Сколько Эрик себя помнил, они всегда были втроем: мама, Бленда и он. Иногда по вечерам, когда мама гасила свет, Эрику казалось, что он видит, как кто-то высокий склоняется над скамьей в кухне и подтыкает ему одеяло. Но стоило Эрику протянуть руку, видение исчезало.

Тот, по кому тосковал Эрик, был тенью: он никогда не знал этого человека.

Обидно, что Бленда помнила намного больше. Но это понятно, ведь она была почти на четыре года старше. А может, и хорошо, что она помнила больше. Потому что, если бы не Бленда, Эрик так бы ничего и не узнал. Мама об отце никогда не рассказывала. Даже слышать о нем не желала. Если кто-то из них, Бленда или Эрик, случайно заговаривали о нем в ее присутствии, Тура поджимала губы и делала вид, что не слышит. Но Эрик знал, что слышит, он видел это по ее глазам.

Эрик любил школу. Любил книгу с рассказами для чтения и карту мира, на которой все страны были раскрашены в разные цвета. Любил учебные плакаты с изображениями растений и животных, но особенно те, на которых было показано, как живут люди в других странах, куда он собирался поехать, когда вырастет. В первую очередь он отправится на Аляску и разыщет отца. Бленда говорила, что он живет именно там. «Папа стал золотоискателем, — рассказывала она Эрику, когда мамы не было поблизости, — и добывает золото». Скопив достаточное состояние, он приедет в Швецию и заберет их к себе, всех троих. Только возможно, считала Бленда, ему не очень везет, а может, его слитки кто-то украл — иначе он давно бы уже вернулся.

Эрик не собирался дожидаться состояния, добытого на приисках, он сам поедет на Аляску и скажет папе, что им не нужно никакого золота. Здесь, в Гётеборге, они всегда жили в нужде, а теперь будут бедняками в Америке — какая разница?

Эрик придумал план: он тайком проникнет на борт какого-нибудь судна у Американского причала, спрячется и просидит в укрытии до тех пор, пока корабль не отойдет далеко от берега. Тогда его не смогут отправить домой и позволят плыть с ними до самого «Невйорка», гигантского города в Америке, куда прибывают все иммигранты. Как оттуда попасть на Аляску, он пока не знал, но полагал, что легко разберется на месте.

О своем плане он никому не рассказывал, даже Бленде. Нет, только не Бленде. Она бы засмеяла его, сказала бы, что это ребячество и глупость. Он держал свой план в тайне и часто обдумывал его по вечерам, лежа на скамье в кухне. Как он затеряется в толпе пассажиров, набившихся с коробками и сундуками в здание Американского терминала в порту. Как прибьется к какой-нибудь многодетной семье, делая вид, что едет с ними. Где спрячется на борту. И так далее, до самой Аляски.

Но тут его мечты обрывались. Встречу с отцом он не мог себе представить, как ни старался. Это было выше его сил.

Для Бленды отец не был тенью. Прошло семь лет, как он исчез, но она помнила его голос, его глаза, его запах. Помнила, как он ее называл: Звездочка.

С тех пор, как он уехал, никто не называл ее так. Мама звала ее Блендой, иногда дружочком, будучи в добром расположении духа, а иногда, когда была усталая и сердитая, — барышней. «Знаешь что, барышня, будь поаккуратней, у нас нет денег на новую посуду», — говорила она, если Бленда мыла посуду и случайно отбивала ручку у чашки. Но чаще всего мама была ею довольна и хвалила за все, что Бленда делала по дому, пока она сама была на работе в прачечной. Когда заказов было слишком много, Бленда помогала и там: складывала белье и разносила клиентам.

В ноябре Бленде исполнилось тринадцать. Почти год назад она закончила народную школу. Но это ее не огорчало, даже напротив — она была только рада наконец разделаться с уроками. Почему-то в последнее время ей трудно было усидеть за партой, вслушиваясь в монотонный голос учительницы. Не то чтобы она не справлялась с учебой — нет, она хорошо умела читать и писать и могла решить почти все примеры по арифметике, которые учительница записывала на доске. Но она не понимала, зачем учить наизусть псалмы и уметь без запинки перечислять всех шведских королей. Ведь есть другие, куда более нужные знания. Где купить хлеб подешевле и как заштопать рваную пятку на носке. Как делать книксен и здороваться с клиентами в прачечной, чтобы, быть может, заработать лишнюю монетку. Каких улиц следует избегать с наступлением темноты, а по каким можно ходить спокойно. Ведь этому в школе не учили, все это Бленда узнала сама или от мамы.

Единственное, чего ей не хватало теперь — это друзей и игр на школьном дворе. Бленда легко сходилась с людьми. Она всегда могла предложить сыграть в веселую игру, исследовать новое интересное место, могла поделиться секретом. Бленда была душой их школьной компании. Вокруг нее и ее двух близких подруг вились все остальные девочки в классе.

Мальчики тоже интересовались Блендой, особенно в последний год. На перемене они дергали ее за косички, в классе кидались в нее бумажками, когда учительница отворачивалась к доске. Бленда не обращала на них внимания. Что за ребячество! Она не понимала, как мальчишки вообще взрослеют. Ведь им не нужно разбираться в ценах на хлеб или в штопке, они могут целыми днями беззаботно носиться по двору, как глупые щенки.

Бленда часто, но безуспешно пыталась представить себе, каким в детстве был ее отец. Так же она не могла представить себе, каким он стал сейчас, спустя много лет. Для нее он навсегда остался таким, каким ушел от них, — именно таким она хотела сохранить его в своей памяти.

Каждый день она ждала его возвращения.

Башмаки стучали по неровной брусчатке, книжки, болтавшиеся на кожаном ремне, били по ноге. Эрик бежал прямо по проезжей части, рядом с телегами и велосипедистами, тротуар он предоставил более неторопливым пешеходам.

В такой день он просто не мог идти спокойно. Было начало мая, и Эрику казалось, что весь город преображается. От весеннего тепла хотелось смеяться и кричать всем встречным: «Привет, смотрите, светит солнце, и я бегу домой к Рулле!»

Среди его учебников, перевязанных ремнем, была одна чужая книжка. Он взял ее в классе, хотя вообще-то брать классные книги домой не разрешалось. Это была книга о птицах, с иллюстрациями. Здесь перечислялись самые разные виды пернатых, описывалось, как они поют, чем питаются и какие имеют повадки. Эрику видел главу про ворон и хотел внимательно изучить ее. Ведь если он вернет книгу завтра, никто не успеет хватиться.

Он нырнул в подворотню, пересек мощеный двор и взбежал по лестнице. В кухне пахло жареной сельдью, Бленда накрыла на стол, как всегда, аккуратно разложив и ножи, и вилки. Из кастрюли с кипящей картошкой шел пар, Эрик понял, что ужасно проголодался.

Но кое-кто нуждался в пище еще сильнее и нетерпеливо ждал его возвращения.

Эрик положил книги на пол и лег на живот. В коробке из-под обуви между скамьей и столом сидел вечно голодный Рулле и пищал. Эрик смочил палец в воде и поднес к широко раскрытому клюву вороненка. Вода капнула в красное горлышко, Рулле сглотнул, встрепенулся и снова раскрыл клюв. Эрик размочил в воде кусок хлеба, слепил маленькие шарики и по одному вложил птенцу в клюв, поглаживая пальцем почти голые крылышки и приговаривая:

— Рулле, малыш, не бойся. Я тебя не обижу, я буду кормить тебя, и ты вырастешь большим и сильным. Обещаю, совсем скоро ты станешь большой красивой птицей.

— Поскорее бы, — отозвалась Бленда. — Я не успеваю присматривать за этим беднягой, пока ты в школе.

Она положила учебники Эрика на стол и добавила:

— Садись есть.

Эрик послушно сел к столу. Он был рад, что Бленда заботится о Рулле, пока его нет дома, и не хотел сердить ее.

— Какие учебники ты принес домой сегодня? Что вам задали?

Голос ее звучал дружелюбно, как будто она действительно хотела знать, какие уроки задали ее десятилетнему брату.

Эрик достал пальцами из кастрюли маленькую картофелину и принялся жевать. Он не мог рассказать ей про книгу о птицах. Если бы Бленда узнала, что он взял книгу из класса, она бы потребовала немедленно ее вернуть.

— Может, подождешь, пока я разложу по тарелкам? Неужели ты так голоден?

Бленда уже забыла про свой предыдущий вопрос. Пока она раскладывала еду, Эрик потихоньку стянул книги на скамью. Взяв вилку, он приступил к еде, быстро проглотил первую порцию и сказал:

— Сегодня наша фрекен сказала, что в природе все виды существуют за счет друг друга: птицы едят мух, кошки едят птиц.

Бленда кивнула.

— Надо нам следить за входной дверью, чтобы сюда не забежали дворовые кошки.

Эрик отломил вилкой кусочек рыбы и положил в рот. Глядя в окно, он продолжил:

— Странно, но я никогда не задумывался о том, кто ест кошек. Надо спросить у фрекен.

— Спроси, конечно. Интересно, что она скажет. Только, пожалуйста, возьми нож, ты же знаешь, мама не любит, когда ты ешь без ножа.

Эрик взял в левую руку нож, оставив вил ку в правой. Он размял картошку и ножом загреб пюре на вилку. Потом облизал нож и отложил в сторону. Бленда вздохнула.

Дальше они ели в полном молчании. Только Рулле попискивал в своей коробке, да тикали часы в комнате. Эрик аккуратно сложил нож и вилку на тарелку.

— Спасибо, — сказал он. — Я пойду на улицу с книжками и Рулле: там так тепло.

В одной руке Эрик держал коробку с Рулле, крепко прижав ее к себе, в другой — книжки. Он спустился всего на несколько ступенек, когда дверь напротив распахнулась и на лестницу выскочили трое детей разного возраста. При виде Эрика с вороненком они остановились.

— Ну как, он уже подрос? — спросил самый старший. — Дай подержать?

Эрик убрал коробку в сторону и прикрыл ее книжками.

— Нет, не сейчас. Он еще маленький, он может испугаться.

Сестра мальчика, средняя по старшинству девочка, с широкой щелью между передними верхними зубами, взяла Эрика за руку и многозначительно посмотрела на него.

— А моя мама говорит, что птиц дома держать нельзя, — прошепелявила она. — Моя мама говорит, что вороны — грязные.

— Рулле — красивая птица. Рулле не грязный.

— Моя мама говорит, что ворону не могут звать Рулле, потому что у птиц нет имен.

Осторожно, не держась за перила, Эрик пошел вниз.

— Я иду читать, я покажу вам Рулле в другой раз.

— Читать-читать! Разве ты еще не всё прочитал? Пошли лучше с нами играть в прятки!

Не дожидаясь ответа, все трое пронеслись мимо Эрика.

— Рулле все равно будет жить у меня. Ваша мама не имеет права распоряжаться моей птицей.

Но его уже никто не слушал. Три пары ног нетерпеливо протопали по лестнице, дверь во двор открылась и со стуком захлопнулась. Эрику было все равно. Рулле был с ним, Рулле слушал его.

— Рулле, — сказал Эрик, глядя на вороненка. — Не бойся, я всегда, всегда буду заботиться о тебе.

Соседские дети уже увлеклись игрой и даже не заметили его, когда он шел через двор к уборным. Локтем Эрик распахнул одну из дверей, позволил ей захлопнуться за собой, поставил коробку с Рулле на пол и закрылся на крючок. Он залез с ногами на деревянную крышку Щель в дверном проеме пропускала полоску света. Эрик ослабил ремень, стягивающий учебники, и вынул из стопки тетрадь и книгу о птицах. Наконец он сможет спокойно почитать и записать все необходимое в тетрадку.

Бленда домыла посуду, вытерла руки о фартук и отколола толстые косички, подобранные кверху. Теперь они доставали ей до пояса. Она выглянула в окно и увидела, как во двор высыпали дети Андерсонов. Младший споткнулся и упал, попробовал было закричать, но поскольку никто из старших не обратил на него внимания, поднялся и побежал за ними в заросли сирени.

Эрика нигде не было видно, наверное, сидит себе где-нибудь на лестнице с вороненком, вместо того чтобы бегать и играть, как другие дети.

Бленда сама была не прочь поиграть в прятки, и сейчас ей вообще-то ничто не мешало выйти во двор. Она все сделала и до вечера, когда надо будет готовить ужин, была свободна. Еще полгода назад, осенью, она бы просто вышла и попросилась в игру, а заодно позвала бы с собой Эрика, чтобы ненадолго отвлечь его от этого несчастного птенца. Но в последнее время Бленда чувствовала себя слишком взрослой для игр — во всяком случае, для игр с детьми во дворе.

Бленда сняла фартук и повесила на крючок возле кожуха над плитой. Потом обошла кухню и комнату, все внимательно осмотрела, но везде было прибрано. Она остановилась у комода, рассматривая свое отражение в зеркале с цветными разводами. Круглое лицо, маленький курносый нос. Рог, пожалуй, немного широковат. Самое красивое, наверное, глаза: ярко-голубые, с длинными густыми ресницами. Несколько светлых прядей выбились из косичек. Она повернулась, чтобы посмотреть на себя в профиль — и действительно, как ей и показалось на прошлой неделе, под рубашкой в голубую полоску уже угадывалась небольшая грудь.

Бленда вспомнила о блузке с кружевным воротником, которую сегодня утром надела мама. Но тут же отмела эту мысль и сосредоточилась на своем отражении. Щеки, как ей показалось, немного порозовели. Она приоткрыла рот, обнажив белоснежные зубы. Что ж, вовсе даже не дурнушка. И это понятно, ведь она дочь Туры Энглунд, самой красивой женщины в их квартале, а может и в целом Хаге, районе Гётеборга.

Возможно, именно сегодня с ней произошло что-то, отчего она казалась другой — взрослее, красивее. Быть может, ее преобразил аромат весны, влетевший в открытое окно? Жаль только, что ее никто не видит.

Никто… Можно подумать, она искала взглядов дворовых детей или тетушки Андерсон, или других соседок. Или, не дай бог, их мужей — подобных взглядов она вообще старалась избегать.

На самом деле был только один человек, с которым ей бы очень хотелось сейчас увидеться. А что, почему бы и нет? Вдруг ей повезет… Конечно, у них всего хватает и глупо просто так ехать в бакалейную лавку, но кончается овсяная крупа, которую они варят на завтрак, и можно купить немного впрок. В кошельке для хозяйственных нужд лежало несколько монеток. Мама разрешала ей, если потребуется, брать деньги на продукты.

Бленда взяла гребенку и причесалась, но оставила на висках несколько небрежных прядей. Вот бы надеть что-нибудь понарядней, вроде маминой блузки, но в будний день это будет выглядеть странно. К тому же, ее собственная полосатая рубашка была чистая и вполне красивая.

Бленда положила кошелек в карман юбки и вышла. Эрика на лестнице не оказалось, во дворе тоже, но ведь он уже взрослый и может сам о себе позаботиться. В подворотне Бленда встретила дядюшку Лундберга и отошла в сторону, пропуская его. Он шатался: как всегда, успел надраться средь бела дня. Правда, вот уже много лет он ходил безработный. Лундберг потерял работу одновременно с папой, почти восемь лет назад, после большой забастовки, и так никуда и не смог больше устроиться.

А что, если папа не ушел бы от них и запил, как дядюшка Лундберг? Об этом Бленда никогда раньше не думала. Нет, кто угодно, только не ее папа. Он никогда не стал бы таким, как этот человек, который держится за стену и смотрит на нее своими добрыми красными глазами. Только не ее папа — это Бленда знала так же хорошо, как свое имя.

Она вышла на улицу и быстро миновала сапожную мастерскую и молочную лавку. В следующем доме располагалась лавка бакалейщика, но Бленда не вошла туда, а так же быстро добралась до конца квартала, повернула налево, потом направо и снова налево, пока наконец не оказалась у другого бакалейного магазинчика.

Только весь ее поход оказался напрасен, потому что у дверей магазинчика она не увидела красного велосипеда с багажником. А значит, его там нет, значит, его куда-то отправили с поручением и неизвестно, когда он вернется. Зря она проделала весь этот путь, но раз уж она здесь, то можно и купить овсянку.

Продавец протянул ей сверток, Бленда расплатилась и собралась уходить. Но тут дверь открылась, и на пороге появился он, Аксель, в картузе, сдвинутом на затылок, улыбающийся во весь рот. Он ничего не сказал, но когда Бленда поравнялась с ним, прошептал:

— Подожди меня на улице. Я мигом.

Его велосипед стоял теперь на своем обычном месте. Бленда остановилась возле него, делая вид, будто пересчитывает сдачу. Как же долго его нет, неужели она должна стоять тут, как последняя дурочка? Бленда положила сдачу в кошелек и уже собралась уходить, когда Аксель наконец вышел на улицу и встал рядом с ней.

— Бленда, — сказал он. — Как я рад тебя видеть.

Бленда почувствовала, как загорелись ее щеки, наверное, она покраснела до корней волос. Не в силах ничего с собой поделать, она посмотрела на Акселя и улыбнулась.

— Ты что-то купила?

— Немного овсянки.

— Тебе далеко до дома.

Неужели он все понял? Что вместо того, чтобы купить крупу рядом с домом, она пришла сюда, только ради возможной встречи с ним. Теперь ее лицо горело от стыда. Бленда отвернулась.

— Хочешь, подвезу?

От удивления Бленда чуть не выронила из рук свою овсянку.

— На велосипеде?

— А что? Мне все равно в ту сторону. Мне надо отвезти мешок картошки. Ты можешь сесть на раму.

Может ли она? Хочет ли? Посмеет ли?

Посмеет.

Аксель погрузил мешок на багажник, а рядом положил ее пакетик с крупой. Потом закинул ногу через раму и сказал:

— Залезай!

Бленда осторожно устроилась на раме перед ним, свесив ноги на одну сторону. Положение было не очень устойчивое, но она не боялась.

— Ну, поехали! — сказал Аксель.

Как здорово было мчаться по улицам, чувствуя с обеих сторон руки Акселя! Ветер нежно ласкал лицо, и Бленде снова померещился запах весны. Ничего, что велосипед подпрыгивал на булыжниках и рама больно врезалась в ноги.

Когда они проезжали мимо прачечной. Бленда отвернулась, на случай, если мама вдруг выглянет в окно. По дороге туда Бленда шла другим путем. Мама наверняка стала бы задавать ей массу ненужных вопросов.

Единственный недостаток велосипедной прогулки был в том, что она закончилась слишком быстро. Уж слишком скоро они приехали! Аксель затормозил и отпустил левую руку.

— Ну вот фрекен и дома.

Бленда улыбнулась ему — ни капли не покраснев и не заботясь о том, что ее волосы наверняка совсем растрепались.

— Спасибо, что подвез.

— Не за что. Не забудь овсянку.

Бленда взяла свой пакетик и собралась уже было уходить, но Аксель остановил ее за руку.

— До встречи, — сказал он. — И, надеюсь, скорой, да?

Бленда кивнула.

Аксель встал на педали и помчался дальше. Отъехав метров на десять, он обернулся и помахал ей. Бленда помахала в ответ.

Когда он скрылся из виду, Бленда вдруг обнаружила, что рядом с ней стоит Эрик с коробкой в руках. Бленда не понимала, откуда он взялся. Давно ли он тут стоит? Видел ли он, как она приехала на велосипеде? Она очень надеялась, что нет, но судя по его выражению лица, он видел их вместе, ее и Акселя.

— Маме ни слова, — сказала Бленда. — Слышишь? И где ты пропадал, кстати говоря? Вечно ты где-то шляешься!

Тура стояла у прилавка в прачечной и складывала чистые рубашки. Ей не нужно было думать об этом — руки сами выполняли привычную работу: подгибали рукава, подворачивали подол и складывали рубашку вдвое, чтобы не торчали уголки. Она поправила воротничок и разгладила сложенную рубашку, прежде чем положить ее на стопку других чистых рубашек: голубых — на каждый день, и белых — нарядных. Зачем ему эти белые рубашки, когда он успевает их надевать? Разве что когда ездит в город.

Тура на мгновение замерла и перевела взгляд на свои руки. Они были красные и потрескавшиеся, что особенно бросалось в глаза на фоне белой ткани. Рабочие руки, какие бывают у человека, который день за днем стоит у бадьи с мыльной водой или развешивает белье на морозе. На левой руке поблескивало тонкое обручальное кольцо. Иногда Тура думала, что его надо снять. Ведь у нее нет мужа, вот уже скоро семь лет, как нет. Но в то же время она не разведена. И не вдова — во всяком случае не знает этого наверняка. Хотя лучше бы ей сказали, что Вальтера нет в живых. Тогда она могла бы оплакать его и потом попробовать жить дальше. Сейчас же получалось, что она связана, но все равно одна. Одна растит Эрика и Бленду, одна со своими страхами, с тревогой о том, хватит ли денег на жилье, одна стоит перед зеркалом и видит, как стареет день ото дня.

Поначалу Тура думала, что он напишет — пусть не сразу. Она думала, что он напишет, как только найдет работу, и что, наверное, письма из Америки идут долго. Но время шло, и Тура все сильнее беспокоилась, а потом начала наводить справки. Ей удалось узнать, что ее муж полгода назад сошел на берег на острове Эллис в Нью-Йорке. Куда он подевался потом, никто не знал, он просто-напросто бесследно пропал. Она не говорила этого детям, но про себя поняла: Вальтер оставил их ради новой жизни там, в Америке. Быть может, он даже завел себе новую семью, жену и детей.

Стараясь не думать об этом, Тура сложила в стопку последнюю рубашку и отмотала довольно большой кусок коричневой оберточной бумаги.

Она знала, что тот, кого она ждет, придет вовремя. Ровно через десять минут он откроет дверь, снимет фирменную фуражку и подойдет к ней, к прилавку, спросит, как она поживает, много ли у нее дел и довольна ли она своей работой в прачечной. Эти вопросы он задавал каждый раз.

Когда она заворачивала рубашки, бумага порвалась, аккуратная стопка покосилась, и одна рубашка упала на пол. Только бы не испачкалась! Тура подняла и внимательно осмотрела ее. Нет, вроде чистая. Вздохнув с облегчением, она положила рубашку обратно в стопку и оторвала новый кусок бумаги, на всякий случай сложив его вдвое. На этот раз вышло лучше. Тура сделала из веревки петлю и завязала прочный узел, чтобы сверток было удобнее нести.

Он приходил каждую третью неделю, чтобы сдать грязные рубашки и забрать чистые. И с каждым разом задерживался все дольше, все дольше стоял, опершись о край прилавка. Он задавал всевозможные вопросы, словно давно ни с кем не разговаривал. Наверное, так оно и было, ведь он жил один на своем острове.

Может, он искал человеческого общения просто от одиночества? Но нет, Тура чувствовала здесь что-то другое, что-то, имевшее отношение только к ней. Но он же не мог не заметить ее обручального кольца? Она всегда демонстративно опускала левую руку на прилавок, чтобы было видно кольцо.

Правда, сегодня утром она зачем-то надела блузку с кружевным воротником — раньше она никогда не надевала ее на работу. Ей было немного стыдно. Ведет себя, как молодая девчонка!

Тура взяла карандаш и красивым почерком подписала сверток: «К. Нурдстен». Это было лишнее, ведь она сама передаст ему рубашки, но так их отношения пока еще останутся деловыми.

Тура выглянула в окно и увидела, как по улице проехал молодой человек на велосипеде. На раме он вез девушку. Неужели это… нет, не может быть. Тура лишь мельком увидела полосатую рубашку и толстые, светлые косички. Мало ли, это может быть кто угодно.

Колокола на церкви пробили три.

Зазвенел дверной колокольчик, и на полу, в образовавшемся от открытой двери сквозняке, закружились песчинки. В дверях стоял он, смотритель маяка Карл Нурдстен, в темно-синем кителе с блестящими пуговицами.

Старая крепость на холме Скансберьет была ярко освещена солнцем, только глубокие бойницы лежали в тени. Трава на крепостном валу была зеленая и нежная, как мягкий ковер.

Эрик сидел, прислонившись к сторожевым воротам, расположенным на валу. Это было его место, здесь он мог сидеть сколько угодно долго и смотреть на город. Здесь он забывал о времени, здесь никто не кричал и не мешал ему. Он видел судостроительную верфь, где работал, а потом бастовал его отец. Эрику показала ее Бленда — Линдхольменскую верфь на другой стороне реки. На холме за верфью дома жались друг к другу. Эрик видел отсюда гавань, корабли и краны; сидя здесь, он мог перечесть все колокольни и наблюдать за птицами с близкого расстояния — иногда даже сверху.

Рулле топтался в коробке из-под обуви, ставшей для него слишком тесной. Он быстро рос, его перья теперь были взъерошенные, серые и черные, как у взрослой вороны. Но по-настоящему взрослым он станет еще не скоро, это Эрик хорошо понимал. Он до сих пор нуждался в гнезде, которое соорудил ему Эрик, и в мухах, которых мальчик ловил для него.

«Однажды, — думал Эрик, — однажды Рулле прилетит сюда сам. Он радостно каркнет и сядет на мое плечо. Но еще не сейчас, еще слишком рано, это слишком далеко и высоко для него. Я должен кормить его, чтобы он вырос сильным и смог сюда долететь. И не только сюда, но и выше — на самую корону на верхушке крепости».

Эрик зажмурился и представил себе, сколько всего оттуда можно увидеть. Наверное, самые дальние шхеры, а может, даже и Данию. Вот бы оказаться там темной ночью и посмотреть, как горят маяки! Об этом можно было бы рассказать фрекен.

«Фрекен, — скажет он, — сперва, пока не стемнело, я видел всё: от города до самого моря и даже дальше, по ту сторону пролива. Я думаю, это были колокольни, и, наверное, в Дании, потому что флаг я тоже видел: он был красно-белый. Как датский. А потом, когда стемнело, один за другим зажглись маяки, как звезды на небе».

А фрекен удивится, сколько он всего увидел.

И тогда он расскажет, что еще видел, как с острова Винга шел пароход. На борту горели огни, капитан стоял на мостике и смотрел на него в бинокль. Эрик помахал ему, и капитан помахал в ответ, а потом дал свисток, такой громкий, что эхо прокатилось по всему Гётеборгу.

Фрекен попросит его продолжить, а когда он закончит, скажет:

«Эрик, ты знаешь почти всё на свете. Ты можешь, когда вырастешь, стать учителем. Мне кажется, у тебя это получится».

Эрик обведет взглядом класс и согласится с ней. Да, пожалуй, она права.

«Но, — все-таки возразит он, — это невозможно».

Он увидит, как огорчится фрекен, и сам огорчится, но все равно вынужден будет сказать:

«Я еду на Аляску. Это важнее всего».

И когда он расскажет ей о своем папе в Америке, фрекен поймет его и ответит:

«Эрик, решать тебе».

Эрик вздохнул, расправил свою тетрадку и раскрыл ее в том месте, где переписал из книги о птицах все самое важное о воронах:

«Серая ворона всеядна. Взрослые особи любят ягоды, падаль и отбросы. Молодые птицы питаются насекомыми, например мухами».

Рулле пристрастился к мухам всего недели две назад, поначалу он ел только размоченный хлеб и размятую картошку. Быть может, ему пора отведать и другую пищу, такую, которую едят взрослые вороны? Ягод в это время года еще не сыщешь, падаль — звучит ужасно. Но может, попробовать дать ему картофельные очистки, ведь это можно назвать отбросами?

«Пока что картофельные очистки, — записал Эрик. — И малина — летом, если удастся найти».

Потом он сложил тетрадку пополам, засунул ее в задний карман вместе с огрызком карандаша и собрался уходить. Раздался треск, Эрик знал, что это сломался карандаш, но сейчас ему было не до этого. На сегодня он записал всё.

Бленды дома не оказалось. Должно быть, догадался Эрик, пошла в магазин. Впрочем, это было и так очевидно — в последнее время она ходила в магазин чуть ли не каждый день, всякий раз за какой-нибудь мелочью. Только ему она могла не врать, Эрик отлично понимал, что ходит она гуда не ради покупок. Ничего не знала только мама. Но Эрик дал честное слово, что сохранит тайну.

За это Бленда ему кое-что обещала и свое обещание выполнила: раздобыла для Рулле ящик побольше. Теперь Эрику оставалось найти бумагу, чтобы постелить на дно ящика. Он знал, что дядюшке Лундбергу одна женщина из дома через дорогу приносит почитать старые газеты. «Новости есть новости, — говаривал Лундберг. — Пока ты их не прочтешь, они всё еще свежие».

Эрик постучал. Он очень надеялся, что у Лундберга сегодня хороший день. Такое с ним тоже случалось и длилось иногда даже недели две. В хорошие дни дядюшка Лундберг приглаживал волосы водой и ходил вверх-вниз по лестнице бледный и немного дрожащий. Он не цеплялся за перила и любезно здоровался со всеми, кого встречал на пути.

Но Эрику никто не открыл — ни дядюшка Лундберг, ни его жена, и он пошел к уборной, рассчитывая найти там газеты, еще не порванные на куски. Он заглянул во все кабинки, но везде валялись только обрывки. В последнем он, наконец, нашел целую газету. Она была двухмесячной давности, с фотографией с Западного фронта на первой полосе: в глубоких окопах лежали тела убитых немецких солдат. Эрик прочел заголовок: «В битве при Вердене обе стороны потеряли более миллиона солдат». Эрик снова посмотрел на фотографию и увидел, что у одного из солдат нет ботинок. Его перемазанные в грязи ноги были странно вывернуты. Эрик оторвал первую страницу и оставил ее. Ему не нравилась война, он не хотел, чтобы она пришла в Гётеборг. Никогда в жизни он не напишет о ней в своей тетради, никогда не отметит никакие цифры — ничего, с ней связанного.

Во дворе было пусто, не видно было даже соседских детей. Но в подворотне, ведущей на улицу, Эрик заметил двух человек. Они стояли неподвижно, прижавшись к стене, словно не хотели, чтобы их видели. Эрик подошел ближе. Из-за яркого света, заливавшего двор, он не смог сразу разглядеть, кто стоит в темной подворотне, но постепенно глаза его привыкли.

Как он и думал, это оказались Бленда и Аксель. Они стояли рядом, одной рукой Аксель обнимал Бленду. Эрик видел, что их губы шевелятся, но не слышал их разговора.

Эрику не очень понравилось то, что он увидел. Рядом с Акселем Бленда как будто становилась другим человеком, Эрик не узнавал ее. Он раздумывал, как ему быть: выдать свое присутствие или продолжить шпионить за ними. Но вспомнив, как добра к нему была Бленда — ведь она раздобыла для Рулле новый ящик, Эрик решил оставить их в покое.

Прежде чем открыть дверь в квартиру, Бленда пригладила волосы. Было не заперто, значит, Эрик вернулся домой первый. Мог ли он их заметить? Они стояли в подворотне, там их не было видно ни из одного окна — ни из того, что выходило во двор, ни из уличного. Мимо же никто не проходил. Значит, Эрик пришел домой до того, как она приехала с Акселем на велосипеде.

Эрик обещал ничего не говорить маме, хотя Бленда не вполне ему доверяла. Не то что бы он стал нарочно ябедничать, Эрик был не такой. Но он мог случайно проговориться, начать рассказывать историю, в которой одно цеплялось за другое, и так, сам того не заметив, раскрыть ее тайну. Такое бывало и раньше. Поэтому чем меньше он знал, тем лучше.

Правда, что он мог знать, когда она и сама не очень понимала, что происходит между ней и Акселем? Они встречались вот уже несколько недель — не каждый день, потому что иногда в хозяйстве всего хватало и она не могла придумать ни малейшего повода выйти из дома, а иногда у них попросту не было денег. Случалось, она приходила в бакалейную лавку на Эстергатан, но Акселя там не было и он так и не появлялся, хотя она старалась задержаться как можно дольше.

А бывали счастливые дни, когда она встречала его у входа в лавку, как, например, сегодня, или же когда он, выполнив поручения хозяина, возвращался, пока она делала покупки. Он всегда успевал поболтать с ней, хотя хозяин сердито поглядывал на него, недовольный, что тот отвлекается на рабочем месте. И почти всегда он предлагал подвезти ее домой на раме. Но сегодня, доехав до подворотни, Аксель впервые отставил велосипед в сторону и задержался. Он долго крутил в руке ее косичку, а перед тем, как уехать, погладил ее по щеке и сказал, что она самая симпатичная девушка во всей Хаге.

«Ты, наверное, всем так говоришь», — ответила Бленда, потому что отлично понимала, что она не первая, кого Аксель подвозит на своем велосипеде. Аксель пытался разубедить ее, но она не знала, верить ему или нет.

Бленда открыла дверь и вошла в кухню. Эрик раскладывал газеты в ящике, который она ему нашла. Вернее, ящик нашел Аксель — она попросила его об этом несколько дней назад, а сегодня утром, когда выходила из дома, обнаружила ящик за дверью. Бленда очень обрадовалась, теперь у нее появился повод сходить на Эстергатан и поблагодарить Акселя. Судя по запаху, в ящике хранились коробки с чистящим порошком.

Услышав, что дверь открылась, Эрик поднял голову.

— Спасибо за ящик, — сказал он.

Бленда только кивнула и улыбнулась в ответ.

— Откуда он у тебя?

— Из магазина.

— Из лавки Ларсона?

Лавка Ларсона располагалась в их квартале и была самой близкой к их дому.

— Ну да, — уклончиво ответила Бленда.

Краем глаза она все же взглянула на Эрика. Видел ли он их с Акселем?

— Он подошел тебе? — спросила она, чтобы перевести разговор на другую тему. — Не слишком маленький?

Брат радостно закивал.

— В самый раз.

— Эрик, — продолжила Бленда, потому что один вопрос они обсудили не до конца. — Надеюсь, ты понимаешь, что Рулле не может остаться у нас навсегда? Он скоро научится летать, а держать в кухне летающую ворону невозможно.

— Но ты же говорила… — начал было Эрик, но Бленда перебила его.

— Я говорила, что постараюсь раздобыть ящик, но это всего на несколько недель, пока Рулле не вырастет настолько, что его можно будет отпустить.

Эрик наморщил лоб. Бленда хорошо знала это выражение лица.

— Я ухаживаю за ним сам, — упрямо сказал он. — Тебе не надо ничего делать. И маме он тоже нравится. Она разрешит мне его оставить.

Бленда хотела было объяснить Эрику, почему лучше поменьше говорить с мамой о вороненке, но не стала. Раз он такой упрямый, пусть разбирается сам. Это его ворона. Она свое дело сделала — нашла ему ящик.

Когда мама вернулась домой, Бленда уже поставила картошку на огонь. Рулле тихо сидел в новом ящике рядом со скамьей, на которой Эрик спал ночью. Эрик предложил вынести мусор, хотя помойное ведро было наполовину пустое.

Мама взглянула на кастрюлю с картошкой и сказала:

— Свари побольше. Положи еще штуки четыре.

Бленда вопросительно посмотрела на нее. Она варила по три картошки им с Эриком и две маме, как всегда. Но мама ничего больше не сказала, и Бленда сняла кастрюлю с плиты, принесла еще четыре картофелины, почистила и бросила в воду.

На столе у раковины лежала колбаса, большой, хороший кусок колбасы. Последний раз они ели колбасу очень давно. Мясные продукты стоили дорого, к тому же в военное время выдавались по карточкам.

— Мы что, будем есть колбасу? — спросила Бленда. — Сегодня?

Ведь сегодня даже не воскресенье, а четверг, обычный будний день.

— К нам придут гости, — ответила мама.

Гости вот это новость! Они редко принимали гостей, разве что на Рождество, когда из Люсечиля иногда приезжали бабушка с дедушкой. Но чаще они с мамой ездили к ним сами, на поезде. К тому же бабушка с дедушкой — не совсем гости, а родственники.

— А кто придет?

— Один господин, — ответила мама. — И мне бы хотелось, чтобы вы оба вели себя прилично.

Потом она пошла в комнату и начала вытирать пыль.

Бленда ничего не понимала. Неизвестный господин придет к ним домой? Сегодня? Зачем? А вдруг он из того самого Ведомства, которого все так боятся? Но тогда мама вряд ли стала бы угощать его колбасой?

И тут Бленду осенило: наверное, этот визит как-то связан с Эриком. Ведь Эрик, как известно, не такой, как другие мальчишки. Он все время погружен в свои мысли и столько всего знает. Его учительница сказала маме, что Эрик далеко пойдет, если ему дать возможность учиться. Сейчас Эрик заканчивал четвертый класс народной школы. После народной можно поступать в реальную школу, если на то есть деньги, а потом и в университет. Но в Хаге мало кто мог позволить себе платить за обучение, большинство еще два года учились в народной школе, а потом бросали, как Бленда.

Быть может, этот господин хочет лично познакомиться с Эриком и убедиться, какой он умница? Вдруг он сможет помочь ему поступить в реальную школу? В таком случае Бленда будет изо всех сил стараться вести себя как следует, чтобы их гость понял, что они — порядочная семья, хоть и без отца.

В эту минуту с улицы вбежал Эрик, устроив сквозняк между открытым окном на лестнице и их окном в кухне. Так и не закрыв за собой дверь, он подлетел к кухонному столу и разложил на нем влажную газету, на которой лежали две старые селедочные головы. Эрик схватил жестянку, где держал мух для Рулле и высыпал несколько штук на газету на некотором расстоянии от рыбьих голов.

— Что ты делаешь? — ужаснулась Бленда. — Убери отсюда этот мусор, мы скоро будем ужинать!

— Это эксперимент, — сказал Эрик. — Он займет не больше минуты. Если Рулле выберет рыбью голову вместо мухи, значит, он уже взрослый. Если муху — значит, он еще птенец.

Не в силах побороть свое любопытство, Бленда смотрела, как Эрик достает Рулле из ящика и ставит его на газету. Вороненок какое-то время стоял неподвижно, потом осторожно подобрался к селедочной голове и клюнул ее. Встряхнулся и гордо задрал голову. Потом повернулся и схватил муху, причем так быстро, будто боялся, что она исчезнет.

Птенец отскочил в сторону, взмахнул крыльями и опрокинул банку с сиренью, которую Бленда поставила на стол.

Бленда вскрикнула, вода пролилась на стол и на пол.

Рулле перепугался, бешено замахал крыльями и громко закаркал. Широко расправив крылья, он неуклюже спрыгнул на стул, а потом на пол, где оставил после себя серо-белое пятно помета.

В кухню, белая как мел, влетела мама.

— Что здесь происходит? Почему вы выпустили птицу?

Бленда замерла. Она же догадывалась, чем все это может кончиться. Почему она не настояла на своем и не запретила Эрику это баловство?

Эрик, похоже, ничего не понимал. Он улыбнулся и сказал:

— Рулле хороший, он просто немного испугался шума. Теперь я знаю, что он еще маленький, он должен жить у меня и питаться мухами.

Тура никогда не била своих детей, но увидев улыбку Эрика и услышав эту чепуху, ей захотелось взять и как следует встряхнуть его. Ворона — хорошая! Конечно, прекрасно, что он любит животных, но надо знать и меру. Пол залит водой, до смерти перепуганная птица летает по квартире и гадит. И все это именно сегодня, в такой решающий день, когда на чашу весов брошено их будущее!

Бленда уже принесла тряпку и вытирала воду, подбирала и выкидывала в ведро поломанные цветы. Настоящая умница, уж на нее-то можно положиться. Но Эрик — что же с ним делать?

Тура сделала глубокий вдох и попыталась успокоиться. Если она выйдет из себя, она все только испортит.

— Эрик, — сказала она. — Пожалуйста, займись своей птицей, успокой ее. А потом вынеси ее за дверь, на лестницу.

Эрик хотел было протестовать, но Тура опередила его:

— По крайней мере, на время. Потом мы еще поговорим об этом. Но сейчас к нам придет гость, и ворона не может сидеть на кухне. Понятно?

Заметив, что Эрик готов ее послушаться, Тура вздохнула с облегчением. Мальчик подошел к углу за сервантом с фарфоровой посудой, куда забилась птица, погладил ее по спине и заговорил с ней ровным спокойным голосом. Потом посадил ее в ящик и вынес на лестницу. Тура вытерла за вороненком пол, а Бленда нарезала колбасу. Жарить Тура хотела сама.

Она взглянула на стенные часы в комнате и увидела, что уже без четверти шесть. Через пятнадцать минут придет он — смотритель маяка Нурдстен. Или Карл, как он просил его называть.

«Можно я буду называть вас по имени?» — спросил он три недели назад, когда они виделись в последний раз.

Тура не возражала.

«Дорогая Тура, — продолжил он, — после нашей последней встречи я так много думал о вас».

Он наговорил еще много чего другого, но она сказала, что ей надо подумать, и на приглашение выпить кофе после работы ответила отказом. Ей нужно домой к детям, сказала она. Тура хотела, чтобы он знал: в первую очередь она мать и ни за что не расстанется с Блендой и Эриком.

«Увидимся через три недели, — сказала она. — Тогда и поговорим».

Прошло три недели, май перевалил за середину, а вот, после полудня, смотритель, как обычно, стоял у прилавка прачечной. Сверток с рубашками был готов, перевязанный веревкой и аккуратно подписанный: «Карл Нурдстен». Тура нарочно написала его имя полностью: мол, теперь она и тут называет его по имени. Она ответила утвердительно на несколько его вопросов и, когда он снова пригласил ее в кондитерскую, предложила ему вместо этого прийти к ним домой на ужин.

Только бы все прошло гладко! Тура знала, что у смотрителя, то есть у Карла, никогда не было детей, что его жена болела, а десять лет назад она умерла. Карл рассказал это в прошлый раз, когда Тура заговорила о своих детях. А еще он тогда добавил: «Мужчине трудно смириться с мыслью, что никто не продолжит его род».

Тура не знала, как это следует понимать. Может, он со временем захочет усыновить ее детей? Тогда Эрик продолжит род Нурдстенов, правда, Бленда все равно выйдет замуж и будет носить другое имя.

Тура быстро переоделась и повязала фартук, чтобы не забрызгать жиром чистую рубашку. Картошка сварилась, и она попросила Бленду выложить ее на блюдо, чтобы вышел пар. Пока масло плавилось на сковороде, Тура взглянула на накрытый Блендой стол.

— Ты поставила хорошие тарелки, не с отбитыми краями?

Девочка покачала головой.

— Я взяла самые лучшие.

— Молодец.

Но в глубине души ей, конечно, хотелось иметь более изысканный фарфор, более тонкие бокалы и, возможно, льняную скатерть. Они живут бедно, и он увидит это. Ну и что. В бедности, если человек не опустился, нет ничего постыдного. А Карл знал, как она надрывается в прачечной.

Как только она поставила блюдо с колбасой на стол, в дверь постучали. Бленда вопросительно посмотрела на мать. Тура кивнула:

— Открой.

Для смотрителя маяка Карла Нурдстена пунктуальность была делом чести. Он не любил опаздывать, но прийти раньше времени он тоже не мог. Поэтому он остановился в подворотне и стал дожидаться шести. То и дело он доставал из внутреннего кармана часы и смотрел на стрелки. Без десяти шесть. Без семи. Без пяти.

В руке он сжимал букет ландышей, который купил у старушки на площади Кунгсторьет — чтобы показать Туре, как она ему нравится и какие у него серьезные намерения.

Обычно смотритель Нурдстен сразу возвращался на свой остров, закончив дела в городе: сдав в прачечную грязное белье и забрав чистое, купив газеты и провизию. Ведь маяк нужно было зажигать каждый вечер перед наступлением темноты. Но сегодня, впервые за много лет, он попросил себе замену, чтобы не спешить домой к заходу солнца. Господин Нурдстен никогда не располагал свободным временем. Сейчас же он шатался по городу без цели, средь бела дня. Он чувствовал себя гостем в своем собственном городе, гулякой. Это было ему неприятно, потому что он привык заниматься только важными делами.

Но сейчас он мог только шагать вперед, делая вид, что куда-то спешит. Так он и скоротал несколько часов. И все равно пришел слишком рано и вынужден был ждать в подворотне. Смотрителю было не по себе. Вокруг пахло помоями и мочой, его взгляд, привыкший блуждать далеко у линии горизонта, утыкался в стены домов на тесном дворе.

Если кто-то из жильцов дома пройдет мимо, он наверняка удивится. Кто этот мужчина и почему он стоит у них в подворотне, да еще с букетом ландышей в руке?

На некоторые вопросы господин Нурдстен предпочел бы не отвечать.

Он стряхнул несколько седых волосков с кителя и взглянул на свои ботинки. Они запылились после долгой ходьбы, и у него, к сожалению, не было возможности их почистить.

Дверь на другом конце двора распахнулась, и на улицу выбежали три грязных ребенка. Тут же на верхнем этаже открылось окно, из него высунулась женщина и что-то крикнула детям.

Смотритель понял, что не может больше стоять в полутемной подворотне. Люди подумают, что он за кем-то следит, что у него недобрые помыслы. Размеренной, полной достоинства походкой он зашагал по неровным булыжникам, которыми был вымощен двор. Дети прервали игру и уставились на него. Наверняка их мать и еще бог знает сколько теток стоят сейчас у своих окон и глазеют на него. Смотритель Нурдстен вынул из кармана брюк синий клетчатый платок и вытер лоб.

Стены в подъезде облезли, ступеньки стерлись, у перил не хватало одной стойки. Наверху какой-то ребенок утешал младшего брата или сестру. Пахло сыростью, чистящим средством, жареной селедкой и вареной капустой. «Так пахнет бедность», — подумал смотритель. Ему было неприятно думать, что Тура, всегда такая опрятная и красивая, живет в этом жутком окружении.

Наконец стрелки часов вытянулись в ровную линию, и настроение смотрителя исправилось. Ну и что с того, что дом, в котором живет Тура, старый и обветшалый? Скоро он увезет ее отсюда. Нурдстен, который всегда медленно, ступенька за ступенькой, поднимался по узкой витой лестнице маяка, сейчас шагал через одну. Здесь было просторно, и он чувствовал себя молодым и сильным.

Ребенок, чей голос он слышал снизу, сидел на самом верху, у окна лестницы, ведущей на чердак. Это был мальчик, босой, в потертых штанах, но без дырок. Мальчик поднял голову, и смотритель увидел, что у него светло-серые глаза. Еще он заметил, что мальчик рассержен, но в то же время чем-то огорчен.

«Не мое это дело», — подумал Нурдстен. Потом вспомнил, что малыш с кем-то разговаривал. Он посмотрел на колени мальчика, и оказалось, что это не брат и не сестра, а взъерошенный вороненок.

Впрочем, это его тоже не касалось, и смотритель подошел к двери, прочел фамилии жильцов на трех табличках и постучал.

Бленда открыла дверь и слегка отпрянула, увидев стоящего на пороге мужчину. Но ее удивила не фуражка с золотой кокардой и не форменный китель с блестящими пуговицами, а странный взгляд, пристально изучавший ее.

За спиной посетителя на ступеньках она заметила своего брата. «Ну и что он там сидит? — подумала Бленда. — Что решит этот важный человек, увидев его на лестнице с вороной на руках?»

— Добрый вечер, — сказала она как можно любезнее.

— Добрый вечер. Ты, должно быть, Бленда?

Какая ему разница, как ее зовут, если он здесь ради Эрика?

Тут подошла мама и сказала:

— Проходите, проходите, пожалуйста, милости просим!

Незнакомец вошел и, поклонившись, протянул что-то маме. Это оказался букет ландышей. Бленда ничего не понимала. Зачем человеку, который хотел убедиться, что Эрик действительно достоин учиться дальше и ему надо помочь, дарить маме цветы? Что-то здесь не так.

Мама несколько раз поблагодарила гостя за ландыши, хотя Бленда видела, что они поникли, словно давно уже нуждались в воде. Безо всякого напоминания она принесла стеклянную банку, в которой раньше стояла сирень, наполнила ее водой и протянула маме, чтобы та могла поскорей опустить их в воду.

Бленда тайком поглядывала на гостя, который сел на стул и сцепил перед собой на столе руки. То, что она видела, не укладывалось у нее в голове. Мужчина был одет, как служащий какого-то ведомства, в рубашку с жестким воротничком и китель с блестящими пуговицами, однако лицо у него было обветренное, как будто он целый день работал на улице, а руки — мозолистые. У людей из высшего общества кожа была белая, а руки — мягкие.

Мама подошла к двери и позвала Эрика. Бленда видела, как он неохотно отставил ящик с вороненком и вернулся домой. Понимает ли он, зачем пришел к ним этот уважаемый господин, и что он в таком случае об этом думает? Он должен постараться, думала Бленда, должен показать, какой он умный и необычный мальчик. Но у Эрика гость не вызвал ни малейшего любопытства. Он, конечно же, думал только о своей вороне.

Тура тоже видела, что букет завял, но она не придала этому большого значения. Смотритель хотел оказать ей внимание, и это главное, а, как мужчина, он вполне мог не знать, что ландыши очень нежные цветы. Ей было приятно, что Карл Нурдстен ухаживает за ней, словно она юная девушка или дама высшего света. Вот только бы дети не подвели.

Стол был уже накрыт. Тура пригласила гостя садиться и проследила, чтобы он выбрал лучшее место, напротив окна. Конечно, не для того, чтобы смотреть на крошечный невзрачный двор, где между булыжников пробивалась трава. Единственное, чем здесь можно было любоваться это цветущей пышным цветом сиренью.

Они расселись, и Тура предложила всем колбасу и картошку. Карл похвалил угощение, а Тура ответила, что, будь у нее больше времени после работы, она бы с удовольствием приготовила блюдо поизысканней: тушеную говядину, или голубцы, или солонину с овощным пюре. Ей очень хотелось показать, что она хорошая хозяйка.

— Бленда тоже хорошо готовит, — добавила она. — Ведь я часто задерживаюсь до позднего вечера.

Тура надеялась, что Бленда поддержит разговор и скажет что-то осмысленное, чтобы произвести на Карла хорошее впечатление, но девочка молчала, глядя в тарелку. Тура перевела взгляд на Эрика. Он размял свою картошку и запихивал пюре в рот. Потом наколол колбасу на вилку и откусил кусок. Нож так и лежал нетронутый рядом с тарелкой. Сколько раз она объясняла ему, как вести себя за столом — и всё без толку!

Она знала, что Карл заметит, какие у Эрика ужасные манеры. Карл замечал всё. Они были едва знакомы, но это она про него уже поняла.

Смотритель Нурдстен разрезал свою колбасу на аккуратные маленькие кусочки и брал по одному, не спеша. Он понимал, что в этом доме колбасу едят не каждый день. Манеры у Туриного мальчика были действительно жуткие. Ничего, с манерами он со временем разберется. Еще и ручная ворона — это ж надо придумать!

Зато девочка казалась милой и симпатичной. Она была похожа на Туру — светлые густые волосы, вздернутый нос и широкий рот. Но глаза другие. У Туры и у мальчика глаза были серые, у девочки — ярко-голубые.

Когда мальчишка громко зачавкал и вытер рот рукой, Тура не выдержала:

— Эрик, пожалуйста, возьми нож и покажи, что ты умеешь вести себя за столом.

Смотритель вынул из кармана кителя клетчатый носовой платок и попытался поймать взгляд Туры. Он изо всех сил старался быть снисходительным и великодушным:

— Ничего, это придет со временем, — сказал он. — Мальчик просто голоден, и ему очень нравится колбаса.

Он вытер губы и убрал платок в карман, довольный, что подал хороший пример.

Бленде показалось, что слова гостя свидетельствуют о его доброжелательном отношении к Эрику. Она чувствовала, что настал подходящий момент что-то сказать о брате.

— Эрик читает каждый день новые книжки и записывает все, о чем прочитал, — восторженно поведала она. — У него есть специальная тетрадка, где отмечено все самое важное. Он такой молодец, он может стать кем угодно, когда вырастет.

— Но дорогая моя, — перебила ее Тура. — Какое это имеет отношение к его манерам за столом?

Бленда вопросительно посмотрела на маму. Странно, разве она не понимает, как важно, чтобы Эрик произвел на этого человека хорошее впечатление? Ведь он же пришел сюда из-за Эрика? Бленда заметила, что Тура смотрит то на Эрика, то на посетителя и время от времени оглядывает кухню. Она понимала, что мама тоже волнуется, что для нее самое важное — чтобы они все втроем понравились гостю.

Но гость спокойно сидел на стуле и неотрывно смотрел на Эрика.

— Сколько мальчику? — спросил он.

— Всего десять, — ответила Бленда, прежде чем Тура успела что-либо сказать.

— В десять лет человеку еще многому предстоит научиться, — продолжил гость. — Следует понимать, к чему ты пригоден. Далеко не каждому дано стать тем, кем он хочет, и важно помнить об этом, а иначе в жизни придется нелегко.

Бленда сглотнула. Что он хочет этим сказать? Что у Эрика нет шансов? Что если человек вырос в таких условиях, как они, то он должен с благодарностью браться за любую работу, которую ему предложат? Но если так, то что этот надутый господин с блестящими пуговицами делает у них за столом?

Тура заметила, что ее дочь возмущена. Не хватало еще, чтобы она начала спорить — бог знает, чем это может кончиться. Хорошо зная упрямый характер Бленды, Тура постаралась поскорее сменить тему:

— Нелегко одновременно работать и растить двоих детей. Мне бы так хотелось уделять им больше времени.

Эрик взял нож и порезал колбасу. Потом положил нож на место, даже не облизав его. Он посмотрел на маму, и Тура довольно кивнула ему. Гордый похвалой матери, Эрик подумал, что и с вороненком все разрешится. Быть может, ему уже сегодня позволят снова принести ящик в дом. Размышляя, как бы об этом заговорить, он решил, что незнакомец, несмотря на блестящие пуговицы, человек добрый и наверняка поддержит его.

— А хотите, я после ужина покажу вам свою ворону? — спросил Эрик. — Его зовут Рулле, это серая ворона. Этот вид принадлежит к отряду воробьинообразных.

Тура нахмурилась, и Эрик понял, что Рулле упоминать не следовало. Он взглянул на гостя, но не прочел на его лице ни осуждения, ни одобрения.

— Может, дядя Карл не любит птиц, — сказала мама. — Может, он предпочтет после ужина заняться чем-то другим.

Карл Нурдстен действительно не любил птиц. Ни вечно орущих чаек, которые носились над маяком, ни грязных городских ворон и сорок. Но он решил не расстраивать Туру.

— Конечно, мы посмотрим на твою ворону, — сказал он. — Но после принятия пищи желудок должен немного отдохнуть. Никогда нельзя вскакивать из-за стола только потому, что тебя ждет что-то интересное. Ты согласен со мной, Эрик?

Нурдстен не ждал от мальчика ответа, он потянулся вперед и похлопал Туру по руке.

— Тура, вы делаете для ваших детей все, что можете. Смотрите, как у вас хорошо дома.

Он убрал руку и осмотрелся.

— Окна блестят, полы натерты, все пахнет чистотой и свежестью. И колбаса удалась на славу. Чего еще можно желать?

Карл Нурдстен был настроен благостно. Раздавая похвалы направо и налево, он упивался своей добротой и готов был закрыть глаза на чужие недостатки. «Да, так живут бедняки, но я помогу им отсюда выбраться».

«Дядя Карл»? Бленду удивило, почему мама так странно обращается к незнакомцу. Словно он был ее друг, а вовсе не чиновник. Неужели она заблуждалась?

Но увидев, как гость кладет свою руку на мамину, она, наконец, поняла, что происходит. Поняла, почему он пришел с цветами, почему рассыпался в любезностях. Все сходилось. Визит этот не имел никакого отношения к Эрику и его будущему. Нет, человек, которого следовало называть «дядя Карл», пришел ради мамы: только ради нее он сидел у них на кухне и дружелюбно беседовал с ними.

Гость снял китель и повесил его на спинку стула. Бленда тайком наблюдала за ним. Она отметила, как менялся его взгляд, когда он смотрел на маму. Этот взгляд был хорошо ей знаком. Бленда испытала подобный на себе — всего несколько часов назад, в подворотне.

Бленда стояла на кухне и упаковывала тарелки, прокладывая их газетами. Ей очень хотелось уронить всю стопку на пол, просто чтобы показать маме, какая глупость этот переезд. Ведь здесь у них есть все необходимое. Теперь им столько всего придется оставить — и раскладную кровать, на которой они спали с мамой, и скамью в кухне, на которой спал Эрик. Стол, стулья, комод, где они держали одежду, — все это достанется новым жильцам. Правда, стенные часы мама завернула в старый плед, чтобы взять с собой, и зеркало тоже. Простыни, полотенца и одежду они уложили в коричневый картонный сундук, который мама принесла с чердака.

Бленда знала, такой сундук называется «американский». И догадывалась, как он к ним попал: наверное, мама раздобыла его много лет назад, когда планировала их путешествие в Америку. Путешествие, которое за семь долгих лет так и не состоялось.

И теперь, думала Бленда, не состоится уже никогда. Теперь они никогда не увидят папу. Все эти годы за их кухонным столом пустовало одно место, папино. А потом к ним в дом пришел маячник Карл Нурдстен и сел на папин стул. Мама полагала, что Нурдстен поможет им снова стать полноценной семьей. Но она ничего не понимала, вообще ничего!

Бленда краем глаза заглянула в комнату, где мама, стоя на коленях, мыла пол. Теперь, когда в комнате ничего не осталось, кроме комода и кровати, она выглядела пустой и холодной. Сняли даже полосатую ткань, служившую ширмой в углу, где Бленда и мама вешали свои платья. На стенах остались светлые пятна в тех местах, где висели две картины: парусник, борющийся с волнами, и закат на море. Эти картины когда-то принадлежали папе. Мама хотела их оставить, но Бленда уговорила ее забрать их с собой.

Она сложила тарелки в деревянный ларь, стоявший рядом с ней на полу, и приступила к стаканам. Сколько же времени отнимали сборы! Прежде чем мама упаковала часы и завернула маятник в тряпки, чтобы он остановился, они успели пробить час. В три они должны были спуститься на пристань со всем своим скарбом. Прошел почти целый день, а у Бленды не было ни малейшей возможности ненадолго уйти. Но она должна успеть это сделать — во что бы то ни стало!

Она трудилась не покладая рук и упаковала в ларь все остальные вещи. Сверху она положила завернутую в несколько газет шкатулку с ракушками на крышке, где хранились ее письма к папе.

— Мама? — спросила она. — Я закончила. Можно, я ненадолго уйду?

Мама подняла голову:

— Ты что, посмотри, сколько всего не сделано! Нам еще мыть кухню. Надеюсь ты понимаешь, что это невозможно.

Бленда не часто перечила маме, но сейчас Тура была несправедлива. Эрик вообще ничего не делал, он как всегда где-то бродил и не появлялся уже несколько часов. А ей нельзя даже ненадолго отлучиться. Это было не просто несправедливо, это было невыносимо.

— Как ты можешь так говорить? — вырвалось у Бленды. — Я хочу проститься с моими друзьями, и ты мне это не запретишь! Разве я затеяла этот переезд?

Бленда видела, что мама растеряна, что она колеблется и подыскивает нужные слова. Это придало Бленде решимости. Впервые в жизни она поняла, что не должна подстраиваться под маму, что она может принимать решения сама.

— Я скоро вернусь, — сказала она более спокойным голосом.

И убежала.

Эрик выплюнул травинку изо рта и слегка отодвинул прикрывавшую ящик газету. Он пришел к крепости в последний раз. Он нескоро появится здесь снова — может, через год, а может, и больше. Но сейчас ему не до этого, сейчас у него есть дела поважнее. Сейчас ему надо подумать о Рулле, который лежит в ящике рядом с ним, вполне довольный жизнью. Он не догадывается о том, что его ждет.

На последней странице своей тетради Эрик написал заголовок: «Прощание с Рулле, 8 июня 1917 года». Это сегодня, сегодня им предстоит проститься. Эрик принял это решение накануне вечером, когда понял, что другого выхода нет. Рулле уже не маленький беспомощный вороненок, он хорошо ел, он подрос и часто сопротивлялся, когда Эрик хотел посадить его в ящик. Он уже не так сильно, как раньше, любил мух и других насекомых. Если на помойном ведре не было крышки, он немедленно подлетал к нему и начинал копаться в отбросах. Рулле уже можно было не кормить, он стал взрослой вороной и мог позаботиться о себе сам.

К тому же Эрик знал, что смотритель ни за что не разрешит взять Рулле с собой на маяк. Смотритель Нурдстен, или дядя Карл, как мама просила его называть, не любил птиц.

Потому Эрик решил, что сегодня они простятся. Ему осталось только немного дописать. «Вороны растут быстро, — писал он. — И, судя по всему, лучше всего они чувствуют себя там, где родились. Они любят рыбу, но не умеют добывать ее сами. Этим они отличаются от чаек, чьи птенцы рождаются у воды и сразу учатся ловить рыбу». Эрик пожевал кончик карандаша и задумался. Что еще надо написать в такой день? «Птица видит больше, чем человек, и видит другие вещи, потому что с воздуха все выглядит иначе. Поэтому птицам известно то, что неизвестно людям».

Если бы птицы умели говорить, подумал Эрик, мы бы узнали такое, чего и представить себе не можем. Каково, например, попасть с земли на высокую крышу, не пользуясь лестницей, просто взмыть в воздух и, несколько раз взмахнув крыльями, оказаться на месте. Или планировать над городскими дворами, высматривая открытые мусорные баки, или слететь к овощным рядам на площадь Кунгсторьет вечером, прежде чем дворники успеют смести все деликатесы.

Эрик подчеркнул последнее предложение: «Поэтому птицам известно то, что не известно людям». Быть может, Рулле знал, что его ждет? Быть может, он тоже чувствовал, что пришло время расставаться?

Эрик положил раскрытую тетрадь на траву, достал из кармана чернильницу и кусочек ткани, открутил крышку и хорошенько смочил ткань. Потом снял с ящика газету, взял Рулле и прижал его к груди. Приложив лапки Рулле к ткани, пропитанной чернилами, Эрик посадил вороненка на последнюю страницу тетради.

Рулле потоптался на месте, оставив после себя легкие беспорядочные штрихи. Эрика это не вполне устроило. Он хотел увидеть отчетливые вороньи следы, лучше такие, которые можно как-то истолковать, даже если они и не сложатся в настоящие буквы. Он вылил остатки чернил в углубление на камне, смочил лапки Рулле и бегом вернулся к тетради. На этот раз следы получились хорошие, четкие! Рулле расхаживал взад-вперед по странице, словно сочинял длинное письмо. Эрик был счастлив. Теперь на память от Рулле у него остались и следы, и сообщение, которое, возможно, удастся расшифровать. Приехав на маяк, он сядет и попытается разобрать, что хотел сказать Рулле.

Эрик провел рукой по черным перьям, снова опустил Рулле в ящик, накрыл газетой, а тетрадь положил в карман. Трава на том месте, где он сидел, примялась. Чтобы расправить ее, Эрик провел по ней ногой.

Он не знал, сможет ли он когда-нибудь сюда вернуться.

Бленда слетела вниз по лестнице, промчалась через двор и выбежала на улицу. Мимо сапожной мастерской и молочной лавки, налево, потом направо и снова налево. Вскоре, задыхаясь, она стояла у бакалейной лавки на Эстергатан. Велосипед на месте! И не только велосипед. Рядом сидел на корточках сам Аксель и накачивал колесо большим серым насосом.

— Аксель, — начала она.

Аксель обернулся и улыбнулся ей, кривой улыбкой, потому что во рту у него была зажата крышечка от ниппеля.

— Бленда, — пробормотал он. — Подожди, я сейчас, докачаю.

Бленда нетерпеливо топталась рядом. Неужели он не понимает, как у них мало времени? Он же знает, что они сегодня уезжают. Они безвозвратно теряют секунды, пролетающие мимо, пока он качает свой велосипед.

Аксель качал колесо целую вечность. Наконец он закрутил колпачок и прикрепил насос под багажником. Потом повернулся к Бленде и широко улыбнулся.

— Я уже не надеялся, что ты придешь, — сказал он. — Я ждал тебя целый день.

Сердце Бленды бешено колотилось. Он ждал, он волновался, что она не придет. Значит, она действительно ему нравится.

Только какая теперь разница, раз им все равно предстоит расстаться?

Аксель подошел к ней и обнял ее за шею.

— Не здесь, — прошептала Бленда. — Нас могут увидеть.

И снова подумала: какая теперь разница?

Аксель кивнул.

— Залезай, — сказал он. — Мы ненадолго уедем отсюда. Я предупрежу хозяина. Пусть вычтет из моего жалованья.

Аксель открыл дверь, заглянул внутрь и переговорил с бакалейщиком. Бленда ждала на улице. Когда Аксель вернулся, уши у него горели, значит, он все-таки не мог так запросто уйти с работы. Но все же он это сделал — рад и нее!

И вот она снова сидит перед ним на раме, а он везет ее по ухабистой мостовой. В последний раз. Когда она подумала об этом, к горлу подкатил комок.

Тура выглянула в окно: не идут ли дети? Через пятнадцать минут, когда часы пробьют два, им надо выйти из дома, чтобы вовремя поспеть к пристани. В три Карл будет ждать их с лодкой у причала Шепсбрун, а Карл не любит, когда опаздывают.

Она не увидела ни Бленды, ни Эрика, только босые дети Андерсонов, как всегда, носились по двору. Все было уложено, кухню она вымыла сама, но хотела, чтобы дети помогли ей снести вещи вниз. Тяжелый деревянный ларь обещал спустить Оскар Лундберг. Как же им повезло, что в последнее время он ходил трезвый. Оскар взял для них телегу у продавца пива и предложил проводить их до пристани, а потом отвезти телегу обратно.

«Ты же знаешь, Тура, ради тебя я сделаю что угодно, — сказал он. — Ради тебя и ради Вальтера».

Оскар был другом и товарищем Вальтера по работе. Вместе с другими рабочими они организовали большую забастовку на верфи. Их обоих уволили, когда забастовка кончилась и рабочие проиграли. Пока шла забастовка, Тура гордилась Вальтером. Но потом, когда он лишился работы и попал в черные списки работодателей как «зачинщик беспорядков», она пожалела, что он полез в первые ряды. Глядишь, и не пришлось бы ему ехать в Америку искать работу, она бы не осталась без мужа, а дети — без отца.

Но где же все-таки дети? Ну ладно еще Эрик, который вечно мечтает и не следит за часами. Но на Бленду всегда можно было положиться. Что это, какая-то уловка, чтобы в последнюю минуту сорвать переезд? Бленда с самого начала не хотела уезжать, и Туре так и не удалось убедить ее, что сейчас это лучший выход для них всех.

В том, что это лучшее решение, Тура не сомневалась. Эрик подрастал и нуждался в отце. Жаль, конечно, что приходится забирать его из школы. Да еще с такими оценками — в его табеле за четвертый класс напротив каждого предмета стояло «отлично» или «исключительно похвально». Но Карл сказал, что может сам обучать мальчика чтению, письму, арифметике и географии, а ведь этого должно быть вполне достаточно.

Самого Эрика это, похоже, не очень беспокоило. Конечно, ему нравилась его учительница в школе, но и дядя Карл ему, похоже, тоже понравился, и он с нетерпением ждал поездки на маяк.

Проблема была в Бленде. Что она там сказала, прежде чем убежать? Что хочет проститься с друзьями? Но ведь обе ее ближайшие школьные подруги приходили к ней накануне, они долго шептались, плакали и обещали писать друг другу.

Туру охватило беспокойство. Если Эрик еще, в сущности, ребенок, Бленда уже совсем взрослая. Независимая, развитая физически. Привлекательная, как и Тура в юности.

А вдруг девчонка влюбилась в какого-нибудь бездельника? В кого-то, кто был старше ее и мог воспользоваться ее неопытностью?

Чем больше Тура об этом думала, тем более правдоподобным казалось ей собственное предположение. Ведь она помнила, как четырнадцать лет назад у нее у самой родилась Бленда. Туре было шестнадцать, Вальтеру едва исполнилось двадцать. Они были влюблены друг в друга, но слишком молоды, чтобы жениться и воспитывать ребенка.

До того, как встретить Туру, Вальтер много лет провел в море. Когда Тура поняла, что ждет ребенка, она потребовала, чтобы Вальтер искал работу на суше. Он послушался ее, оставил судно и нанялся на Линдхольменскую верфь. Но Тура знала, что Вальтер всегда тосковал по морю: об этом, по крайней мере, свидетельствовали два морских пейзажа, которые сейчас лежали на сундуке, завернутые в одеяла.

Может, потому-то он и не появлялся все эти годы, что море никак не отпускало его? Может, по пути в Америку или даже раньше, до пересадки в Англии, в Саутгемптоне, он вспомнил о своем призвании и нанялся на какое-нибудь судно? И сейчас стоит на палубе грузового парохода где-нибудь в Северном море или Бискайском заливе?

Этого ей никогда не узнать, подумала Тура.

Они оставили велосипед у лестницы, которая вела наверх, на холм Скансберьет. Уже на первом марше Аксель взял Бленду за руку и свернул, увлекая ее за собой, на узкую тропинку в зарослях кустарника.

— Пойдем, — возбужденно сказал он. — Я знаю место, где нас никто не увидит.

Он привел ее на небольшую полянку среди зелени — тенистую лужайку, окруженную отцветшей черемухой и побегами вяза. Аксель сел на землю, Бленда же побоялась испачкать платье и осталась стоять.

— Ну, иди же.

Когда Бленда осторожно присела на корточки рядом с ним, Аксель наконец понял. Он снял куртку и расстелил на траве, это был красивый жест, Бленда почувствовала себя настоящей дамой.

Аксель обнял ее за плечи, при тянул к себе и поцеловал в губы. Он делал это и раньше, но только не так. Сейчас его язык дотронулся до ее языка. Бленде это понравилось, но одновременно она испугалась. Рука Акселя коснулась ее груди. Так он раньше тоже никогда не делал.

— Ты красивая, — прошептал он ей на ухо. — Самая красивая.

Страх отступил. Она ему нравится, он ее не обидит. Бленда повернула голову, и их губы снова встретились.

Она была счастлива и несчастна одновременно. Счастлива, что сидит сейчас здесь с Акселем, несчастна, что им предстоит расстаться.

Рука Акселя скользнула по ее груди, потом вниз, но животу, и ниже. Бленда снова забеспокоилась. Она освободилась от объятий и убрала его руку.

— Бленда, милая, — пробормотал Аксель. — Я ничего тебе не сделаю, я хочу только прикоснуться…

Прикоснуться? Она не понимала, о чем он говорит, но чувствовала: что-то не так. Она иначе представляла себе их расставание. Она хотела, чтобы Аксель поцеловал ее, провел рукой по ее шее под косами, прошептал на ухо нежные слова. Она хотела, чтобы он обещал думать о ней, пока они не встретятся снова. Но руки Акселя снова оказались между ее ног, пытались задрать юбку. Бленда сопротивлялась, как только могла.

— Перестань! — повторяла она раз за разом, но Аксель словно не слышал ее. Одна рука держала подол юбки, другая тянулась все дальше, к бедру над краем чулка.

Бленда вырвалась и вскочила на ноги.

— Оставь меня! — крикнула она. — Я не хочу тебя больше видеть!

И побежала.

Она бежала вниз по лестнице, не оглядываясь, мимо его велосипеда, через площадь Скансторьет и — последний отрезок пути, по улице, до дома.

Эрик выбрал самое отвесное место, где холм почти нависал над домами. Он никогда не ходил по каменной лестнице это было не для него, он предпочитал тропинки между низенькими деревьями и кустами. Одной рукой он прижимал к себе ящик, другой держался за кусты. Он карабкался вверх, пока не дошел до каменистой расщелины. Сюда было трудно добраться, и вряд ли кто-то мог оказаться в этом месте случайно. Здесь Рулле будет чувствовать себя в безопасности и при этом сможет смотреть на город.

Эрик поставил ящик на землю и взял Рулле. Когти оставили на его ладони слабые синие отпечатки.

— Молодец, Рулле, — сказал Эрик. — Хорошая птица, хорошая, хорошая птица.

Он погладил ворону по спине и осторожно вырвал маленькое черное перышко, которое положил в карман, чтобы потом вклеить в тетрадку. Рулле как будто ничего не заметил, он просто вертел головой, словно спрашивал, что здесь происходит, и хотел, чтобы Эрик разъяснил ему это. А Эрик все гладил его по спине.

— Ну вот, Рулле, — сказал он. — Теперь нам с тобой придется расстаться. Ты уже большой, и я знаю, что ты умеешь летать. Я поставлю ящик на бок, чтобы ты мог залезать сюда, когда пойдет дождь или когда ты устанешь. Здесь тебя никто не найдет. Ты можешь сидеть в ящике и смотреть на дома в Хаге, а можешь слетать на море и взглянуть на маяк, куда я еду. И даже если тебе не захочется лететь так далеко, ты можешь хотя бы просто думать обо мне.

Эрик поднял ворону и посмотрел в ее черные глаза, которые он знал так хорошо.

— Не забывай меня, — сказал он. — Обещаешь?

Он поднес ворону к щеке, прижал и почувствовал, что она кивнула в ответ.

— До свидания, Рулле, — прошептал он и услышал, как часы на церкви в Хаге пробили два. — Часы пробили два раза — за тебя и за меня.

Два раза! Он же обещал маме вернуться домой в два часа. Ну что ж, так оно, может, и лучше — не стоит тянуть с расставанием. Он осторожно посадил Рулле на землю и пошел обратно.

Сделав несколько шагов, Эрик обернулся. Рулле подскочил к краю, заглянул в ящик, потом поднял голову, несколько раз взмахнул крыльями и полетел. Не прилагая никаких усилий, он плавно парил в воздухе, потом разогнался и поднялся ввысь. Он летел к крепости, выше и выше, и в конце концов уселся на верхушку золотой короны.

Это было последнее, что видел Эрик: серо-черная птица на золотой короне.

Бой часов оторвал Туру от ее мыслей. Два часа! Они уже должны быть во дворе с вещами. Она снова выглянула в окно и увидела, как из подъезда напротив выходит Оскар Лундберг. Слава богу, он, вроде, до сих пор трезв и не шатается.

Но дети, дети! Где они?

Оскар остановился у телеги, увидел Туру в окне и помахал ей. Тура помахала в ответ и крикнула:

— Я иду!

В ту же минуту из подворотни вылетела Бленда и пронеслась по залитому солнцем двору.

— Бленда! — крикнула Тура. — Быстро домой!

Через полминуты Бленда стояла в дверях кухни.

Несмотря на спешку, Тура заметила, что волосы у девочки взъерошены, а к юбке прилипла веточка. Тура прикусила губу, но решила ничего не говорить. Ни о ее внешнем виде, ни о том, как она сбежала без раз-, решения. Это может подождать.

— Помоги, — сказала она, и голос ее прозвучал резче, чем обычно. — Спустим сначала сундук.

Они успели спустить сундук и с помощью Оскара Лундберга погрузить его на телегу, когда во двор не спеша вошел Эрик. Он весь перепачкался, но разбираться с этим Тура сейчас не могла. У нее уже не было сил сердиться. Часы показывали четверть третьего.

Они опоздают, но тут уж ничего не поделаешь.

Большие деревянные колеса телеги со скрипом катились по булыжной мостовой. Оскар Лундберг держал одну ручку, Тура и Бленда — другую. Эрик шел чуть позади. Вещей получилось не очень много, но толкать телегу было все равно тяжело. Жаль, конечно, что они не могут позволить себе нанять лошадь с коляской, так было бы и легче, и достойней. Но что есть, то есть.

Лундберг тяжело дышал и остановился, когда они дошли до Аллеи — широкой улицы с ровными рядами деревьев, но которой ходили трамваи. Он запустил руку между зеркалом и часами и вытащил бутылку «Пилзнера».

— Сегодня печальный день, — сказал он. — Сущая правда.

Тура выпрямилась и огляделась. Она все еще видела детей Андерсонов у подворотни. Они стояли совершенно неподвижно и не махали им. Тура заметила, что вся злость на Эрика и Бленду за то, что они опоздали, прошла. Она даже не сердилась на Оскара за пиво, хотя тот обещал не пить.

— Да, ты прав, грустно, — сказала она.

Покидать Хагу было тяжело. Может, она недооценила последствия своего решения? Она видела, что Бленда тоже смотрит назад, и в ее голове пронеслось: «Правильно ли я поступаю? Хочу ли я этого?»

Она знала, что ни она сама, ни кто другой не сможет ответить на этот вопрос, и лишь осторожно провела рукой по спутанным волосам Бленды.

— Я обещаю, все будет хорошо, — сказала она.

Потом повернулась спиной к своему родному кварталу и поторопила Оскара:

— Не пей больше! Нам надо идти дальше.

Лундберг опустошил бутылку и засунул ее обратно.

Тура услышала звон и поняла, что там припрятано еще. Не обращая внимания на недовольное лицо Туры, Лундберг встал, взялся за ручку телеги одной рукой, а другой указал на реку.

— Ты права, — сказал он. — Не будем медлить. Вперед, друзья!

Телега покатилась дальше, через мостовую и блестящие рельсы трамвайных путей, между деревьями и дальше, к мосту через канал. До причала Шепсбрун, где смотритель ждал их с лодкой, было еще далеко, и они опаздывали, но Туру это больше не беспокоило. Когда она обернулась, Хага уже скрылась за деревьями. Наконец они были в пути.

Только бы Оскар не напился, и все будет хорошо.

Бленда шла молча и помогала изо всех сил, теперь сопротивляться уже не было смысла. Сзади раздался звонок, и мимо промчался посыльный на велосипеде. Мальчик ехал стоя, его тело раскачивалось вперед-назад. На багажнике спереди был привязан большой ящик, через край свисала овощная ботва. Велосипед был такой же, как у Акселя, только черный — большой, с толстыми резиновыми покрышками.

Аксель… Почему он не остановился, ведь она просила его? Он испортил их прощание, а она так надеялась, что потом сможет еще долго вспоминать эти минуты. Бленда крепче схватилась за ручку телеги и стала толкать с удвоенной силой, словно хотела отогнать мысли об Акселе.

«Я не хочу тебя больше видеть», — сказала она ему. Так ли это на самом деле? Теперь уже не вернешь вырвавшиеся слова.

С каждым шагом они отдалялись от Акселя и от Хаги. Деревянный мост, ведущий к Казернторьет, казался последним рубежом, отделявшим их от дома. На той стороне их ждал другой мир, другое время. Бленда не могла не обернуться, но Хагу уже было не разглядеть за деревьями и трамваями. Она видела только Эрика. Его колени были зеленые от травы, а взгляд беспокойно блуждал где-то высоко. «Наверное, он скучает по Рулле», — подумала Бленда.

Она была права: Эрик очень надеялся, что увидит свою ворону. Больше всего ему хотелось, чтобы Рулле опустился и ненадолго сел на телегу. Тогда бы он знал наверняка, что Рулле еще помнит о нем. Но из сотен птиц, паривших в небе, ни одна не обратила внимания на их воз, медленно катившийся по улице.

Когда Оскар Лундберг крикнул «Стой!» и притормозил у деревянной скамейки, Эрик подбежал к нему:

— Мы скоро придем?

Лундберг покопался рукой в вещах на телеге и выудил новую бутылочку «Пилзнера».

— Ну-у, полпути мы прошли, — ответил он. — А ты уже устал?

Эрик взглянул на воз. Нет, он не устал, но ему очень хотелось бы ехать на телеге. Лундберг сделал несколько глотков и сказал, что воз и так тяжелый. Придется Эрику идти пешком, но пока они вполне могут немного отдохнуть. Лундберг сел и похлопал рукой по скамейке рядом с собой.

— Садись.

Эрик видел, что мама нервно вздохнула, но все равно сел. Лундберг обнял его за плечи.

— И когда мы теперь с тобой увидимся?

Он хлебнул из бутылки и продолжил:

— Надеюсь, твой папа скоро вернется, — а он вернется, вот увидишь, и тогда мы приедем и заберем тебя.

Лундберг взял большой палец Эрика и прижал к своему.

— Решено. И пусть этот задавака с пуговицами говорит что хочет, мне на него плевать.

Мама подошла к ним и забрала у Оскара бутылку. Видно было, что ее терпение кончилось.

— Ну все, Оскар, хватит болтать чепуху и хватит пить. Она вылила пиво в канаву и схватила его за руку.

— Ты обещал нам помочь, так что давай, за дело. Лундберг медленно встал, прокашлялся и на шатких ногах подошел к телеге.

— Не волнуйся, Тура, — сказал он. — Я свое слово сдержу.

И, прежде чем двинуться дальше, показал большой палец.

— Клянусь своим корявым пальцем.

Дальше они шли молча. В воздухе что-то изменилось, чувствовалось, что где-то поблизости пристань и большая река. Эрик бежал вприпрыжку, иногда он забегал далеко вперед и заглядывал за угол. Он хотел первым увидеть дядю Карла и его лодку.

Маячник Нурдстен прибыл к причалу Шепсбрун заблаговременно и пришвартовался. Он нашел место, где от воды на пристань поднимался железный трап. Нурдстен остался доволен, решив, что так Туре будет проще спуститься в лодку. Но прошло много времени, а он все стоял, глядя на порт. Обгоняя груженые телеги, запряженные крепкими лошадьми, прогремел трамвай.

Одетые по-летнему взрослые и дети, размахивая сумками, с радостными возгласами спешили к пароходикам, отходящим в шхеры. Кричали портовые рабочие, грузившие тяжелые мешки в вагоны. Все это оживление и звуки были чужды жизни на маяке, и Нурдстен в очередной раз убедился, что жизнь в городе не для него.

Он достал карманные часы. Они показывали четверть четвертого, но Туриной телеги с лошадью не было видно.

На фонарь над его головой села чайка. Выпустив струйку белого помета и громко крикнув, она взлетела. Смотритель быстро отошел в сторону и подумал: «Так бы и пристрелил гадину, жаль, что ружья нет».

— Дядя Карл, а вот и мы!

Первым показался Эрик. В грязных штанах, босиком, с ботинками в руках, он бежал между телегами через трамвайные рельсы. За ним маячник разглядел нагруженный воз, который толкали вручную. Что это? Неужели Тура и Бленда сами везут телегу? А кто это шагает рядом? Судя по неровной походке, этот оборванец не вполне трезв?

Он, видите ли, ждет их, элегантный, опрятный, на хорошей ухоженной лодке. Он даже банки вытер, чтобы Тура не испачкала платье. А они притащились, как последние бедняки, которых выставили из дома. Неужели он заблуждался, приняв ее за аккуратную хозяйственную женщину?

Неужели все это большая ошибка?

Смотритель нервно сглотнул и вытер лоб платком. Наверное, еще не поздно передумать. А может, и поздно. Ведь Тура уже отказалась от своей квартиры в Хаге.

В следующую минуту перед ним стоял Эрик.

— Дядя Карл! — радостно крикнул он. — А где ваша лодка? Вот эта, красивая, с флагом?

Смотритель Нурдстен сделал глубокий вдох. Несколько недель, даже месяцев он ждал этого дня. Он готовился к нему. Неужели он поддастся мимолетному настроению и все испортит?

Конечно, нет.

Он погладил Эрика по голове и отодвинул его в сторону.

— Погоди, — сказал он. — Сперва мы должны погрузить ваши вещи.

— Осторожнее с часами, Оскар.

Тура стояла на носу широкой деревянной лодки и смотрела, как Лундберг достает из телеги часы. Она беспокоилась, как бы чего не случилось, и подозревала, что Карла легко вывести из себя. Это видно было по его стиснутым челюстям и напряженным плечам. Он стоял на пристани и ждал, что Оскар передаст ему часы, а он опустит их в лодку Туре.

Оскар Лундберг тоже видел, что Нурдстен, этот сноб с блестящими пуговицами, теряет самообладание. Сам он сохранял спокойствие и старался двигаться как можно ровнее.

— Тура, я же сказал, что ты можешь на меня положиться. Неужели ты забыла об этом?

Он сделал вид, что не замечает протянутых рук смотрителя, и сел на край пристани, положив часы на колени. Осторожно приподняв уголок одеяла, в которое они были завернуты, Лундберг постучал по стеклу.

— Сейчас время остановилось, — сказал он. — Стрелки замерли, они отдыхают, прежде чем настанет время им снова идти по кругу. Они — как мы, люди, или же это мы — как они, не знаю, как уж лучше сказать. Но знаю одно: иногда нам нужен покой.

Лундберг обернулся и посмотрел на маячника, который стоял неподалеку неподвижно, как статуя.

— Или как, капитан?

Маячник сделал вдох, потом выдох. Его дыхание было прерывистым и жестким. Как у сторожевой собаки, подумалось Оскару Лундбергу.

— Я требую ответа, капитан, — повторил Лундберг.

Его голос звучал серьезно, хотя в глазах блестела веселая искорка.

Тут смотритель наконец ожил.

Твердой походкой он подошел к Лундбергу и указал на часы.

— Давай сюда часы и продолжай разгружать телегу!

— Есть, капитан, — сказал Лундберг, протягивая часы Туре. Потом поднялся, стукнул каблуками и встал по стойке смирно. — Капитан отдает приказы, как настоящий генерал. Похоже, капитану нравится командовать.

— Хватит, Оскар, — крикнула Тура. — Успокойся!

Но было поздно. Покраснев, смотритель подошел к Лундбергу, схватил его за грудки и рявкнул:

— Как ты смеешь так говорить со мной? Совсем стыд потерял? Отвечай!

Лундберг невозмутимо убрал его руку.

— Если капитан изволит успокоиться, я подумаю над его вопросом.

— Нечего языком чесать. Разгружай телегу и проваливай.

Лундберг промолчал, но Бленда заметила его хитрую усмешку. Вернувшись к телеге, где стояла девочка, Лундберг подмигнул ей. Бленда улыбнулась. Они с дядюшкой Лундбергом были заодно. На папиной стороне, подумала Бленда.

Вместе с Оскаром они подкатили телегу к краю причала. Смотритель стоял поодаль и даже не думал помогать. Только когда дело дошло до американского сундука, он очнулся и помог спустить его в лодку.

Когда в телеге не осталось ничего, кроме пустых бутылок, Тура подошла к Лундбергу и пожала ему руку.

— Спасибо, Оскар, — сказала она. — Спасибо тебе за помощь. Без тебя мы бы не справились. Надеюсь, я смогу когда-нибудь отблагодарить тебя.

Лундберг сжал ее ладонь в своей.

— Береги себя, Тура, и своих прекрасных детей. Если что, ты знаешь, где меня найти.

Смотритель нетерпеливо тыкал пальцем в сторону телеги.

— Забирай и проваливай отсюда.

Эрик встал со своего места в лодке и крикнул:

— До свидания, дядя Лундберг!

Бленда стояла у пустой телеги. Отъезд был неминуем, им некуда было возвращаться. Скоро дядя Лундберг исчезнет в толпе на набережной.

— До свиданья, — прошептала она. — И, дядя Лундберг, если… если папа…

— Я найду вас, — ответил Оскар Лундберг.

Он протянул ей руку. Бленда протянула свою, и ее ладонь исчезла в его большом кулаке. Они торжественно пожали друг другу руки, как будто Бленда тоже была взрослым человеком.

А потом все кончилось. Лундберг взял телегу и, немного пошатываясь, стал перебираться через рельсы. Смотритель, которому уже не терпелось поскорее отчалить, помог Бленде спуститься в лодку.

Эрик увлеченно наблюдал за тем, как Нурдстен зажигает паяльную лампу и греет мотор. Со второго раза двигатель завелся, и глухой стук, который к тому же отдавался во всем теле, распространился по деревянному остову лодки.

— Отдать швартовы! — крикнул смотритель Туре, сидевшей на самом носу. Эрик увидел, как его мама неуверенно встала и приподняла юбку, чтобы залезть на банку.

— Можно я? — крикнул он и подбежал к ней.

Даже стоя на банке ему пришлось приподняться на цыпочки, чтобы дотянуться до рыма на причале. Толстый канат был крепко привязан и не сразу поддался, но в конце концов Эрик торжествующе посмотрел на Нурдстена.

«Есть, капитан!» — хотел было крикнуть Эрик, как делали юнги в рассказах, которые он читал, но вспомнил дядюшку Лундберга и промолчал.

Вскоре Эрик сидел, подобрав ноги, на носу и следил за тем, как лодка, качаясь, рассекает волны. Это было настоящее приключение — слушать крик чаек, вдыхать соленый запах моря и плыть навстречу неизвестному.

Он впервые видел Линдхольменскую верфь вблизи. Корабли и краны оказались гораздо больше, чем он их себе представлял, сидя у крепости на Скансберьет. Удары молотков клепальщиков заглушали даже стук мотора. Этих звуков Эрик никогда раньше не слышал.

— Здесь работал папа, — крикнул он, указав на верфь.

Тура, сидевшая на корме рядом со смотрителем, его не услышала, но Бленда кивнула ему.

В следующую минуту показалась крепость на Скансберьет по ту сторону реки. Эрик вскочил и закричал:

— Я вижу Рулле! Он сидит на короне и смотрит на нас!

Он замахал руками с такой силой, что смотрителю пришлось сбавить скорость.

— Быстро сядь! — рявкнул он.

А потом повернулся к Туре:

— Детям еще многому надо научиться, и в первую очередь — поведению на борту.

Бленда сидела на средней банке, поникшая: она устала. Она и раньше плавала на лодке по реке и видела верфь вблизи. Папа дважды брал ее на Линдхольмен. В первый раз это было в воскресенье, в его выходной день. Он показывал ей большой слип, где строят суда. Слип напоминал ледяную горку, и папа рассказал ей, что судно ставят на специальную тележку, и когда постройка окончена, его просто спускают на воду по рельсам. Второй раз она попала на Линдхольмен во время забастовки. Папа и Оскар Лундберг взяли ее с собой на большой митинг, проходивший рядом с верфью. Ворота были закрыты, на верфь пускали только тех, кто хотел вернуться к работе. «Мы будем бороться дальше, мы не сдадимся!» — кричали папа и Оскар Лундберг.

Это было давно, думала Бленда. Тогда она была маленькая и не очень хорошо понимала, что происходит. Теперь она выросла и понимает почти все.

Но как сложится их жизнь на маяке, она представить себе не могла.

Моторная лодка тарахтела, постепенно удаляясь от города. Река незаметно превратилась в море, вокруг уже поднимались большие пенящиеся волны, лодку качало все сильнее. Они проходили мимо голых шхер и совсем маленьких островков, вдали открывался горизонт.

Тура не любила качку, ей не нравилось, что лодку швыряет из стороны в сторону. Она никогда не понимала одержимости Вальтера и, оказываясь на море, всегда тосковала по суше. «Вот доберемся, обустроимся, и все сразу наладится, — думала она. — Эрик, похоже, доволен и полон радостных предчувствий. А Бленда наверняка скоро привыкнет».

Смотритель был спокоен. Он уверенно вел лодку туда, где прожил последние десять лет. Они приближались к месту, которое было его домом и где он теперь будет жить с женщиной и ее двумя детьми.

Эрик ушел с носа и подсел к Бленде. Мерный стук мотора сотрясал деревянную банку, на которой они сидели. Эрик пытался сосчитать удары, но то и дело сбивался. В конце концов это ему надоело, и он прилег, положив голову Бленде на колени. Бленда прикрыла его лоб рукой. Эрик задремал. Его разбудил крик дяди Карла:

— Видите маяк?

Бленда не боялась моря, оно напоминало ей о папе. Ветер рассеивал тревожные мысли об Акселе, в лицо летели свежие соленые брызги. Но когда она увидела, как из высоких волн поднимается маяк, ей захотелось плакать.

От него веяло одиночеством, заброшенностью, пустотой.

Бленда никогда не думала, что люди могут жить на таком маленьком клочке земли. Несколько валунов, торчащих из моря, на них заболоченные лужайки, где ноги утопали между кочками голубики и вереска. А над этим крошечным островом раскинулось бесконечно огромное и пустое небо.

Дом, где жил смотритель, стоял на внутренней стороне острова, ютясь в расщелине между голыми валунами. Рядом не росло ни кустов, ни деревьев, только сухая жесткая трава и кое-где колючие кусты малины. На соседнем валуне стоял сарай, в нем же находилась уборная.

От крыльца дома шла тропинка к маяку, расположенному на самой высокой точке острова, где скала отвесно свисала в море. Несколько ступенек, вытесанных в камне, чтобы легче было подниматься. Дверь маяка запиралась на большой замок. Бленда не понимала, зачем ее запирать — кому может прийти в голову взломать маяк? Как бы то ни было, для детей маяк был объявлен запретной территорией, за исключением тех случаев, когда смотритель брал с собой Эрика зажечь фонарь за полчаса до захода солнца.

Бленду смотритель не брал с собой никогда, но ей было все равно. Чем меньше ей приходилось видеть отчима, тем лучше. Но иногда она приходила к маяку одна, вставала, прислонившись к побеленной каменной стене, и смотрела на море. Не на горизонт, где небо встречалось с открытым морем, а на северо-восток, на город, слабо видневшийся вдали. На все то, что осталось в прошлом.

С другой стороны маяка тропинка спускалась к мосткам. Там была пришвартована лодка, та самая, на которой они приплыли сюда. За шесть недель, что они провели здесь, смотритель всего один раз съездил в Гётеборг, но никого с собой не взял. Он выехал рано утром и вернулся вечером. Лодка была нагружена свежими продуктами: колбаса и мясо, дрожжи для выпечки хлеба, кофе в зернах и молоко, которого хватило на несколько дней, прежде чем мама поставила остатки на простоквашу. Все остальное, кроме овощей и зелени, которые росли в маленьком огородике за домом, раз в месяц привозил лоцманский катер. Больше они и не видели других людей — только в то короткое мгновение, когда лоцманы помогали докатить большие бочки с керосином к сараю у маяка.

Гётеборг остался далеко, это был другой мир. Грохот трамваев, стук копыт по мостовой, людской гомон, то затихаюший, то нарастающий, — все это до сих пор звучало у Бленды в голове, но здесь была тишина. Тишина и шум волн, тишина и вой ветра. Казалось, что ветер подхватывал даже их собственные голоса и уносил прочь, в открытое море.

Люди здесь были такие маленькие. Может, потому-то они и могли уместиться на этом острове размером со школьный двор дома, в Хаге?

Бленда представляла себе, как сидит на маяке, на самом верху, в круглой застекленной комнате, где мерно мигал фонарь. И видит, как к острову приближается лодка, лодка с темно-красными парусами. Она движется почти бесшумно, не то что тарахтящая и дребезжащая лодка смотрителя. Бленда замечает одинокую фигуру на корме, а когда лодка подходит ближе, она понимает, что это папа. Он прибыл, чтобы спасти ее, чтобы забрать ее отсюда обратно, в настоящий мир, в мир людей.

Иногда она представляла себе, что это не папа, а Аксель. Она старалась запомнить его таким, каким он был, когда они встретились у бакалейной лавки и его лицо расплылось в улыбке; или когда сидел позади нее на велосипеде и они мчались по улицам; или когда он в первый раз поцеловал ее в подворотне. Но эти образы становились всё более размытыми, единственное, что она помнила отчетливо, это тот миг, когда его руки перестали быть нежными и ласковыми и стали жесткими и требовательными.

Бленда набрала в миску картошку из мешка и вышла из сарая, закрыв дверь на крючок. Смотритель Нурдстен тщательно следил, чтобы все двери были закрыты. Иначе их может сорвать с петель, говорил он. Все, или почти все, могло кончиться бедой, если не следовать предписаниям смотрителя. Он все знал лучше всех, остальные должны были слушать его и повиноваться.

Бленда повиновалась, но смириться все равно не могла. Здесь, на маяке, она стала неловкой и непонятливой — это при том, что дома она справляясь с хозяйством почти в одиночку. Здесь она просто механически выполняла то, что ей велели, но не более того.

На бельевой веревке, натянутой между двумя шестами на возвышении за домом, сохли четыре белые выходные рубашки Карла Нурдстена. Ему больше не надо было возить белье в прачечную — прачка сама переехала к нему домой.

Мама поставила на плиту кастрюлю с водой. Бленда чистила картошку, а мама — красную треску, которую маячник выловил накануне вечером. Бленда любила свежую рыбу, но лучше бы она ела соленую сельдь в Гётеборге, чем самый вкусный морской язык здесь, на острове.

Через открытую дверь она видела, что маячник сидит за своим столом в гостиной. Гостиная, точно так же, как маяк, была для детей запретной территорией. Но дверь между этой комнатой и кухней покосилась и то и дело открывалась. В правом выдвижном ящике письменного стола, вместе с ключом от маяка, смотритель хранил вахтенный журнал, куда записывал все, что произошло на маяке. Там же он отмечал погоду, направление и силу ветра. Никому, кроме самого смотрителя, к журналу прикасаться не разрешалось.

Бленда тихонько затворила дверь в гостиную, поплотнее, чтобы она снова не раскрылась. У нее было чувство, что смотритель слышит все, что он втискивается между мамой и ними, разрывая связывающую их тонкую сеть привычек и воспоминаний. Теперь они вращались, как одинокие потерянные планеты вокруг человека, который единовластно царствовал в этом странном месте, насаждая свои правила и свою волю.

Мама ему не прекословила. Она как будто уменьшилась, голос ее звучал слабо и неуверенно, иногда затихая на полуслове, словно она боялась, что ее осадят. Мама позволила смотрителю Нурдстену распоряжаться их жизнью. Понять это и простить Бленда не могла.

Прошлогодняя картошка была совсем мягкая, кое-где проступили черные пятна. В это время года уже наверняка появилась молодая картошка, но им ее еще не привезли. Бленда подозревала, что смотритель нарочно не заказывает молодую картошку, пока они не съедят старую. Несмотря на белые рубашки и аристократические манеры, он был скуп.

Бленда нарочно чистила картошку кое-как, срезая большие куски, при этом тут и там оставляя темную кожуру. Она заметила, что мама все видит, но продолжала в том же духе. Перекладывая чищеную картошку в кастрюлю, она забрызгала плиту и не стала вытирать ее.

За обедом смотритель демонстративно наколол одну картофелину на вилку. Счищая остатки кожуры, он впился глазами в Бленду, но она не отвела взгляд, а вызывающе уставилась на него в ответ. Пусть сам чистит свою гнилую картошку.

После обеда смотритель и Эрик ушли. Мама поставила на плиту утюг и попросила Бленду снять с веревки белье, пока она помоет посуду.

Тура смотрела через окно, как Бленда снимает белье, складывает и опускает в большую корзину из щепы. Подбежал Эрик и, видимо, позвал ее играть, но Бленда ^: прогнала его.

Тура думала, что на острове все будет по-другому, что здесь Бленда сможет еще немного побыть ребенком, ведь ей не придется столько всего делать по дому. Но похоже, она опоздала: Бленда сильно повзрослела. Вместо того, чтобы смеяться и болтать без умолку, девочка замыкалась в себе, молчала и избегала ее. Ей было плохо здесь, и Тура, конечно, не могла не заметить этого. Поначалу она думала, что это пройдет, но Бленда становилась все более мрачной и замкнутой.

Зато с Эриком все вышло так, как Тура и надеялась. Он быстро освоился и с головой окунулся в исследования. Он провел на острове шесть недель, его короткие волосы выцвели, лицо и руки загорели, а брюки совсем протерлись от лазанья по скалам. Казалось, он тут родился. Тура видела, что Эрик уважает Карла, восхищается им и прислушивается ко всему, что тот говорит, так, как если бы Карл был его отцом.

Только ей самой все меньше нравился человек, с которым она решила связать свою жизнь. О том, что она никогда не сможет полюбить его, она знала с самого начала и честно сказала об этом, когда Карл попросил ее переехать к нему. После Вальтера она не могла никого полюбить. Но она полагала, что они с Карлом станут близкими друзьями, будут делить ежедневные заботы и тягости, советоваться друг с другом и вместе решать вопросы, касающиеся их самих и детей. Но этого не произошло — во всяком случае, пока. Карл командовал и распоряжался всем, не позволяя ей даже слово вставить. «Я всегда так делаю», — говорил он, когда она предлагала что-то изменить в их распорядке. Он никогда не отступал от своих принципов. Он был скуп: лоцманская служба снабжала их почти всем необходимым, и расходы их были невелики, но, отправляясь в Гётеборг, Карл вычеркивал половину из списка, который составляла Тура. Например, он не позволил ей купить Бленде ткань на платье. Подождет до осени, — решил он. И Бленда донашивала свои старые платья, которые ей были коротки и малы в груди. «Какая разница, — говорил Карл, — все равно ее здесь никто не видит».

Зато он добр с Эриком, убеждала себя Тура. Бленда с ним резкая и упрямая — конечно, он ее недолюбливает. Нельзя забывать и то, что Карл привык жить один. Жена его умерла больше десяти лет назад, после долгой болезни. Много лет он прожил на острове в полном одиночестве, в своем собственном мирке. Может статься, он воспринимает их появление здесь как вторжение, хотя сам пригласил их сюда? А может, и вовсе уже пожалел, что позвал их?

Но нет, не стоит придавать такое значение мелким неурядицам. Шесть недель — недолгий срок. Пройдет больше времени, они привыкнут друг к другу, и в конце концов все уладится. Бленда полюбит жизнь на острове, а Карл смягчится, станет уступчивее и научится прислушиваться к людям. А может, когда-нибудь он даже захочет переехать — на остров побольше, где живут несколько семей. Но сейчас именно она, Тура, должна сохранить их отношения, стать посредником между детьми и Карлом и сделать их жизнь как можно лучше. А что ей остается? Ведь она бросила все — работу, квартиру, соседей, да что уж там говорить, даже мебель.

Если бы только не эта усталость. Она никогда так не уставала, даже после долгих смен в прачечной. Тура выдвинула стул и села к столу, опустив голову на руки.

Бленда не спешила. Чистое белье, просохшее на ветру, так хорошо пахло. Она уткнулась носом в простыню и сделала глубокий вдох. Откуда ни возьмись появился Эрик. Увидев ее, он начал бегать между простынями, прятаться и изображать из себя привидение.

— Бу-у! — крикнул он, словно ему было не десять лет, а намного меньше, и через простыню схватил Бленду.

— Отстань! — строго сказала Бленда. Ей не хотелось играть, к тому же она знала, что руки у Эрика редко бывают чистые.

Эрик вышел из-за простыни и пожал плечами.

— Ну и пожалуйста, — ответил он и ушел. Бленда смотрела ему вслед, пока он не исчез за валуном.

Когда она вернулась домой, мама сидела, положив голову на руки. Бленда остановилась в дверях. Она никогда не видела, чтобы мама отдыхала среди бела дня.

— Мама? — спросила она. — Тебе плохо?

Мама подняла голову.

— Не знаю, — ответила она. — Да нет, наверное, все хорошо. Просто вдруг усталость навалилась. Положи белье на стол, я достану гладильную доску.

Вдруг на мгновение Бленда снова стала той самой прежней Блендой, которая так хорошо со всем управлялась дома.

— Я поглажу, — сказала она. — Отдохни, я сама поглажу белье.

Тура засомневалась.

— А ты сможешь? Ты же знаешь, дядя Карл так боится за свои рубашки.

— Конечно, смогу. Можно подумать, я не умею гладить, — уверенно ответила Бленда.

Она принесла гладильную доску из кладовки под чердачной лестницей и налила в бутылку свежей воды, чтобы смочить белье. Тура смотрела, как Бленда раскладывает на доске первую рубашку, сбрызгивает ее водой и пробует утюг.

— Спасибо, дружочек, — сказала Тура. — Я пойду ненадолго к себе. Зови, если понадобится помощь.

Мама пошла в спальню, которую делила со смотрителем. Бленда погладила одну рубашку, потом еще одну, и еще. Она тщательно следила за тем, чтобы на рукавах не оставалось складок и чтобы манжеты были безупречно гладкие. Иногда она снова ставила утюг на плиту, но всегда проверяла, чтобы он не перегревался.

Оставалась только одна рубашка. Бленда расправила ее и начала гладить спереди. Она старательно разгладила каждую складочку возле пуговиц. Потом переложила рубашку так, чтобы прогладить спину.

Утюг снова остыл, она поставила его на плиту и выглянула в окно. Вдалеке она увидела темно-красный парус. Это было ужасно глупо, обыкновенная игра воображения, но она подумала: «Это за мной, эта лодка заберет меня отсюда».

Бленде показалось, что лодка приближается, но она сменила курс и исчезла между двумя островками недалеко от берега.

Бленда сняла утюг с конфорки. Перед глазами у нее все еще маячил красный парус. Не попробовав утюг, она опустила его на рубашку. Ткань зашипела, и, подняв утюг, Бленда увидела, что на правом плече остался темный треугольник — как тот парус, который только что исчез вдали. Она уставилась на прожженное пятно, не зная, что делать.

Когда в кухню вошла Тура, Бленда так и стояла с утюгом в руке.

На острове Эрик нашел несколько расщелин, но лишь в одной было безветренно. Там лежал довольно высокий камень, на котором можно было сидеть.

Сидя на камне и вытягиваясь, Эрик видел маяк и волны, с пенными брызгами разбивавшиеся о скалу. Стоило ему пригнуться и втянуть голову, расщелина превращалась в укрытие.

Это стало его новым потайным местом. Он всегда сидел здесь в свободное время, когда не был занят своими обязанностями: полоть огород, таскать воду из бочек для дождевой воды, помогать смотрителю зачищать и красить постройки на острове.

Совершив свой привычный обход и проверив, что море выбросило на берег за ночь, Эрик вернулся с находками в расщелину. Здесь он хранил свою коллекцию веревок, пробок, досок, бутылок и других ценных обломков кораблекрушений. Все было разложено по кучкам, и каждый предмет заносился в тетрадку. Еще Эрик записывал, каких птиц видел во время обхода: зуйков, гаг — черно-белого самца и коричневую самку, и, самое прекрасное, цапель, стоявших в воде на своих длинных ногах. Всяких чаек и крачек он перестал записывать уже давно: их было слишком много.

Лучшей находкой дня был кусочек сети, забитый старыми засохшими водорослями. Эрик сидел на камне и прочищал ячейки, кроша водоросли пальцами. Он чувствовал сильный запах моря и вдыхал его полной грудью, он научился любить этот запах. Возня с сетью навевала покой и умиротворение, мысли летали свободно, как птицы высоко в воздухе.

Его отвлек глухой звук, раздавшийся на маяке. Эрик поднял голову и увидел, как дядя Карл вставляет ключ в замок, аккуратно поворачивает его и уходит в сторону дома. Эрик снова склонился над сетью.

Он помнил первый вечер, когда его взяли на маяк. Пора было зажигать фонарь, и дядя Карл хотел показать ему, как это делается. Они вместе прошли по каменистой тропинке к маяку. Тяжелая железная дверь скрипнула, и с винтовой лестницы, казавшейся бесконечной, повеяло сыростью. Дядя Карл бодро пошел впереди, иногда останавливаясь и дожидаясь Эрика.

Очутиться в фонарном отсеке было все равно что попасть в другой мир. Здесь не было ни скал, ни камней, все было из лакированного дерева, стекла, латуни и железа. Пахло маслом и керосином, все блестело, зеркало и линза отражали и умножали каждую мелочь. Все создавало ощущение величия и чуда. Такого Эрик не мог себе представить, ничего более сверкающего и красивого он в жизни не видел.

Когда дядя Карл зажег фонарь и линза с зеркалом начали вращаться, счастью Эрика не было предела. Это напоминало маленькую золотую карусель, которая медленно крутилась, и фонарь мигал.

Дядя Карл все показывал и объяснял, он отвечал на все вопросы Эрика и ни разу не одернул его.

В тот вечер, думал Эрик, сидя с обрывком сети на коленях, все было по-другому. Что-то теплое шевелилось у него в груди. Он никогда еще не видел дядю Карла таким добрым.

Смотритель рассказал Эрику, зачем маяки мигают. Оказывается, маяки — это вовсе не огромные лампы, освещающие море подобно тому, как газовые фонари освещают улицы в Хаге, — нет, маяки указывают путь кораблям. Каждый мигает по-своему. Узнав маяк по свету, мореплаватели определяют, в какой части побережья они находятся, и могут смело следовать дальше, не опасаясь сесть на мель.

Надо же, как хитро, удивлялся Эрик. Интересно, кто это придумал?

Он поднял голову и посмотрел на море. Далеко на горизонте он увидел двухмачтовое парусное судно. Он знал, что это бриг.

— Надо спросить у дяди Карла, кто придумал маяки, — сказал он вслух сам себе.

Потом попробовал иначе:

— Надо спросить у отца, кто придумал маяки.

Но что-то в этой фразе было не так.

В результате он решил обратиться к смотрителю, как обычно. Во всяком случае, на этот раз. Он знал, что дядя Карл всегда отвечает понятно и по-доброму, если только не спрашивать о морских птицах.

Тура перевела взгляд с лица Бленды на утюг, который та держала в руке, потом на рубашку, разложенную на доске. Она увидела коричневый треугольник на белой ткани и сразу поняла, что его не отстирать и не вывести. Он был выжжен, как клеймо.

— Бленда! — воскликнула она. — Что ты наделала?

На секунду она подумала, будто Бленда нарочно прожгла рубашку. Но по выражению ее лица поняла, что это не так. У Бленды был такой жалкий, такой по-детски несчастный вид, что Туре захотелось обнять ее и утешить. Но это было невозможно. Нарочно или нет, девочка натворила такое, за что Карл разгневается на них обеих: на Бленду — за то, что испортила его вещь, на Туру — за то, что доверила дочери гладить его драгоценные выходные рубашки.

— Я слишком сильно нагрела утюг, — прошептала Бленда. — Я не нарочно. Я задумалась и забыла его попробовать.

Тура забрала утюг и поставила на плиту.

— Я сама виновата, — сказала она. — Нечего было сваливать на тебя мою работу.

Бленда заплакала.

— Он очень рассердится, — всхлипывала она. — Он и так меня ненавидит.

— Ерунда, — сказала Тура. — Ничего он тебя не ненавидит. Вам просто надо научиться понимать друг друга.

Тура провела рукой по прожженной рубашке.

— Знаешь что, — продолжила она. — Мы ее спрячем. Вдруг мне удастся вывести пятно, и будет не так заметно. Ведь у Карла есть еще три рубашки, их ему надолго хватит. Ты так хорошо их погладила.

Тура огляделась, куда бы спрятать испорченную рубашку.

— Я положу ее в комод, к своим вещам, — сказала она. — Он туда не заглядывает.

Тура вошла в спальню, выдвинула верхний ящик комода и убрала рубашку. Когда она задвигала ящик, ей показалось, что за ней кто-то наблюдает. Она подняла голову и выглянула в окно, но никого не увидела.

Бленда вытерла глаза рукавом платья. Она немного успокоилась. Как хорошо, что мама все взяла на себя, что она снова стала такой, как прежде. Когда дверь распахнулась и в кухню вошел маячник, Бленда вздрогнула и отвернулась, чтобы он не увидел ее слез, но он даже не взглянул на нее.

— Тура! — крикнул он. — Что ты делаешь?

Бленда затаила дыхание. Успела ли мама спрятать рубашку? Сейчас она просто принесет что-нибудь из комода, что-то, что можно погладить, пока утюг все равно горячий.

Но у маячника было странное выражение лица, он едва заметно усмехался, словно знал что-то, о чем они еще не догадывались.

Мама вышла из спальни — как и предполагала Бленда, с нижней юбкой в руках.

— Я глажу, — ответила она. — Осталась только эта юбка.

— Вот как. Значит, гладишь, — сказал смотритель Нурдстен. — Надеюсь, мои выходные рубашки ты тоже погладила?

— Конечно, — отозвалась Тура так, будто иначе и быть не могло.

— Надо же, как мне повезло, — сказал смотритель. — Мое белье стирает такая опытная прачка, и прямо на дому.

Мама улыбнулась. Бленда удивилась ее спокойствию. Она чувствовала, что смотритель готовит им ловушку, которая вот-вот захлопнется.

— Ты только посмотри, — продолжил он, взяв выглаженную рубашку из стопки на кухонном столе. — Как аккуратно и красиво. Вот еще одна. И еще. Но что это? Мне казалось, у меня было четыре выходные рубашки. Разве не все четыре только что сохли на улице, пока мы обедали? Что же случилось с четвертой рубашкой, Тура?

Бленда видела, как улыбка сошла с маминого лица, а глаза забегали.

— Я ее отложила, — тихо и неуверенно ответила Тура.

— Но почему?

Смотрителю никто не ответил. Он прошел в спальню и с такой силой выдернул ящик комода, что он рухнул на пол. До Бленды и Туры донесся разъяренный крик.

В следующую секунду маячник влетел в кухню, держа на вытянутых руках прожженную рубашку.

— Кто это сделал?

— Я, кто же еще, — Тура говорила так же тихо, только немного быстрее.

— Так я тебе и поверил. Ты перегладила тысячи рубашек и до сих пор ни одной не испортила.

Смотритель подошел к Туре, тыча ей в лицо рубашку так, как некоторые хозяева тычут носом щенка в лужу на полу.

— Говори правду! Ведь это девчонка прожгла мою рубашку, так? А ты настолько обленилась, что позволяешь ей портить мои рубашки, вместо того чтобы взять и погладить самой?

У Бленды запершило в горле. Ее мать, одна воспитавшая двух детей, одна содержавшая их столько лет, выслушивала нравоучения этого мерзавца, как последняя школьница. Бленда не могла этого вынести.

— Мама ни в чем не виновата, — сказала она. — Это я прожгла рубашку. Нарочно.

Смотритель обернулся. Его лицо покраснело от злости, он занес руку, готовый влепить ей оплеуху. Но Тура вмешалась прежде.

— Не говори ерунду! — сказала она Бленде. — Карл, ты же понимаешь, что это не так. Бленда, выйди, пожалуйста. Поднимись ненадолго к себе.

Рука смотрителя повисла в воздухе, словно он не знал, что с ней теперь делать. Уголок его рта дрожал. Он так сверлил Бленду взглядом, что она не выдержала и отвела глаза. Она знала, что он победил, но без маминой поддержки она не могла ему противостоять.

— Делай, что велит тебе мать, — рявкнул смотритель. — Отправляйся к себе и не смей выходить до утра.

Бленда медленно поднялась наверх. Чтобы попасть в свою комнату, ей надо было пройти через старый захламленный чердак. Однако Бленде нравилось жить одной наверху, как можно дальше от человека, который изображал из себя их отчима.

У нее в комнате висели картины, которые они привезли из Хаги. Хотя на них было изображено море, маячник не захотел повесить их в гостиной, как предлагала мама. Он сказал, что они безвкусные и плохо написаны, и Бленде разрешили забрать их себе, хотя в крохотной комнате со скошенным потолком для них едва нашлось место на стене.

Бленда взяла шкатулку с ракушками на крышке, которую подарил ей папа, и положила рядом с собой на кровать. В ней хранились все письма, которые она писала ему, не зная, как их отправить. Зачем она делала это, если он не мог их прочесть?

Но Бленда все равно достала тетрадь и начала писать.

— Согрей мне воды, я буду бриться.

Расстегивая на ходу рубашку, смотритель пошел за бритвенным прибором.

Он был возмущен, но в то же время гордился тем, что сохранил достоинство. Его бесило безволие Туры, но он считал, что проявил великодушие, закрыв глаза на ее недостатки. Теперь ему хотелось побыть одному.

Он любил стоять перед домом в одних брюках, поставив на табуретку газик с теплой водой и повесив на стену зеркальце. Бритье успокаивало его. Он часто принимал важные решения, пока брился.

Но первое, что он услышал, выйдя на улицу с бритвенными принадлежностями в руке, — это истошный крик чаек. На скале было полно мидий, и птицы клевали их, ссорясь друг с другом. Смотритель быстро подошел к чайкам, хотел разогнать их ногой, пнул, но попал по пустым раковинам — птицы уже взлетели в воздух. Стиснув зубы, он решил не поддаваться раздражению.

Тура поставила тазик на табуретку, повесила на перила чистое полотенце и ушла в дом. Смотритель снял рубашку, намочил и намылил помазок. Чайки тем временем вернулись, теперь они расположились подальше. Смотритель старался не обращать на них внимания. Он намазал пышной пеной подбородок и щеки. Иногда он подумывал, не отпустить ли ему бороду, и потому, приступая к бритью, первым делом всегда стирал мыло на шее. Оставшаяся пена напоминала окладистую белую бороду. Маячник посмотрелся в зеркальце, повернул немного голову, чтобы разглядеть себя в профиль. Ему казалось, что с бородой он выглядит сильным и мужественным. Но у него никогда не хватало терпения — подбородок под щетиной ужасно чесался, и он чувствовал себя грязным. Поэтому в конце концов он всегда брался за бритву.

Сегодня он тоже решил сбрить всё. Он наклонился к зеркальцу и соскреб несколько длинных волосков из-под носа. И тут сзади опять увидел чаек. Мидии были съедены, и птицы летали над домом. Две из них имели наглость усесться на край крыши прямо над его головой. Делая вид, что их не замечает, маячник продолжил бриться медленными, четкими движениями, выжидая подходящий момент для удара.

Но вдруг в бадью что-то шлепнулось. Одна из чаек нагадила прямо в его воду для бритья. Смотритель заорал и, схватив полотенце, стал неистово лупить им по воздуху. Чайки загалдели еще громче и отлетели в сторону. Смотритель опрокинул тазик и, вне себя от ярости, взбежал на скалу.

— Чертовы птицы! — кричал он. — Ну давайте, летите сюда, если не боитесь!

Но чайки были уже вне досягаемости, высоко в воздухе.

Смотрителю снова пришлось взять себя в руки. Стирая с лица остатки пены, он пошел к дому. Криком их было не испугать, это он знал уже давно. Поэтому он решил преподать им более наглядный урок.

Встревоженная шумом, Тура вышла на крыльцо.

— Унеси все в дом, — сказал ей смотритель. — Эти твари совсем обнаглели, я должен их проучить.

Он натянул рубашку и вошел в комнату. Набив карман патронами, он взял двустволку и нахлобучил на голову фуражку.

— Сейчас мы им с Эриком покажем, кто тут главный, — сказал он Туре, прежде чем она успела спросить, что случилось. — Где мальчик?

Покончив с очисткой сети, Эрик отложил ее в сторону и завел в тетрадке новый раздел, «Рыболовные снасти», где записал: «Мелкая рыболовная сеть, разорванная, по всей видимости, килем парусного судна. Возможно, какой-то бриг шел в сторону…»

Крик дяди Карла отвлек его:

— Эрик, ты где?

Смотритель стоял на скале у маяка и размахивал чем-то длинным. Эрик положил тетрадку в карман и побежал к нему.

Чайки кружили над маяком, дядя Карл нетерпеливо расхаживал взад-вперед с ружьем в руках.

— Почему ты не идешь, когда я тебя зову? — сердито сказал он, схватив Эрика за локоть. — Я звал тебя трижды. Ты должен слышать меня с первого раза!

Он решительно потащил Эрика за собой. Обогнув маяк, он остановился в тени и только тогда отпустил мальчика.

— Ты должен меня слушаться, я хочу быть уверен, что могу на тебя положиться. Понятно?

Эрик кивнул, хотя совершенно не понимал, что дядя Карл имеет в виду.

— Отныне у тебя будет новая обязанность, поэтому сейчас я научу тебя стрелять.

Прежде чем Эрик успел спросить, о какой обязанности идет речь, дядя Карл поднял винтовку, направил дуло в сторону моря и выстрелил. Эрик вздрогнул: он не ожидал, что будет так громко.

— Это очень хорошее ружье, — сказал дядя Карл. — А теперь твоя очередь.

Винтовка была тяжелая, и Эрик едва удерживал ее, целясь куда-то за горизонт. Но дядя Карл поднял дуло вверх.

— Ты должен стрелять в чаек, ты будешь отпугивать их, чтобы эти чертовы птицы не смели здесь больше летать.

Он положил ружье Эрику на плечо и объяснил, как целиться. Потом показал, где курок.

— Когда захочешь выстрелить, нажимай сюда.

Дядя Карл отпустил ружье и отошел в сторону.

— Давай, покажи мне, как ты будешь стрелять.

Чайки кружили над маяком, и Эрик пытался следить за ними в прицел, но ствол был такой тяжелый, что не подчинялся ему. Эрик не мог предугадать, куда полетит пуля. И очень боялся грохота.

— Я не могу, — сказал он, опустив дуло в землю, — я не могу стрелять в птиц.

Тут дядя Карл снова вцепился в его руку.

— Делай, как тебе говорят, — стреляй!

Он с неистовой силой задрал руку Эрика, так резко, что выстрел прогремел раньше времени. Пуля царапнула белую стену маяка и угодила куда-то под железную крышу. Эрика отбросило назад, и он свалился на землю с винтовкой в руках. В ушах звенело, правое плечо ломило от боли.

Дядя Карл выхватил ружье.

— Что ты делаешь, сопляк? Зачем ты стреляешь в маяк?

Он переломил ствол и вытряхнул пустые гильзы.

— Ты что, совсем спятил? Я же сказал целиться в чаек и не стрелять раньше времени!

Не дожидаясь ответа мальчика, он снова зарядил ружье.

— Я же говорил тебе: надо делать вот так!

Третий выстрел попал в чаек. Эрик видел, как одна из них дернулась и метнулась в сторону. Стремительно опускаясь, она приземлилась где-то на скалах — где точно, Эрик не видел.

— Вот как надо, — сказал дядя Карл. — Пусть знают, кто здесь главный.

Он ударил прикладом о землю.

— Я думал, ты хочешь чему-то научиться, но теперь-то я все про тебя понял. Ты просто сопляк, на которого нельзя положиться.

Не дожидаясь ответа, маячник зашагал прочь.

Эрик остался на скале. Плечо дрожало от боли, сердце колотилось. И все же он чувствовал, что поступил правильно. Он никогда не будет стрелять в птиц. Никто не заставит его убивать своих друзей, они тоже имеют право жить.

Он увидел, что чайки возвращаются. Они снова, как ни в чем не бывало, кружили над маяком. Казалось, им не было дела до того, что их стало меньше. Но Эрик знал, что где-то между скал лежит раненая, перепуганная чайка, которой больно. Эрик встал и побежал ее искать.

Распустив одно крыло по земле, птица лежала на его вычищенной сети. Приземлилась ли она прямо на сеть или доползла туда, потому что видела, что там мягче, Эрик не знал. Но это было не важно. Важно было вылечить ее, чтобы она снова могла летать.

Чайка посмотрела на него своими темными глазами, словно спрашивая, друг он или враг. Это была не взрослая особь, а молодой сизый птенец.

— Я тебе помогу, — сказал Эрик. — Ты очень красивая птица.

Он осторожно провел рукой по ее спине. Чайка не сопротивлялась.

— Ты можешь остаться здесь, я буду тебя кормить. Скоро ты снова сможешь летать, я тебе обещаю.

Эрик подвинул сеть с чайкой поближе к скале. Из обломков досок смастерил косую крышу, чтобы птицу не было видно, если кто-то пройдет мимо. Теперь она в безопасности, следующим делом было накормить ее.

Чайка клевала мелких раздробленных крабов, а Эрик тем временем писал в своей тетради: «21 июля 1917 года. Чайка с подбитым крылом, раздробленным пулей. Подстреленная по ошибке».

Он пососал карандаш, раздумывая, правильно ли он написал. Дядя Карл рассердился, и Эрик не понимал почему. Он зачеркнул «по ошибке» и написал «по неизвестной причине».

Так-то лучше.

Он нарвал немного вереска, прикрыл им доски и медленно пошел к дому.

Назови все фьорды провинции Бухюслен, с севера на юг.

Дядя Карл сидел за письменным столом в гостиной, Эрик стоял напротив. Тут никогда не бывало светло: комната выходила окнами на север, а плотные шторы к тому же почти не пропускали свет. Эрик знал, что мама и Бленда на кухне, но через закрытую дверь он не слышал их голосов. Тикали часы, и от этого звука Эрику становилось еще тревожнее.

Дядя Карл постучал карандашом по черной тетради, где записывал задания для Эрика.

— Ну, быстрее.

Эрик знал ответ на вопрос: он знал, что первый на севере — Идефьорд, а Хакефьорд — последний на юге. Но он не мог думать о фьордах и других водоемах, он думал о чайке по имени Моссе, которую только что оставил в расщелине. Вот уже два месяца он ухаживал за раненой птицей и кормил ее. Рана на крыле затянулась, и Эрик надеялся, что скоро Моссе снова сможет летать.

Дядя Карл перестал стучать.

— Ты что, не знаешь ответа?

Обучение началось в конце августа. Три раза в неделю, после обеда, дядя Карл проверял его знания, остальные дни Эрик должен был заниматься сам. Дядя Карл мог запросто перечислить все города, поселки, горы и реки, как по списку, сверху вниз. Сейчас, с наступлением осени, Эрик стал очень скучать по своей учительнице в Гётеборге. Она умела внушить Эрику, что он молодец и уже многое знает, и благодаря этому ему всегда хотелось узнать еще больше.

Эрик заметил, что дядя Карл начинает раздражаться, и поспешил ответить:

— На самом севере находится Идефьорд.

Дядя Карл сделал в тетради пометку, и Эрик продолжил:

— Это на границе Швеции с Норвегией, и это один из двух настоящих фьордов в Бухюслене. И единственное место в Швеции, где одновременно водятся окунь и макрель.

— Окунь и макрель? Я тебя об этом спрашивал?

Смотритель хлопнул рукой по тетради.

— Какой вопрос я тебе задал?

С того самого дня, как дядя Карл заставил Эрика стрелять по чайкам, все изменилось. Он перестал дружелюбно отвечать на вопросы мальчика и лишь бросал коротко: «Это неважно» или «Ты что, не видишь, я занят». Хорошие отношения, вроде бы установившиеся между ними летом, портились с наступлением осенней темноты.

Смотритель снова хлопнул по тетради, на этот раз сильнее.

— С севера на юг!

Эрик мог перечислить все фьорды, по ему надоело тараторить одно и то же. Он знал, что, как только он назовет самый южный фьорд, последует следующий вопрос: «Какие горные породы есть в Бухюслене?» или «Назови все города области, начиная с самого крупного». Эрик знал все ответы, он легко запоминал подобные факты, но это было так скучно. Он отвечал только ради того, чтобы угодить дяде Карлу. Он понимал, что есть куда более интересные вещи, и хотел, чтобы дядя Карл тоже понял это.

— Мне не очень нравится просто перечислять названия, — сказал Эрик. — В моей школе в Гётеборге фрекен хотела, чтобы мы знали больше. Она просила, чтобы мы сами узнавали, что творится под водой, какие где водятся рыбы и звери.

Дядя Карл свернул свой протокол допроса и медленно встал со стула.

— Что ты хочешь сказать? Твоя фрекен хотела, чтобы вы учились сами?

Эрик засомневался, правильно ли дядя Карл его понял.

— Да, она говорила, что человек лучше понимает то, что выяснил сам.

Дядя Карл задвинул стул.

— Ты хочешь сказать, что твоя фрекен учила тебя лучше, чем я?

Смотритель медленно надвигался на мальчика.

— Ты хочешь сказать, что городская вертихвостка, болтающая об окунях и макрели, знает больше, чем я?

Он остановился перед Эриком, уголки его рта дергались.

— Ты хочешь сказать, что маячный смотритель Карл Нурдстен неправ?

Брызгая слюной, он зашипел:

— Знаешь что, мальчишка, на этот раз ты зашел слишком далеко.

Он схватил Эрика за ухо и подтащил к столу.

— Снимай штаны! — рявкнул он и сильно дернул мальчика за ухо.

Эрик быстро снял подтяжки и начал расстегивать пуговицы. Смотритель отпустил ухо и грубо приказал:

— Нагнись!

Эрик не мог сопротивляться, он прислонился к столу, ожидая первого удара. Но так дяде Карлу было неудобно. Стол был высокий, и попа Эрика оказалась слишком низко.

— Не двигайся, — прорычал смотритель. — Я сейчас задам тебе такой урок, который ты не скоро забудешь.

Он повернулся к закрытой двери, ведущей в кухню, и заорал:

— Тура, дай табурет!

Тура слышала, что Карл зовет ее, но она зажала во рту восемь булавок и не могла ответить. В кои-то веки Карл разрешил ей купить ткань Бленде на платье. Но он не пустил ее в Гётеборг и купил ткань сам. Туре не нравились ни качество, ни цвет материала, но это было лучше, чем ничего. Ей бы только немного времени — и Бленда ходила бы настоящей красавицей.

Тура думала сделать юбку подлиннее, ведь Бленда уже большая и вполне может одеваться, как взрослая женщина. Но слишком много оставлять тоже не стоило, чтобы не трепался подол. Поэтому сейчас Бленда стояла не табуретке в полуготовом платье, а Тура ползала вокруг нее на коленях и подкалывала подол.

— Тура! — снова заорал Карл, и по его голосу Тура поняла, что ждать он не намерен.

Она выплюнула булавки и ответила:

— Да, Карл, что ты хотел?

— Табурет!

Табурет? Тура ничего не понимала.

— Дай мне табурет!

Тура все еще стояла на коленях, когда дверь распахнулась и показался Карл.

— Ты что, не слышишь, что я тебе говорю? — он злобно сверкал глазами.

— Конечно, слышу, — попыталась его задобрить Тура. — Но я держала во рту булавки. К тому, же на табурете стоит Бленда. А зачем он тебе понадобился?

Глаза Карла сузились, рот сжался в тонкую полоску. Он захлопнул за собой дверь и встал перед Турой, широко расставив ноги.

— Не твое дело.

— Бленда, — сказала Тура, чувствуя, что голос ее дрожит. — Бленда, слезь, пожалуйста.

— Не слезу.

— Не глупи, Бленда.

— Почему мы вечно должны его слушаться? У тебя что, больше нет своей воли, мама?

— Ну все, с меня хватит! — заорал смотритель. Он подошел к табурету, на котором стояла Бленда.

Чувство ликования охватило Бленду, когда она увидела, как этот высокий мужчина на секунду засомневался. Она знала, что он подумал о том же: сейчас Бленда была его выше, и, чтобы встретиться с ней взглядом, ему пришлось задрать голову. Она знала, что это решающий поединок.

— Немедленно слезай!

— Не слезу!

Смотритель схватил Бленду за руку. Она не двинулась с места. Хочет стащить ее силой — пожалуйста. Добровольно она не слезет.

Смотритель все крепче сжимал ее руку. Но когда дверь в гостиную по своему обыкновению со скрипом отворилась, смотритель кинулся было ее закрыть. Он двигался быстро, но все же не настолько, чтобы Тура и Бленда не успели заметить маленькую дрожащую фигурку со спущенными до колен штанами.

— Карл! — воскликнула Тура. — Что происходит? Почему Эрик без штанов?

Она поднялась с колен и стояла теперь между смотрителем и дверью.

— Если ты собирался выпороть моего сына, то знай: пока я жива, никто не поднимет руку на моих детей. Если ты тронешь Эрика, я заберу детей и мы уедем отсюда со следующим же лоцманским катером. Так и знай. И немедленно отпусти Бленду.

— Да что ты несешь? — сказал смотритель, но Бленда слышала, что его голос звучит уже не так уверенно. — Ты уедешь? Да куда ты подашься? У тебя ничего нет. Ты зависишь от меня. Вы будете жить там, как последние бедняки, еще хуже, чем раньше.

— Мы отлично справлялись раньше, справимся и теперь, — сказала Тура. — Правда, Бленда?

— Да, мама, — ответила Бленда, и на душе у нее потеплело.

Бленда следила за Турой взглядом, когда та прошла в гостиную, склонилась над Эриком, надела ему брюки, как маленькому, и застегнула их. Она видела, как мама что-то шепчет ему, она не могла разобрать слов, но догадывалась, что та обещала, что смотритель Нурдстен не будет его бить. Ни сейчас, ни когда бы то ни было.

Карл Нурдстен не верил своим глазам. Его, смотрителя маяка и хозяина этого дома, выставили последним идиотом, а женщина, от которой он ждал солидарности и поддержки, посмела в открытую прекословить ему. Мало того, она еще и потворствовала своим невоспитанным детям, подстрекала их пойти против его воли. Даже не побоялась шантажировать его, когда он хотел наказать Эрика за упрямство.

Неужели она не понимает, что он желает мальчику добра? Детей нельзя не наказывать. Иначе как они станут порядочными и ответственными людьми? Такими, как он сам, Карл Нурдстен.

На табуретке, уставившись на него, стояла Бленда. Он видел злорадство в ее глазах, ведь он по собственному опыту знал, как приятно поставить кого-нибудь на место, приятно настолько, что дух захватывает. Но сейчас это чувство испытывал не он. Как же ему хотелось влепить девчонке оплеуху за этот наглый взгляд. Но Тура пригрозила ему, она связала ему руки, и теперь он никогда не сможет приструнить ее неотесанных детей.

У смотрителя перехватило дыхание. Он ослабил воротник и попробовал сделать глубокий вдох, но это не помогло. Ему стало вдруг тесно и душно в этой кухне, в этом доме. Надо выйти на улицу, на воздух.

Не сказав ни слова, Карл Нурдстен схватил с крючка свой китель и дернул ручку. Он вышел на крыльцо, с размаху хлопнул дверью и остановился, тяжело дыша. Не задумываясь, он отмечал все, что видел вокруг себя: сгущающиеся облака, быстро бегущие по небу, лиловое пятно над материком, означавшее, что скоро начнет смеркаться и наступит вечер. Через полчаса пора будет зажигать маяк.

Он должен взять себя в руки и попытаться мыслить ясно. Иначе все пропало, и Тура с детьми уедет — обратно в свои городские трущобы.

Но может, так оно и лучше? Что, если жизнь их так потрепала, что они уже никогда не смогут приспособиться к другому, более достойному существованию, чем на задворках в Гётеборге?

Нет, едва ли.

Он просто был слишком мягок, и ситуация вышла из-под контроля.

Теперь или никогда. Он должен взять власть в свои руки и заставить их уважать себя.

Внезапно Карл Нурдстен понял, что он должен делать. Он открыл дверь в кухню и увидел, что Тура с детьми сидят за столом. Их голоса затихли. Не обращая внимания на их пристальные недоуменные взгляды, смотритель подошел к стенному шкафу и достал винтовку. Он чувствовал их беспокойство и упивался им.

На этот раз он взял только один патрон.

Этого будет вполне достаточно, чтобы подстрелить птицу, которая не может летать.

— Он хочет застрелить Моссе!

Опрокинув стул, Эрик вскочил из-за стола и, прежде чем Тура и Бленда успели что-либо сказать, выбежал за дверь. Он видел, как дядя Карл шагает в сторону расщелины, где лежала чайка. Он слышал железный лязг винтовки — вот она заряжена, и теперь смотрителю остается только прицелиться и спустить курок.

— Нееет! — закричал Эрик и побежал.

Он догнал смотрителя прямо у расщелины и обеими руками повис на ремне винтовки.

— Не стреляйте, дядя Карл, не стреляйте!

Смотритель остановился.

— Отпусти, это может плохо кончиться.

Он отцепил пальцы Эрика от ремня и толкнул его в грудь, так что тот потерял равновесие и упал. Прежде чем Эрик успел подняться на ноги, смотритель быстро приблизился к расщелине, спрыгнул в нее и сорвал доски с домика Моссе.

— Где эта тварь?

Домик был пуст! Отпихнув доски, птица выбралась из укрытия. Эрик был вне себя от радости. Он поднял голову, пытаясь разглядеть в небе чайку с перебитым крылом. Но никого не увидел.

Дядя Карл ходил взад-вперед, кроша каблуками ракушки и пробки, пиная деревяшки и обрывки сетей так, что они разлетались в стороны.

— Где чайка? — его голос звучал тихо, но решительно. — Где ты спрятал птицу?

Сердце смотрителя колотилось. Но он держал себя в руках — чтобы достичь желаемого, нужно четко мыслить и действовать строго по плану. Поставив ногу на большой камень, чтобы залезть повыше, он вдруг услышал крик и увидел, как из-за скалы выпрыгнула серо-белая птица. Она расправила крылья и еще раз громко крикнула.

Вот она! Смотритель оперся второй ногой о скалу и приготовился стрелять. Не повышая голоса, он сказал:

— Ну все, тебе конец.

Он прищурил левый глаз и прицелился в прыгающую птицу.

— Нееет! — завопил Эрик и бросился к нему. — Не стреляйте!

Смотритель видел, что Эрик бежит к нему, но мальчик был вне опасности, и Нурдстен спустил курок.

Чайка вскрикнула. Из-за отдачи в плечо смотритель пошатнулся, камень под ним закачался, и нога потеряла опору. Он судорожно замахал свободной рукой в воздухе, ища, за что бы схватиться.

Нурдстен повалился назад, винтовка лязгнула о камень. Правая нога подвернулась, раздался хруст, и по всему телу разлилась боль.

Смотритель не закричал, нет, с его губ не сорвалось ни звука. Он просто неподвижно лежал на раздавленных ракушках.

Услышав выстрел, Тура выбежала на крыльцо, за ней с криком вылетела Бленда:

— Мама, он убил чайку!

Тура увидела, что Эрик стоит и смотрит в расщелину, но Карла рядом нет. У ног Эрика прыгала чайка, так, словно хотела разбежаться и взлететь.

Тура облегченно вздохнула, но потом ее охватило беспокойство. Если чайка цела, что же тогда случилось? И где Карл?

— Чайка жива, — успокоила она Бленду и позвала сына:

— Эрик, иди домой!

Он обернулся.

— Мама! — истошно завопил он. — Иди сюда, дядя Карл ранен.

Подобрав подол, чтобы бежать быстрее, Тура бросилась к расщелине, но как ни спешила, этот короткий путь по камням показался ей бесконечным. За спиной она слышала шаги и учащенное дыхание Бленды.

Карл ранен. Своим же собственным случайным выстрелом? Сможет ли она здесь, на острове, сама оказать ему помощь?

Только что ей на секунду показалось, что наконец случилось то, чего она так ждала. Что Карл прислушался. Понял, что они не смогут жить, как муж и жена, если он не будет уважать ее и учитывать ее мнение.

Потом он взял ружье из шкафа, и стало ясно, что ничего не изменилось. Ее надежда рассыпалась, как комки сухой земли в руке.

Но теперь он ранен, ему нужна ее помощь. Бросить его сейчас она не может.

Наконец Тура добежала до Эрика и обняла его. Он прижался к ней, дрожа всем телом. Тура посмотрела в расщелину, куда он указывал.

Карл Нурдстен поднял голову, лицо его было бледное, взгляд — пустой.

— Тура, я сломал ногу. Ты должна мне помочь.

Он лежал на боку, опираясь животом на большой камень. Туре даже показалось, будто он обнимает его. Ружье маячник все еще держал в руке, дуло смотрело вверх, прямо на нее. Правая лодыжка под неестественным углом была завернута назад.

Тура сползла в расщелину.

— Отпусти ружье, — сказала она. — Я унесу его.

Протянув винтовку Бленде, Тура склонилась и положила руку Карлу на лоб.

— Карл, — продолжила она, — мы перенесем тебя в дом. Я попробую наложить на ногу шину, но тебе надо в больницу, сами мы с этим не справимся.

Она помогла ему приподняться и сесть спиной к скале. Смотритель схватил ее за плечо. Тура чувствовала, с какой силой сжалась его рука.

— Сперва зажги маяк, уже пора.

— Маяк подождет, сейчас мы должны отнести тебя домой.

Рука сжалась еще крепче.

— Делай, как я говорю. Солнце садится, маяк важнее!

Бленда сидела на краю скалы над расщелиной, обхватив колени руками. У ее ног лежала винтовка смотрителя, черное дуло блестело в последних вечерних лучах. Бленда замерзла, дул ветер, солнце садилось за горизонт. Она смотрела на слабую полоску света на западе и мечтала оказаться где-нибудь подальше отсюда. Где угодно, только не здесь.

Мама взяла Эрика с собой на маяк и попросила Бленду остаться. Как только они зажгут лампу, они вернутся с лестницей и на ней перетащат маячника в дом. А пока он будет лежать здесь, в расщелине, укрытый пледом, который принес ему Эрик.

Бленда обернулась и посмотрела на маяк. За стеклом, в слабом, мерцающем свете фонарика двигались две фигуры, отбрасывая изгибистые тени. Значит, они уже там. Лишь бы они поскорее зажгли маяк и вернулись.

Из расщелины ее гнал не только холод. Ей было противно сидеть с человеком, которого она презирала. Сперва он хотел ни за что выпороть Эрика. Потом поднял руку на нее. И, в довершение всего, чуть не подстрелил чайку, к которой Эрик был так привязан.

Но у него ничего не получилось. И теперь он лежал тут со сломанной ногой. Поделом ему, думала Бленда.

Услышав стон, она заглянула в расщелину. Прислонившись к скале, маячник полулежал под пледом. Хорошо, что они укрыли его, и ей не видно эту жуткую подвернутую ногу.

Сломать лодыжку наверняка очень больно, но смотритель отказался от помощи. В первую очередь следовало зажечь маяк. Что ж, надо отдать ему должное — этот человек готов был терпеть чудовищную боль, лишь бы горел маяк и никто не сел на мель по его вине.

Лицо смотрителя было бледно, жемчужные капли пота блестели на лбу. Однако, несмотря на испарину, его тело пронизывал озноб. Взгляд его отсутствовал, он словно не замечал Бленду.

«Сейчас он беспомощен, — думала Бленда. — Если бы мы не пришли ему на помощь, он бы умер».

Бленда видела, как пот струится по его лицу, застилая ему глаза, и подумала, что надо промокнуть его платком. Чтобы достать платок из кармана юбки, она встала, придерживаясь за скалу, где лежала винтовка. Краем глаза она заметила, что маячник дернулся, словно хотел бежать, но сдвинулся лишь на несколько сантиметров назад. Он вышел из оцепенения, и в глазах его Бленда прочла страх.

Смотритель маяка, здоровый, взрослый мужчина, испугался маленькую девочку. Как такое возможно? Неужели он и правда думает, что она способна причинить ему вред?

Бленда хотела успокоить его, но, не подобрав нужных слов, медленно опустилась на камень.

В ту же секунду загорелся маяк, озарив белым светом остров и море вокруг. Мама и Эрик вот-вот вернутся, и тогда они положат смотрителя на лестницу, перевяжут ремнями и отнесут в дом.

Что будет потом, Бленда не знала. Но знала одно: в этот день что-то изменилось, и не она одна понимает это.

Вот уже послышались голоса мамы и Эрика. Бленда повернулась и увидела, как они спешат к ней по неровным камням.

— Они идут, — сказала Бленда человеку в расщелине. — Они вот-вот будут здесь.

Серые рассветные сумерки окутывали остров, когда Тура, погасив маячный фонарь, возвращалась по тропинке к дому. На западе темные тучи так низко плыли над морем, что казалось, они скользят прямо по воде. Было по-утреннему холодно, Тура поежилась. Ей не хотелось ехать в Гётеборг. Но не потому, что ее беспокоило предстоящее путешествие на лодке. Она волновалась, как она оставит Эрика и Бленду одних на острове. Она спросила Карла, нельзя ли взять детей с собой, ведь их бы это очень обрадовало, но Карл сказал, что дети будут обузой.

В путь решили тронуться как можно раньше, на рассвете, как только Тура потушит маяк. Встав у причала Шепсбрун в Гётеборге, она побежит за подмогой, чтобы доставить Карла в Сальгренскую больницу. Доктора займутся его переломом, а Тура тем временем сходит в лоцманскую контору и попросит найти им помощника, который последит за маяком, пока Карл не встанет на ноги. Если все пойдет по плану, то еще до наступления темноты они втроем — Карл, сменщик и она сама — вернутся на маяк.

Но что, если план не сработает? Вдруг Карла положат в больницу? Вдруг в лоцманской конторе не найдется сменщика? Вдруг что-то случится с детьми на острове? В том, что они прекрасно справятся без нее, Тура не сомневалась: дома, в Хаге, они всегда оставались одни, когда она уходила на работу, но там рядом были люди — соседи, к которым, если что, можно обратиться за помощью. Здесь, на острове, не было никого.

Туре не хотелось ехать, но она понимала, что у нее нет выбора. Без ее помощи Карлу не добраться до больницы.

«А если бы это случилось, пока ты был на острове один? Что бы ты делал?» — спросила Тура смотрителя, когда они с Блендой перекладывали его на кровать. «Если бы я был один, этого бы никогда не случилось», — ответил смотритель.

Эрик стоял рядом и все слышал. Лицо мальчика потемнело, он сглотнул, словно у него в горле застрял ком. Заметив это, Тура разозлилась: Карл еще смеет обвинять во всем ребенка! Казалось, несчастье должно было смягчить его, сделать добрее, но он остался таким же жестоким и самоуверенным, как раньше.

Больше она не сомневалась. Карл никогда не изменится. Но как она теперь оставит его, совсем беспомощного? К тому же сказанное им вчера, в пылу ссоры, было правдой: ей действительно некуда возвращаться. Времена были тяжелые, в Европе шла война. И кто знал, найдет ли она жилье и работу в городе? Здесь они по крайней мере имели кусок хлеба и крышу над головой.

Тура осторожно открыла дверь на кухню. Эрик спал, будить его так рано не было никакой необходимости. Дверь в гостиную была распахнута настежь, стенные часы показывали без четверти шесть.

Но Бленду разбудить придется, без ее помощи она не сможет перенести Карла в лодку.

Карл позвал ее из спальни, Тура поспешила к нему, затворив за собой дверь, чтобы не разбудить Эрика.

— Ты потушила маяк? — спросил он.

— Да, конечно.

— Тогда давай, поторапливайся.

Можно подумать, без его приказаний она не знала, что делать!

— Я как раз собиралась будить Бленду, — коротко ответила она.

Молча кивнув, Карл отвернулся к стене. Тура знала, что ему больно, ночью он стонал. Каждый раз, когда она приподнималась на локте проверить его, она видела, что он лежит без сна, уставившись в темноту. Ей стало стыдно, что она не в состоянии проявить больше сочувствия. Она осторожно провела рукой по его небритой щеке и сказала:

— Я иду наверх. Мы скоро за тобой придем.

Бленда проснулась оттого, что кто-то легко тряс ее за плечо. Она неохотно открыла глаза. Солнце еще даже не встало, но мама была настроена решительно:

— Бленда, вставай! Ты должна помочь мне перенести дядю Карла в лодку.

Перенести? В лодку? Спросонья Бленда не понимала, чего от нее хотят. Постепенно она вспомнила, что произошло накануне. Она села, спустив ноги на пол.

— Иду, — сказала она. — Я только оденусь.

Было ранее утро, когда нельзя определить, ночь сейчас или день, когда сумерки еще цепляются за дома и скалы, но горизонт уже бледнеет в первых лучах солнца.

Эрик проснулся оттого, что Бленда ворочалась в узкой постели. Он сел и сразу заметил, что что-то не так по сравнению с прошлым вечером.

Это был ветер. Он больше не выл и не хлестал по стенам дома. За ночь он стих, промчавшись мимо так же быстро, как налетел.

Эрик вылез из-под одеяла и подошел к окну. Волны все еще были высокие и так же сильно бились о скалы. В предрассветной мгле свет маяка казался слабым и был заметен только тогда, когда падал на камни.

Эрик вернулся к кровати и потряс сестру за плечо.

— Бленда, вставай, мы должны погасить маяк.

— Отстань, я хочу спать, — пробормотала Бленда, зарывшись головой в подушку. Она наверняка не выспалась, думал Эрик, ведь ночью ей пришлось вставать, чтобы завести гирю в третий раз.

— Спускайся, я тебя догоню.

Эрик оделся в кухне и вышел проверить Моссе.

Птица лежала в своем укрытии между стеной дома и бочкой с дождевой водой. Он взял ее на руки и провел ладонью по оперению.

— Ты большая, красивая птица, — сказал он.

Словно поняв его слова, Моссе потянулся и несколько раз сильно взмахнул крыльями. Эрик так удивился, что отпустил его и отошел назад.

И тут свершилось: Моссе попытался взлететь! Он замахал крыльями и добрался до ближайшей скалы. Эрик подбежал к нему и снова поднял его.

— Лети, Моссе!

Он подбросил чайку в воздух, и на этот раз дело пошло лучше. Моссе удалось оттолкнуться и долететь до маяка. Эрик побежал за ним и как раз собирался снова поднять Моссе на руки, когда увидел в море лодку.

Она двигалась по направлению к острову, и Эрик разглядел на борту несколько человек. Лодка нырнула в волну, ее захлестнуло водой, и Эрик на мгновение подумал, что она тонет, но она тут же вынырнула, и люди на веслах стали быстро грести, чтобы лодку не разбило прибоем у берега. Подводные камни были очень опасны, и, натолкнувшись на них, лодка бы наверняка затонула.

Но что это за лодка?

Эрик не знал, что и думать. Она направлялась прямо к острову.

Что за люди сидят в ней? Зачем они идут сюда? И что они здесь делают так рано утром?

Эрик схватил Моссе и побежал к дому.

— Бленда! — закричал он, распахнув дверь. — К нам идет лодка, я не знаю, кто в ней. Беги скорее сюда!

Когда он снова посмотрел в ту сторону, лодка уже укрылась между скал, где волны были потише. Теперь Эрик видел, что на борту четверо мужчин. Один из них поднялся, указывая на мостки.

Эрик прошел немного вперед, йогом обернулся и крикнул:

— Бленда, иди сюда, они уже здесь!

Он не знал, что делать. Бежать к причалу, чтобы помочь незнакомцам причалить, или дождаться Бленду?

Человек, который только что указывал на мостки, помахал ему и что-то прокричал. Что-то вроде «хеллоу, бой». Эрик не ответил, просто помахал в ответ.

Наконец на крыльце показалась Бленда.

— Чего ты кричишь, что случилось?

Эрик кивнул в сторону мостков, куда только что подошла лодка.

— Смотри, там люди! Я не понимаю, что они говорят.

Бленда тоже не понимала, что кричат матросы, но она догадалась, что они просят помочь им причалить. Она сбежала к мосткам, поймала грубый конец веревки, которую ей бросил один из моряков, и привязала его в том месте, где обычно швартовался смотритель.

И тут же засомневалась, правильно ли поступила. Следует ли пускать на остров четырех незнакомых мужчин, пока они с Эриком тут одни? Четырех здоровых мужиков, говоривших в придачу на незнакомом языке. Мало ли, что им надо. Но тут она увидела, что человек на носу улыбается, и ей показалось, что у него открытые добрые глаза. Бленда улыбнулась в ответ и шагнула в сторону, давая понять, что они могут сойти на берег.

Один за другим матросы вылезли на мостки. Хотя двигались они очень ловко, было видно, что они измотаны. Сколько же времени они сражались со штормом на этом утлом суденышке?

Моряки были одеты в одинаковые синие костюмы, и Бленде сперва показалось, что они все похожи друг на друга. Но теперь она видела, что они совсем разные — и по возрасту, и по телосложению. Тот, что бросал ей веревку, был молодой, наверняка не старше двадцати, худой и невысокий. Другой — полный и краснолицый. У третьего было морщинистое лицо и седые волосы. Все трое говорили друг с другом на незнакомом языке.

Но четвертый мужчина, самый рослый, подошел к Бленде и на красивом гётеборгском наречии сказал:

— Спасибо за помощь. Это ведь Лилла Эйдершер?

У Бленды словно гора с плеч свалилась, и она расхохоталась. Мужчина недоуменно посмотрел на нее.

— Да, конечно, — с трудом вымолвила она. — Простите меня, но я так обрадовалась, что вы заговорили по-шведски.

— Ты нас испугалась? — спросил мужчина. — Это мои товарищи, их не надо бояться. Сегодня ночью мы потерпели кораблекрушение, недалеко от Сэльбодарна. Если бы не маяк на Лилла Эйдершер, мы бы погибли. Наш капитан, он остался там, — мужчина кивнул в сторону открытого моря.

— На корабле? — спросила Бленда.

— В волнах. Его смыло за борт, когда сломалась большая мачта, и нам не удалось его спасти.

Бленда представила себе, как в волнах борется за жизнь человек, но волны одолевают его, и он медленно опускается на дно. Она содрогнулась.

— Это был парусник? — спросила она. — Это вы пускали ночью сигнальные ракеты?

— Да, это мы. Но похоже, кроме вас их никто не видел.

Он огляделся по сторонам.

— А где ваша лодка? Неужели кто-то вышел в море, чтобы нам помочь?

— Наша лодка в Гётеборге, — ответила Бленда. — Произошел несчастный случай, и они вынуждены были отправиться в город. Мама и… смотритель маяка.

— То есть вы тут одни?

Бленда кивнула.

— Но кто же зажег маяк?

— Мы. Эрик и я.

— Значит, это вы спасли нам жизнь, — сказал мужчина.

Он повернулся к своим товарищам и начал им что-то объяснять на незнакомом языке. Моряки переводили взгляд с него на Бленду, улыбались и кивали, и Бленда догадалась, что он передает им ее слова. Когда он замолчал, все трое подошли к ней и по очереди пожали ей руку. У старика в глазах блестели слезы.

Ладони у них были ледяные. Теперь Бленда видела, что потерпевшие крушение моряки дрожат на утреннем холоде, ведь одежда их насквозь промокла. И как она сразу об этом не подумала!

— Пойдемте, — сказала она. — Я провожу вас в дом, и вы согреетесь. Я дам вам сухую одежду.

Они пошли по узкой тропинке к дому: Бленда, за ней моряк из Гётеборга, а за ним — три его товарища. Эрик стоял у крыльца; со стороны казалось, что он немного напуган. Но высокий швед подошел к нему, положил руку ему на плечо и сказал:

— Спасибо, что вы зажгли маяк. Вы спасли нам жизнь.

Эрик просиял. А когда моряк пожал ему руку, так же торжественно, как только что Бленде, мальчик покраснел, и глаза его засветились.

Бленда поспешила разжечь плиту в кухне и камин в гостиной. Она поставила кофе и пошла за сухой одеждой. Сперва она достала из комода смотрителя носки и нижнее белье, по том сняла покрывало со стойки, на которую он вешал свои рубашки и брюки. Она нашла только две пары брюк, одни выходные черные, другие — синие, рабочие. Ничего не поделаешь, двоим придется сидеть в кальсонах, пока не просохнет их собственная одежда.

Рубашек у смотрителя было полно — он любил, чтобы у него всегда была чистая смена. Бленда вполне могла взять четыре рабочие рубашки, но потянулась к вешалкам с выходными белыми. Сначала она увидела три, но в глубине висела четвертая, та, которую она прожгла утюгом. Мама пыталась отбелить пятно, но след все равно остался. Ничего страшного, решила Бленда.

Они выстояли шторм и выжили. Они должны быть в белом.

В белом, как ангелы.

— Белые рубашки? — удивился высокий моряк, когда Бленда вернулась с сухой одеждой. — Что скажет твой папа, увидев, что мы взяли его лучшую одежду?

Бленде совершенно не хотелось объяснять, что смотритель ей не отец и даже не отчим. Она просто отдала им одежду и вышла на двор, чтобы дать им спокойно переодеться. Эрик остался в доме. Он уже разговаривал с иностранцами на каком-то самодельном языке. Бленда спустилась к мосткам и посмотрела на пришвартованную лодку. Она впервые видела спасательную шлюпку, но догадалась, что веревка, свисавшая вдоль борта, предназначена для того, чтобы упавший в воду мог держаться за лодку.

Только капитану это не помогло. Он погиб в волнах.

Когда она вернулась наверх, Эрик стоял со шведским моряком возле дома. На гётеборжце были рабочие брюки смотрителя и рубашка с пятном от утюга. Бленде стало немного стыдно. Ей бы хотелось, чтобы именно ему досталась рубашка без изъяна.

— Это я виновата, — сказала она, указав на коричневый треугольник. — Это я прожгла рубашку, когда гладила.

— Ничего страшного, — сказал мужчина и улыбнулся. — Знаешь, мои рубашки очень давно никто не гладил.

Его улыбка, глаза. Что-то в них было такое, отчего внутри нее разливалось тепло. Но не так, как с Акселем, по-другому. Такого она не испытывала очень давно. Она тайком разглядывала его. Сколько ему? Лет тридцать пять, может, чуть больше. Широкий в плечах, но худой. Светлые волосы, голубые глаза. У левого уголка рта небольшой шрам.

— Мы должны погасить маяк, — сказал Эрик.

— Да, точно, — отозвался моряк. — Мы сами погасим. К нашему приходу как раз и кофе, наверное, сварится.

Кофе! Бленда совсем о нем забыла! Но когда она открыла дверь в кухню, в нос ей ударил кофейный аромат, смешанный с приятным запахом жареной ветчины и мокрой одежды, развешанной на просушку. Краснолицый моряк стоял у плиты и что-то помешивал на сковородке.

Бленда нахмурилась. Неужели он взял ветчину из кладовки? Все же это не очень вежливо, хотя Бленда, конечно, понимала, что они изголодались. Но тут она заметила у плиты открытую жестянку с ветчиной, колбасой и сыром. Видимо, им удалось захватить с корабля немного провианта.

А она-то хороша, пожалела еды для людей, потерпевших кораблекрушение! Наоборот, ей следовало проявить больше гостеприимства и как следует угостить их. Бленда достала из кладовки хлеб, масло и четыре последних яйца. Плевать, что скажет смотритель.

Погасить маяк оказалось проще, чем зажечь. Эрик открыл воздушный вентиль, чтобы давление в резервуаре с керосином упало, потом просто задул пламя и поставил трос от гири на стопор.

Моряк спросил, как получается так, что маяк мигает, и Эрик показал ему лампу, зеркало и линзу, рассказал о гире, благодаря которой работает весь механизм. Он знал ответы на все вопросы.

— Сразу видно, что тебе это интересно, — сказал моряк. — Когда что-то нравится, всегда хочется узнать об этом побольше.

Он подошел к окну, где стоял Эрик, и они стали вместе смотреть на чаек, круживших около маяка.

— Мне нравятся чайки, — продолжил он. — Они очень помогают морякам. Они первые встречают судно после долгого плавания, сообщая о том, что земля близко.

— Выходит, чайки — почти как маяки, — сказал Эрик. — Как вехи, указывают морякам путь?

— Да, ты прав, я раньше об этом не задумывался. Или как звезды. Раньше, когда не было маяков, мореплаватели прокладывали путь по звездам. Ты знал об этом?

Эрик впервые об этом слышал и впервые за долгое время испытал счастье, узнав что-то новое. Ему очень хотелось тоже чем-то поделиться со своим новым другом.

— Пойдемте, — сказал он и закрыл линзу чехлом. — Пойдемте вниз, я вам кое-что покажу.

— Сломано крыло? — спросил гётеборжец, когда они дошли до корыта, в котором Эрик поселил Моссе. Сев на корточки, моряк осторожно взял чайку на руки.

Эрик не хотел рассказывать, как все произошло, он стоял рядом и молча наблюдал, как его новый друг осматривает крыло Моссе. Он расправил его и осторожно потянул, чтобы проверить, как отреагирует на это птица.

— Похоже на след от пули, — задумчиво сказал он наконец.

Эрик ничего не ответил, и моряк продолжил:

— Рана затянулась, ты хорошо за ним ухаживал. Теперь ему надо только немного потренироваться, и он снова сможет вернуться к своим друзьям.

— Мы будем тренировать его прямо сейчас? — спросил Эрик.

Моряк не ответил, и Эрик подумал сначала, что тот не расслышал. Он молча ждал, и тогда моряк повернулся к нему и сказал:

— Стрелять в чаек нельзя. Они ни в чем не виноваты. Мы не имеем права вмешиваться в их жизнь, считая себя умнее их. Птицы видят вещи по-другому.

На душе у Эрика стало тепло.

— Я тоже так думаю, — сказал он.

Моряк погладил Моссе и посмотрел на мальчика.

— Наверное, мы с тобой чем-то похожи, — сказал он.

В кухне клубился жаркий пар, и Бленда открыла окно.

— Завтрак почти готов, — сказала она Эрику и гётеборжцу, сидевшим на улице.

У плиты краснолицый моряк ловко разбивал яйца. Молодой кивнул в его сторону и произнес что-то вроде «кук».

— Кок? — переспросила Бленда.

Молодой только засмеялся, но его товарищ, только что вошедший в кухню вместе с Эриком, ответил за него: