий особо упираться не стоит. Потому что дело может быть в другом — каком-нибудь слове или жесте, которые я даже не запомнил.

Следует перебрать весь вечер подробно.

Что было дальше?

Были ли разговоры во время игры?

Конечно, были. Но за нашим столом они велись только о картах, да какие-то посторонние реплики иногда вылетали. Кто-то кому-то что-то сообщал или привет жене передавал. О чем говорили за столом соседним — не знаю. Я даже не знаю, как там игра шла. Я был слишком сосредоточен на игре за своим столиком, чтобы прислушиваться к происходящему вокруг. Меня для того и пригласили, чтобы я следил за ситуацией на зеленом сукне, а не крутил башкой по сторонам. Помню, что те, кто не играл, как раз и разговаривали. И не одной большой компанией, а группами. Но это совсем не походило на какой-то заговор. Так, светская беседа… Этот момент тем более не должен был никого взволновать. Ведь я даже чисто теоретически не смог бы подслушать их разговоры — слишком далеко сидел.

Нет. Момент игры отпадает.

Дальше…

Дальше следует момент выигрыша.

Но тогда причина должна быть именно в деньгах. Само наличие такой большой суммы или игры на нее может кого-то подставить? Нет. Там были люди, для которых неприятности с налоговой инспекцией похожи на жужжание мухи над головой. Сами деньги настоящие, не фальшивые. Если бы Рамазан печатал их в соседней комнате, я бы еще понял. Но я держал эти бумажки в руках. Считал и перебирал. Я бы обнаружил фальшивку на ощупь. Это отпадает.

Дальше…

Дальше — все уходят. Неторопливо, за разговорами Я почему-то долго собираю свой выигрыш. Непростительно долго. Руки, кажется, в тот момент слегка подрагивали. От неожиданно свалившейся удачи я не совсем владел собой. Мог ли я тогда что-то услышать?

Глупости. Никто не подумает, что я, стоящий над столом с дурацким выражением лица, мог прислушиваться и присматриваться. Не до того мне было. И всем это было заметно.

Дальше…

Момент ухода. Я старался догнать Баринова, чтобы уехать с ним на машине. Но толкаться на узкой лестнице показалось неудобным. Это бы сразу привлекло внимание. И опять же к разговорам я не прислушивался. Был только один подходящий момент. На лестнице я хотел обогнать двух излишне неторопливых гостей. Из тех, что в карты не играли. Слишком медленно они спускались, несколько раз пытались остановиться. И беседовали очень тихо.

— Разрешите… — спросил я.

Они удивленно обернулись, словно думали, что находятся совсем одни. Но с достоинством посторонились, пропуская. Примерно так же, как модная и хорошо одетая девушка сторонится в магазине, пропуская грузчика в спецовке, несущего на плечах грязный мешок. Нехорошо они на меня посмотрели, брезгливо, хотя одет я был вполне прилично. Но это тоже не повод для убийства. Здесь следует все вспомнить в деталях. Не совсем обыкновенная получилась, видимо, ситуация. Так кажется, когда задним числом вспоминались их недоумевающие взгляды. Но это, возможно, разыгравшееся воображение, которое уже не знает, за что можно уцепиться…

Могло быть так, что вели они очень важный разговор, не предназначенный для моих ушей?

Могло.

Но если бы я заинтересовался разговором, то не стал бы их обгонять, а подслушал все до конца. Этого они не понять не могут. Но тем не менее это может быть зацепкой, которую пока нельзя сбрасывать со счетов. Итак, есть уже два допустимых варианта. Но ни один из них не дает ни единого шанса, с помощью которого я смог бы выкарабкаться из сложившейся ситуации.

Дальше…

Вышел. Двор был полон машин. Прощаются. Нет. Здесь ничего экстраординарного не происходило. И если наверху на меня еще обращали внимание как на удачливого игрока, то теперь про меня забыли. Забыл даже наш директор. Почему забыл, если сам же и привез меня?

Естественно ли такое поведение? Реально забыть о человеке, сорвавшем такой куш? Баринов должен был захотеть, наверное, со мной пообщаться. Хотя бы перекинуться парой слов. Вот это было бы реально. Вообще-то здесь что-то явно не так.

Машину Баринова я увидел сразу. Он откровенно не обрадовался моему появлению.

Почему он не обрадовался?

Вот и возникают серьезные вопросы, которые могут дать ключ к разгадке. Странное поведение Вячеслава Анатольевича, который, может быть, пытался от меня избавиться…

Хотя объяснить его поведение можно уже тем, что он сам испугался размеров моего выигрыша. И, как я сразу и предполагал, испугался, что Рамазан не пожелает так просто расстаться со своими деньгами. Сомневался в честности уголовного авторитета. И предположил, что Рамазан меня не выпустит, а если выпустит, то будет догонять. То есть догонять будет его машину. А это было опасно. Он Рамазана хорошо знал.

Но и здесь не все так просто. Испугался? А почему он должен был испугаться? Ведь он сам сидел на сдаче, ведь именно он сдал мне приличную карту. Кстати, и другим тоже, чтобы заманить их на торговлю и поднять банк. Именно так, умышленно, он стремился поднять банк. И есть у меня подозрения, что он умеет контролировать колоду если и хуже меня, то на уровне наших крупье. Доходили до меня слухи, что кое-кто из крупье проводил с ним индивидуальные занятия.

Значит, не должен он был испугаться моего выигрыша. Разве что не ожидал, что выигрыш окажется настолько велик. Но было похоже, что Баринов просто желал сбежать от меня. И сбежал бы, если бы не большое количество машин во дворе. Он просто не успел вклиниться в ряд других автомобилей, уже пристроившихся к воротам.

Стоп! Один нюанс…

Вот тут возникает вопрос. И очень важный. Баринов желал сбежать от меня или без меня? Это разные вещи. Если от меня, то он просто испугался, что у меня пожелают отобрать деньги при нем. А если без меня, то подразумевается, что я в чем-то помешал ему. В чем?

Я начал вспоминать все по порядку.

Баринов, как всегда, забыл свой серый «дипломат». Его принес Арканов, правая рука Рамазана. Мне показалось, что Арканов выполнил привычное дело — Вячеслав Анатольевич, похоже, не раз забывал свой «дипломат» в этом доме, как много раз забывал его в кабинете, уезжал домой и оттуда звонил, просил заглянуть в кабинет и посмотреть, там ли «дипломат».

Потом «дипломат» был передан с рук на руки парням из «Москвича». Может, здесь кроется ответ на вопрос? А что? Вполне! Даже с большей долей вероятности, чем во всех остальных, уже обдуманных мною вариантах.

Но я же не спрашивал ничего об этой передаче. Понимал, что в деловые вопросы теневого бизнеса мне со своим умом лучше не лезть.

И что же получается?

Наиболее вероятными остаются только два первых варианта. Я мог что-то услышать за столом или на лестнице. Доказывать, что я ничего не услышал, — сразу показать, что желаю что-то скрыть. Мне традиционно не верят, когда я говорю правду. Как тогда быть? Нельзя же сидеть сложа руки и ждать, когда тебя подстрелят.

Что-то соврать?

Уверен, тогда мне поверят. Только что врать-то? Это нужно было делать обдуманно, чтобы не навлечь на себя еще бо?льшие неприятности.

Я встал с постели и сразу забрался под холодный душ. Он всегда действовал на мозг ободряюще. И тут под холодными струями в голову пришла мысль.

Оставляя мокрые следы на полу, я подошел к окну и выглянул на улицу. «Москвич» стоял в другом конце двора. Но стоял, повернувшись фарами к дороге — они ждали моего прихода, думая, что я провел ночь где-то в другом месте. Хорошо бы опять выстрелить из окна в машину. Весело бы получилось. Только стоило ли, если я задумал другую игру.

Рискованно, конечно. Но картежник я или не картежник в конце-то концов! Трус в карты не играет! А если и играет, то никогда не проигрывает, но и никогда не выигрывает. Он просто время за карточным столом убивает. Не бывает карточной игры без риска.

И я позвонил Баринову. В кабинете телефон не отвечал. Я позвонил домой, но не со своего домашнего телефона, потому что у Баринова стоял определитель номера, а с мобильника. Трубку взял он сам. Голос был такой, словно его только что сильно пинали и после этого заставили усиленно стонать в микрофон.

— Алло. Я слушаю…

— Доброе утро, Вячеслав Анатольевич, — мама с детства воспитывала во мне вежливость.

— Я попрошу вас внимательно меня выслушать.

— Это ты? Ты еще…

— Я еще жив.

— Я хотел спросить — ты еще не уехал? — Он очень испугался моего ответа.

Наверное, даже трубка в его руках дрогнула. Мне показалось, что по проводу моей трубки передалась вибрация. Впрочем, это неудивительно.

— Вот раздумываю… Может быть, вам это покажется странным, но мне тоже иногда хочется жить. И я понял, как мне себя обезопасить.

— Ты о чем?

— Я все о том же… Я попрошу вас позвонить и сообщить — вы знаете кому, — что я все знаю и оставил у надежных людей письмо, которое уйдет по назначению в случае, если со мной что-то случится.

— Я тебя не понял… — даже по телефону, несмотря на не очень хорошую связь, стало заметно, как задрожал его голос.

Мой голос не дрожал. Я чувствовал себя так, словно опять держал его на мушке, и потому чувствовал себя вполне уверенно. Не разыгрывал уверенность, а чувствовал ее.

— Позвоните и скажите. Передайте мои слова очень доходчиво. Это в ваших же интересах. И пусть отстанут от меня. Это все, что я хотел вам сообщить.

— Ты где сейчас?

— Это неважно. Делайте то, что я сказал.

И я отключился.

Минут пять у меня ушло на то, чтобы приготовить себе завтрак. После этого я снова выглянул в окно. «Москвич» как раз разворачивался и выезжал к дороге. А еще через пару минут зазвонил сотовый. Номер был незнакомый. Значит, я не ошибся, и у Баринова аппарат с определителем номера. Он записал номер и передал кому-то.

— Это Шурик? — спросил вкрадчивый и очень интеллигентный голос.

— Он самый, — подтвердил я.

— Мне позвонил Баринов и передал ваше предложение. Пожалуй, я приму его. Но мне нужны гарантии.

Я пытался вспомнить, где я мог слышать этот голос. Слышал я его точно. Однако память, которой я всегда гордился, меня подвела. Впрочем, я гордился зрительной памятью. А в зрительной памяти заняты совсем другие участки мозга.

— Какие же я могу дать гарантии?..

— Гарантии времени. Я посоветовал бы вам для обоюдного нашего спокойствия уехать на пару месяцев куда-нибудь отдохнуть.

— Я так и собираюсь сделать.

— Но я должен контролировать ваше передвижение. Чтобы чувствовать себя в безопасности.

— Это невозможно, — ответил я твердо. — Вам остается положиться на мое слово.

— В наше время трудно положиться даже на свое…

— У вас нет другого выхода.

— Прискорбно, но здесь я не могу с вами спорить. Но не советую обманывать нас. Кроме того, у меня есть весьма важный вопрос. Время сейчас, сами понимаете, трудное и опасное. Случиться может всякое и со всяким. Даже с вами. Если нечто случится не по нашей вине? Что будет тогда? Я бы хотел, чтобы вы хорошо обдумали последствия.

Ловушку я почувствовал сразу. Он хочет выторговать это непременное условие. Думает, что я попытаюсь опять выйти с кем-то на контакт, а в это время они проследят мои передвижения. Нет, на таком я не попадусь.

— Естественно, я предусмотрел это. Исключительно для того, чтобы вы не вздумали приставить ко мне охрану. Все будет в порядке. Она все сделает согласно инструкциям в том случае, если я погибну насильственной смертью или не буду подавать вестей в течение определенного мной срока. Помимо основного срока я дал на всякий случай еще контрольный, потому что случиться может всякое. Бывают разные обстоятельства. Я это предвидел и вас обезопасил. А уж сам я постараюсь не погибнуть, если на меня не будет вестись планомерная охота. Я человек осторожный и умею просчитывать ходы в жизни точно так же, как в картах.

Я умышленно сказал «она», чтобы конкретизировать свою выдумку. Пусть поломают голову. Пусть поищут несуществующую «ее». Это отнимет много сил и времени, но не даст никакого результата. Между тем я, возможно, сумею сориентироваться в ситуации получше. И смогу принять меры.

— Вот и прекрасно, — мой ответ его явно расстроил.

— Будем считать, что мы договорились?

— Да, господин Высоцкий…

— До свидания. Надеюсь, что это свидание произойдет не скоро.

— До свидания, Шурик. Счастливо вам отдохнуть.

И он отключился. Но номер я запомнил сразу. Благодаря той самой зрительной памяти.

Голос я так и не узнал, хотя абсолютно точно слышал раньше. Впрочем, это было не так уж и важно. Важно то, что Рамазан от меня отстанет на время. Именно на время, потому что они мне поверили. Зря, что ли, я так старательно врал! И теперь будут тщательно искать человека, у которого я мог оставить мифическое письмо. Просто счастье, что нет у меня человека достаточно близкого, на которого они могут подумать. А потом все может начаться сначала. Мне же важно не допустить повторения.

Расслабляться нельзя. Потому что верить человеку с кошачьим голосом — это значит быть мышью, которая верит мурлыканью кошки…

И тем не менее я вздохнул с облегчением. Только не сообразил сразу, как долго смогу дышать свободно…

Решать надо было что-то кардинально и быстро. Все же надо было решать…

Убрав в чехол трубку, я потом переложил ее на подоконник и долго стоял, бесцельно всматриваясь в большой и пустынный двор. Иногда подобные дворы кажутся мне такими же безликими и холодными, как сами дома. Я смотрел сквозь давно не мытое стекло и, казалось, ни о чем не думал. Подступила усталость и апатия. Ничего, совсем ничего не хотелось, даже спасаться. И абсолютно не радовали двести тысяч баксов, спрятанные в подвале дома. Не было желания что-то купить, никуда не хотелось поехать. Странное состояние и непонятное. В классической литературе это называется, кажется, «русской хандрой». А применительно к моей ситуации просто подошло, видимо, чувство расслабления после жесткой боевой готовности.

Нельзя расслабляться! Нельзя!

Поехать… Куда поехать?

Денег — в карманы не лезут. Страна — громадная. Временем свободным — с любым поделиться могу. А куда поехать — ума не приложу.

На какую-то минуту я попытался представить себе океанский лайнер посреди теплого южного океана, себя, сидящего в кресле-качалке на верхней палубе, — глаза закрыты и светлая соломенная шляпа надвинута на нос. Но это показалось слишком скучным. Лечь бы и долго-долго спать, не выходя из своей квартиры. Это все, что мне в тот момент хотелось. Но хотелось сильно. Настолько сильно, что я не сумел себе отказать в этом. И моментально уснул. А проснулся от заливистого звонка в дверь. Судя по мелодии, на кнопку нажали дважды. Скромно. Бывает скромнее. Бывает, только один раз нажимают. Но не все и не всегда.

А, вспомнил. Я же решил квартиру сдать, и еще вчера утром договорился с человеком о времени встречи. Как раз оно подошло. Нельзя же квартиру без присмотра оставлять. Мне по крайней мере это показалось неразумным.

Пришлось вставать.

Но теперь, более-менее выспавшись, я уже не смотрел на мир сквозь мутное оконное стекло. Казалось, что жить теперь можно и даже можно, пожалуй, выжить, если обстоятельства будут тому благоприятствовать. Сунув руки в рукава халата, я пошел открывать дверь. Но не забыл положить пистолет в карман.

Они пришли вдвоем. Молодая супружеская пара. Назвались Валерой и Светой. Студенты. Она была похожа на маленького и недовольного жизнью ворчливого очкастого крысенка, он — сухощавый, с ранней лысиной, неровной кожей на лице и очень красными, воспаленными глазами. Глаза эти мне сразу не понравились. Я не настолько стеснительный, чтобы не попросить его показать руки — похоже, парень «колется», но делать я этого не стал. Вчера пришлось потратить целый час на телефонные звонки. Желающих снять квартиру, к тому же двухкомнатную по цене однокомнатной, нашлось немало. Но вот самое большее, что люди могли заплатить, это за три месяца вперед. Я хотел получить плату за год, при условии, что сдаю на два года. И нашел клиентов с большим трудом. Так что показывать характер в моем положении смысла не было. Только придется обеспечить за квартирой дополнительное наблюдение.

— Значит так, ребята… Я на два года уезжаю в столицу. Работку выгодную предложили, интересную, отказываться грех. Может быть, даже на больший срок. Как приживусь там. Посмотрю… Пока контракт предлагают только на два года. В мое отсутствие будет иногда приезжать муж сестры — крупный такой грузин. Вы его не пугайтесь. Он только с виду страшный. Зовут его Нодар. Ему будете показывать квитанции по оплате коммунальных услуг и электричества. Он же через год придет взять деньги за следующий срок. Договорились?

— Нет проблем.

— Иногда Нодар с пистолетом ходит. Не пугайтесь. Он шибко крутой. Но справедливый, и без причины за пистолет не хватается.

— Понятно.

Мы договорились. Решили, что в день отъезда, который не за горами — только звонка из Москвы жду, — я им позвоню и передам ключи. Тогда же получу с них деньги и напишу расписку.

Квартиранты ушли, кажется, довольные. А я тут же позвонил Нодару. Он спит не так, как я. Уже давно поднялся. Памятуя, что Нодар предлагал помощь, я сообщил ему, что уезжаю на пару лет в Москву. И сдаю квартиру. Квартирантов уже нашел. И выложил ему свою просьбу. А за это — как-никак, а работа! — он может взять себе оплату за второй год.

— Годится… — согласился Нодар. — А что ты так срочно собрался?

— Обстоятельства вынуждают.

— Сильно прижали?

— Рамазан попросил на время уехать.

— Рамазан?.. — Нодар оценивающе присвистнул. — Сильно засветился?

— Вроде того. Ненужным свидетелем оказался. Но это мои проблемы. Не хочу тебя втравливать в эту историю. И вообще, лучше бы никто о моей просьбе не знал. Спокойнее и мне, и тебе будет.

— Как хочешь… Я все сделаю… Удачи тебе!

— Я не взял с собой ни одной колоды…

На этом мы распрощались.

А я в самом деле еще даже и не решил, куда отправлюсь. Голова упрямо не хотела соображать. Естественно, в Москве мне делать нечего. Кому-то, может быть, там и легко затеряться среди многих миллионов людей. Я же даже устроиться на работу не смогу незаметно. Единственная работа, которую я умею делать качественно и которую люблю делать, связана с картами. У Рамазана в уголовном мире столицы прочные связи. И только я куда-то сунусь, меня моментально вычислят. Значит, надо искать другое направление. Но где его искать?

Чтобы прогнать остатки сна, решил выпить кофе, как обычно — не чашку, а большой бокал. Сунулся в кухонный шкаф, но, оказалось, кофе кончился. В суматохе последних двух дней я совсем про это забыл. Умывшись, решил сходить в магазин. Традиционно уже сунул за пояс пистолет и оставил куртку полузастегнутой, чтобы можно было в любой момент обеспечить руке доступ к оружию.

Лифт я вызвал по привычке. От этого никуда не денешься, если с детства выработался рефлекс. Только захлопываешь за собой дверь квартиры, сразу делаешь три коротких шага и нажимаешь кнопку вызова. Несколько раз ловил себя на том, что, отправляясь к соседу, живущему этажом ниже, выйдя за дверь, нажимал на кнопку. Вот и сейчас мыслей спускаться по лестнице не было. Но когда уже распахнулись двери лифта, я увидел, как удобно пристрелить человека в кабине. Любой киллер до этого додумается. И хотя на время я себя вроде бы обезопасил нехитрой выдумкой, все же нельзя было быть полностью уверенным в том, что мне поверили безоговорочно, что не подстроят какую-нибудь ловушку. В целях безопасности я пошел пешком, заглядывая на каждом этаже за трубу мусоропровода и готовый к тому, чтобы выхватить пистолет.

В почтовом ящике, куда я уже давненько не заглядывал, набилась куча ненужной мне бумаги. Я вообще ни одного периодического издания не выписываю. Принципиально. Потому что еще в студенческие годы понял, что каждая газета претендует на собственную версию происходящего в зависимости от точки зрения владельца и каждая при этом безбожно врет. Иногда работает по заказу спонсоров. Истина, насколько мне позволяет помнить мой интеллект, всегда должна быть одна, и исходит она от Бога. Это правда у каждого своя. Но правда и истина — вещи разные и порой несовместимые. Газетчикам это уяснить трудно. И потому я старательно забыл, что такое подписка. Однако почтовый ящик пустым не бывает. Такая в нашем городе идиотская система — бесплатных рекламных многостраничных газет выходит великое множество. Одна ненужнее другой. Насколько я знаю, та половина горожан, что смотрит телевизор, оставляет только единственную, с самой подробной телевизионной программой, остальные выбрасывают, не раскрывая. Вторая половина, которая телевизор в принципе презирает, выбрасывает все газеты сразу. Благо, мусоропровод обычно расположен недалеко от почтового ящика. Разве что любители кроссвордов решают поупражнять свой интеллект. Так же, как вторая половина, поступаю и я. Вытащил и сейчас, чтобы сразу выбросить в мусоропровод, но из стопки вдруг вывалился небольшой листок бумаги. Газеты я выбросил, а листок поднял. Повестка. Вызывают в военкомат.

Вообще-то эти повестки время от времени приходят. Работники военкомата — народ упорный. Но я стабильно «не получаю» их. Пусть кладут в почтовый ящик. От ящика до мусоропровода дойти всего-то три шага. Однажды ко мне домой собственной персоной заявился посыльный. Призывник, судя по наивной физиономии.

— Высоцкий здесь живет?

— А что вы хотели?

— Повестка ему из военкомата.

— Прописан он здесь. Только где живет — никто не знает. Его часто ищут.

— А вы кто?

— Я квартиру у него снимаю. А сам он раз в три месяца за деньгами приходит и опять пропадает.

— А передать повестку можете?

— Месяца через два. Не раньше…

Посыльный ушел ни с чем.

И в этот раз я собрался поступить с бумажкой привычным образом, но что-то меня остановило. А вдруг, подумал я, хотят меня на переподготовку забрать? Месяца на два… Это было бы очень даже кстати. Кто будет искать меня в армии? Никакому Рамазану такое и в голову не придет.

Я убрал повестку в карман и отправился в магазин. Но пошел опять же через подвал и через дальний подъезд. Про осторожность я не забывал. Слишком свежи еще были воспоминания.

— Шурик! — услышал я на выходе из магазина.

Обернулся резко. И рука сама собой потянулась под куртку. Но — напрасно.

— Митрофан… Ты откуда здесь? — я даже засмеялся от облегчения.

Это оказался Витя Митрофанов. Мы в институте в одной группе учились. Нормальные отношения поддерживали, хотя и не сильно дружили. У меня с большинством такие отношения были. Как у всякого классического одиночки, друзей у меня было мало.

— В гостях я здесь. К подружке ходил. Зашел в магазин за сигаретами, смотрю: ты — не ты…

Он широко улыбался и радовался встрече.

Разговорились. Про мою картежную карьеру все в группе знали. Даже откровенно завидовали. Митрофанов поинтересовался, там ли я работаю сейчас.

— Вчера ушел. Надоело. А ты как?

Витя после окончания института по профилю работать не стал. Как и большинство выпускников большинства вузов. Он еще с первых курсов был помешан на компьютерах. И сейчас работал в фирме по производству печатей и штампов. Делал эти печати на компьютере. Институтского диплома для такой работы не требуется, но кропотливая деятельность перед монитором ему больше по душе, чем любая другая работа.

На прощание Митрофанов протянул мне визитку.

— Забегай, если что…

— Забегу… Скоро забегу. Ты когда работаешь?

— Сегодня выходной. Завтра на работу.

— Завтра и забегу. Дело есть…

Я вспомнил вдруг, что еще в институте Витя виртуозно подделывал на своем домашнем компьютере медицинские справки для пропуска занятий. Всем желающим. Маленький бизнес. Добавка к хилой студенческой стипендии. И ни один студент тогда на «липе» не попался. Витя всегда был любителем подзаработать на стороне. Почему же не пойти ему навстречу. Мне сейчас может понадобиться специалист такого профиля.

— Жду.

На этом мы и расстались, пожав друг другу руки.

А мысль у меня появилась простая. Если меня попытаются забрать в армию на переподготовку, то обязательно потребуют какие-то документы. Характеристики и прочее… Не к Баринову же за ними идти. Вот тут Витя будет незаменим. Он и справку, и печать подделает.

Повестка была на следующий день. Но терять время не хотелось. В самом деле, надо побыстрее убираться из города как можно дальше. Я же никогда не был склонен к суициду. И, засунув банку с кофе в карман, я заскочил в автобус.

В военкомате сунул повестку дежурному. Тот даже на число не посмотрел.

— В четвертый кабинет. На второй этаж и прямо.

У двери кабинета с цифрой «4» стояла очередь — три человека. Мне тоже некуда было спешить. Я прогулялся по коридору и у окна послушал разговор.

Два парня, по возрасту армию уже отслужившие, разговаривали о Кавказе и о войне, упорно не желая называть ее контртеррористической операцией. Их больше интересовал вопрос оплаты. Делились слухами. Меня вопрос оплаты не очень волновал, но слухи снова навели на мысль. Я понял, что парни оформляются на контрактную службу.

Туда… На войну… Едут зарабатывать…

Мне заработок не нужен. Тем более в месте, где можно голову потерять. Мне нужно другое… И в том же самом месте…

Какой дурак будет искать на войне человека, который по средним меркам очень богат?..

Какой дурак сможет хотя бы предположить, что я туда подался?..

Это была гениальная идея!

Вопрос был решен. И еще я услышал, что парни хотели пойти служить в спецназ ГРУ, где, по слухам, контрактникам больше платят, но их не взяли. Туда набирают только людей со спортивной подготовкой и некурящих.

Значит, я подхожу.

Так и занесло меня на Северный Кавказ, в район боевых действий. Хорошо спрятался.

А теперь, судя по сообщению майора из военной прокуратуры, чьи-то руки все же протянулись ко мне и сюда и готовы достать…

Невыносимо…

Поезда меня, насколько помню, убивали с самого детства. Медленно и методично, под монотонный перестук колес на стыках. Терпеть не мог тряски в вагонах. Зубы от этого всегда болели. И никогда не хватало терпения на достаточно долгий путь. К концу дороги нервы подводили. Это, наверное, потому, что я человек по натуре деятельный. Даже на пляже не могу просто лежать и загорать. Устаю от такого отдыха. Мне надо хотя бы в волейбол играть или в карты. Такое же состояние в поезде. В советское время можно было и на самолетах летать — лишь бы билет достать. Совсем не то сейчас. Тогда это были в состоянии себе позволить не только люди состоятельные, но даже такие, как мы с матерью. Хотя и не всегда. Приходилось и в поездах тоже ездить. Особенно на небольшие расстояния. И потому отчетливо помню запах вагонов. Особый, ни с чем не сравнимый и легко узнаваемый.

Запах же санитарного поезда вообще трудно с чем-то сравнить. Я бы рискнул и сравнил его с запахом могилы, но, к счастью, не доводилось еще в могиле лежать, и сравнение в любом случае получится некорректное. Знатоки раскритикуют.

Наш вагон хоть и назывался санитарным, на самом деле был простым плацкартным. Как сказала Старушка, хвостовой, седьмой по счету в коротком поезде. Потому и трясет сильно. Старушкой в вагоне звали молоденькую, худенькую, низкорослую и гипертрофированно ворчливую медсестру. Она попала работать в санитарный поезд сразу после медицинского колледжа. И каталась по одному и тому же маршруту — от Екатеринбурга до приграничных с Северокавказским регионом городов, куда в госпитали свозят раненых для последующей отправки в тыл. Сама весом килограммов в сорок с несколькими граммами. Ручонки соломенные. И ворчит, когда тужится, переваливая раненых по их просьбе с бока на бок. В вагоне мода такая завелась. Как дежурит Старушка, ее раненые солдаты просят себя на другой бок перевернуть — отлежал этот, больно в одной позе спать. Она старается, переворачивает, а раненые сопротивляются, всем весом мешают ей выполнить просьбу. Дурные, конечно, и грубые шутки — еще надорвется девчонка, но для них это хоть какое-то развлечение. Иначе в этом вонючем поезде совсем от тоски сдохнешь.

Мои дела, несмотря на заверения врачей о долгом вынужденном протирании солдатских кальсон, шли на поправку довольно быстро. И плевать на убийственную дорогу! Я сам чувствовал, как появляется в теле сила, жесткость и порой злость. Иногда хотелось даже в лоб дать какому-то остряку из третьего от меня купе. Он каждое утро, проснувшись, начинал рассказывать один и тот же анекдот и сам хохотал — тоже один. Не от самого анекдота, а от очередного повторения. Дуреет парень… Но он, как и я, лежачий. Я до его лба не дотянусь, а передвигаться по вагону Старушка не разрешала.

Чтобы совсем не залежаться и не раскиснуть, я тренировался по собственной методике. Мысленно, с закрытыми глазами, но по полной трехчасовой программе дважды в день отрабатывал каскады ударов и гибкие защиты. И мышцы при этом сокращаются по-настоящему, хотя со стороны посмотреть — я не шевелюсь.

Читал где-то, что футбольный болельщик за время матча теряет калорий столько же, сколько футболист, играющий на поле. Это и неудивительно. Некоторые футболисты, особенно в сборной страны, за весь матч, может быть, с десяток раз по мячу ударят и считают себя активными игроками. А болельщик, сидя даже не на стадионе, а дома перед телевизором, видит мяч чаще. Он мысленно бежит с каждым игроком, делает финты, принимает мяч, обрабатывает, отдает пас, делает рывок, снова принимает мяч и бьет по воротам. А потом вместе с вратарем прыгает в самый дальний угол. И сам не подозревает, какую энергию ему приходится растратить за девяносто минут игры. Так уж устроен человеческий организм, что мышцами управляют эмоции. И поэтому они сокращаются при каждом движении игрока на экране. Безразлично, свой он или чужой. Безразлично, под каким номером играет. За всех болельщик работает и потому даже устает.

Я построил свою систему тренировки исходя как раз из этого принципа. Воображением меня Господь Бог не обидел, спасибо ему и за это тоже. Просто представляю себе реальную спортивную схватку, и у меня натурально работает каждая мышца. Сокращается и расслабляется, когда надо. Результат этого — разогнавшаяся по телу свежая кровь поступает в область ранений. Кормит клетки. И раны заживают быстрее. Вместе с кровью к поврежденным участкам поступает, как известно, и кислород. А он, как я слышал, является основным участником восстановления тканей.

На четвертые сутки пути я даже попытался сесть. Почувствовал, что уже пора шевелиться, чтобы совсем не захиреть. Кроме меня, никто этого почувствовать не может. Свесил ноги на пол — меня поместили на нижней боковой полке — и уперся руками в лежанку.

— Ты что делаешь… — закричала с другого конца вагона возмущенная Старушка. Как усмотрела — непонятно! И зашлепала тапочками по вагону. Меня отчитывать.

Любила она поругаться. Но вместе с тем тут же и помогла мне, поддержав за спину. И я с ее помощью сел. Мне самому это положение так понравилось, что сразу уложить меня на место было возможно только длинной очередью крупнокалиберного пулемета. Благо, у Старушки такого в карманах халата по какому-то недоразумению не оказалось, и она просто долго и настырно уговаривала меня лечь. А я наглел с каждой секундой все больше, тащился от вертикального положения, как «ванька-встанька», и упорно отказывался.

— Мне же к другим больным идти надо, — боялась отойти от меня Старушка. — Уколы пора ставить.

— Иди, — разрешил я. — Я что, сам лечь, думаешь, не сумею?

Она покачала головой, но пошла, дважды оглянувшись через весь вагон. Я посидел еще несколько минут, улыбаясь во всю физиономию, и почувствовал, что начинаю уставать. Попробовал самостоятельно лечь, и так повернулся, и сяк, но это оказалось гораздо труднее, чем подняться. Не зря говорят, что на вершину взобраться может даже не альпинист. Но чтобы спуститься, альпинистом нужно быть обязательно. Через пару минут у меня создалось впечатление, что я сейчас упаду. Только непонятно было — куда? На пол или на лежанку. Сильно закружилась голова. Хорошо, подвернулся ходячий раненый, возвращающийся из тамбура и переполненный сигаретным дымом. Отставил в сторону костыль и помог мне.

— Лежал бы пока…

— Все, что можно было, уже отлежал, — посетовал я. — Пора и поправляться.

Самый медленный пассажирский поезд, считающий остановки от столба до столба, движется гораздо быстрее санитарного. Нас пропускают только тогда, когда появляется «окно» в расписании. Стоим иногда прямо на перегоне несколько часов. Ждем, зеленея от смертной скуки. А поезда проходят мимо нас один за другим. Обгоняют.

Я понимаю, конечно, что уголь, трубы и автомобили перевозить, несомненно, более важно, чем раненых, за такие перевозки железной дороге хорошо платят, но на душе от этого легче не становилось. А больше всего меня беспокойство мучило.

Был бы ходячим, быстро бы что-нибудь придумал. Выскочил бы, предположим, на станции за сигаретами для лежачих, которые, как обычно, курят под одеялом, пока медсестры рядом нет, и «нечаянно» отстал бы от застрявшего даже на сутки поезда. Наврал бы с три короба, и мне бы обязательно поверили. И тогда уже не попал бы я в Екатеринбург. В опасную близость от своего города. Конечно, кому нежелательно это знать, не знает, где я. Надеюсь, по крайней мере, на это. Но воспоминания о встрече с телевизионщиками тревожили. Угораздило тогда покойного полковника-внутривойсковика пофамильно нас перечислить и назвать зачем-то города, откуда мы призывались. А даже слепой крот знает, что бутерброд имеет мерзкое обыкновение падать маслом вниз. И вполне может случиться, что кто-то не вовремя посмотрел «Новости». И увидел меня. Вот и заплелась веревочка, связались факты. Имея финансовые возможности и знакомых, где следует, вполне можно вычислить мое местонахождение. И найти уже в Екатеринбурге, «перевязанного» бинтами и почти освежеванного. Ешь, не хочу… Может, поперчить? А если желаете, и в винном уксусе вымочим, чтобы трупного госпитального запаха не было…

Беспомощность в такой ситуации очень угнетает.

Мы ехали и стояли, ехали и стояли… Потом вдруг ехали почти без остановок. Потом опять надолго встали. Это уже ночью было. Но у нас, лежачих, время дня и ночи полностью перепуталось. Днем большинство дремало. А по ночам в вагоне слышался легкий говорок — словно листья на ветру шелестят. Всем непременно хочется о чем-то вспомнить, что-то рассказать, поделиться планами. Я исключения из общего правила не составлял, тем более что ночные бдения мне привычнее, чем другим. Как-никак, в казино проработал достаточно долго. Но в этот раз я почему-то уснул. Как раз ночью. Когда мы только-только остановились где-то. А когда проснулся, стука колес по-прежнему не было слышно. Я приподнялся на локте, раздвинул шторки и посмотрел в окно. И чуть с лежанки не свалился.

Поезд, как во всех больших городах — если вообще нас останавливали в больших городах, чаще же мимо вокзалов мы просто проезжали, — поставили на один из дальних путей. На передних стояли другие поезда, закрывая видимость. Но поверх вагонов явственно виделся наш городской вокзал. Такой громадный и несуразный, наверное, во всей России один и найдется. Уж его-то я ни с одним другим не спутаю.

У меня в груди, признаюсь, защемило. Скорее не от любви к родному грязному городу, а от обиды, что я, здесь родившийся и выросший, имеющий здесь квартиру, вынужден проезжать мимо, не смея и подумать о том, чтобы сюда вернуться. Что сделал я такого невероятно плохого, чтобы так вот жить, прячась?

Меня охватила злость. Возникло желание вернуться и разобраться с обидчиками. Основательно так разобраться. Чтобы не смогли они уже никакую пакость кому-то другому сотворить. Аж зубы заскрипели от этих мыслей.

Но при этом я ясно понимал — для того чтобы поставить окончательную точку в истории, мне следует вступить на путь борьбы с более сильным соперником. С несравненно более сильным. Не физически сильным, а сильным своими возможностями. И борьба эта будет безжалостной. На выживание. Но в этом случае у меня появится преимущество. Сейчас, два с лишним месяца спустя, они не будут знать, кто против них воюет. Догадываться могут, но наверняка знать — нет. А ведь в их мире войны и без меня хватает.

Говорят, что месть — сладкое чувство. Но я человек не мстительный. И все мои действия будут подчиняться совсем не мести, а исключительно восстановлению справедливости. И еще — обеспечению собственной безопасности. Как ни странно, но лично для меня это тоже кажется весьма важным. Невозможно постоянно жить в нервном напряжении и в ожидании того, что тебя убьют. Невозможно это вынести эмоционально.

Я долго смотрел в окно… Запотевшее стекло расщепляло на длинные кристаллы свет фонарей над знакомыми перронами. И где-то там, под этими фонарями, ходили люди — незнакомые, разные, но я любого из них мог назвать земляком.

Потом вагон слегка качнуло, и поезд плавно тронулся. Меня увозили отсюда. Но рано или поздно возвращаться придется. И лучше вернуться незаметно. Как я только что думал.

За окном плыли производственные корпуса железнодорожных предприятий, потом мы проехали кусочек города, который еще не проснулся, потом опять за окнами оказалась промзона. Я лег, устав от неудобной позы.

Мысли в голове были только об одном — как я вернусь и что буду делать. А сделать предстояло много. Продумать и выверить каждый шаг, каждый поступок. Все рассчитать, как в сложной карточной партии с серьезным и умелым противником. И — действовать. Нагло, дерзко, отбросив возможность компромиссов. Хорошо, если обильно смазанный и упакованный в промасленные же тряпки пистолет, спрятанный в подвале вместе с деньгами, не попался под руку какому-то бомжу. Бомжи для меня — самые опасные люди. Потому что любят в подвалах ночевать. В мои времена в наших подвалах их не было. Но они вполне могли появиться уже после моего отъезда. И еще мальчишки. Мальчишки любят в подвалы забираться. Игры у них такие. Сам мальчишкой был, знаю…

— Ты что не спишь? — улыбнулась сухощавым лицом Старушка, проходя мимо в тот момент, когда мы только-только выехали из города. В момент, когда никому лучше было не обращать на меня внимания. — Устал в вагоне болтаться?

Я не ответил. Только глянул на нее, как оттолкнул. Так глянул, что девушка сначала попятилась, а потом заспешила, смущенная моим взглядом и, может быть, даже испуганная, дальше по вагону.

Вот и человека хорошего обидел… За что? Что она мне плохого сделала, чтобы я на нее зыркал, как на врага? Настроение…

Я думал, что не испытываю склонности к ностальгии. И тем не менее на душе стало невыносимо тоскливо от того, что проехал через родной город вот так. Проехал, и нет у меня там ни одного близкого человека, кто пришел бы на вокзал и просто помахал рукой в окно. Нет такого человека, но я должен радоваться, что его нет, что не дойдут до Рамазана и его компании сведения о временном пристанище одинокого картежника. Должен радоваться, но радости я не чувствовал. Только сосало что-то в больной груди. Еще больнее, чем раны.

Я ощутил себя очень неуютно в этом вагоне, в этих тугих бинтовых повязках, фиксирующих положение прострелянных ребер, в этой душной атмосфере, пропитанной йодом, лекарствами, хлоркой и неистребимым запахом мочи. Так неуютно, что захотелось снять бинты, встряхнуться и сойти на первой же станции. Сойти, чтобы вернуться в свой город. Хоть пешком, хоть ползком — вернуться…

И я сам не заметил, как сел. Без звука, без натуги — машинально, как садился, когда был совершенно здоровым. Наверное, я и встать бы смог, и пройти в тамбур, куда без конца пробираются, неуверенно переставляя костыли, ходячие раненые. Но опять помешала Старушка. Заметила, подскочила.

— Ты сам сел?

А глаза сияют, как два василька среди веснушчатого ромашкового луга! Счастлива от моих подвигов, похоже.

— Мышь увидел, шугнуть хотел… — сказал я, кряхтя и виновато, но уже не смог посмотреть на нее, как минуту назад.

Я же видел, как человек обрадовался моему быстрому выздоровлению. Увидел и в ответ улыбнулся. Может быть, не так радостно, как она, но улыбнулся.

— Какую мышь… — тут же возмутилась Старушка и всплеснула руками. — Мы перед поездкой здесь такую санитарную обработку провели… На ходу приходилось двери открывать, чтобы проветрить, а то вас бы всех уморили. Не может здесь быть мышей.

Но, увидев мою улыбку, улыбнулась в ответ.

— Шутишь? — спросила с надеждой.

— Шучу.

— Посидишь или помочь тебе лечь?

— Спасибо. Я лучше посижу. Сил наберусь. Перед тем, как встать, — и я всерьез распрямил плечи, пробуя, насколько свободно могу шевелить руками.

— И не думай даже. А то я врачу скажу, тебе сразу снотворное пропишут. У нас с этим строго…

Смешная она. Хоть и шебутная, но беззлобная.

— Снотворное вместо карцера… Нормально! Здесь карты у кого-нибудь есть?

— Карты? Какие карты? — она не поняла. Ничего обо мне не знает, потому и не понимает.

— Обыкновенные. Игральные.

— Есть. Кажется, в третьем купе. Я на столе видела.

— Попроси…

— Они спят. Я принесу. Ты что, гадать будешь?

Женская натура свое берет. Женщины редко становятся игроками, хотя и такое бывает. Чаще гадалками или клиентами гадалок. И эта туда же. Должно быть, такая природа, с которой бороться бессмысленно. А мужчинам больше риск по нраву. Не у каждого в жизни настоящего риска хватает, поэтому и заполняют карточным. И ужасаются, бывает, своей смелости, когда с тремя проколами идут на «мизер», два прикрывает прикуп, а третий не ловится по раскладу. Редко, но и такое случается. Мужики — народ отчаянный…

Я засмеялся.

— Нет. Гадают не такими картами. Игральные карты для игры. А есть специальные для гадания. Карты «Ленорман» и карты «Таро». И еще всякие. Но «Ленорман» и «Таро» — самые известные и, я слышал от спецов, самые верные. Остальные — ерунда.

— А цыганские?

— Ерунда. Они все современные. А эти с историей. Карты «Ленорман» на бытовом уровне используют. Любит — не любит… Купить — продать… А «Таро» имеют философское значение. И еще в магии применяются. Они, говорят, не только предсказывают, но и программируют события.

— И получается?

— Не знаю. Я в магии не силен.

— А что простыми делают?

Я засмеялся ее детской наивности.

— А простыми просто играют. Хочешь, я тебя обыграю?

— Увидит кто…

— Кто?

— Врач.

— Дежурный только недавно был. А наш только часа через два — раньше не появится. Неси карты.

Она побежала. Заглянула в одно купе, потом в другое. Там задержалась. Должно быть, разговаривала с кем-то. Карты просила. Вышла в проход и через весь вагон замахала мне колодой. Чуть не побежала вприпрыжку. Тоже ей осточертело «утки» раненым подносить-уносить. Но по пути еще в одно купе свернула. Наверное, постель кому-то поправляла. Она заботливая, спасу нет. Порой не знаешь, куда от такой заботы спрятаться. Час будет выспрашивать — больно тебе или нет? А потом еще час ворчать, что сразу про боль не сказал. Ох и характер…

— Вот… — протянула она засаленную колоду с оборванными краями. Такую я, честно скажу, тысячу лет в руки не брал. Такими только бабушки играют, у которых память, в соответствии с возрастным склерозом, способна воспроизвести исключительно события детства. Но в игре они не помнят ни одного предыдущего хода…

— Во что играть будем? — Я быстро перебрал карты и сделал на одеяле несколько профессиональных «лесенок». Это далось с большим трудом — карты слипались.

— Ух ты, — удивилась Старушка «лесенкам». — Ты как в кино… А фокусы показывать умеешь?

— Нет. Не умею. Этими картами не покажешь. Если днем сходишь в камеру хранения и достанешь из моей сумки новую колоду, я тебя фокусам научу. Не цирковым, но гораздо более интересным.

— Схожу… — пообещала она.

— Там три колоды. Все в упаковке. Все три и неси…

— Зачем тебе три?

— Тренироваться буду. А то пальцы не слушаются.

— Так ты все-таки фокусник?

— Нет. Я картежник.

Она засмеялась. Традиция — я говорю правду, мне не верят. И удивляться здесь нечему.

— Так во что играем?

— Я только в «дурака» умею. Но играю хорошо. Девчонок всегда обыгрываю. У меня память хорошая, цепкая.

— Давай в «дурака».

Она сказала «умею», исходя из своего понятия. В «дурака» она тоже играть не умела. Она вообще не умела играть в карты и правильно их держать.

— Почему ты мне трефового валета не подбросила? — спрашиваю. — Тогда бы смогла выкрутиться…

— Какого валета?

— Трефового. Ну, крестового…

— А ты откуда знаешь? Подсматриваешь? — и прижала, дурочка, свои шесть карт к груди, чтобы я не подсмотрел.

Я назвал все карты, которые она держала в руках. Мы сыграли к тому времени уже три круга, и я знал наизусть всю колоду.

Девушка сморщилась, как настоящая старушка.

— Так ты все-таки фокусник… — теперь она точно не сомневалась.

Я улыбнулся такой наивности.

— В цирке раньше работал? Да?

— В казино.

Она прыснула в маленький кулачок. Не поверила опять. Но меня этим не удивила. Для людей, которые не понимают, как можно за несколько минут «сбросить» две, а то и три их месячные зарплаты, казино всегда останется чем-то далеким и недосягаемым, как отдых в Монте-Карло или Лас-Вегасе. А для казино это дело обычное. О крупных играх я вообще молчу. И скажи я ей сейчас, что работал антишулером, это будет равнозначно тому, что назовусь Валерием Леонтьевым. Но в этом случае, если попросят спеть, я не сумею, а если попросят сыграть, я сыграю. В карты, конечно. Вот и вся разница.

Не вдаваясь в подробности, я разложил все тридцать шесть карт колоды рубашками вверх, затем называл каждую карту и переворачивал. И каждый раз она всплескивала руками, удивляясь. Устать можно от подобного бесконечного удивления. Я бы так, честное слово, не смог. Я бы от этого удивления уже давно скучать начал.

Сам же я удивлялся только тому, что могу руками шевелить. Вчера еще делал это с большим трудом. А сейчас почти свободно. Пальцы работают автоматически. По крайней мере простой «отжим»[11] при тасовке делаю без проблем даже с этой рваной колодой. А с такой колодой проблемы неизбежны. Но скоро я понял, что радоваться начал рано. Боль возвращалась. Сначала она напоминала гриппозное состояние, когда ломит все суставы и даже движение пальцем отдается в позвоночнике.

— Наигралась? — спросил я, собирая карты.

— А как ты это делаешь?

— С такой колодой это — пустяки. Только запоминай рубашки. Где пятно, где отпечаток пальца, где угол загнут и вот-вот оторвется. С новой тяжелее. Днем принесешь новые, сам потренируюсь и тебя буду учить. Только одно условие. Уроки всегда — когда другие спят. Профессиональные секреты выдавать нельзя. Научу тебя, будешь в казино ходить и большие деньги выигрывать. Хотя, может, лучше не надо больших денег. От них одно беспокойство.

— Понятно, — согласилась Старушка, не обращая внимания на тон моих слов, в котором я сам почувствовал нечто гораздо большее, чем было сказано. — Фокусники никогда своих секретов не раскрывают. Это всем известно. А в казино я не пойду. Это нехорошо людей обыгрывать. У меня в жизни принципы другие. А вот фокусы девчонкам я бы показала…

Мне так даже легче. Пусть считает меня фокусником. Пусть все считают меня фокусником, и никто не думает, что я работал раньше в казино. Это тоже след, на который могут случайно выйти ищейки Рамазана. А у них пистолеты всегда наготове…

Поезд остановился на станции Аргаяш. Вообще здесь даже пассажирские стоят совсем недолго. Небольшой райцентр с башкирским населением. У мамы здесь была знакомая — подруга по институту. Я еще в школе учился, мы дважды ездили туда летом отдыхать. Где сейчас тетя Алия? Если выйти, при условии, что я смогу ходить, визуально я сумею найти дом. Но меня, думаю, и не узнают, и, может быть, не примут. Здесь, как и везде, я чужой. И не могу понять — хорошо это в моем положении или плохо? С одной стороны, некому меня даже нечаянно выдать. Предают, как известно, только свои. Нечаянно ли, умышленно ли, но — только свои. Но, с другой стороны, и помочь в трудную минуту некому. Предлагал мне Нодар помощь. Я отказался. Почему я отказался? Не захотел его ввязывать? Или не захотел быть ему обязанным? Когда я был полон сил, все выглядело иначе. А сейчас трудно однозначно об этом судить. Даже самому себе трудно признаться, что быть одиноким не самая лучшая участь.

Но еще труднее, труднее многократно быть одному здесь, в этом вагоне. Забинтованному, лежачему — знать, что ни на кого не можешь положиться, и ждать трудной ситуации, из которой самостоятельно выкрутиться не сможешь.

Трудно…

После непродолжительных «упражнений» с картами я моментально уснул. Обыкновенное сидение и быстрые движения пальцами сильно меня утомили, заболела голова. Я знаю, что работа пальцев напрямую связана с мозгом. Больным после инсульта рекомендуют больше работать пальцами, чтобы восстановить кровообращение мозга. И пальцами рук, и пальцами ног. Даже специальная гимнастика существует. Я устал и потому уснул быстро. И даже во сне я долго куда-то падал и падал и не мог никак приземлиться. Мало того, я и внутри себя ощущал пустоту. Пропасть. Словно я вовнутрь, в себя падал. И вместе с тем это был не кошмарный сон, который обычно прерывается животным страхом. Спал я достаточно глубоко. И не слышал даже, как врачи совершали обход больных. Не слышал, как прошла смена дежурного персонала и Старушка, как и положено, отправилась отсыпаться после ночного дежурства.

Проснулся я от удушливого сигаретного дыма. Известное дело, солдатам хорошие сигареты покупать не на что. Курят, что подешевле и поубойнее. В дальнем тамбуре в дыму можно как в сметане плескаться, и не утонуть. Очередной курильщик опять прошел оттуда в вагон и неплотно прикрыл за собой дверь. Теперь она распахнулась, билась о мусорный ящик в унисон стуку вагонных колес, а дым полз в сам вагон. Кто-то, лежащий через несколько купе, уже начал болезненно кашлять. У меня хоть легкие и не задеты ни одной из многочисленных пуль, зато основательно продырявлены бронхи. Тяжело от дыма дышать. Хочется кашлять, но я сдерживаю себя, потому что кашель отдается болью в каждом участке тела. Да и вообще подобная вонь некурящему тяжела. Кто не курит, тот поймет меня. И если я еще привык к дыму дорогих сигарет в казино, то к убойным солдатским никак приноровиться не могу. Особенно тяжело это переносить в нынешнем моем состоянии.

— Эй, на нижней палубе… Дверь закройте… — хрипло крикнул я тем, кто лежит к двери поближе.

Крикнул, заранее зная, что кричать бесполезно. Никто не пожелал тратить энергию на такие пустяки. Они все курящие и дым переносят, как кислородную маску. Может, даже сами дверь и открывают, чтобы не выходить в тамбур и «курить», не тратя свои сигареты.

Я вздохнул обреченно и тут же закашлялся. Даже глаза от злого бессилия закрыл. Потом слышу, каблучки стучат. Голову приподнял — Старушка мимо меня пробежала. Спешит дверь закрыть. Что она в вагоне делает? Ей же сутки в служебном купе отсыпаться положено…

Возвращается. Туфли надела на каблуке, чтобы выше ростом стать. До этого всегда в мягких тапочках бегала. Смотрю — она или не она? — спросонья и не сразу разобрал. Ни разу до этого не видел ее накрашенной. Вообще ее облик с косметикой никак в голове не сочетался. Это — как карты и настольный теннис. И в то, и в другое на столе играют, но по-разному.

Старушка остановилась, наклонилась надо мной и поправила подушку.

— Не спится? — спросил я и снова кашлянул. Прикрыл рот рукой, чтобы слюна на нее не летела. Противный кашель, когда бронхи продырявлены. Это даже хуже бронхита, которым я когда-то болел.

Она странно посмотрела на меня, замялась, а потом вдруг выдала быстро-быстро:

— А ты не такой, как все. Глаза у тебя другие… — не ответив на мой вопрос, сказала она, сама смутилась от сказанного и заспешила дальше по проходу. Мне показалось, что эта фраза давно у нее в голове сидела. Потому и вырвалась. Так бывает. Повторяешь и повторяешь что-то, не задумываясь уже о смысле. А потом это выскакивает, хотя раньше даже мыслей о том, чтобы произнести это вслух, не было.

Я улыбнулся ей вслед.

Смешно. И она смешная, и ситуация смешная…

Да, я не такой, как все. Это я знаю. Я старше солдат срочников, имею незаконченное высшее образование и интеллект, который отличает меня от солдат-контрактников.

Сказывается воспитание и детская еще страсть к чтению, привитая мамой. Чтение и дает интеллект. Именно. Кроме того, в армию я пошел не из желания убивать и вовсе не из желания заработать. Это тоже важное отличие. И гражданская профессия моя требовала умения понимать людей. Иначе я не смог бы стать игроком. И сейчас — не теша себя излишне высоким самомнением — отлично понимаю, с чего вдруг Старушка вместо нормального сна просидела перед зеркалом, наверное, не меньше часа, чтобы красоту на веснушчатое лицо навести.

Честно скажу, женским вниманием я никогда обижен не был, хотя сам не слишком этим вниманием интересовался. Я отдавал себе отчет, что придет время, и я заведу семью, стану обывателем. Как сосед-одногодок и товарищ по детским играм, живущий в моем же подъезде, только двумя этажами ниже. Он уже парочку детей завел. Его толстая жена постоянно гуляет с сыновьями во дворе, беспрестанно вытирая одним и тем же платком то себе, то им сопли. А отец беспрестанно «пашет» на нескольких работах. Как-то разговаривал с ним на эту тему. Жаловался парень, что на заводе зарплату всегда задерживают. А он еще плотником в детском саду работает и ночным грузчиком в молочном магазине. Только этим и кормятся. И все заботы его к одному сводятся — что и на что поесть. Интересовался у меня, нет ли в казино для него приработка.

Это и есть семейная жизнь. А мне так неинтересно.

На других посмотрю, практически то же самое. Их я тоже пытался понять. Прикинул как-то, что большинство из моих знакомых переженились или вышли замуж только потому, что так издревле по законам общества положено. Просто положено человеку в семье жить. Даже без необходимости, даже без того, что мужа и жену друг к другу тянет. Не куда-то на сторону, не к друзьям или подругам, а друг к другу. Последние, насколько я понимаю, — редкость. А причислять себя к остальным не хочу.

Это скукота…

А если скукота, то — зачем?..

Я жениться буду только тогда, когда почувствую в этом потребность. Но цели такой себе не ставлю. Не веду себя, как хронический монах-онанист, но и не бросаюсь сломя голову за каждой юбкой. Более того, я даже не стараюсь, чтобы эти юбки на меня бросались. Хотя бывает, что и бросаются, надоедают. А это неприятно.

Девчонки у меня были хорошенькие. И много их было. С любой по городу пройти не стыдно. Только не тянуло меня связать себя узами… И слава богу. Хорош был бы я сейчас, сам спрятавшись, а жену оставив где-то. Через жену меня «достать» было бы проще всего.

Опять мысли о том, что меня могут «достать». О чем только ни подумаешь, все возвращается «на круги своя». И никуда от этого не деться. О чем бы ни подумал, в итоге приходишь к одному выводу. Интересно, и долго это будет продолжаться? Смогу ли я когда-нибудь вернуться к нормальной жизни? Не где-нибудь, а в родном городе?

Я снова начал злиться, начал строить то ли планы, то ли «воздушные замки» — как иначе назвать мысли о мести со стороны прикованного к постели раненого. Но если хладнокровно разобраться — имею ли я право сам — прокурор, судья и исполнитель приговора в одном лице — выходить на «тропу войны», когда после телефонного разговора мои противники вроде бы «зарыли томагавки»? Не будет ли это с моей стороны подлостью?

Нет, — ответил я себе абсолютно уверенно. Не первый день, а точнее — не первую ночь я соприкасаюсь с людьми и знаю, что они могут в любой момент нанести удар в спину. Удар в спину в этом мире считается особой доблестью и военной хитростью. Я для них — постоянная головная боль. И естественно, что им хочется от этой боли избавиться.

Знать бы только конкретно, чем я помешал? Что такое страшное узнал? Если речь шла о выборах и о чем-то с ними связанном, то после декабря, когда выборы пройдут, меня могут оставить в покое. Тогда уже любая информация перестанет быть актуальной, а противники могут сделаться закадычными приятелями и единомышленниками. А может и не устареть, но все равно оказаться бесполезной. То есть она уже не сможет повлиять на результат. Я, естественно, от такого расслаблюсь. Но все же останусь свидетелем неблаговидных планов или поступков. Этого люди тоже не прощают. А если они считают себя вправе карать без суда и следствия только по своему усмотрению или прихоти, то и карают, не сомневаясь в своей правоте, как могу, скажем, сомневаться я. В этом наше отличие. И опять я не могу с уверенностью сказать, что буду после выборов в безопасности, потому что вообще не знаю, за что меня преследуют.

А если дело и не в выборах вовсе? Я же понятия не имею, в чем состоит моя беда, откуда она взялась и во что может вырасти. И это самое слабое место во всей истории.

И знать бы, кто виновник этой травли?

Баринов, конечно, знает. Но что можно вытрясти с Баринова, кроме очередного ведра трусливого пота? Хотя Вячеслав Анатольевич настолько труслив, что, наверное, можно что-то и выудить из его жирной памяти. Только надо было бы делать это сразу. Там же, в момент расставания. Как же я не догадался! И все бы он выложил, все бы рассказал, всех бы назвал. Настолько труслив… Только в этом случае он не смог бы стать связным, через которого я «сбросил» дезинформацию. И тогда охота не прекратилась бы. Не было бы у меня возможности так спокойно сдать квартиру и уехать. Спрятаться туда, где меня и искать-то не могли, если искали.

Стук каблучков Старушки опять раздался неподалеку. Очевидно, она совсем передумала отдыхать после ночной смены. Впрочем, говорят, что к вечеру мы будем уже в Екатеринбурге. Может быть, поэтому она и не ложится, поэтому и накрасилась. А я какую-то ерунду себе надумываю… Нет. Тогда бы она не сказала эту фразу. А она сказала. И это выстраивается в один ряд с каблучками и с косметикой.

Я повернулся на бок, чтобы увидеть ее и попросить сходить, как обещала, в камеру хранения. Повернулся вовремя. Старушка как раз заходила в одно из купе, но смотрела при этом в мою сторону. Взгляды наши встретились, и мы друг другу улыбнулись.

И тут я вдруг сообразил, что не знаю даже, как ее зовут. Все называют ее Старушкой. Иногда зовут Ворчуньей. И никто не называет по имени.

Пока я соображал, она зашла в купе. Неудобно было на боку лежать. Дышится тяжело. Я сбросил одеяло с ног и опять сел. На удивление довольно легко. Значит, начинаю выздоравливать. Отчего же выздоравливающему не познакомиться с медсестрой поближе?

Странно для меня так себя чувствовать. Никогда вроде бы не отличался излишней стеснительностью, а кто-то даже считал, что мне ее, стеснительность то есть, приобрести не мешало бы. А сейчас я вдруг постеснялся сам спрашивать у Старушки имя. И потому старательно растопыривал уши, надеясь на возможную удачу. И не торопился, хотя, как всякий картежник, помнил крылатую пушкинскую фразу: «Лови удачу, пусть неудачник плачет». Раненые в вагоне иначе как Старушкой медсестру не называли. Она откликалась охотно — характер легкий, беззлобный. А ворчливость — она же тоже не от тяжести характера. Просто манера поведения такая. Язык, наверное, так подвешен…

Терпение мое было вознаграждено раньше, чем уши успели устать от напряжения.

— Ирина, помоги мне… — позвала дежурная медсестра из начала вагона.

Старушка устремилась на зов. Значит, ее зовут Ириной. Легко запомнить, потому что последняя моя подружка еще в родном городе носила то же самое имя.

— Ириша, — почти игриво спросил я через десять минут, когда она в очередной раз пробегала мимо. И увидел, как радостно заблестели ее глаза — я назвал ее не Старушкой, как все другие раненые, а по имени. Очевидно, для нее это что-то значило. После неосторожных слов, нечаянно сорвавшихся с ее языка, мне показалось, она стала меня стесняться и мимо пробегала быстрее, чем обычно. — Ты не забыла, что обещала камеру хранения навестить, карты мне принести…

— Ой, мы же сегодня вечером приедем… Дорога почти кончилась.

— Вот так раз, — расстроился я, потому что очень хотелось при всей моей нелюбви к поездам, чтобы мы застряли на каком-нибудь полустаночке еще хотя бы на сутки.

— Когда же я тебе буду уроки давать?

— А я могу к тебе в госпиталь приходить. Мы после поездки две недели отдыхаем.

— Но там-то мне некого будет послать в камеру хранения. Принесла бы уж сразу.

Она заулыбалась. Отношения на таком уровне сглаживали недавнюю неловкость. И разговаривать ей было легче.

— Хорошо, я сейчас сбегаю…

Она в самом деле побежала почти бегом. Впрочем, она всегда так делает. Вагон с камерой хранения от нашего, как я слышал, через три, четвертый. Должно быть, ее коммуникабельность создает девушке в жизни много трудностей. Со всеми поговорить невозможно, а все хотят. Вернулась она только минут через сорок, когда поезд встал в очередной раз где-то посреди перегона.

— Принесла… — сказала, просияв веснушчатым лицом, шепотом, потому что рядом все спали. И подала мне три колоды в упаковке.

— Садись, — предложил я и стремительно разорвал упаковку — соскучился по картам.

Рука, ощутив жесткие привычные пластиковые прямоугольники, словно стала сильнее, и сам я, показалось, обрел уверенность. Так бывает с солдатом, когда он сжимает в руках заряженное оружие. — Сыграем.

— Нет, сейчас нельзя. Врачи ходят. После обеда они начнут документы оформлять, тогда и сыграем.

— Тогда садись просто так. Поговорим… — и я с неудовольствием спрятал вскрытую колоду под подушку.

Она присела рядом, и вдруг оказалось, что мне трудно найти иную тему для разговора, кроме карт или собственной жизни с ее трудностями. Настолько привык за последнее время думать только о себе, что другое и в голову не лезло. Но не про Рамазана же этой девчонке рассказывать.

А пауза затянулась. Мне, привыкшему много болтать, не о чем было говорить. Неужели вся моя жизнь настолько поглощена картами, что я не знаю иной темы для разговора? Я вдруг вспомнил всех своих подружек — о чем с ними разговаривал, и с ужасом сообразил, что тоже в основном о картах или о себе, об айкидо. Однако и скучно же им, наверное, со мной было, если не живет у них в душе азарт, хотя бы вполовину равный моему, и если их восточные единоборства совсем не интересуют.

— А ты зачем на войну пошел? — спросила Ирина. — Заработать хотел?

— Нет. На войне не заработаешь столько, сколько я без нее зарабатывал. На войне только генералы да интенданты зарабатывают. Первые чуть поменьше, вторые чуть побольше. А остальные лишь надеются.

— А тогда — зачем?

— Были причины… — ответил я неожиданно мрачно. Настолько мрачно, что сам тут же ощутил новую волну желания расквитаться с обидчиками. Волна эта накатила стремительно и смыла на какое-то время все остальные желания. Что-то внутри засосало, потом вспенилось и ударило в голову. Плотнее сжались зубы. Кажется, я даже покраснел так, что это сразу стало заметно.

Ирина вдруг посмотрела на меня широко раскрытыми глазами. Ей показалось, что она все поняла…

— Из-за любви? Да? Ты погибнуть, наверное, хотел?

В ее восемнадцать лет я тоже, кажется, был романтиком. Через пару-тройку лет, правда, это прошло. Столкнулся с действительностью, и прошло.

— Нет… — ответил я невнятно, чем, кажется, сильно Ирину расстроил.

Она подумала, что я не хочу откровенности. Ох уж эти девчонки, у них одно на уме. Но для того их и создал, должно быть, бог, чтобы кто-то страдал от любви или без любви. Страданиями мир держится. И невдомек им, что могут быть не менее серьезные причины, заставляющие человека краснеть или бледнеть, замыкаться в себе или возбуждаться.

— Потом расскажешь? — тихо спросила, а может быть, даже попросила она.

— Если тебе это будет интересно. Тайны я из этого не делаю, — я врал ей.

Я старательно делал из этого тайну. Никому ничего не рассказывал, чтобы не разнеслись ненужные слухи. Только краем слова обмолвился полковнику Сапрыкину. Но это было необходимо, а полковник Сапрыкин производил впечатление человека, которому можно довериться.

— Тогда расскажи сейчас. Все равно делать нечего. Я же сегодня не дежурю. Так, от нечего делать девчонкам помогаю.

Я несколько секунд молчал, собираясь с мыслями. Не зная в самом деле, с чего начать свой рассказ и нужен ли он вообще. Но недавно подступившее чувство одиночества — в момент, когда поезд стоял в родном городе и я знал, что нет там человека, желающего со мной увидеться, — вспомнилось и очень захотелось поделиться с кем-то своей бедой. И тут же, поскольку по касательной проходило, опять выплыло собственное желание отомстить. И этим тоже хотелось поделиться, чтобы не думала она, будто я трусливо сбежал, чтобы поняла, что я мужчина и могу вести себя соответствующим образом. А сбежал я потому, что в слишком невыгодной ситуации оказался, даже не зная толком, кто мои враги и чего они добиваются.

И я начал рассказывать. Пошел издалека. С детства. Как мы жили вдвоем с матерью, как нам всегда денег не хватало, как я завидовал другим мальчишкам из полноценных и хотя бы потому более обеспеченных семей. Я не мог себе позволить то, что позволяли они, моя мать не могла себе позволить одеть меня, как одевали их, и самой одеться прилично. И, должно быть, как следствие этого, во мне жило постоянное желание отличиться, выделиться, перешагнуть тот барьер, что стоял передо мной и моей матерью. Чем я мог выделиться? Спортом занимался и учился лучше. Мечтал о времени, когда вырасту. Когда смогу стать самостоятельным.

Я рассказывал, как поступил в институт и услышал от однокурсника о наборе в школу крупье во вновь открываемое казино. А я уже на первом курсе считался хорошим преферансистом из-за природной памяти. Сообразил, что казино работают по ночам. Неплохой приработок для студента. Лучше, чем быть сторожем или грузчиком, как большинство. Да и веселее. Кроме того, платят несравненно больше. И пошел. А оказалось, что у меня к картам просто талант, как у музыканта или шахматиста.

И началось.

Я шепотом рассказывал даже не для нее, а для себя. Рассказывал все, вплоть до пресловутого вечера в доме Рамазана. Вплоть до того, как мой институтский однокашник сделал мне на домашнем компьютере характеристику с работы и трудовую книжку всего с одной записью. А потом начал скрипеть зубами, заново переживая унижение и желание рассчитаться с врагами.

— Я рассчитаюсь, будь уверена. Я не позволю так с собой обращаться… — закончил я.

— И ты станешь таким же, как они? — вдруг спросила она. — Неужели ты хочешь быть на них похожим?

Вот, девичья логика…

Хотя это и не девичья логика. Большинство девчонок, с которыми я имел раньше дело, обязательно обратили бы внимание на сумму выигрыша. Двести тысяч баксов бьют некоторым по голове, как артиллерийский снаряд. Ирина же совсем на сумму не отреагировала, словно для нее это был пустяк какой-то. Или просто не привыкла чужие деньги считать. Это хорошо.

— Почему — как они? Я же не собираюсь стать бандитом. Я просто хочу себя защитить.

Она долго не думала.

— Понимаешь, человечество давно знает принцип Дракона. Человек, убивший Дракона, сам становится Драконом. Я за четыре месяца, что в этом вот госпитале работаю, на разных солдат насмотрелась. И на срочников, и на контрактников. В солдатских вагонах только молодые работают, как я. Кто постарше и поопытнее, те в офицерских. Вот про офицеров говорить не могу, а про солдат — скажу. Это уже независимо от того, срочник солдатик или контрактник — он с войны Драконом возвращается. Он убивать учится, и что-то внутри у него ломается. Не может он потом жить, как другие. Он добрым быть не может. В нем появляется уверенность в праве убивать. А это очень страшно. И уж совсем страшными становятся те, кто добровольно на войну пошел. Из-за денег или просто от любви к войне.

— Но это же всегда было… Во все века, сколько существует человечество… — возразил я наивной девичьей философии.

— Наверное, — кивнула она. — Потому мир так медленно развивается, потому всякие катаклизмы и происходят. Есть еще один важный принцип — что вверху, то и внизу. Вся Вселенная — это единая система. И человек — частица ее. Каждый человек. И любое убийство для Вселенной является примерно тем же, что для человека выдранный клок волос или отрубленный палец. Нарушается взаимодействие. Система перестает функционировать правильно. А потом мы удивляемся — откуда берутся землетрясения и цунами. А это все звенья одной цепи.

— Ну, ты меня удивила… — признался я с улыбкой.

Я и в самом деле удивился. Никак не ожидал услышать от простенькой с виду медсестры такую замысловатую и в то же время простую философскую проповедь. Наивную, но убедительную. Хотя чему тут удивляться? Начиталась книг. Их сейчас много выходит. Но верит в то, что говорит. Это уже хорошо.

— Не согласиться с тобой, в идеале, глупо, — я опять улыбнулся и сам почувствовал, что сделал это слегка высокомерно. Как старший, втолковывающий младшему прописные истины. — Но жизнь-то наша не из идеалов составлена. Церковные истины типа: тебя ударили по одной щеке, подставь вторую — хороши только в теории. В жизни все иначе. Неужели ты считаешь, что было бы лучше, если бы меня убили, а я не попытался сопротивляться?

— Нет, — она сама испугалась такого вывода. — Но я не про это говорю. Я говорю, что ты не должен действовать такими же методами, как они. Ты сам не должен Драконом становиться.

— А какими еще методами я могу себя защитить?

— Обратись в полицию.

— Ну, не дитя ли… — я сказал то, что думал. Она покраснела. Должно быть, слышала это уже не раз. — Полиция сама по своей сути преступна. Начиная с самого низшего звена — с вытрезвителя. Каждого человека, проработавшего там месяц, уже можно упекать в «зону» на многие-многие годы. Это уже конченый подлец и вор. И все это узаконено. Все это составная часть полиции. Как можно вообще обращаться в преступную организацию с просьбой защитить от других преступников? Менты «стрелки» не устраивают.

— Я не знаю. Я в вытрезвителе не была, — сказала она, понимая, что переспорить меня трудно. Невозможно переспорить, потому что я сужу о ситуации с мужской точки зрения, а она… Может быть, даже не с девичьей, а с какой-то очень высокой, недоступной для применения на обыденной земле в обыденной нашей действительности.

Хотя мне и приятно было слышать, как она пытается меня убедить, приятно, что еще есть люди, которые думают так, как она. Если по большому счету судить, я не могу возразить ей именно потому, что понимаю ее правоту. Но понять — не значит принять. И все, что я говорю, является не чем иным, как оправданием. А кто оправдывается? Тот, кто виноват. Так?

Но я все же оправдывался.

— Пойдем дальше. В отношении полиции. Здесь я могу с твоей теорией согласиться. Убивший Дракона сам становится Драконом. Это с полицией и произошло. Они посчитали себя вправе судить, казнить и миловать. И в итоге сами стали преступниками.

Ворами, взяточниками, убийцами в конце концов. Не все, но многие. И тень ложится на всю их систему. Так?

— Не знаю…

Вот я и переспорил ее. Хоть в чем-то. На жизненном примере. И не просто переспорил, а даже ввел в растерянность.

Переспорил, но не оказался правым, потому что сам себя в правоте не убедил. И почувствовал это. Почувствовала, похоже, и она. Встала, собираясь уходить. Не находит, вижу, что ответить мне. Не соглашается, но не знает, как свою правоту доказать.

— Я пойду девчонкам помогу. А все-таки ты подумай… Не стань сам Драконом. У тебя глаза не такие. Ты же не зарабатывать на войну поехал. Не стань…

Она просто попросила.

— Я постараюсь, — ответил я привычно уклончиво…

В госпитале МВД, куда меня почему-то отправили, хотя, кажется, раньше шел разговор о гарнизонном госпитале, разговаривать о ментах и преступниках в погонах было, естественно, не с кем, да это было и слегка рискованно — могут не так понять. А лежачему человеку трудно доказать свою правоту тому, кто сильно на тебя разозлится и обладает при этом недостаточным интеллектом, чтобы понять, что лежачего раненого сильно обижать не стоит. Уж слишком много здесь «отдыхало» ментов. В основном менты в этом госпитале и лечились. С Северного Кавказа только те, кто с нашим поездом прибыл. Внутривойсковики и омоновцы. И с десяток армейцев. А остальные — простые сотрудники областной полиции. Один мне сразу «понравился». За час он трижды рассказал соседу о том, как его во время разгона несанкционированного митинга укусила за палец какая-то «шалава». Трижды только в моем присутствии. А сколько раз это же было рассказано до моего появления в палате. Впрочем, возмущаться мне не стоило, раз уж угодил в палату под номером «шесть». Правда, палата официально носила номер триста шесть, поскольку располагалась на третьем этаже. Но какой-то остроумец из ментовских интеллектуалов тройку и ноль сцарапал ножом, и осталась только шестерка.

В сам госпиталь нас перевозили постепенно, по мере того как освобождались машины. Солдат, как положено, в последнюю очередь. Таким образом, на кровать меня положили уже под вечер, незадолго до ужина. Единственного лежачего в палату к постоянно «гуляющим», как я их для себя охарактеризовал, потому что мимо моей кровати постоянно кто-то шастал. Но приходилось мириться, раз уж меня у двери поместили. Ноги у меня не настолько длинные, чтобы за кровать высовываться и шлагбаумом перекрывать проход. Никто меня не задевал, и на том спасибо. Я этому радовался, умея удовлетворяться малым.

Здоровенный, метра под два ростом, и весом под полтора центнера, жлоб в белом халате оказался мои лечащим врачом. Я в своей жизни только однажды встречал человека, способного руками веник-голяк сломать. Руками этого, так сказать, хирурга можно было одновременно сломать три веника. Так мне показалось. Про человеческие кости я уже молчу. Он, думается, ногу может одним рывком ампутировать. И голову тоже.

Хирург почему-то не стал демонстрировать в палате свои «возможности». Он просто пробежал глазами по моей истории болезни, или как там она еще называется, и возмутился:

— Что за хрень понаписали! Девять пулевых ранений в верхней части тела. С девятью пулями в верхней части тела даже чучело не выживет.

На сей раз не верили уже не мне, но моим сопровождающим документам.

— Прикажете сразу в морг отправляться, товарищ майор? — спросил я, потому что увидел под неровно наброшенным и откровенно маленьким для его обширного тела халатом погоны с майорскими звездочками.

Но в морг я не спешил, а вытащил из кармана небольшой мешочек из мягкой ткани, что сшила мне Ирина, и передал хирургу. Там были все девять моих пуль — смятые, деформированные, местами даже ободранные и уже потерявшие следы крови. Он высыпал пули в руку. Наверное, в совковой лопате эти пули были бы более заметны, чем на его ладони, тем не менее майор пересчитал их.

— В самом деле, девять… Тогда почему ты живой, Высоцкий? — спросил он с возмущением.

Вопрос был резонным и, наверное, имел право на существование, но ответить на него я не мог. Сам этому факту уже давно удивлялся. И удивление мое касается не только количества пуль. Однако другого вопроса, касающегося моего стремления выжить и без этих пуль, и даже собственно умения выживать, я старательно не касался. Тем более что лечиться мне предстояло в окружении ментов. В палате со мной оказался только один человек из нашего поезда, и то офицер, то есть не из нашего вагона. Я только слышал, как он сказал, что его доставили с поезда. Омоновец с пулевым ранением мягких тканей бедра. К тому же он оказался местным, и сразу, как только устроился, еще до посещения врача, ему уже начали названивать из дома. Детей, наверное, успел много наплодить, несмотря на свой небольшой возраст. Кажется, ему звонило четверо или пятеро детей. Я понял это потому, что разговор с детьми — это особый вид разговора, который существенно отличается от разговора между взрослыми людьми.

Ужином меня кормить собрались, как я уже привык, с ложечки. Тоже как ребенка. Но, как только принесли ужин, заявилась Ирина и взяла все в свои руки. В поезде я уже к ее рукам привык.

— Единственная моя посетительница, — сказал я тихо, чтобы другие не слышали, и много разных чувств в свои слова вложил.

— Пока еще посетительница, — согласилась она. — Завтра вопрос, может быть, решится. Я попросила, чтобы меня сюда перевели работать.

Я откровенно обрадовался. Должно быть, глаза выдали мои чувства, и она, посмотрев на меня, улыбнулась. Чтобы скрыть смущение, я пообещал:

— Вот тогда и научу в карты играть…

Ирину не оставили на ночь в отделении, поскольку сиделка мне не полагалась по штату. Да в общих палатах сиделок и не держат. Наверное, только в генеральских они бывают, но и это лишь мои предположения.

Будь это обычная гражданская больница, я бы просто оплатил себе отдельную палату и отдельное лечение. Думаю, средств, что у меня были в бумажнике, лежащем под подушкой, вполне хватило бы на полный курс лечения. Но госпитали пока различают больных не по финансовому положению, как гражданские больницы, а по званию, и потому мне пришлось смириться с тем, что лежать я буду вместе с пятью соседями и лечение проходить точно такое же, какое проходят все. И Ирина не в состоянии пока помогать мне постоянно. Тем более что я больше нуждался не в помощи, а в обществе. В ее обществе.

Она пришла утром еще до обхода, как раз к завтраку, чтобы накормить меня. Правда, чуть-чуть опоздала. Я попросил «местную» медсестру, чтобы мне принесли вторую подушку. Мне принесли, и я сумел сесть. Свои занятия по восстановлению организма я не прекращал после того, как начал, и сам чувствовал, что поправляюсь очень быстро, мало интересуясь мнением врачей. Ирина наблюдала, как я ем, а потом унесла посуду.

— Ну что у тебя, решается вопрос с переводом? — поинтересовался я, когда она вернулась.

— Пока еще нет. Предлагают только хирургической сестрой в урологическое отделение. Это на два этажа выше. Но я туда не хочу. Я сюда просилась. Здесь тоже медсестер не хватает. Думают. Тебе когда антибиотики колоть перестанут?

— А я знаю? Мне никто не сообщает. Я вообще не знаю, что мне колят.

Я и в самом деле понятия не имел, какие уколы мне ставят, и даже не знал, что мне ставят антибиотики. Никто меня не спрашивал, никто мне ничего не сообщал.

— Я тут объявление нашла. Буду тебе козье молоко каждый день покупать. Оно антибиотики из организма выводит. Нехорошо для здоровья, когда антибиотики накапливаются. Схожу, спрошу у медсестры, когда молоко можно будет. Пока нельзя. Антибиотики сначала пусть отработают свое, а потом мы их и выведем.

Я не возражал. Про козье молоко много полезного слышал, но ни разу пить его не доводилось.

Ирина убежала. Она и по госпиталю бегала так же стремительно, как по вагону санитарного поезда. Но отчего-то задержалась, как мне показалось, надолго. Когда она задерживалась в вагоне, там все понятно было. Ее могли из любого купе позвать. Здесь ее звать, мне подумалось, было некому.

Она вскоре вернулась и принесла мне большой пакет с «передачей». Разные фрукты, упаковка яблочного сока и большущая плитка шоколада.

— Интересно, от кого это? — не понял я.

— Сказали, офицер. Передачи с утра принимают. А посещение больных только после одиннадцати и после пяти. Обещал позже подойти.

Мне это показалось странным. Но это было по крайней мере хоть каким-то развлечением в моем положении. Я стал ждать, не зная, в утренние часы или в вечерние появится посетитель, но очень хотелось, чтобы он пришел побыстрее. И от этого ожидания время стало тянуться медленнее. Правда, чуть скрасил ожидание врачебный обход. Лечащий врач, видимо, навел какие-то справки, хотя я понятия не имею, где он мог такие справки навести, и после осмотра склонил ко мне голову. Рука его при этом легла мне на плечо, и у меня создалось ощущение, что на меня нечаянно наступил ископаемый мастодонт. Говорят, он был потяжелее слона. Но я и мастодонта вытерпел. А майор медицинской службы вдруг спросил:

— Слушай, шулер, а ты меня играть научишь?

— Невозможно, — честно предупредил я.

— Невозможных вещей не бывает. Говорят же, невозможно жить после девяти пуль. А ты же живешь…

— С вашими руками, товарищ майор, нужно играть картами формата «А4». А таких в природе, насколько я знаю, не бывает. Разве что в цирке, специально для слонов и мамонтов.

— Попрошу не оскорблять мои габариты, рядовой. Трудно тебе пообещать? Я бы лечить тебя старался. А так у меня и стимула нет.

— А жалованье для вас не стимул?

— Нет, это не стимул. С одним жалованьем без штанов ходить будешь.

— Ничем помочь не могу. Ваши руки — вне моей компетенции. Я, к сожалению, не пластический хирург, и не могу ваши лопаты перевести в категорию музыкальных пальчиков.

Лечащий врач выпрямился и посмотрел на меня с откровенной неприязнью. Такой взгляд его лицу совсем не шел. Обычно крупные люди бывают грубовато-добродушными натурами. Этот, как мне показалось, был человеком обидчивым и, как большинство обидчивых, мстительным. Такой может во время операции руку на живот положить и нечаянно внутренности раздавить. Хорошо, что все мои операции на данный момент закончились, а функции лечащего врача сводятся к указаниям относительно перевязки и назначения лекарств.

Наш разговор на этом кончился, и врач, как и полагалось ему, дал то самое указание медсестре:

— Перевязку ему… На грудную клетку стягивающие повязки, иначе ребра до старости срастаться будут, — он глянул на меня и грубо пошутил: — И готовьте его к выписке. Он почти здоров.

Я, может быть, и не против был бы перевестись куда-нибудь в гражданскую больницу или вообще на квартиру, которую я мог бы снять. Но ведь не переведут и на съемную квартиру не отпустят. Я официально еще на службе нахожусь. Солдатам полагается в казарме жить, а не на съемной квартире…

Наверное, желания часто совпадают с вероятностью и потому, случается, сбываются. Я подумал, кто же такой желает посетить меня в больничной палате, и пришел к выводу, что это может быть только полковник Сапрыкин. Он как раз на Урал в командировку отправился прямо из госпиталя в Моздоке. Больше никто не должен так скоро хватиться меня и найти, где я лежу. А Сапрыкин имел такую возможность. Все-таки у офицера ФСБ есть дополнительный шанс найти при желании любого человека. Тем более что варианты поиска просматривались легко. Запрос в госпиталь в Моздок, запрос на железную дорогу, запрос в госпиталь МВД в Екатеринбурге, и можно уже навещать раненого.

Дожидаясь посетителя, я воспользовался моментом, когда Ирина ушла поговорить с врачом, и попытался встать. К удивлению соседей по палате, это мне удалось. Держась за спинку кровати, я добрался до двери, держась за дверь, вышел в коридор, держась за стенку, сделал шесть мелких шагов. Дальше держаться было не за что, я протянул руку, и какой-то больной с рукой на перевязи поддержал меня и помог дойти до кресла в холле, чтобы я мог сесть перед телевизором, к счастью, выключенным в эти утренние часы. Путь до кресла составлял долгих десять шагов. Дались они мне с трудом, но все же окрылили меня и подпитали мое желание как можно быстрее встать на ноги.

А встать снова пришлось, и очень скоро. Вернее, встать, чтобы лечь. Перебраться из кресла в госпитальную лежачую «каталку». Я только начал наслаждаться удобной позой в кресле, как прибежала Ирина, а за ней, стараясь не отстать, гигантскими шагами вышагивал мой лечащий врач. За ним бежала «местная» медсестра и тянула «каталку».

Я уж, грешным делом, подумал, пожар у нас. Оказалось, нет. Оказалось, меня ищут.

Ирина первой меня увидела, руками всплеснула и подскочила, задыхаясь то ли от бега, то ли от возмущения.

— Кто тебе вставать разрешил? — строго спросил лечащий врач.

— Зачем ты… — вторила ему Ирина.

— Так вы, товарищ майор, сами велели готовить меня к выписке… — невозмутимо возразил я. — Вот и готовлюсь. Пора привыкать твердо на земле стоять.

— Да, пора привыкать. Только, сдается мне, тебе не к выписке домой готовиться следует, а к переводу в лазарет СИЗО. Где «каталка»?

Она оказалась передо мной.

— Помочь перебраться?

— Такси прямо на третий этаж, — восхитился я. — И отсюда прямо в СИЗО?

— Сначала на допрос в мой кабинет, — сурово произнес майор. — Если уж ФСБ тебя допрашивать будет, будь готов к неприятностям.

Я к ним готов был давно, но допрос ФСБ меня беспокоил меньше, нежели допрос, скажем, в доме Рамазана Латыпова. Или допрос его людьми в моей же собственной квартире.

— Если хотите со мной попрощаться, попрошу не обниматься, товарищ майор, — обратился я к лечащему врачу, перебравшись в «каталку» с помощью рук. Это оказалось не слишком и сложно, хотя боль ощущалась во всем теле, и удовольствия она мне не доставляла. — Ваши руки по-прежнему не вызывают у меня доверия. Я надеюсь остаться в живых даже в лазарете СИЗО, если меня туда все же отправят. Но, боюсь, так поступить со мной не рискнут. В СИЗО обязательно в карты играют. Это там вместо театра и телевизора. Мне так недавно объяснял следователь военной прокуратуры. И я там стараниями тех, кто желает сделать мне хуже, рискую стать миллионером. Даже долларовым. Заключенных жалко. Они же больные.

Ирина захихикала, радуясь моему легкому и болтливому настроению. Ее предстоящий мне допрос, кажется, не пугал.

Меня повезли со всеми удобствами и достаточно быстро. Я еще не был знаком с расположением палат и кабинетов в этом госпитале, но понял, где находится кабинет, в который меня доставляли, уже быстро. Дверь была распахнута, и на пороге стоял улыбающийся полковник Сапрыкин.

Я лихо сел в «каталке»…

— Извини, Шурик, за беспокойство. Понимаю, что раненых грех тревожить, но у меня ситуация такая, что, пожалуй, только ты и сможешь мне помочь. Давай сначала я тебе помогу на стул перебраться, а потом уже ты мне попробуешь помощь оказать, если сможешь, конечно. Или ты желаешь прямо с «каталки» разговаривать?

— Я уже, Алексей Васильевич, и на стул сам могу, — сообщил я с неким хвастовством в голосе, практически без помощи полковника спустился с «каталки» на пол и пересел на стул.

Полковник, как мне показалось, моими «уверенными» передвижениями любовался. Сам он, в соответствии с собственными и служебными обстоятельствами, никак не показывал недавнего своего госпитального настроения. Со стороны трудно было предположить, что этот крепкий телом полковник только-только сполз с кровати в госпитальной палате. Молодцом Алексей Васильевич держался и меня своим видом подбадривал.

— Итак, готов мне помочь?

— Готов, товарищ полковник. Только пока не догадываюсь — чем. Нужно с кем-то сыграть?

— Ты уже сыграл там, в доме Рамазана.

Наверное, лицо мое помрачнело настолько, что полковник сразу понял, насколько неприятно мне возвращаться в ту ночь даже мыслями. И сразу постарался меня успокоить:

— С тебя хватит. Пора и мне в игру вступать.

— Я слушаю вас, — кивнул я серьезно.

— Начать придется издалека. Там, на Северном Кавказе, у бандитов несколько раз было захвачено новое оружие, которое еще проходит испытания и не стоит на вооружении нашей армии. Речь идет о двух автоматах, разрабатываемых взамен уже морально устаревшего «семьдесят четвертого» «калаша». Это модели «Абакан», которую ты, кстати, видел в банде у Алимхана, и «АК-12». «Абакан» уже давно на испытаниях, «АК-12» недавно, но и та, и другая модели у бандитов уже прочно вошли в обиход. Причем те автоматы, что были выделены армейским подразделениям для испытаний, как показала проверка, все на месте, и ни один экземпляр в руки бандитам не попал. Естественно было предположить, что оружие похищают с завода. Но там слишком мощный контроль, чтобы так вот можно было автомат вынести. Согласно нашим предположениям, выносили по деталям, а потом где-то осуществляли сборку. Был у нас на подозрении человек, который поставлял оружие бандитам. Некий Александр Латыпов.

— Связь с Рамазаном Латыповым? — спросил я.

— Да. Они братья. Родные. Рамазан — старший.

— Я слышал, что у Рамазана брат — капитан ВДВ.

— Был капитаном. Уволен из армии. Официально сам ушел, когда у него в роте солдат застрелился. Иначе был бы уже, наверное, полковником. По службе у него хорошие характеристики. Лейтенантом Афган прошел, имеет правительственные награды. Имел, вернее. Правда, даже первые северокавказские конфликты уже не захватил. Но друзья у него там остались. Подозреваю, что сослуживцы. Так вот, стали мы искать этого Александра Латыпова и нечаянно выяснили, что он уже объявлен в розыск как пропавший без вести. Семья у него здесь, в Екатеринбурге. Жена и двое детей. Уверены, что сбежать он не мог. Мы отслеживали контакты семьи. Связи с Александром у них, кажется, нет. По крайней мере мы ее не нашли. Последним, кто видел Александра, был его брат Рамазан. Конечно, и еще кто-то видел. Но мы других не знаем.

— Резонный вопрос с моей стороны, товарищ полковник. Я могу предположить, что вы хотите получить мои показания потому, что Александра Латыпова в последний раз видели в ту ночь, когда я играл в доме Рамазана. Я правильно понял?

— Ты понял правильно, но ты не знаешь главного. В ту ночь Александр должен был остановиться на другой квартире, где останавливался обычно, когда бывал в вашем городе проездом. Но там остановиться оказалось невозможно. И потому он поехал к брату, не ожидая в доме такого столпотворения. Для него оно было нежелательно, поскольку Александр перевозил значительную сумму денег. Миллион семьсот восемьдесят тысяч долларов. Пока гости сидели за столом, Рамазан закрыл деньги в свой сейф. Что там было дальше, тебе лучше знать. Я имею в виду, что происходило в общем зале, где шла игра. Но во время самой игры кто-то не побоялся обчистить сейф Рамазана и унести те самые деньги Александра Латыпова и еще какую-то сумму из личных денег самого Рамазана. Ты — вне подозрений, поскольку был центром общего внимания. Как мне сказали, ты даже в туалет не выходил. К тому же ты не специалист по сигнализации. А сигнализация на сейфе Рамазана была включена. Ее отключили. Кто-то знал код доступа к содержимому сейфа. Рамазан утверждает, что даже его жена этого кода не знала. Тем не менее факт остается фактом.

Сам Александр Латыпов должен был прийти к брату за деньгами утром, как только за ним прибудет машина из Екатеринбурга. Но не пришел. И больше его никто из известных следствию людей не видел. Или просто не говорит о том, что видел. Я понимаю, как мало ты можешь мне сказать по этому поводу. Тем не менее, зная, что ты был там, обязан тебя допросить.

— Наверное, по этому же поводу меня разыскивало и областное управление МВД, — сообразил вдруг я. — Мне об этом следователь военной прокуратуры сказал.

— Может быть… — согласился полковник Сапрыкин. — Хотя я не в курсе того, что МВД вело свое расследование. Но, наверное, первоначально, получив заявление по поводу пропажи человека, они этим и занимались. Мой вопрос другой. Можешь ты что-то вспомнить странное из событий того вечера?

— Самое странное, что мне дали уйти с выигрышем. Там охрана на входе и выходе стоит.

— Ты пешком уходил? Ночью?

— Нет. Меня туда привез директор казино Баринов. Он же и отвез домой. Но мне, чтобы хоть что-то сказать, нужно все вспомнить до мелочей. Я недавно уже пытался. Были там моменты, которые казались мне сомнительными, но они, мне кажется, никакого отношения к вашему делу не имеют. Но я подумаю.

— Как долго? Сколько тебе времени нужно, чтобы с мыслями собраться?

— Вечером прием посетителей во сколько начинается?

— С семнадцати.

— К семнадцати и приходите. Не обещаю, что вспомню нечто весомое, но попробую, товарищ полковник, помочь, если смогу. Если бы меня о картах спросили, я бы всю игру того вечера повторил, кто и как играл за нашим столом. А все остальное как-то выпадало из поля моего зрения. Но я могу вспомнить еще и то, что после игры было. Когда все разъезжались.

— Ровно в семнадцать ноль-ноль жду тебя в этом же кабинете, — пообещал полковник…

До палаты я добрался самостоятельно, удачно избежав помощи Алексея Васильевича, поймав момент, когда он над чем-то глубоко задумался, наморщив лоб. Пользовался при этом «костылем», который сам придумал, хотя и не успел запатентовать. То есть я держался двумя руками за «каталку», неторопливо катил ее впереди себя и сам за ней шел. Такой способ передвижения оказался мне вполне по силам.

Ирина сидела на табурете рядом с моей кроватью, читала книгу.

— Ой, что же меня не позвали! — возмутилась она. — Как ты один дошел?

— Пешком… Я на весь город кричал, ты не услышала, — соврал я.

И тут же заметил в изголовье своей кровати прилепленную иконку Богоматери. Догадался, кто постарался, но ничего не сказал и в кровать сел без посторонней помощи, жестом остановив персональную сиделку. Это уже было делом принципа. Она рвалась помогать, но я знал лучше, чем она, свой организм и понимал, что чем больше я буду шевелиться, тем быстрее встану на ноги. Это в возрасте людям отдых требуется. Молодой организм иначе устроен. Молодому организму необходимо, чтобы кровообращение было постоянным и активным. Движение — жизнь.

Но пока мне не движение было необходимо, а как раз неподвижность. Мне необходимо было подумать, вспомнить все, даже самые незначительные мелочи, чтобы помочь Алексею Васильевичу. А помочь ему мне отчего-то очень хотелось. И я прямо сообщил Ирине об этом:

— Извини, меня товарищ полковник сильно озадачил, и мне необходимо серьезно подумать, чтобы кое-что вспомнить. Если можно, я лягу и просто глаза закрою.

Она все поняла и совсем не обиделась. Догадалась, что беседа с полковником ФСБ может любого заставить задуматься. Даже такого легкого человека, как я.

— Я сейчас только «каталку» отвезу и принесу стойку для капельницы. Я тихо. Не помешаю. Доктор прописал тебе капельницу ставить. Я сама после ужина и поставлю. Мне доверяют. Я стойку поставлю и выйду. Мешать не буду. Я бегом… По-спортивному…

— Спортсменка, — сказал я одобрительно. — Ты когда-нибудь спортом занималась?

— В детстве. Фехтованием. У меня хорошо получалось. Ну, я побежала.

Я только кивнул, и она заскрипела колесами «каталки». Странно, когда я до кровати добирался, каталка так не скрипела. Или просто я в свои мысли был погружен и не слышал, или она не так катит.

Улечься на кровати оказалось делом даже более трудным, чем улечься на «каталку». Наверное, потому что кровать в середине, куда я обычно садился, была продавлена многими другими более тяжелыми больными, и отсутствовала удобная опора для рук. И все же я улегся без посторонней помощи. Сразу постарался отключиться и не слушать разговоры ментов в палате, хотя разговаривали они не слишком громко. Каждый старательно изображал страдальца и тихим голосом жаловался соседям — слушать противно. Я только накануне вечером, наблюдая за этими ментами-страдальцами, вспоминал, как нас с первых дней готовили в спецназе ГРУ. Жестко готовили, чтобы боец мог не обращать внимания не только на боль поверженного противника, но и на свою собственную боль, чтобы он не испытывал страха от вида собственной крови, чтобы это только возбуждало его и давало новые силы. Там мужчин «делали», а не ментов…

Слушать чужие разговоры мне не хотелось, тем более разговоры о болячках, и я отключился. Благо отключаться от внешнего шума я умел хорошо. Этому и спорт научил, когда видишь на ковре только противника. И карточный стол, когда ни на что, кроме необходимого, не отвлекаешься, иначе просто забудешь самое простое — даже то, в каком порядке перед очередной раздачей легли карты в колоду, а это обязан любой настоящий игрок помнить.

И стал вспоминать. Я взял у полковника Сапрыкина на раздумья и воспоминания целый день. Но результат появился почти сразу, потому что неувязки в поведении Баринова сразу выплыли на поверхность. И, в дополнение к ранее осмысленному, я вспомнил реакцию Баринова на мою попытку положить выигранные деньги, которые у меня из карманов чуть не сыпались, в его знаменитый серый «дипломат». Баринов проявил удивительную для него ловкость, чтобы не допустить этого. Я могу предположить, что он сказал правду, будто в «дипломате» были важные документы. Но почему тогда он эти документы оставил под вешалкой в доме Рамазана, когда собирался уезжать? Неувязка была настолько вопиющей, что я сам себе удивился — как раньше не обратил на это внимания.

Несомненно, полковника Сапрыкина этот факт мог заинтересовать. Должно было заинтересовать его и другое. Парни, которым Баринов потом передал «дипломат», по словам директора, должны были ехать с документами в Магнитку. Но уже на следующее утро один из них с пистолетом в руках проник в мою квартиру. Таким образом, если мои подозрения верны, то получается, что убить меня собирались вовсе не из-за моего выигрыша, хотя такие деньги бандитов тоже могли бы заинтересовать и наверняка заинтересовали. Убить меня должны были потому, что я был свидетелем передачи «дипломата» Бариновым парням из «Москвича». А что там было, в «дипломате»? Свидетелем чего я оказался, если даже не видел, что внутри находится? Значит, Баринов мог заподозрить, что я могу сообразить и где-то сболтнуть. Что я мог сообразить? Кому я мог сболтнуть? Что за перестраховка такая, что возникает необходимость свидетелей убирать? Свидетелей убирают только в очень серьезных случаях. А куда уж более серьезный случай, чем ограбление сейфа Рамазана в его же доме? Уголовные авторитеты привыкли сами грабить и очень не любят, когда грабят их. Это наносит болезненный удар по их самолюбию. Мало того, что воры, попавшись, получили бы сроки. Их бы просто уничтожили на «зоне» по одной «маляве»[12] Рамазана.

Но ведь Баринов постоянно находился за карточным столом рядом со мной!

И что? «Дипломат» Баринову перед самым нашим отъездом передал Арканов. Баринов ждал, что ему принесут «дипломат», и именно потому не хотел брать меня с собой, хотя сам же меня и привез!

А для чего он, собственно говоря, сделал это? Я убедился, что определить шулера он и сам может неплохо. В картах Баринов толк знает. И сам мог даже подсунуть лишнюю карту, чтобы пригласить антишулера. А зачем? Ответ показался очевидным. Необходимо было сконцентрировать общее внимание вокруг карточного стола. Как такого добиться? Только очень крупной игрой. Чрезвычайно крупной, даже для денежных людей. Сам Баринов, в одиночку, создать крупный банк не мог. Не хватало у него умения одному обыграть всех. Возможно, без его умелой сдачи и я бы не сумел такой банк создать. Но сдавал Баринов хорошо. И банк поднялся. И все внимание было, как и предполагалось, сконцентрировано вокруг карточного стола. Это давало возможность вору, которым был скорее всего сам Арканов, действовать без опаски. И он действовал. Кроме того, кажется, человек именно с голосом Арканова звонил мне по телефону, когда я поставил условия Баринову. Мне еще тогда показался голос знакомым. Но я слишком мало знал Арканова, чтобы утверждать это точно. Но доступ к сейфу мог иметь именно он.

План был хорош и был реализован блестяще. Прокол случился только в одном месте. Появился свидетель непонятной операции. И свидетеля этого было необходимо убрать.

Но это значит, что меня в любом случае попытаются устранить, если дело не будет раскрыто. Организовать несчастный случай, который не вызовет подозрения, не так, в принципе, и сложно. И сбежал я, выходит, не напрасно, не доверяя компании Баринова. И вся надежда моя в этой сложной ситуации была на полковника Сапрыкина.

Ирина принесла стойку для капельницы. Только стойку, больше ничего. Я открыл глаза.

— Полковник Сапрыкин уехал?

— Уехал.

— Найди мне телефон, нужно позвонить ему.

Она молча вытащила трубку из кармана и протянула.

— Помоги в коридор выбраться.

Я уже не стремился передвигаться самостоятельно. Вдвоем мы вышли в коридор, и я уселся в то самое кресло в холле перед выключенным телевизором, где уже сидел сегодня. Рядом никого не было. Я хорошо запомнил два телефонных номера, что дал мне полковник еще в Моздоке перед расставанием. Один московский рабочий, второй сотовый. Набрал я, естественно, сотовый, потому что до Москвы, как мне показалось, полковник меньше чем за час добраться не успел.

Алексей Васильевич ответил сразу.

— Слушаю, Сапрыкин. Кто это?

— Это Высоцкий, товарищ полковник. Я разобрался с ситуацией. И, кажется, могу назвать вам основных действующих лиц этой истории. Сможете подъехать?

— Еду. Возвращаюсь. Я еще рядом.

— Жду вас на этаже в холле.

Нажав кнопку отбоя, я отдал трубку Ирине.

— Большие секреты? — спросила она.

— Нет. Просто я понял, за что меня хотели убить, и, наверное, даже понял, кто именно.

— Кто? — спросила она серьезно, словно знала хоть кого-то из этой компании и готова была защищать меня.

— Скорее всего некий человек по фамилии Арканов. Рассказать, как все было?

Мне захотелось обкатать всю версию на Ирине до того, как высказать ее полковнику.

И я рассказал все, что сумел сообразить. К моему удивлению, она вдумчиво выслушала и тут же, к моему удивлению, нашла логическое противоречие в моем рассказе.

— Но тогда Арканов должен был знать, что в этот вечер к Рамазану приедет с деньгами брат.

Меня это замечание чуть не убило. Она была права, а моя красивая версия распадалась, рассыпалась в порошок. А я так поторопился обнадежить полковника Сапрыкина. Тем не менее рассказать все полковнику я должен. Противоречия в действиях Баринова в самом деле есть. И чем-то ведь они были вызваны.

Полковник приехал быстро.

— Уже идет, — сказала Ирина, обернувшись на быстрые шаги в коридоре. — Я уйду, чтобы не мешать.

— Подожди меня в палате. Я что-то устал от ходьбы. Поможешь вернуться.

Сапрыкин подошел, еще раз пожал мне руку, пододвинул ближе соседнее кресло и сел ко мне лицом. Приготовился слушать.

— Докладывай.

— Я, может быть, поторопился, товарищ полковник. Уже после звонка вам обнаружился прокол в моих размышлениях.

— Докладывай. Разберемся.

Я все выложил.

— Красиво. Немножко мудро, но красиво. А в чем сомнения, я не понял?

Я объяснил.

— Нет. Это не сомнения. Вернее, несущественные. Арканов давно и по многим делам сотрудничал с Александром Латыповым. Возможно, и в деле торговли оружием тоже. И вполне мог знать о приезде Александра. И даже мог что-то подстроить так, чтобы Александр вынужден был отправиться в ту ночь к брату. Но это мы выясним. А ты со своей версией в точку попал и опять оказался в большом выигрыше. И даже я, как твой напарник, тоже в выигрыше. Есть много вещей, которые тебя не касаются и которые тебе знать вовсе не обязательно. Хватит того, что я их знаю. Но твоя версия прикрывает все дыры в нашем расследовании. И я немедленно выезжаю туда, чтобы задержать Арканова и Баринова. Три с половиной — четыре часа в дороге. Там еще пара часов. Таким образом, через шесть часов благодаря твоей памяти, антишулер, завершится большое и сложное расследование. Я позвоню тебе, как все закончим. Сообщу результат. Тебе же интересно, наверное.

— Это трубка Ирины, медсестры. Но она оставит ее мне. Звоните.

— И еще тебе, по всей видимости, придется дать окончательные официальные показания, а возможно, и выступить свидетелем в суде. Будь готов.

— А мне терять нечего. Я готов, товарищ полковник.

Я встал одновременно с Сапрыкиным и совсем забыл об усталости, на которую недавно жаловался Ирине. Слова полковника окрылили меня, и захотелось летать. Но ходить я мог еще с трудом…

Если уж день складывается удачно, то во всем и до конца. В «перевязочной» мне чуть не по секрету сообщили, что у меня удивительно быстро затягиваются все раны. Я, в принципе, и сам об этом догадывался и именно для этого постоянно делал упражнения, разгоняющие в организме кровь. Тем не менее получить подтверждение было приятно.

Весь день у меня было прекрасное настроение. И даже менты в палате перестали меня раздражать. Уже не хотелось окончательно отгрызть омоновцу укушенный палец. Даже то, как он гордо этот палец перед собой носил, меня перестало раздражать. День пролетел незаметно. Я ждал звонка от полковника Сапрыкина.

Алексей Васильевич позвонил даже раньше, чем я предполагал:

— У нас тут, Шурик, неудача. Баринова мы в живых не застали. Кто-то опередил нас на несколько часов. Выстрел в голову в упор. В рабочем кабинете. Пистолет, видимо, с глушителем. Никто не слышал выстрела. Арканова найти не смогли. Дома сказали, что утром он уехал в командировку. Куда — не сообщил. Объявили его в розыск. Твоя версия очень заинтересовала самого Рамазана. Он больше других озабочен происшествием, хотя и расстроен, что в дело вмешалась ФСБ. Он понимает, что его казино теперь обязательно закроют и никакая дружба с ментами не поможет. Но поставить Рамазана в известность, не упоминая тебя как автора версии, мы были вынуждены. Он показал нам помощников Арканова. Твоих друзей из старенького «Москвича». Их сейчас допрашивают. Я приеду к тебе завтра. Составим официальный протокол допроса. Я все, чтобы тебя не задерживать, напишу заранее. Тебе останется только прочитать и подписать. В то же самое время, как и сегодня. Жди.

— Буду ждать, товарищ полковник.

Время незаметно подошло к ужину. Ужин мне уже после того, как все соседи по палате отправились в столовую, принесла Ирина. Как раз я и отдал ей трубку мобильника, надобность в которой у меня уже отпала. Ел я без ее помощи, самостоятельно, но с жидкой кашей справился быстро. От чая отказался по причине полного отсутствия вкуса чая в том напитке, который за него выдавали. Ирина начала устанавливать пузырек с физраствором для капельницы в стойку, когда зазвонил телефон. Оставив на время работу, она ответила и почти сразу протянула трубку мне.

— Кажется, снова полковник. Срочно требует.

— Слушаю, Алексей Васильевич.

— Шурик, будь осторожен. Арканов выехал в Екатеринбург. Это сообщили парни из «Москвича». Он знает, где ты, и намеревается до тебя добраться. Он же, видимо, застрелил Баринова. Я только что разговаривал с областным управлением ФСБ. Тебе высылают охрану. Два человека под видом больных будут постоянно находиться в холле рядом с твоими дверьми. Еще два человека останутся в машине внизу. Тебя прикроют, не волнуйся, но на всякий случай будь осторожен. Мало ли что. Ты у нас парень шустрый, бегать начинаешь самостоятельно. Вдруг позвонят и попросят спуститься. Не спускайся. Предупреди охрану, если такой звонок будет. Они блокируют выходы.

— Я понял, товарищ полковник.

— У меня все. До завтра.

— До завтра, товарищ полковник.

Я отключился от разговора и вернул Ирине трубку.

— Что-то серьезное?

— С чего ты взяла?

— Голос у полковника был серьезный.

— Пустяки. Арканов от них улизнул и выехал в Екатеринбург, чтобы убить меня. Он знает, где меня искать. Скоро приедет охрана из местной ФСБ. Меня будут охранять почти как члена правительства. Похоже, без моих показаний, которые еще не занесены в протокол, у следственной бригады нет никаких доказательств против Арканова. И он это понимает.

— Когда охрана приедет?

— Как соберутся, так сразу… Думаю, уже выехали. Вот-вот будут.

Ирина вздохнула и продолжила работу. Пузырек с раствором наконец-то был установлен. Я уже засучил рукав пижамной куртки и приготовил руку. Ирине осталось только подсоединить к пузырьку саму капельницу, которую она только что распаковала.

— За что мне такую иглу прописали? — ужаснулся я, глядя на капельницу. — За неуважение к рукам лечащего врача?

— Не переживай, — успокоила меня Ирина. — Большая игла втыкается в пробку пузырька. Для тебя есть маленькая.

Она приготовилась проткнуть большой иглой резиновую пробку, когда со скрипом открылась дверь в палату и вошел человек в синем врачебном операционном халате. В руках человек держал пластиковый пакет. Сам он, увидев меня, сильно заулыбался.

Я узнал его сразу.

— Привет, Шурик, — сказал Арканов. — Я буквально на несколько секунд забежал. Тебя проведать. Принес тут тебе кое-что.

— Привет, господин Арканов, — сказал я, наблюдая, как он держит пакет левой рукой за одну только ручку, а правая что-то в этом пакете ищет.

Пакет вдруг стал подниматься до горизонтального положения, потом у него лопнуло дно, и я увидел наставленный мне в грудь глушитель пистолета. Умирать не хотелось. Просто очень не хотелось умирать. Хотелось хотя бы Ирине успеть сказать, где я спрятал выигранные деньги. Чтобы зря не пропали. Но я понимал, что Арканов свидетеля в живых не оставит. И, поскольку я не мог оказать сопротивления, решил умереть спокойно и с достоинством. И закрыл глаза.

Открыл их от стука падающего тела и успел увидеть только, как выпрямляется Ирина, совершившая классический фехтовальный выпад, только вместо рапиры она использовала большую иглу от капельницы, которая вместо пробки от пузырька воткнулась Арканову в глаз. Она так и торчала оттуда вместе с самой капельницей. Но Арканов был еще жив. Упав, может быть, на какой-то момент и потеряв сознание, он уже пришел в себя и попытался сесть, нащупывая рукой оброненный пистолет. Пакет валялся в стороне от кровати. А пистолет, видимо, залетел под кровать. Арканов увидел это и полез за ним. Я ударил его рукой по затылку, но сам чувствовал всю бесполезность такого удара, лишенного и силы, и резкости. Я был еще слишком слаб.

И опять выручила Ирина. Стойка от капельницы была, конечно, на слишком тяжелой, но все же металлической и состояла из нескольких деталей. Ирина сначала схватила большой и тяжелый пузырек с физраствором и разбила его о затылок Арканова. Но тот упорно тянулся и, видимо, чуть-чуть не доставал до далеко отлетевшего пистолета. Ему не хватало совсем немного, но, главное, ему не хватало времени, потому что Ирина резко выдернула верхнюю часть стойки и этим металлическим штырем со всей силой, что набралась в ее худеньком теле, ударила, как копьем, в голову Арканову. Этот удар тоже не был опасным, но, очевидно, болезненным. Арканов намеревался, как мне показалось, встать, чтобы расправиться с Ириной, но, все еще стоя на четвереньках, выдернул из глаза мешающую ему капельницу. Что я мог сделать в этой ситуации, то я и сделал. Я просто перевалился через край кровати и упал на Арканова. Вес у нас был примерно одинаковый, и потому для него мое падение тоже было чувствительным. И все же он сбросил меня.

Что бы было дальше, предположить трудно, если бы не распахнулась дверь и в палату не вошли довольные собой и ужином мои соседи-менты. Они сразу оценили ситуацию. Арканов тоже и снова полез рукой под кровать. Он даже сумел достать пистолет за длинный глушитель, но не успел перехватить его в руке, как менты среагировали и бросились на него. Били они со вкусом. Даже мент с прокушенным пальцем сбросил с ноги тапочек и пинал Арканова в печень.

Признаюсь, несколько раз видел, как менты бьют безответных пьяниц. Никогда от этого зрелища удовольствия не получал. Но в этот раз, честно говоря, мне было приятно наблюдать за избиением, хотя одноглазый Арканов уже не сопротивлялся. Я на него за Ирину обиделся. Он ведь обязательно убил бы ее…

«Храп» — простая карточная игра.

«Сека» — карточная игра, может быть, самая азартная из всех игр. Другое название — «тренька».

Лепить горбатого — говорить ерунду (блат. жаргон).

ПНВ — прибор ночного видения.

ПББС — прибор беспламенной бесшумной стрельбы.

«A la guerre comme a la guerre» (а ла гер ком а ла гер) — на войне, как на войне (франц.).

Зиндан — азиатская тюрьма, устраивается в яме.

Престидижитатор (франц. prestidigitateur, от preste — быстрый и лат. digitus — палец) — фокусник, использующий силу, ловкость, гибкость пальцев и особенно запястий рук.

Псалтырь. Псалом 103 царя Давида.

Сенсей — учитель, тренер.

Отжим — шулерский прием, при котором часть колоды не тасуется и верхняя карта в этой части при сдаче уходит сдающему или его партнеру.

«Малява» (уголовный жаргон) — письмо, переданное по скрытым каналам общения среди заключенных.