Многие из нас осуществляют разведывательные операции интуитивно и почти ежедневно, часто не подозревая об этом. Когда вы спрашиваете у секретаря, какое у начальника сегодня настроение, то вы получаете информацию о неизвестном точно таким же способом — через третье лицо, имеющее доступ к такой информации, — каким пользуются профессиональные разведчики. При этом вы не испытываете угрызений совести не только потому, что этот вопрос носит невинный характер, но в первую очередь потому, что вы лично не хотите попасть под горячую руку раздраженного шефа и, вполне возможно, надолго впасть у него в немилость.

В международных отношениях личная заинтересованность трансформируется в понятие национальных интересов, а немилость другой стороны — в угрозу национальной безопасности. Впрочем, моральная сторона профессиональной разведывательной деятельности выглядит довольно просто: если ты имеешь какие-то секреты от меня, то я считаю себя вправе знать, не представляют ли эти секреты угрозу для меня. Ты же, как и я, вправе защищать свои секреты, в том числе законом. Именно поэтому разведчик все время действует в системе двойных стандартов: в своей стране он почти герой с лицензией на незаконную деятельность за ее пределами, в чужой стране он уж по меньшей мере лицо нежелательное. И по этой же причине судить о том, насколько правомерна разведка как род деятельности с этической точки зрения, в отвлеченном смысле общечеловеческой морали бесполезно. Она есть и будет до тех пор, пока существуют государства.

После Октябрьской революции 1917 года в заново создававшемся советском государственном аппарате специального разведывательного органа предусмотрено не было. Однако это не значит, что разведывательная деятельность не велась вообще. Быстрый переход России в состояние гражданской войны и вовлечение в нее иностранных государств, предоставлявших белой гвардии оружие и базы на своих территориях, а также принимавших прямое участие в интервенции, — все это с неизбежностью поставило вопрос о разведке.

С первым разведывательным заданием за границу, как это зафиксировано в истории советской разведки, был направлен секретный сотрудник ВЧК Алексей Фролович Филиппов. В январе — марте 1918 года он под видом корреспондента несколько раз выезжал в Финляндию с целью выяснения там политической обстановки и настроений на русском флоте, стоявшем в финских портах, и в его командовании — Центробалте, располагавшемся в Гельсингфорсе. Филиппов, в прошлом издатель газеты русских деловых кругов «Деньги» и владелец собственного банкирского дома, сообщил важные сведения о намерении финского правительства сохранять нейтралитет, о брожении на русском флоте и проникновении туда анархистов, о готовящемся нападении финских шюцкоровцев на военные склады в Выборге и т. д. Он сумел убедить царского адмирала Развозова взять на себя командование балтийским флотом и перейти с ним на сторону советской власти.

Примеры разведывательных сообщений Филиппова свидетельствуют о государственном мышлении этого человека и упреждающем характере его информации.

С осени 1918 года разведывательные функции осуществляли пограничные чрезвычайные комиссии, но в весьма скромных пределах близлежащей территории. 19 декабря 1918 года ЦК РКП(б) принял решение о создании Особого отдела (ОО) ВЧК для борьбы с контрреволюцией и шпионажем в армии и на флоте — главных действующих силах гражданской войны. В «Положении об особых отделах ВЧК» от 6 января 1919 года Особому отделу предписывалась организация и руководство агентурной работой за границей и в оккупированных иностранными державами и занятых белыми частями районах России.

Если в отношении миссии Красного существует некоторая неопределенность, то деятельность его последователей отчетливо видна из разведывательной документации. Первая резидентура ИНО ОГПУ была создана в полпредстве СССР в Англии летом 1924 года после установления дипломатических отношений. Ее возглавил H.H. Алексеев (ОСКАР). У него была единственная штатная сотрудница — машинистка Л. Орлова. В 1925 году Алексеева сменил Н.Б. Раков (ВОЛЬДЕМАР), а в помощь ему в качестве заместителя был направлен Белопольский (МАТВЕЙ). В таком составе резидентура работала до февраля 1927 года. С февраля по май 1927 года резидентом являлся П.А. Золотусский, которому в июне того же года после разрыва консервативным правительством Великобритании дипломатических отношений с Советским Союзом пришлось все дела ликвидировать и вернуться в Москву.

Таким образом, трехлетняя история лондонской резидентуры в 20-е годы, если использовать известный словесный оборот русского народного эпоса, была «только присказкой», оставившей надежду, что «сказка будет впереди». Действительно, рассчитывать на организацию серьезной разведывательной работы в столь короткий срок при столь частой смене резидентов было бы нереалистично.

О первых лондонских резидентах не сохранилось каких-либо сведений, кроме фамилий, так что составить представление об их личности невозможно. Видимо, они подверглись репрессиям в 1937 году. Агентурный аппарат описан несколько лучше, но все же недостаточно — досье на агентов разведки в то время не велись, такая практика установилась только с 1930 года, а утвердилась еще позже.

Основным источником лондонской резидентуры был В-1, иначе ГЕРМАН, корреспондент «Дейли геральд», хорошо известный в левых кругах и Компартии Великобритании. У В-1 имелись свои собственные источники: в Форин Офисе (МИД) — машинистка, значащаяся в документах как «Ф», в Индиа Офисе (Министерство по делам Индии) — источник «О», в Хоум Офисе (МВД) и Скотленд-Ярде (Полицейское управление Лондона) — источники «Y», «Z» и 1, 2, 3, 4. Они считали В-1 журналистом и на дружеской основе выполняли его просьбы и поручения. Никаких указаний на то, что они знали о конечном получателе поставляемых ими сведений, в документах не содержится. Кроме того, существовал еще целый ряд источников — с В-2 по В-16 — из числа русских эмигрантов и сотрудников различных советских учреждений в Лондоне, часто также из эмигрантской среды.

Пожалуй, единственным основательным документом, дающим общее представление о проделанной в Лондоне работе, является «Отчет о состоянии лондонской резидентуры на 1 января 1927 года». Его автором была Елена Красная, работавшая в то время в должности особоуполномоченного Закордонного отделения ИНО ОГПУ.

В свои 27 лет Елена Адольфовна Красная имела за плечами солидный опыт подпольной работы. Она родилась в 1900 году в Кракове в семье адвоката и получила домашнее образование, специализируясь на французском языке и литературе, некоторое время провела в Лондоне, зарабатывая уроками и одновременно изучая английский язык. Будучи чрезвычайно одаренной, она экстерном Окончила гимназию ив 1918 году поступила на юридический факультет Краковского университета. После вступления в Компартию Польши в 1919 году вела активную пропагандистскую работу, за что подвергалась преследованиям со стороны полиции. Три месяца провела в тюрьме в Чехии и в Швейцарии, была выслана, жила на нелегальном положении в Австрии, скрывалась в Бельгии и Германии. Поскольку молодая, образованная и к тому же опытная подпольщица Красная могла быть полезнее в разведке, в мае 1921 года ВКП (б) направляет ее в Иностранный отдел ВЧК. Ее первой зарубежной миссией была работа в венской резидентуре вместе с мужем Юзефом Красным. В разведке Красная проработала значительно дольше своего мужа — до 1929 года. По некоторым данным, ее высоко ценил Трилиссер. В конце января 1929 года, в ответ на призыв Московского комитета партии о переходе ответственных работников к станку, она обратилась в партячейку ОГПУ с заявлением направить ее на производство и стала наборщицей в типографии. В 1930 году она была мобилизована ЦК ВКП(б) на работу по коллективизации сельского хозяйства в Китайгородском и Проскуровском пограничных районах, затем работала на Кузнецкстрое. С 1934 года Елена Красная училась в Институте Красной Профессуры и занималась литературной деятельностью. Как и многие приверженцы революции, она погибла в годы сталинских репрессий.

В упомянутом выше отчете о деятельности лондонской резидентуры Красная сообщала, что В-1 официально является членом Независимой рабочей партии, но считает себя коммунистом и действительно сотрудничает с Компартией Великобритании, предоставляя ей часть сведений о работе Скотленд-Ярда, и что ЦК БКП относится к нему с полным доверием и ценит его как делового, толкового, умного и энергичного работника. «Мотивы его сотрудничества с нами, — продолжала Елена Красная, — материальная заинтересованность и информированность, благодаря которой он отчасти делает карьеру и слывет умным парнем. Вхож в высшие круги общества, политически грамотен, разбирается в тонкостях дипломатической игры».

Касаясь истории установления связи В-1 с ИНО ОГПУ, Красная сообщала, что впервые контакт с ним был установлен в 1921 году, во время приезда первой советской миссии в Лондон. Весной 1922 года В-1 приезжал в Вену, где познакомился с местным резидентом. Красной это должно было быть известно из первых рук, так как венским резидентом в то время был не кто иной, как ее муж — Юзеф Красный. В 1923-м или 1924 году, продолжала Красная, В-1 посетил Москву и «дал подписку М.А. на задания». Речь, видимо, шла о том, что В-1 дал начальнику ИНО Михаилу Абрамовичу Трилиссеру в письменном виде согласие на сотрудничество с ИНО.

В-1 имеет, целый ряд подысточников, Красная отмечала, что материалы В-1 и его группы «в значительной части являются ценными», однако, оговаривалась она, «во многих случаях, где проверка его сообщений невозможна, возникают подозрения троякого рода:

а) либо его сообщения являются ловкой компиляцией газетных сообщений, и в пользу такого вывода свидетельствует: тот факт, что до последней угрозы ликвидации (термин, означавший разрыв связи. — О.Ц.) (летом 26-го) источник поставлял главным образом сведения о Востоке, которые трудно проверить, и почти ничего не сообщал о своей родине;

б) либо он является бессознательным, а может, и сознательным орудием провокационно-дезинформационной деятельности Форин Офиса и Хоум Офиса;

в) либо (что неестественно) он заинтересован в наших хороших отношениях с Урквартом».

С поразительной для ее возраста способностью к аналитическому мышлению Елена Красная отметила и позитивные моменты в деятельности агента:

«Однако наряду с этим нужно учесть и положительные моменты. Так, например, когда нефтяной делец (ставленник Стандарта) Борис Зайд предложил ему опубликовать в «Дейли геральд» переговоры Детердинга с Серебряковым, он по этому вопросу совещался с тт. Розенгольцем и Майским, после чего отказался от предложения Зайда».

«Несмотря на все вышеизложенное, — делала окончательный вывод Красная, — источника можно считать одним из лучших информаторов лондонской резидентуры».

Кроме подысточников В-1 в Форин Офисе — «Ф» и в Индиа Офисе — «О», Красная в качестве его информационных связей выделяет высокопоставленных сотрудников Форин Офиса — Уиллерта и Грегори.

Весьма любопытным фактом является также то, что В-1 использовал своих подысточников № 1, 2 и 4 для выполнения заданий резидентуры по наружному наблюдению за белоэмигрантами и другими интересовавшими советскую разведку лицами.

Все источники лондонской резидентуры работали за материальное вознаграждение, которое колебалось от 25 до 60 ф. ст. в месяц.

Сетуя на то, что «самым крупным недостатком лондонской дипломатической (политической. — О.Ц.) информации является отсутствие документальных материалов, из-за чего всегда приходится опасаться дезинформации», Красная отмечала все же «ее своевременность и злободневность». «Примером может служить тот факт, — писала она, — что о «новом курсе» английской политики в. Китае и о предполагаемой миссии особого поверенного Форин Офиса на переговорах с Кантоном Лондон сообщил на месяц раньше, чем другие резидентуры. То же можно сказать о сделке правительства с Макдональдом, в результате чего лидер рабочей партии отказался от конфронтации по китайскому вопросу. Лондон сообщил об этом в Центр в начале декабря прошлого года, то есть за месяц до опубликования Макдональдом соответствующего заявления».

Переходя к оценке контрразведывательной информации, Красная отмечала, что она «очень обширна». «Ежемесячно в среднем поступает 50 материалов контрразведывательного характера, — говорилось в ее отчете. — Материалы эти исходят от источника-партийца, имеющего информаторов во внуделе и Скотленд-Ярде. Целый ряд этих материалов весьма правдоподобен. Были случаи, когда информаторы наших источников проделывали весьма полезную работу, устраняя из архивов полиции компрометирующий партию материал. Например, после обыска ЦК Компартии осенью 1925 года они действительно изъяли самый важный материал, вследствие чего изданная весной 1926 года внуделом «Синяя книга» произвела весьма слабое впечатление, не содержала, по существу, никакого секретного материала».

Подводя итог информационной деятельности лондонской резидентуры, Красная писала:

«В общем можно сказать, что дипломатическая информация, поступающая из Лондона, направляется нами в виде месячных или недельных агентурных сводок в Наркоминдел, выборочно — т. Рыкову и т. Сталину, иногда (редко) в Разведупр. Отзывы на наши сводки — положительные.

Материалы по контрразведывательной линии направляются в ИККИ и в Разведупр; об окончательном результате того или иного оперативного мероприятия в большинстве случаев давать оценки невозможно, но они порой служат предостережением, и весьма ценным (например, сведения о слежке за работниками ИККИ и Разведупра). Материалы по Индии расцениваются Разведупром как весьма полезные.

Сведения, полученные экономической разведкой лондонской резидентуры, лишь в незначительной степени становятся достоянием Наркомторга и ВСНХ. В основном они предназначаются для ЭКУ, где не встречают должного энтузиазма, главным образом из-за поверхностности информации».

Наряду с отсутствием документальных материалов Елена Красная отмечала недостатки и в оперативной работе лондонской резидентуры по так называемой «белой линии», а именно нехватку достаточно квалифицированных сотрудников. «А между тем возможности в этой сфере имеются, — писала Красная. — Самым ярким примером может служить генерал Багратуни, бывший начальник штаба при Керенском и помощник начальника разведки при царских штабах, сохранивший ряд старых связей и продавший свою жену лорду Детердингу; он не прочь нам продаться, но некому с ним вести переговоры, а услуги он мог бы оказать большие. Из переписки самой леди Детердинг видно, что с ней знакомство установить не трудно и оно могло бы быть плодотворным. Имеется возможность компрометации и вербовки бывшего белого консула Ону, сохранившего старые связи и в настоящее время помогающего Саблину собирать для Скотленд-Ярда информацию об АРКОСе и прочих советских хозяйственных учреждениях в Лондоне».

Красная считала, что неплохие перспективы имелись также в плане приобретения источников политической информации:

В перечне источников лондонской резидентуры Елена Красная опустила В-13, хотя его сообщения всегда исходили из Лондона, как об этом свидетельствуют информационные материалы того времени. Им был генерал-майор Генерального штаба и военный представитель Его Императорского Величества на Севере Франции Павел Павлович Дьяконов.

Потомственный военный, Дьяконов окончил в 1905 году Академию Генерального штаба и участвовал в русско-японской войне, но вскоре благодаря прекрасному знанию европейских языков был переведен на военно-дипломатическую службу. Перед самым началом Первой мировой войны он был направлен в Лондон помощником военного атташе. С началом боевых действий Дьяконов вызвался воевать на франко-германском фронте в составе русского экспедиционного корпуса. Он командовал 2-м Особым полком, за боевые заслуги был награжден французскими военными крестами и стал кавалером ордена Почетного легиона. Николай II произвел его в генералы. В сентябре 1917 года Дьяконова вновь откомандировали в Лондон на должность военного атташе. В 1920 году после закрытия русской военной миссии он перебрался в Париж, где был принят в высших кругах белой эмиграции.

1924 год стал поворотным в его судьбе. Испытывая отвращение к распрям в руководстве белоэмигрантских организаций и их заигрыванию с иностранными правительствами, из патриотических побуждений Павел Павлович принял решение служить родине — Советскому Союзу и в марте направил временному поверенному в делах СССР в Лондоне письмо, в котором излагал свою просьбу принять его в советское гражданство и использовать по его основной специальности — военного представителя. Не получив ответа, через месяц он направил второе письмо с напоминанием о своей просьбе. На сей раз контакт с ним установила советская разведка, которая и сумела убедить его в том, что он принесет гораздо больше пользы, сохранив свое высокое положение в окружении великого князя Кирилла, которого его сторонники именовали не иначе как «Его Императорское Величество» и «государь». Согласие Дьяконова положило начало 17-летнему сотрудничеству его с советской разведкой.

В 20-е годы советское правительство видело главную опасность для СССР в военной интервенции, которую с помощью иностранных государств могли предпринять белоэмигранты — хорошо подготовленные, прошедшие мировую и гражданскую войну офицеры. В силу обстоятельств Дьяконов оказался как раз в самом центре разработки планов такой операции. Его информация полностью отвечала потребностям разведки в получении сведений о намерениях белой эмиграции потому, что он был одним из исполнителей секретных и наиболее деликатных поручений великого князя Кирилла.

В письменном донесении от 19 июня 1925 года Дьяконов сообщил, что 17 июня, вечером, под председательством Кирилла состоялось совещание по поводу формирования воинских частей во Франции и других странах Европы из числа офицеров и солдат, вступивших в «Корпус Императорской Армии и Флота». Кроме самого Дьяконова на совещании присутствовали генерал-лейтенанты Лохвицкий и Шиллинг, генерал-майор Алянчиков, контр-адмирал князь Трубецкой, полковник граф Остен-Сакен и полковник Козлянников.

Кирилл предварил совещание речью, в которой заявил, что число офицеров и солдат, вступивших в «Корпус», настолько велико, что создание четкой военной организации не терпит отлагательства. К тому же, по словам Кирилла, в России бурно назревают события, которые могут в любой момент потребовать активных действий Императорской Армии против советского правительства. Однако главным препятствием для таких действий является отсутствие необходимых денежных средств, ибо деньги из Америки до сих пор еще не получены, и предсказать срок их поступления совершенно невозможно. Другой препоной, сказал Кирилл, является отсутствие территории, где можно было бы осуществлять формирование частей, но по этому поводу в настоящее время ведутся переговоры с некоей державой, и есть все основания надеяться, что переговоры эти в самом скором времени увенчаются успехом. По итогам совещания было принято решение переправить на искомую территорию офицеров и солдат и приступить к подготовке боевых операций, а по получении денег — закупить вооружение и держать его на той же территории.

Когда совещание закончилось, граф Остен-Сакен отозвал Дьяконова в сторону и сообщил, что «государь приказал ему, Дьяконову, на другой день явиться к нему для переговоров об одном весьма важном деле». 18 июня Дьяконов был у Кирилла и имел с ним разговор в присутствии графа Остен-Сакена. Кирилл заявил следующее:

«В настоящее время в Китае создалось такое положение, которое сильно угрожает британским интересам в этой стране. Уже теперь, как это доподлинно известно, в финансовых кругах Англии царит тревога, ибо в опасности находятся сотни миллионов фунтов, вложенные англичанами в китайские предприя-; тия. Такой момент необходимо использовать в наших целях, а именно:

1. Убедить влиятельные английские политические и финансовые круги в том, что источником всей происходящей сейчас в Китае смуты является советское правительство.

2. Предложить указанным кругам содействие армии императора Кирилла, каковое содействие должно выразиться в том, что организуемые им войска захватят участок территории на Сибирской дороге где-нибудь в районе Забайкалья и таким образом прервут связь Китая с Москвой.

3. При таких условиях без поддержки Москвы движение в Китае немедленно пойдет на убыль, и цель, преследуемая советским правительством, будет разрушена в самом начале.

4. За указанную выше помощь англичане обязуются дать необходимые для сего денежные средства, признать Кирилла императором, как только его войска утвердятся на русской земле, и в дальнейшем, уже в самостоятельной его борьбе с Советами, оказывать ему всяческую поддержку».

Кирилл объявил, что для выполнения этого важного поручения он выбрал Дьяконова и потому просит его отправиться в Лондон и вступить в переговоры с политическими и финансовыми деятелями, используя для сего все прежние связи и знакомства.

ИНО ОГПУ, таким образом, стал известен тайный стратегический замысел великого князя Кирилла. Более того, оно могло следить за развитием событий, получая информацию из первых рук. Дьяконов не замедлил приступить к исполнению поручения «государя». Уже 29 июля 1925 года он передал советской разведке копию представленного им Кириллу доклада о результатах своей поездки в Лондон.

Дьяконов докладывал «государю», что по приезде в Лондон 9 июля 1925 года он связался через капитана 1-го ранга Чаплина с Военным министерством. В понедельник 13 июля его принял начальник Дальневосточного отдела министерства полковник Фенлейсон. Далее Дьяконов писал:

«Я обрисовал этому полковнику обстановку, которая сложилась в настоящее время в Китае, отметив, что положение дел в настоящее время таково, что интересы англичан и России тесно переплетаются, причем как для нас, белых русских, так и для англичан главным врагом являются большевики. Заявив, что я говорю от; имени военной организации на Дальнем Востоке, во главе которой стоит генерал-лейтенант Лохвицкий (согласно последнему указанию, полученному мною перед отъездом из Парижа, я избегал говорить о том, что кроме вышеуказанной организации я командирован в Лондон для той же цели по повелению Его Императорского Величества), и от имени этой организации предложил ему нашу помощь для того, чтобы изолировать Китай от большевиков и прервать связь с Советской Россией. Не вдаваясь в подробности и не приводя точных цифр, я сообщил полковнику Фенлейсону, какими силами располагает наша организация и какой Намечен у нас план действий. Затем я заявил ему, что для осуществления этого плана необходимы деньги, которых у нас нет, и мы просим англичан, если они желают действовать с нами совместно, предоставить в наше распоряжение эти денежные средства.

Полковник Фенлейсон очень внимательно меня выслушал, задал по ходу дела несколько вопросов, сделал вид, что мой доклад очень его заинтересовал; а затем сказал, что доложит о нашей беседе своему начальству, которое и назначит день для дальнейших переговоров».

Через день-другой Фенлейсон сказал Чаплину по телефону, что он получил указание направить Дьяконова для дальнейших переговоров в Министерство иностранных дел, от которого зависит в данном случае разрешение этого вопроса. «Он сообщил, что нам надлежит связаться с м-ром Стэнли, которому он уже передал соответствующие указания».

Стэнли принял Дьяконова 16 июля. Выслушал то, что Дьяконов уже излагал Фенлейсону, и обещал обо всем доложить заместителю министра сэру Хиллу, который назначит Дьяконову личную встречу. 21 июля Стэнли вновь принял Дьяконова и заявил, что сэр Хилл очень занят, извиняется, что не может встретиться с ним лично, но поручил ему, Стэнли, передать Дьяконову следующее:

На возражение Дьяконова о том, что любая затяжка может усугубиться позднее погодными условиями и какими-нибудь новыми обстоятельствами, и тогда станет невозможно что-либо предпринять, Стэнли ответил:

«Может быть, вы сумеете теперь начать ваше дело самостоятельно, без нашей помощи. А коль скоро вы начнете, нам легче будет, перед лицом свершившегося факта, прийти вам на помощь».

Весь 1926 год в Лондоне накалялись страсти по поводу коммунистических происков. Китай был только одной головешкой в этом костре. Красная пропаганда и советский шпионаж в изображении английской пропаганды поднимали температуру кипения до критической точки. Официальный Лондон чрезвычайно серьезно относился к подъему левых сил в стране. Его всерьез пугала провозглашенная марксизмом-ленинизмом и воспринятая британскими тред-юнионами доктрина о вооруженном свержении господства буржуазии. Английский посол в Москве Р. Ходжсон с усердным вниманием следил за визитом в СССР в конце 1926 года руководителя профсоюза горняков А.Дж. Кука и сообщал в Лондон его высказывания. С письмом Ne 925 от 7 декабря 1926 года он направил Остину Чемберлену меморандум о пребывании Кука в Советской России в связи с участием в работе 7 съезда советских профсоюзов, о его высказываниях и об оказанном ему приеме. Ходжсон обращал внимание на воинственные заявления Кука, сделанные им вдогонку потерпевшей поражение забастовки британских шахтеров:

«…Газрта «Труд» опубликовала его выступление, в котором он заявил: «Мы последуем вашему примеру и создадим Советское Государство… Никакому капиталистическому правительству не удастся нас разобщить.

Мы приложим все усилия для уничтожения капитализма… Английские рабочие, или, во всяком случае, значительная их часть, усвоили урок жестокой борьбы и начали понимать, что существует лишь один путь к победе пролетариата, а именно путь революционной классовой борьбы… В наших рядах насчитываются сотни людей, потенциальных вождей пролетариата, способных занять место изменников… Капиталистическая Англия на закате… Мы нуждаемся в вашем опыте и учении Маркса и Ленина, которые помогут нам преодолеть трудности, которые испытывает ныне Англия… Мы приехали в Москву для того, чтобы обрести еще большую силу духа, новое воодушевление, новые надежды для грядущей борьбы».

Хотя слова Кука можно было бы отнести в значительной мере на счет революционной риторики, будучи опубликованными в массовых печатных изданиях у него на родине, они могли возыметь двоякий эффект — основательно напугать буржуазию и вселить надежды на коммунистический рай в среде рабочих. Особенно убедительно звучала оценка советской помощи британским горнякам в последней забастовке — 61 процент всех поступлений.

Негодование английской буржуазии, особенно той части ее, которая под флагом Общества английских кредиторов России жаждала вернуть свои деньги из России, находило свое экстремальное выражение в кипучей деятельности этого антикоммуниста Оливера Локер-Лэмпсона.

Согласно имеющимся в наличии материалам ИНО ОГПУ специально не занимался расследованием происхождения так называемого «письма Зиновьева», сыгравшего сколь эффектную, столь и решающую роль в поражении первого лейбористского правительства и приведшего к победе консервативной партии Великобритании на парламентских выборах в октябре 1924 года. Сведения, которые проливают свет на историю с этим документом, содержатся в потоке агентурной информации о деятельности группы фальсификаторов из числа белогвардейских офицеров, обосновавшихся главным образом в Берлине.

Основной фигурой, интересовавшей ОГПУ, был бывший начальник разведки армии Врангеля Владимир Григорьевич Орлов, известный тем, что после окончания Гражданской войны он занимался изготовлением и сбытом с целью пропитания фальшивых советских и коминтерновских документов, а также разведывательных сводок собственного производства. ОГПУ было хорошо информировано об этой стороне его занятий, так как, говорится в справке по делу Орлова от 19 марта 1929 года, «вся деятельность Орлова беспрерывно освещалась нашими источниками А/3 и А/25». Однако деятельность такого рода была лишь верхушкой айсберга, скрывавшего под водой основную работу Орлова — руководство агентурной сетью зарубежного белогвардейского движения. Об этом советской разведке стало известно много позже — в 1945 году, но эти сведения позволяют в ретроспективе правильнее оценить действительное положение и возможности Орлова в 1924 году.

Под Берлином гремела артиллерийская канонада, знаменовавшая начало берлинской операции советских войск, когда в записке от 23 апреля 1945 года начальник 9-го отдела 1-го Управления НКГБ СССР Гукасов доложил руководителю разведки Павлу Фитину, что парижской резидентурой в Бельгии был изъят и доставлен в Москву архив бывшего начальника «разведывательной части русского Генерального штаба» Орлова.

Из полученных парижской резидентурой документов Орлова следовало, что он был направлен в Западную Европу для организации разведывательной деятельности весной 1920 года, когда уже было очевидно, что белая гвардия проиграла Гражданскую войну, и последние ее силы были вытеснены в Крым. О задачах, поставленных перед Орловым, свидетельствуют письменные полномочия, предоставленные ему начальником Военного управления вооруженных сил на Юге России генерал-майором Никольским, квартировавшимся в Севастополе. В письме за № 0476, датированном 19 мая 1920 года и адресованном военному агенту в Италии, Никольский писал:

«Мною командирован в Западную Европу начальник разведывательной части отдела Генерального штаба действительный статский советник Орлов для выяснения постановки агентурного дела в военных агентурах, организации тайной противобольшевистской разведывательной сети за границей и связи с Генеральным штабом. Прошу оказать Орлову полное содействие».

Вслед за Орловым за границу переместилась и штаб-квартира белой разведки. В рукописной справке, сохраненной Орловым в своем архиве и озаглавленной «Добровольческая армия и разведка», говорится, что в период с 1920-го по 1923 год Центральная база находилась в Югославии, в местечке Стренски-Карловцы под Белградом, и руководство разведывательной работой осуществляли генералы Кусонский, Шатилов, Миллер и Станиславский. Непосредственно агентурной работой ведал, как и в военные годы, Владимир Орлов. После перенесения Центральной базы в Париж были перераспределены обязанности руководителей зарубежного белого движения. В 1923–1924 годах согласно справке в архиве Орлова они выглядели следующим образом:

«Во главе активной противобольшевистской работы, ведущейся в пределах России, поставлен генерал Кутепов (бунты и восстания). Во главе информационно-разведывательной работы поставлен князь Сергей Николаевич Трубецкой. Во главе казачьего дела — генерал Краснов. Все три подчинены Великому князю Николаю Николаевичу…»

О том, что Орлов в этот период не был одиночкой-фальсификатором, говорит следующая фраза: «Непосредственно генералу Кутепову и князю Трубецкому подчинена и вся противобольшевистская организация действительного статского советника Орлова, находящегося в Берлине».

Доказательством того, что Орлов по-прежнему выполнял обязанности начальника агентурной сети, служит тот факт, что в его архиве сохранились списки агентуры и смета содержания всей белой разведки. Список агентуры в Англии, наиболее интересующей нас в данном случае, состоял из десяти персон, некоторые из которых с трудом могли бы попасть под категорию агентов, хотя, возможно, критерии белой разведки позволяли причислить их к таковым. Так, список возглавляли безымянные «начальник разведывательного департамента английского Военного министерства» (очевидно, имеется в виду МИ-6, иначе СИС) и «начальник разведывательной службы английского Морского министерства». За ними следовал сэр Базель Томсон, чье положение определялось как «директор высшей полиции», затем «начальник секретной службы МИД» майор Мортен (Мортон?). В графе «сущность сообщаемых сведений» против этих фамилий указывалось: «материалы, добываемые всеми разведывательными органами о деятельности большевиков», а в графе «на каких условиях» — «в обмен на получаемые из Центральной базы». Таким образом, речь в отношении данных лиц шла о негласном обмене информацией. Такой же характер отношений существовал и с главным редактором газеты «Таймс» Вильямсом, ее сотрудником Вильтоном и корреспондентом «Дейли экспресс» Хиллом, которые предоставляли белой разведке материалы, имеющиеся в их редакциях, в обмен на сведения Центральной базы, предназначенные для помещения в печати. Платными агентами были «служащий секретной службы МИД» Мечислав Кунцевич, получавший жалованье в 2000 фр. франков в месяц, «служащий английского департамента полиции» поручик Сонаховский — 1000 франков в месяц, и «начальник лондонского узла» Нина Сохацкая — канцелярские расходы и жалованье 2000 франков в месяц.

Аналогичные агентурные списки имелись и по другим западноевропейским странам. Всего источникам белой разведки выплачивалось в 1921 году 34 100 фр. франков. Содержание Центральной базы обходилось в 16 500 франков. Общая сумма расходов на разведку достигала 50 600 франков за весь год.

Несомненно, положение Орлова как руководителя агентурной сети, то есть, в отличие от князя Трубецкого, практического организатора разведывательной работы, способствовало его фальсификаторской деятельности, которая обнаружилась во всей полноте — не без помощи ОГПУ — в ходе суда над ним и его сообщниками в Берлине в 1929 году. До тех пор в своих тайных сношениях с разведками западноевропейских стран он мог успешно эксплуатировать разведывательную сеть белого движения для продвижения дезинформации о большевиках и не только о них.

Сколь эффективно было сотрудничество Орлова с разведывательными службами Англии, видно из сообщения источника ИНО ОГПУ А/3 (Николай Крошко), проникшего в самое близкое окружение фальсификатора:

«Самое интересное — это то, чем занимается Орлов сейчас. Он вместе с Нелидовым изготовляет и продает английской разведке фальшивые документы о французах. Сейчас продаются: шифры французской разведки, сборник сигналов флота, чертежи заводов и т. д. Все это напечатано типографским способом (в типографии Швале на Тритшештрассе. Продается все это за крупные деньги… В СССР через Нелидова продаются чертежи зенитной пушки (на самом деле французской)».

Впрочем, Орлов и его команда поставляли англичанам не только фальшивки. Тот же источник А/3 сообщал в Центр, что «эстонцы продают через Орлова (10 % комиссионных) англичанам и немцам материалы о вооружениях и военных укреплениях СССР (Красная Горка, Кронштадт), полученные эстонской разведкой».

В свою очередь английская разведка активно вербовала агентов среди наиболее податливых русских эмигрантов. Одна из таких попыток привела к раскрытию советского разведчика, проникшего в белоэмигрантскую среду в 1930 году, используя именно методы английской разведки. В 1930 году в Берлине появился «бывший русский лейтенант флота» Керр, который работал «у англичан». Как сообщали источники ИНО в берлинских белогвардейских кругах, Аркадий Петрович Керр, уроженец Одессы, служил на Архангельском фронте у генерала Миллера при английской миссии, оттуда попал в Англию, ездил в Прибалтику (Ревель, Рига) с особыми миссиями. В Берлин он прибыл «для изучения работы против большевиков через эмигрантские организации». Получив эти сведения, сотрудник Центра сделал на полях сообщения берлинской резидентуры пометку — «Это т. ВИКТОР». Действительной задачей Керра — ВИКТОРА было агентурное проникновение в белогвардейскую организацию «Братство русской правды», которая сама же спровоцировала это публикацией своей программы (имеется буклет на английском языке):

«Братство русской правды» ведет антикоммунистическую пропаганду, создает при любой возможности помехи советским органам управления, организует террористические акты против комиссаров и нераскаившихся коммунистов, объединяет в тайные боевые организации всех, кто готов к борьбе, провоцирует бунты в рядах Красной Армии, ведя дело в конечном итоге к всеобщему вооруженному восстанию».

Одним из руководителей «Братства русской правды» в Берлине был Александр Николаевич Кольберг, бывший прокурор, долгое время работавший в разведывательной организации Владимира Орлова под псевдонимом ЛОМОНОСОВ и специализировавшийся на подделке подписей советских и коминтерновских деятелей. Кольберг был завербован Керром на английскую разведку и сотрудничал с ним за деньги, не подозревая, что в действительности поставляет сведения в ИНО ОГПУ.

Операция ИНО ОГПУ была раскрыта, и в белогвардейском движении разразился скандал, когда резидент английской разведки в Прибалтийских странах и Польше Богомолец в свою очередь стал разрабатывать членов «Братства» с целью завладеть сетью этой организации. Для этого он направил в Берлин английского агента и одновременно руководителя прибалтийского отделения БРП бывшего морского офицера барона Вреде. Вреде в разговоре с Кольбергом на предмет сотрудничества с англичанами узнал, что тот уже работает на их разведку. Немедленно была проведена проверка этих сведений. Агенты ИНО сообщали, что к бывшему царскому военному атташе Дьяконову в Париже обратился капитан английской армии Смит и попросил связь на Керра. Вслед за этим из Копенгагена в Берлин специально приехал английский лейтенант Эридж, который завершил расследование и установил, что Керр на деле был связан с советской разведкой. О разоблачении Керра ИНО сообщил источник А/250, который передал информацию о том, что резидент английской разведки Богомолец вербует некоего Флеммера для работы против СССР. «Богомолец сказал, — писала берлинская резидентура, — что Керра нет — это дело ОГПУ».

Таким образом, если полуофициально между белой и английской разведками и существовала договоренность об обмене информацией, как об этом можно судить по «Списку агентуры» в архиве Орлова, то на уровне закрытой, подпольной, работы англичане осуществляли вербовку агентуры в белом движении, а Орлов и компания в свою очередь продавали им как подлинные, так и фальсифицированные материалы.

Британские историки (К. Эндрю, «Secret Service»), исследовавшие вопрос происхождения «письма Зиновьева» и предания его гласности 24 октября 1924 года по инициативе английской разведки, утверждают, со ссылкой на министра иностранных дел Остина Чемберлена, что Форин Офис (читай — СИС, МИ-5) обладал значительным опытом в распознавании антисоветских фальшивок и осведомленностью об их авторах. Возможно, это так и было, потому что часть фальсификатов, например документов Коминтерна, изготовленных в Берлине Сергеем Михайловичем Дружеловским, была сделана достаточно грубо как по форме, так и по содержанию. Англичанам, читавшим шифрпереписку советского полпредства и Коминтерна, не составляло труда сопоставить подлинную информацию с претендующей на таковую, чтобы разобраться, что есть что. Могло вызывать сомнения и само обилие предлагаемых «советских документов», особенно с грифами «секретно» и «совершенно секретно». На что мог, в частности, рассчитывать царский полковник Арнольди, обосновавшийся в Румынии и предлагавший «все секретные издания Реввоенсовета».

Однако то, что выходило из рук Орлова и компании, было продукцией довольно высокого качества. У Орлова согласно сообщению источника А/3 имелись образцы подписей Бустрема, Трилиссера, Евдокимова, Аусема, Раковского, Проскуровского, Смирнова. «Фальшивки выглядят как «живые», — писал А/3. — Подписи, подделывает, и очень хорошо, сотрудник Орлова, бывший прокурор Кольберг. Живость фальшивкам придает еще то обстоятельство, что Орлов, как старый спец, уловил стиль, так сказать, дух советской переписки». Даже по Прошествии десятилетий, в 90-х годах, некоторые историки с доверием используют изготовленную им «серию писем Трилиссера» — начальника ИНО ОГПУ в 1922–1930 годах.

Замечательным примером вдохновенной работы Орлова являются изготовленные им документальные свидетельства для судебного процесса между автомобильным королем Генри Фордом и журналистом Германом Бернштейном. В середине 20-х годов Бернштейн опубликовал в американской прессе ряд документов и статей, которые обвиняли Форда в «идейном антисемитизме» и в причастности к погромам, указав при этом на его связь с белыми эмигрантами-погромщиками. В качестве примера фигурировали документы и факты, отражающие деятельность русских анархистов в Константинополе. Форд в свою очередь обвинил Бернштейна в клевете и обратился в суд. «Форд собирает во всех странах материалы на Бернштейна, — сообщал А/3, — и на этом построена вся комбинация Орлова. Орлов уже давно вошел в связь с представителем Форда и Бразолем (монархист, представитель кирилловцев в Америке) и обещал достать «подлинный» обвинительный материал против Бернштейна».

В этом деле Орлову невольно, но как нельзя кстати помог другой фальсификатор документов — Дружеловский. В мае 1925 года на допросе в берлинском Полицайпрезидиуме он, выгораживая себя, оклеветал многих других людей, в том числе Бернштейна, произведя его в сотрудники ОГПУ. «Это заявление Дружеловского явилось канвой для работы Орлова, — писал источник А/3. — Цель фабрикации двоякая: во-первых, скомпрометировать Бернштейна, доказав, что он советский работник, во-вторых, обрисовать советское правительство как «еврейскую шайку».

Схема фальшивки, как ее описал А/3, выглядела следующим образом.

Все события отнесены к 1922 году. Бернштейн связан с ЧК через константинопольскую агентуру — полковников Балиева и Акацатова, которые освещали деятельность монархистов, — и используется для распространения дезинформации в печати. Константинопольская резидентура прекращает с Бернштейном связь из-за его непомерных денежных требований.

Вокруг этого незамысловатого, но правдиво выглядящего эпизода Орлов создал целую переписку между ЧК и константинопольской резидентурой. Параллельно с письмами по этому конкретному вопросу Орлов изготовил серию инструкций Центра «о борьбе с антисемитизмом самыми суровыми мерами», приказов «О покровительстве еврейству», «о сношениях с Евсекцией компартии» и т, д. «Эта вторая серия фальшивок, — сообщал А/3, — составлена очень тонко и искусно и является фундаментом под «сионские протоколы», но очень тонким и осторожным».

Однако главным козырем Орлова во всем этом деле были подлинные журналы регистрации документов Харьковской ЧК за 1922 год, которыми его снабдил бывший сотрудник этого подразделения, а позже невозвращенец и подручный Орлова — Сумароков, он же Яшин. Чтобы внести всю вновь созданную переписку в эти журналы, Орлов изготовил и включил в них дополнительные страницы.

Таким образом фальсификаты обрели достаточно серьезное обоснование своей подлинности. «На всю эту работу затрачены средства, — писал А/3, — и технически она исполняется первоклассно: имеется русская бумага, изготовлены препроводилки с угловыми штемпелями, печати, бумага для журнала (графленая с заголовками), штампы и т. д. Все снято с оригиналов фотоспособом и цинкографией. Все вышеуказанные штампы и печати относятся к 22 году».

Орлов предполагал продать все изготовленные им фальшивки вместе с журналами Генри Форду и хорошо заработать на этом деле. «В состоянии откровенности и самохвальства, — сообщал А/3, — Орлов заявил, что за прошлый год эти дела дали ему до 12 000 герм, марок».

Впрочем, справедливости ради следует отметить, что на скользком поприще изготовления фальшивок успех не всегда сопутствовал Орлову. В марте 1929 году в ИНО от заслуживающего доверия источника поступила информация, доложенная Трилиссеру и Артузову:

«Кюри (2-й отдел французского Генштаба) в беседе с видным деятелем белой эмиграции указал на неудачный опыт работы французов с Орловым, который попросту их обманывал, фабрикуя ложные сведения об СССР».

Если об изготовлении некоторых фальшивок ИНО было известно еще до их реализации Орловым и компанией, то о «письме Зиновьева» он узнал постфактум. Но уже вскоре после того как разразился скандал в Англии, в Центр поступили два сообщения, дававшие, как показывает анализ более поздних сведений, верную картину происхождения «письма Зиновьева». Возможно, поэтому ИНО и не проводив никакого специального расследования по этому делу.

Первое сообщение поступило в ИНО из берлинской резидентуры 11 ноября 1924 года и было разослано Менжинскому, Ягоде, Артузову и Зинтиной. В нем говорилось:

«По некоторым сведениям, требующим проверки, письмо Зиновьева якобы сфабриковано в Риге поручиком Покровским (работал с Бискупским, связан с Гучковым). У Покровского имеются бланки Коминтерна, содержание составлено из речей тов. Зиновьева и кое-что прибавлено (собственно подписи под письмом не полагалось, ибо письмо циркулярное — сообщение, по словам Орлова, одного его источника).

Покровский, имея связь с английской контрразведкой, сообщил [ей], что, по его сведениям, сегодня будет отправлено почтой на условный адрес английской компартии из Риги важное письмо, а затем бросил письмо в почтовый ящик (условный адрес ему якобы известен от самих англичан). Письмо было перехвачено, и дальнейшая судьба его известна».

Второе сообщение было направлено в адрес начальника ИНО ОГПУ Трилиссера из Разведывательного управления Штаба РККА 20 ноября 1924 года и гласило:

По полученным нами сведениям, письмо Зиновьева в Лондон было написано в Риге белогвардейской разведкой. Автором письма является Покровский. Письмо было отправлено при посредстве поляков из Риги в Лондон почтой на имя известного английского коммуниста Мак-Мануса. Английская полиция, которая контролирует всю его корреспонденцию, сфотографировала письмо и как настоящее передала его в английское Министерство иностранных дел».

Иван Дмитриевич Покровский упоминается в более поздних документах ИНО как контакт Орлова в Бразилии. Но известно также, что они тесно взаимодействовали в изготовлении фальшивых документов еще 1925 году, а судя по характеру их отношений и содержанию письма, направленного Покровским Орлову в мае 1925 года, и ранее этого срока. В сообщении берлинской резидентуры от 18 мая 1925 года говорилось:

«10 мая Орловым получено от Покровского полузашифрованное письмо… Покровский сообщает, что он задумал «подложить хорошую свинью нового сорта большевикам», сфабриковать кое-что и запрашивает Орлова, готовы ли заказанные бланки и печати. Орлов, между прочим, выразил большое удивление по поводу этих печатей, ибо он якобы не знает, какие именно нужны».

Употребленное Покровским выражение «подложить свинью нового сорта большевикам», естественно, ставит вопрос, что же было «свиньей старого сорта»? Со значительной долей вероятности можно предположить, что это было «письмо Зиновьева», так как ничего более громкого с октября 1924 года по май 1925 года не прозвучало.

Сведения о причастности Покровского к изготовлению «письма Зиновьева», полученные ИНО ОГПУ в ноябре 1924 года из двух независимых источников, были позднее подтверждены другой яркой фигурой среди берлинских белоэмигрантов — Александром Феофиловичем Гуманским. В документе немецкой частной разведывательно-информационной службы — бюро Лизера — Рау, относящемся ко времени процесса над Орловым в 1929 году в Берлине, приводится рассказ Гуманского о «письме Зиновьева»:

«Гуманский описывает, как это происходило:

В Риге имеется эмигрантская разведка, которой в 1924 году руководил Покровский. Эта разведка фабриковала советские фальшивые документы в большом количестве. Эти документы отправлялись тогда в Берлин Орлову, в Париж — Шевичу, в Лондон — Корнееву, а также другим покупателям. В Риге находился один англичанин, специально для совместной работы с этой разведкой. Разведка Покровского фабриковала документы, которые легко могли сойти за настоящие, так как она в общем только слегка переделывала подлинные декреты коммунистических партийных органов и вписывала определенные фамилии. Генерал Корнеев был раньше русским офицером. Происходит из английской семьи. Он уже во время войны получил английское подданство. Осенью 1924 года Корнеев запросил из Лондона доставить ему материал, который можно было бы использовать против английской рабочей партии во время предстоящих выборов в Англии. Тогда было подделано много старых коммунистических приказов и, между прочим, было сфабриковано также письмо Зиновьева. Покровский послал пробный экземпляр Корнееву, который одобрил эту фальшивку. После этого решили устроить следующий маневр. Советскому посольству в Лондоне был послан заказным письмом экземпляр письма Зиновьева. В то же время было сообщено лондонской полиции, с какой почтой отправлено это письмо. Лондонская полиция конфисковала на почте это письмо, оно было вскрыто и сфотографировано, затем был составлен протокол, подписанный свидетелями. После этого в конверт положили лист чистой бумаги, и почтальон, за которым наблюдали два полицейских агента в качестве свидетелей, отправился в советское посольство, где вручил это письмо под расписку. Он мог также удостоверить, что письмо это было внесено в разносную книгу. Когда письмо Зиновьева было опубликовано в английских газетах, Форин Офис потребовал от советского посольства, чтобы ему было сообщено о содержании полученного под известным номером письма, на что советское посольство было принуждено ответить, что в этом письме находился чистый лист бумаги.

В начале 1925 года Покровский и его сотрудник-англичанин переселились в Южную Америку. Это сообщение Гуманского если и не подтверждается в некоторых мелочах, но все же весьма правдоподобно».

Бюро Лизера — Рау не приводит обстоятельств, при которых Гуманский дал вышеизложенные показания. Трудно также сказать, насколько верно они изложены самой службой Лизера — Рау. Во всяком случае, в начале 1925 года Покровский был еще в Риге, так как источник советской разведки сообщил в ИНО, что в мае он прислал письмо Орлову именно оттуда.

Однако обстоятельства получения еще одних показаний Гуманского о письме Зиновьева» известны прекрасно. Гуманский, будучи врагом советской системы и всячески вредя ей, после прихода Гитлера к власти резко переменил свое отношение к большевикам. Он был человеком незаурядного ума и больших способностей к разведывательной работе. Обладая немалым количеством информационных источников в Германии, Польше, Чехословакии и лимитрофах, Гуманский быстро пришел к выводу о неизбежности войны в Европе и об агрессивных намерениях гитлеровской Германии в отношении России. В 1934 году он по своей инициативе, но анонимно стал передавать в советское посольство в Праге разведывательную информацию военно-политического характера. В 1936 году он решился на установление личного контакта с советской разведкой и начал выполнять ее задания. Получаемые от него сведения оценивались в Центре весьма положительно. По прошествии полутора лет Гуманский приехал в Москву, где НКВД поселил его в гостинице и приступил к его опросу. В это время никакого давления или принуждения к нему не применялось и отношения между ним и НКВД были взаимно благожелательными.

В ходе опроса зашла речь и о «письме Зиновьева». Гуманский рассказал:

По другому поводу Гуманский еще раз упомянул в своих показаниях о «письме Зиновьева»:

Искренность показаний Гуманского не вызывает сомнений — ему не было смысла лгать, он был настроен лояльно и давал показания свободно. Его лояльность по отношению к советской власти ничуть не убавилась, даже когда он был арестован и знал, что его ждет смертная казнь. Именно в тюрьме перед смертью он пишет подробные рекомендации по организации деятельности советской разведки в Германии и близлежащих странах. Пачки написанных от руки чернилами листов хранятся до сих пор. Гуманский вполне в духе того времени был приговорен к смертной казни за свои бывшие прегрешения и расстрелян в 1939 году.

Если оставить в стороне смутные и противоречивые высказывания других фальсификаторов — Жемчужникова, Бельградта и, в первую очередь, Дружеловского — человека весьма лживого, то все указывает на Покровского как на автора «письма Зиновьева». Основу этой версии, а в этом деле может быть только версия, составляют два агентурных сообщения, поступившие в ИНО ОГПУ в ноябре 1924 года, и показания Гуманского.

О личности самого Покровского известно немного — он трижды фигурирует в делах ИНО ОГПУ как агент Орлова сначала в Риге, а затем в Бразилии. В письме (без даты) издателю журнала «Антикоминтерн» Петру Владимировичу Глазенапу Орлов писал:

Указание на антикоминтерновскую специализацию Покровского здесь очевидно.

Несколько позже, в 1940–1941 годах, дополнительные сведения о происхождении письма Зиновьева поступили от Александра Нелидова. Александр Сергеевич Нелидов был весьма любопытной фигурой: международным авантюристом по складу характера, талантливым разведчиком по способностям и по приработку — фальсификатором всевозможного рода документов из разряда «высокой политики». Гуманский так характеризовал его способности: «Пожалуй, это один из наиболее ценных и остроумных фальшивщиков в мире. Отлично образован. Сведущий в политике и дипломатии, обладающий стилем и приличными техническими знаниями, он изощрялся на «Международных липах». Из его конторы вышли конвенции между СССР и Германией, переписка германского посольства в Москве с Берлином, черновики всевозможных дипломатических нот, вообще высокая политика. Кроме того, ряд очень высокохудожественных «военных произведений», чертежи пулеметов, танков, самолетов, описание маневров в Польше, Франции и СССР…»

Александр Сергеевич родился в 1893 году в семье дипломата, а затем камергера, графа Нелидова, получил превосходное образование в Александровском лицее, состоял в Пажеском корпусе. В годы Первой мировой войны он сражался с немцами, а в Гражданскую — был в белой гвардии, оказавшись одно время прикрепленным к Англо-Французской военной миссии в качестве переводчика. В 1921 году, во время массового исхода белой гвардии из России, Нелидов оказался в Константинополе, где через свои связи среди англичан устроился на работу в британскую разведку. Он принял участие в ряде щекотливых разведывательно-подрывных операций против Советской России и в 1926 году был переведен в Берлин. Его перевод совпав с реорганизацией Сикрет Интеллидженс Сервис, результатом которой явилось сокращение ее персонала и понижение жалованья таким, как он, нештатным сотрудникам. В том же году он получил предложение от немцев поступить на работу в военную разведку Военного министерства — Абвер и в сложившихся обстоятельствах принял его. В последующие годы он занимался разведкой против Франции и Англии, а в начале 30-х годов выполнил несколько очень секретных поручений начальника Абвера полковника фон Бредова. Целью этих тайных миссий была компрометация нацистской партии и ее руководителей в глазах французов и англичан, а также лично Муссолини, и вместе с тем возвышение авторитета и роли Военного министерства как единственной силы, способной навести порядок в Германии. Неудивительно поэтому, что в 1933 году, когда нацисты пришли к власти, Нелидов был отправлен в концентрационный лагерь, где провел целых четыре года. В 1938 году он был выслан из Германии и начал свои похождения по странам Восточной Европы. В Праге он предложил было свои услуги советской разведке, но передумал и перешел на службу к американцам, по поручению которых совершал разведывательные поездки в Литву и Латвию. В августе 1940-го во время нелегального пересечения латвийской границы Нелидов был арестован НКВД. К декабрю 1940 года Нелидов, переведенный уже в Москву, дал полные показания о своей работе на англичан и немцев. Кроме того, он сообщил все известные ему сведения о немецком военном командовании, о его военных играх, направленных своим острием на Восток, о нацистских лидерах, о кадровом составе Абвера и гестапо и дал наводки на лиц, перспективных для сотрудничества с советской разведкой.

Что касается письма Зиновьева, то Нелидов сообщил следующее. По его словам, в 1923–1924 годах Лондон пытался организовать совместную польско-румынскую военную акцию против СССР. Движущей силой этой идеи выступал финансовый и нефтяной магнат Детердинг, тесно связанный с английской разведкой. Польский и румынский генеральные штабы считали, однако, что общественное мнение недостаточно подготовлено для такого предприятия. И тогда Лондон якобы дал указание о фабрикации фальшивых документов, листовок, брошюр и прочих материалов, которые могли бы подогреть антисоветские настроения и напугать всех «красной опасностью». «Единственный успех, — сообщил Нелидов следователям НКВД, — принесло знаменитое «письмо Зиновьева».

В 1938 году после своей высылки из Германии он отчаянно искал способ заработать. У него было предложение редактора одной из немецких газет некоего доктора Нушке опубликовать тайну письма Зиновьева и получить за это 20 тысяч марок. Нелидов отправился в Варшаву, где работал его старый знакомый по службе в британской разведке капитан Макларен, который, по мнению Нелидова, мог располагать нужной информацией. Макларен, однако, разочаровал его, сказав, что все сведения о письме Зиновьева находятся у резидента СИС в Риге Холла, работавшего под прикрытием британского вице-консула: «По словам Макларена, Холл захватил все документы, связанные с этим делом, и только эти документы принудили Лондон терпеть его на этом посту, иначе он был бы давно уволен». Нелидов хорошо знал Холла по английской миссии при армии Деникина и по совместной работе против Грузии в 20-е годы и решил повидаться с ним в Варшаве.

«Я явился к мистеру Холлу, он не выразил особенной радости при встрече со мной, — писал Нелидов. — Из его вопросов я понял, что он думает, что я опять поступил на службу к англичанам и приехал конкурировать с ним… Я объяснил ему прямо цель моего прихода, предупредив его, что он абсолютно ничем не рискует, если примет мое предложение. Он мне заявил, предварительно услышав сумму гонорара, что дело хотя и очень интересное, но трудно выполнимое, так как Лондон сразу поймет, кто является автором этих разоблачений… Он сказал, что такие дела невозможно решить с ходу и ему нужно некоторое время, чтобы обдумать его предложение».

Пока Холл раздумывал, у Нелидова кончились деньги, и хозяйка квартиры в отместку за неплатеж донесла на него в политическую полицию. Нелидов был в очередной раз арестован и помещен в латвийскую тюрьму, где провел более полутора лет. Не случись этого, тайна письма Зиновьева, возможно, была бы раскрыта еще в августе 1938 года. Тем не менее показания Нелидова ценны тем, что он, будучи сам докой в деле фальсификации, отнес «письмо Зиновьева» к подделкам и уверенно указал на причастность СИС к его происхождению и на Ригу как место его изготовления и отправки. Дальнейшая судьба Нелидова сложилась трагически. После нападения гитлеровских войск на СССР он выразил готовность работать на советскую разведку против Германии. Был разработан конкретный план вывода его за границу через нейтральную Швецию, возобновления старых связей. Нелидов был освобожден из-под стражи и начал подготовку. Потом — только короткая запись в его деле: «В ходе подготовки покончил жизнь самоубийством».

Ознакомление с материалами ИНО ОГПУ позволяет утверждать, что в 20-е годы в Европе действовала разветвленная разведывательная сеть белоэмигрантской разведки, тесно связанная с СИС как на полуофициальной основе, так и в результате агентурного проникновения англичан в ее ряды путем вербовки ее членов.

Часть белоэмигрантов во главе с начальником агентурной сети белой разведки В.Г. Орловым активно занималась изготовлением фальшивых советских и коминтерновских документов, иногда высокого качества, и сбывала их среди прочих английской разведке. «Письмо Зиновьева» было одной из таких фальшивок. Поскольку никто из белоэмигрантов-фальсифакаторов не отрицает того, что «письмо Зиновьева» было изготовлено в их среде. Но кем именно?

Три независимых источника — агент ИНО ОГПУ, агент РУ РККА и А.Ф. Гуманский — называют И.Д. Покровского как автора «письма Зиновьева». Те же источники указывают на сотрудничество Покровского с английской разведкой в осуществлении этой провокации.

О причастности английской разведки к этой истории на этапе изготовления и отправки «письма Зиновьева» в Лондон можно вынести окончательное суждение, только ознакомившись с ее архивными материалами по этому делу. Инициатива же СИС в предании письма гласности британскими историками не оспаривается.

Разрыв консервативным правительством Великобритании в мае 1927 года дипломатических отношений с Советским Союзом привел к ликвидации лондонской резидентуры ИНО ОГПУ, действовавшей под прикрытием советского представительства. Британские власти могли бы больше не опасаться подрывной коммунистической пропаганды, исходившей, по их мысли, из полпредства. Однако, прекратив отношения с СССР де-юре, британское правительство сохранило их дефакто. Руководствуясь, как всегда, национальными интересами, оно не препятствовало торговле с Советским Союзом, правда, уже не регулируемой денонсированным торговым соглашением 1921 года.

Оставшиеся в Англии сотрудники советских внешнеторговых организаций подвергались «чистке» британской контрразведкой, и наиболее подозрительные из них по представлению Особого отдела Скотленд-Ярда высылались из страны. В определении кандидатов на высылку местным властям немало помогали белоэмигранты, группировавшиеся вокруг бывшего царского посла в Англии Саблина. Они вели наблюдение за советскими представителями в Лондоне и зачастую имели свое, окрашенное политическими интересами, представление о том, кто есть кто в советской колонии. Любопытным в этом отношении является письмо Саблина своему парижскому коллеге Гирсу, датированное 2 июля 1927 года и вскоре после отправки попавшее в руки советской разведки. Сообщая Гирсу о высылке из Англии «коммунистических агентов», Саблин недоумевает по поводу того, что Скотленд-Ярд проявляет в этом деле слепоту и оставляет некоторых из них в неприкосновенности. «Большинство этих агентов — женщины, — пишет царский дипломат. — Роль женщин в этом вопросе — также весьма показательное явление. Даже покойный Красин и бывший здесь Раковский были под особым оком советской политической полиции, которая в свое время была представлена здесь двумя исключительно привлекательными и молодыми особами — армянкой Бабаянц и еврейкой Гольдфарб. Обе они отличались исключительной энергией, и буквально все служащие советских учреждений в той или иной мере зависели в своей службе от степени благорасположения этих дам и делали все возможное, чтобы от них освободиться… Но несколько товарок упомянутых дам продолжают «наблюдать» в Лондоне, к вящему неудовольствию советских служащих».

Праведное возмущение Саблина и действия английской контрразведки постфактум уже вряд ли интересовали советскую разведку. Разрыв дипломатических отношений сделал свое дело, лишив ИНО оперативной базы в Лондоне, но это же обстоятельство вынудило Трилиссера и его соратников искать иные пути проникновения в кабинеты Уайтхолла. Не замыкаясь только на Англии, при всей ее важности, а ставя вопрос шире: как организовать разведку так, чтобы ее деятельность не зависела от состояния или отсутствия межгосударственных отношений, — руководители ИНО пришли к определенным решениям. Эти решения, утвержденные Политбюро ВКП(б) 30 января 1930 года, положили начало периоду в истории советской разведки, который по достигнутым результатам и искусности оперативной работы можно было бы назвать «золотым десятилетием» или временем «великих нелегалов».

…16 сентября 1927 года австрийский гражданин Макс Вайнер взошел на борт немецкого парохода «Пройсен», стоявшего у причала ленинградского порта. Его никто не проводил до трапа, а на борту он ни с кем без нужды не разговаривал и совсем не заводил знакомств. Ему это было совершенно противопоказано, потому что через пару дней, в Гамбурге, Макс Вайнер должен был исчезнуть и вместо него с паспортом, извлеченным из тайника, появиться датчанин Давид Фукс. Все эти превращения без учащения пульса были должным образом совершены человеком, чье настоящее имя было Бертольд Карлович Ильк.

Ильк, пользовавшийся в оперативной работе псевдонимами БЕЕР и ХИРТ, был одним из первых нелегалов, принадлежавших к поколению «великих» и обладавших, помимо всего прочего, весьма сходными биографиями.

Подобно тому как советская нелегальная разведка выросла из Подпольной деятельности партии большевиков, ее кадры также черпались из среды партийцев-подпольщиков. Живая связь нелегальной разведки с опытом партийной работы очевидна из постановления ЦК РКП(б) «О создании при Оргбюро ЦК отдела нелегальной работы», принятого 11 июля 1919 года, то есть за полтора года до создания ИНО ВЧК. Его задача состояла в Том, чтобы «оставлять» в занимаемых неприятелем местностях «нелегальных политработников» с целью сбора информации о положении в лагере противника, его планах и действиях. С окончанием Гражданской войны и переносом борьбы на международную арену «нелегальных политработников» сменили разведчики-нелегалы, которых уже не «оставляли», а целенаправленно выводили в интересовавшие разведку капиталистические страны. Вполне естественно, что Германия с ее довольно либеральным послевоенным режимом, центральным положением в Европе и широкими международными связями превратилась в главную оперативную базу советской разведки в конце 20-х — начале 30-х годов. В это время с территории Германии действовали сразу несколько нелегальных резидентур и самостоятельных групп: БЕЕРА (Б.К. Ильк), МОНДА (И.Н. Каминский), ДЖЕКА (Ф.Я. Карин) и КИНА (Б.Я. Базаров). Этому способствовало также и то обстоятельство, что в распоряжении разведки имелось достаточно много коммунистов — выходцев из стран Австро-Венгерской империи с прочными немецкими корнями и знанием обстановки в Германии и сопредельных с ней странах Восточной Европы и Прибалтики, носивших в советской дипломатической терминологии того времени название «лимитрофов».

О значении Германии в глазах руководства ИНО ОГПУ свидетельствует подготовленный начальником 3-го отдела Штейнбрюком документ-распоряжение от 5 марта 1931 года под заголовком «Ближайшие задачи нашей разведки на Западе». Дата этого документа указывает на то, что в нем одновременно учитываются итоги уже проделанной работы и ставятся новые задачи:

«…Послевоенная Германия, благодаря своему военно-географическому, экономическому и политическому положению, все время является объектом ожесточенной борьбы различных антисоветских групп и партий, как вне, так и связанных с ними групп и партий внутри страны, за ее внешнеполитическую ориентацию.

Разработка и освещение деятельности этих антисоветских групп и партий внутри Германии, несомненно, приведет к международным центрам (Англия, Америка, Франция), которые ведут борьбу против нас. Германия должна рассматриваться нашей разведкой как лакмусовая бумажка.

К тому же Германия для всякой антисоветской работы внутри нашего Союза располагает преимущественными возможностями, имея на нашей территории значительное количество специалистов, большую массу колонистов и русских немцев, работающих в нашем соваппарате и участвующих в хозяйственной деятельности страны.

Изложенное, а также наличие уже сейчас довольно сносной агентуры в Германии и благоприятной коньюнктуры там для вербовок настоятельно диктуют нам необходимость сконцентрировать наш разведывательный удар главным образом на Германию».

Биография и служебная деятельность Илька, как и других его товарщей, вполне укладывается в схему работы ИНО ОГПУ тех лет. Он родился в Австро-Венгрии в 1896 году. Окончил гимназию, а затем Экспортную академию в Вене. Еврей по национальности, Ильк владел немецким, польским, английским и русским языками. В 1919 году он вступил в Компартию Галиции, в 1920 году — в Компартию Австрии и перешел на подпольную партийную работу. В начале 1921 года Ильк был на короткое время арестован в Германии как большевик, не имевший вида на жительство. В 1925 году он вновь был арестован, уже в Венгрии, за ведение подпольной деятельности и посажен в тюрьму, из которой бежал. Оказавшись в СССР, он получил направление на работу в ИНО ОГПУ, куда и был зачислен 14 июня 1926 года.

Люди, имевшие за плечами, подобно Ильку, опыт подпольной работы, почти не нуждались в специальной подготовке к нелегальной разведывательной деятельности и, если бы не аресты, зафиксировавшие в картотеках полиции их коммунистическое прошлое, не нуждались бы и в смене имен — как известно, выдающийся советский разведчик Арнольд Дейч работал за рубежом под своим настоящим именем.

Укрыв свое партийное прошлое в паспорте на имя Давида Фукса, Ильк оказался в Германии, где сразу почувствовал себя как рыба в воде. Умело используя свои старые связи, он скоро стал совладельцем фабрики игрушек, заняв на ней к тому же должность управляющего делами. В середине 1928 года в качестве заместителя резидента к нему был направлен ЮЛИУС — Мориц Иосифович Ванштейн (Гучков), 27-летний сотрудник ИНО, в прошлом находившийся на партийной работе в Латвии и высланный оттуда в РСФСР. Резидентура Илька заработала на полную мощность и к концу 1929 года уже располагала 10 ценными источниками, 7 из которых давали документальную информацию, и 30 вспомогательными агентами, роль которых была также велика, поскольку район деятельности резидентуры распространялся, кроме Германии, на Польшу и Прибалтийские государства и потребность в связных была жизненно важной. Ильк и Ванштейн были не в состоянии сами обслуживать столь обширное географическое пространство и создали подрезидентуры в Варшаве, Данциге, Бреславле и Риге. Кроме получения ценной политической и технической информации, Ильк наладил снабжение паспортами как своих сотрудников, так и сотрудников Центра. К концу 1930 года резидентура БЕЕРА превратилась в столь громадное разведывательное предприятие, что, несмотря на прекрасные организаторские способности Илька, стала трудно управляемой, и ее пришлось разделить на более компактные и надежные с точки зрения конспирации нелегальные группы. Одну из них, нацелен: ную на Восточную Европу и Прибалтику, возглавил МОНД — Иван Николаевич Каминский, бывший прапорщик царской армии, принявший в Гражданской войне сторону большевиков и боровшийся в послевоенные годы с бандитизмом на Украине. Другая группа осталась под руководством Илька, который сохранил за собой руководство работой в Англии и Франции.

На момент реорганизации резидентуры Илька (декабрь 1930 года) основным действующим лицом операции по проникновению на ОСТРОВ, как именовалась Англия в оперативных документах ИНО, был агент А/29, который после переориентация резидентуры Илька целиком на Англию стал именоваться ОС/29, по двум первым буквам слова «остров». ОС/29 был довольно известным немецким журналистом с обширными связями как в Германии, так и за границей.

В середине 1929 года он организовал в Лондоне «корреспондентское бюро», представлявшее, по сути дела, небольшое частное информационное агентство, занимавшееся сбором конфиденциальных сведений о политике и экономике стран Европы и США. К сотрудничеству с бюро он привлек английского журналиста ОС/42 и поставил его во главе всего предприятия, ответственным за сбор и отправку информации в Германию. ОС/42 в свою очередь привлек к сотрудничеству еще несколько своих коллег-журналистов, как служивших в газетах, так и независимых, и начальника департамента Министерства торговли. Все они имели порядковые номера вслед за ОС/42, соответственно ОС/43, 44, 45, 46. Два из них входили в ближайшее окружение премьер-министра Великобритании Макдональда и министра иностранных дел Гендерсона, выполняя их конфиденциальные поручения. Работа «корреспондентского бюро» зижделась целиком на материальном вознаграждении за поставляемые материалы и Шла своим ходом, не вызывая до поры до времени необходимости постоянного пребывания ОС/29 в Лондоне. Подводя итоги примерно за год работы, Ильк сообщал в Центр в августе 1930 года:

«…Нами проделана определенная работа по большему приспособлению работы группы ОС/42 к нуждам нашей организации. И действительно, как у ОС/42, так и у всех его людей мы можем констатировать серьезное желание и готовность к этому. Слабость их работы в последнее время объясняется тем, что ряд наших источников были в разъездах и что вообще летние месяцы кладут свой отпечаток на работу. ОС/42 и другие источники готовы выполнять наши задания, однако тут весьма, конечно, важно постоянное руководство ими на месте.

ОС/43, который был намечен в состав «Дальневосточной комиссии», о которой мы дали вам сводку, остается на месте, причем ему поручено вести обработку поступающих с Д/В материалов, и он изъявил готовность давать их лично ОС/29 для ознакомления. Этот факт уже является некоторым достижением в отношении чиновника ОС/43, и ОС/29 стоило немалых трудов уломать его.

ОС/44 уже недели две как разъезжает по Европе по уполномочию Сноудена и Макдональда с целью изучения положения на местах. В настоящее время находится в Варшаве. По возвращении домой — в середине сентября — надеемся получить от него довольно интересные материалы, на что он уже изъявил согласие.

ОС/46 мы сосредоточили сейчас исключительно на вопросах блокады и вопросах Сити. Беда его была в том, что он имеет самолюбие человека, желающего делать высокую политику (он довольно активен в сионистском движении, являясь сторонником ревизионистов). Однако мы его от этой болезни излечим…».

Идея использования журналистики для прикрытия разведывательной деятельности впервые была реализована английской разведкой. По случайному временному совпадению, то есть незадолго до начала: английской операции Илька, датская газета «В.Т.» (вероятно, «Berlinske Tidende». — О.Ц.) в номерах за 28.02.28 и 4.03.28 опубликовала воспоминания сотрудника английской разведки капитана Уильяма Харви о его работе в Дании в годы Первой мировой войны. Харви, в частности, писал:

«Я начал свою работу в Копенгагене с того, что открыл «Бюро печати», заручившись предварительно полномочиями от двух лондонских газет, которые назначили меня своим корреспондентом в Дании… Я посылал почтой длинные газетные статьи в «Дейли мейл», написанные моим почерком и, разумеется, по-английски и касавшиеся положения в Дании и соседних странах. Это была журналистика совершенно законная, и моей целью было попытаться обмануть датскую полицию и заставить ее верить, что я был только обыкновенным журналистом, а не британским офицером, посланным сюда со специальной целью».

Материалы лондонского «корреспондентского бюро» поступали в Москву регулярным и довольно обильным потоком. Но качество их с разведывательной точки зрения оставляло желать лучшего. Получая по 15–20 сообщений с каждой почтой, Центр оценивал только около 20 процентов из них как «представившие интерес или большой интерес». Критика Центра прозвучала в письме Артузова, направленном Ильку 7 августа 1930 года:

«Что касается работы этой группы, то основным недостатком является ее «корреспондентский», а не «наш» характер и увлечение экономическими вопросами, не являющимися для нас актуальными. Постарайтесь твердо повернуть ее работу на освещение деятельности империалистических стран и главным образом их (источников. — О.Ц.) родины, прямо или косвенно направленной против нас. В частности, нас интересуют следующие вопросы:

а) работа по созданию экономической и финансовой блокады (обратите внимание на деятельность Нормана — Англобанк, Моро — Банк де Франс, Лютер — Германия);

б) корни и подоплека кампании в САСШ;

в) франко-германское сближение и отношение или роль Англии (обратите внимание на Зауэрвейна из «Матэн» и Рехберга в Германии);

г) позиция Англии в вопросах франко-итальянских, итало-германских отношений;

д) конечно, отношение к нам Англии;

е) участие Англии в польско-румынских делах (последнее внесено в печатный текст письма рукой Артузова. — О.Ц.). Вот, грубо то, что в настоящее время было бы очень желательно изучать. Подробнее мы поговорим в следующих письмах. АРТУР».

Неудовлетворительная оценка и критика Центром материалов «корреспондентского бюро», хотя и воспринималась Ильком как справедливая, побудила его дать свои объяснения положению дел на ОСТРОВЕ. В пространном письме от 25 августа 1930 года он писал в Москву:

«У меня сложилось впечатление, что вы в некоторых принципиально важных отраслях нашей работы не имеете достаточно ясной картины, и в первую очередь в отношении путей реорганизации и децентрализации моей организации (вопрос о чем был поставлен передо мной несколько месяцев тому назад), а также в отношении методов и путей работы на ОСТРОВЕ в общем и в связи с предполагаемым отпочкованием «островной» организации.

Как вам известно, мы на ОСТРОВЕ работаем около года. Я об этой работе неоднократно писал вам, но все же мне кажется, у вас не сложилось достаточно ясного представления о том, что собой представляет наша работа на ОСТРОВЕ и каковы могут и должны быть пути приспособления источников, занимающих более или менее важное положение в английском обществе, к требованиям нашей работы.

Я полностью согласен с вами в отношении критики, которой вы подвергли материалы от группы ОС/42. Говоря, однако, о методах построения организации на ОСТРОВЕ, я первым делом хотел бы подчеркнуть, что мы год назад взялись за эту работу, имея перед собой в буквальном смысле терра инкогнита. Каковым бы еще сегодня ни являлся материал, получаемый нами по островной линии, нам все же первым делом удалось закрепить личное положение ОС/29 на ОСТРОВЕ, создав ему там такую легализацию, что мы сейчас имеем возможность в любое время послать его туда, причем поездки эти его туда обставлены стопроцентным образом. Помимо того, эта его легализация дает ему, без преувеличения, колоссальные возможности для создания новых связей.

Быть может, вы недостаточно серьезно учитываете то обстоятельство, с каким трудом и как редко иностранец получает на ОСТРОВЕ так называемые трудовые книжки, являющиеся предпосылкой для получения права жительства на ОСТРОВЕ. Помимо легализации работы и жизни ОС/29 на ОСТРОВЕ, нам в течение года удалось завербовать ряд людей, из которых мы в настоящий момент сохранили 4-х источников из группы ОС/42…

Исходя с самого начала из предпосылки, что работа на ОСТРОВЕ должна развиваться крайне осторожно и систематически, я сразу же взял установку на то, что желаемые результаты нам удастся получить лишь со временем. При этом я с самого же начала взял установку на то, чтобы полностью исключить возможность проникновения в организацию двойников или потенциальных двойников. По этой причине, и только по этой причине я вначале придал работе группы ОС/42 характер полулегальной связи, прикрыв ее специально для этой цели созданным корреспондентским бюро.

Этот характер легализации работы имел, понятно, кроме положительной стороны и целый ряд отрицательных. И эти, именно отрицательные, стороны отражались на материалах, которые мы получали от наших источников, причем некоторые из них занимают довольно видное положение в правительственном аппарате. Тем не менее можно отметить в последние 2–3 месяца хотя и весьма незначительное, но все же улучшение в разработке заданий, которые я ставил перед этой группой.

В процессе работы, после того как все эти люди свыклись со своей работой для нас и прежде всего привыкли к пунктуальному выплачиванию им жалованья, мы могли уже решиться на то, чтобы приступить к медленному, но систематическому переводу их работы на наши рельсы. Однако в процессе этого перевода я пришел к убеждению, что на местах, безусловно, необходимо постоянное присутствие нашего человека, изо дня в день руководящего работой этой группы. До сих пор я временно разрешал этот вопрос, сравнительно часто посылая ОС/29 на более или менее длительное время на ОСТРОВ».

Это весьма пространное послание Илька начальнику ИНО Артузову является тем не менее интересным примером, иллюстрирующим мощное оперативное мышление этого выдающегося руководителя нелегальной резидентуры и известную демократичность отношений в разведке того времени. Несомненно, этому способствовал оперативный «вес» самого Илька, но немалое значение имели и установившиеся в ИНО товарищеские отношения, столь необходимые для такого творческого процесса, как разведывательный. В стиле письма Илька нет и намека на бюрократический или «военизированный» тип организации, в которой он работал.

Вопрос о направлении «социального человека» для руководства группой ОС/42 («корреспондентское бюро») был уже решен Центром, и Артузов еще письмом от 7 августа 1930 года сообщил Ильку:

«Новый ваш работник выехал, и вы его увидите числа 13–15. Впредь его будем называть ГОФМАН… ГОФМАН производит хорошее впечатление, и из него должен выработаться солидный работник…»

ГОФМАНОМ Артузов окрестил Василия Львовича Спиру (настоящее имя — Юлиус Гутшнекер). Его путь в разведку был, наверное, самым, коротким, даже по тем временам чудесных превращений, и на бумаге умещался в несколько строк. 3 июня 1930 года из ЦК ВКП(б) в ОГПУ поступил лаконичный документ:

9 июня Спиру написал заявление:

На заявление была наложена резолюция:

Если рассматривать резолюцию Горба как приказ о зачислении Спиру в кадры разведки, то его появление в Берлине всего через два месяца в качестве нелегала было также рекордом подготовки. Видимо изучив биографию Спиру, руководство разведки посчитало, что его можно с ходу пустить в дело.[3]

Жизненный путь Спиру был весьма схож с биографиями его будущих руководителей — Илька и Ванштейна. Он родился в 1898 году в Вене, в семье врача. В Вене же в 1915 году окончил гимназию и был призван в австро-венгерскую армию, в составе которой воевал на итальянском фронте, дослужившись к 1918 году до подпоручика. С марта по август 1919 года имел редкую возможность служить в Красной Армии Венгерской Советской Республики. Дальнейшая карьера Спиру была связана с журналистикой: до 1927 года он работал в ряде «партийных и буржуазных газет» и в пресс-бюро Балканского бюро исполкома МОПРа. Однако интереснее была скрытая сторона жизни Спиру.

«С 1919 по 1927 год я постоянно участвовал в нелегальной работе:

1919–20 гг. — член руководящего комитета коммунистической организации Буковины;

1920–21 гг. — член руководящего комитета коммунистической организации Банаты;

1922–24 гг. — член бюро ЦК Комсомола Румынии и представитель Комсомола в ЦК КП Румынии;

1924–27 гг. — МОПР».

Спиру также указывал, что в первый раз он был арестован в 1915 году в Вене, потом несколько раз в Румынии, один раз в Чехословакии и еще раз в Вене, после чего был выслан из Австрии. Один из арестов в г. Иславле, Румыния, закончился тюремным заключением в 1921–1922 годах.

В 1927 году Спиру приехал в Советский Союз, вступил в ВКП(б) и был направлен на работу в румынский и немецкий сектора существовавшего тогда в Москве Коммунистического университета национальных меньшинств Запада.

Богатый опыт подпольной партийной работы служил, по-видимому, лучшей рекомендацией для работы в разведке. Конечно, имевшие место аресты и тюремное заключение, свидетельствовавшие об осведомленности полиции иностранных государств о принадлежности Спиру к Коммунистической партии, представляли угрозу для его безопасности как будущего разведчика, но на то и существовала нелегальная разведка, чтобы преодолеть это осложнение. В большинстве случаев смены имени было достаточно, чтобы бывший коммунист-подпольщик благополучно прошел сквозь сито «черных списков» полиции и пограничных служб. Поэтому Спиру под именем Антона Таубера, гражданина Австрии, в середине августа 1930 года уверенно перееек границу Германии, о чем Артузов должным образом и информировал Илька.[4]

С почтой от 7 октября 1930 года Артузов отправил Ильку отдельное письмо, касающееся Спиру.

Артузов мог вполне положиться на опытного Илька, который сразу же по прибытии Спиру в Берлин проявил незаурядную изобретательность и фантазию в отношении устройства его в Англии.

Создание прикрытия для работы Спиру в Англии Ильк поручил ОС/29. Тот, используя свои знакомства, помог разведчику быстро установить деловые связи в издательском мире. В своем отчете Спиру писал, что у него имеются контакты с крупными немецкими издательствами «Kiepenheuer», «Henius» и «Schub Verlag». Он был также представлен известным писателям Георгу Кайзеру, Бертольту Брехту и доктору Левинсону. С Георгом Кайзером Спиру заключил соглашение на йродажу в Англии издательских прав на один из его популярных романов и вел переговоры об английских правах на книгу Карла Крауса — «Последние дни человечества». Благодря помощи ОС/29, отмечал Спиру, «годы труда были спрессованы в мгновение».

Пока Спиру осваивался в издательском мире Германии, Ильк снабдил его австрийским паспортом на имя Джозеф Лаходный и в первой половине октября отправил его вместе с ОС/29 на пару недель в Англию. Для начала Спиру была поручена скромная задача: познакомиться с условиями жизни и работы в Лондоне и выяснить, возможна ли в принципе его легализация как литературного агента.

Согласно штампу в паспорте на имя Джозефа Лаходного он въехал в Англию через Гарвич 12 октября 1930 года и остановился в Лондоне в отеле «Пикадилли». У Спиру имелось деловое поручение от немецкого издательства «Adalbert Schultz Verlag». В популярном среди чиновников и парламентариев ресторане Скотта ОС/29 познакомил его с сотрудником отдела печати Форин Офиса Чарльзом Даффом. Дафф сам занимался литературной деятельностью и был не прочь завести полезные связи в издательском мире Германии. Результатом их общения стали рекомендательные письма Даффа английским издателям, в которых он представлял Джозефа Лаходного как «литературного консультанта ряда немецких издательств». Копия одного из этих писем сохранилась по сей день и выглядит следующим образом:

Таким способом Спиру вышел на издательства.

Кроме того, Дафф дал Спиру рекомендательное письмо к секретарю Пен-клуба Герману Оулду, а ведущий литературный критик еженедельника «Санди рефери» Престон познакомил с известным переводчиком с немецкого на английский — С.Н. Бруксом.

Пробыв в Лондоне около двух недель, Спиру вернулся в Берлин. Его вывод о пригодности прикрытия литагента был положительным. В отчете он писал, что эта профессия имеет ряд ценных преимуществ: во-первых, ею может заниматься иностранец, так как она относится к разряду свободных профессий и не требует специального разрешения; во-вторых, она позволяет часто ездить через границу и, в-третьих, открывает широкие возможности для завязывания полезных знакомств. Все это как нельзя лучше устраивало нелегальную разведку.

В следующую поездку в Англию (въезд 27 ноября 1930 года) Спиру также сопровождал ОС/29. На этот раз перед Спиру стояла задача включиться в текущую разведывательную работу, и он был представлен ОС/42 как новый руководитель «корреспондентского бюро». ОС/42 был доволен тем, что сохранит пост «лондонского редактора» («London editor») и что отныне все организационные и финансовые вопросы новый шеф будет решать на месте. ОС/29, который встречался также и с другими источниками, в своем отчете о поездке писал, что «ОС/43 готов давать секретные сообщения, если они не пойдут почтой, — такая готовность есть и у ОС/42 и ОС/44, так как они боятся потерять работу в условиях экономического кризиса, а к зарплате по линии бюро они привыкли».

В свой очередной визит в Лондон (15 января 1931 года) Спиру получил вид на жительство, где указал свой постоянный адрес: 58с, Лексхем-Гарденс, Кенсингтон. Ильк с удовлетворением сообщал об этом в Центр:.

«На днях я получил сведения от Гофмана, в которых тот сообщает, что он уже получил право жительства, чему я очень рад. Кроме того, он принят членом очень известного английского клуба писателей, благодаря очень теплой рекомендации известного вам Даффа. По этой линии я надеюсь получить очень интересную периферию».

Прочно обосновавшись в Лондоне, Спиру активно включился в работу с «корреспондентским бюро». Поскольку в те давние времена заведение дел на отдельных источников было скорее исключением, чем правилом, то сделанные в этот период Спиру рукописные заметки на немецком языке являются, пожалуй, единственным описанием не ведавших про то членов советской разведывательной сети в Лондоне.

ОС/42 — «лондонский редактор корреспондентского бюро» — был, по словам Спиру, профессиональным журналистом, который, однако, не поднялся выше среднего уровня. Будучи дипломатическим корреспондентом одной из лондонских газет, ОС/42 часто посещал Берлин, Рим, Вену, Белград, Будапешт. ОС/29 познакомился с ним в Берлине через американского корреспондента. Хотя рекомендация этого американца в отношении ОС/29 была «безусловно хорошей и не вызывавшей никаких подозрений», ОС/42 согласился на создание «корреспондентского бюро» только после того, как посоветовался в Форин Офисе. В разговоре со Спиру ОС/42 признался: «Сначала я осведомился там, отвечало ли бы такое бюро интересам Англии, и получил утвердительный ответ. Никогда через наше бюро не распространялась какая-либо вредная для Англии информация». По словам ОС/42, он надеялся, что бюро превратится в крупное агентство с выходом на континентальные газеты. «Естественно, — писал Спиру, — за этими идеалами скрывались чисто материальные интересы. ОС/42 является по натуре типом английской богемы, никогда не имеет в достатке денег и прочной жизненной основы. Через бюро он надеялся получить не только честь и славу, но и немного разбогатеть».

Поначалу бюро представлялось ему Своеобразной разновидностью пресс-агентства, экспериментом, по его выражению. «Только постепенно, — писал Спиру, — ему внушили, что требуются 1) обычные сообщения, 2) закрытые сообщения для сведения некоторых главных редакторов немецких изданий и, наконец, секретные сообщения для некоторых крупных американских бизнесменов и биржевиков. В том, что бюро имеет американо-немецкую подоплеку, ОС/42 убежден и по сей день. Тому есть многочисленные доказательства во всей его работе и поведении, но об «американской линии» знает только его ближайший приятель — ОС/46. Он убедительно просил меня не говорить ничего об «американской линии» другим лицам, сотрудничающим с бюро. По различным, главным образом материальным, соображениям ОС/42 превратился в патриота бюро, которое стало в последнее время практически его единственным источником дохода. Поэтому он так дрожит за него.

И все же в душе у ОС/42 живут два чувства, — писал далее Спиру. — С одной стороны, он хочет оставаться патриотом и быть во всех отношениях на хорошем счету у Форин Офиса. С другой стороны, он скрывает от Форин Офиса «американскую линию» и факт сотрудничества с бюро ОС/43 и ОС/44, поскольку они как высокопоставленные чиновники фактически поступают противозаконно».

ОС/46, по описанию Спиру, был типичным международным авантюристом и служил ОС/42 в качестве источника. ОС/46 родился в России, на Кубани, к моменту создания бюро имел за плечами 25-летнюю журналистскую практику, во время революции был послан Временным правительством с целью закупки оружия в Западную Европу и остался там вместе с доверенными ему деньгами, был знаком с Керенским, тесно связан с белоэмигрантскими газетами «Руль» и «Последние новости», часто выступал с антисоветскими публикациями, прожив долгое время в Берлине, Брюсселе и Лондоне, имел широкие связи повсюду в Европе. ОС/46 был к тому же вице-президентом «фашистско-ревизионистского крыла сионистской организации» (слова Спиру) и, по утверждению ОС/42, информировал Форин Офис о всех закрытых заседаниях «враждебных Англии ревизионистов».

«ОС/46, кажется, гораздо в большей степени понимает истинный характер «корреспондентского бюро», — сообщал Спиру. — Он считает, что речь идет о полуофициальном американском информационном агентстве, работающем на грани экономического шпионажа. Не далее этого он и готов пойти. Он был бы готов делать все, что не может быть предъявлено ему как конкретное нарушение закона, хотя по существу это и было бы незаконно». Во время одной доверительной беседы со Спиру, содержание которой ОС/46 просил держать в тайне от ОС/42, он обещал свою всестороннюю помощь. Когда же Спиру сказал, что сообщения хорошо было бы подтверждать документами, ОС/46 заявил следующее: «Нет, этого я никогда не сделаю. В этом вопросе между нами не должно быть никакого недопонимания. Документы я не могу поставлять. Самую лучшую и недоступную информацию, «закрытые сообщения» вы можете от меня ожидать. Все, что я буду вам давать, вы можете публиковать. Будете ли вы это делать или нет, мне безразлично».

«ОС/46, так же как и ОС/42, рассматривает «корреспондентское бюро» как американо-немецкое предприятие, — писал Спиру. — Он убежден в его нерусском и особенно в его антисоветском характере».

ОС/43 служил чиновником, а в прошлом состоял в компартии. По своей осведомленности в экономических и политических вопросах он превосходил других сотрудников бюро, но его неуравновешенный, истерический характер, отсутствие журналистских способностей и тот факт, что он не был «джентльменом», приводили к трениям с ОС/42. ОС/43 считал себя «экономическим курьером» правительства и жил в постоянном страхе, что выдает государственные секреты. «Его истерия приводит к тому, — отмечал Спиру, — что сегодня он видит в бюро руку Москвы, а завтра — руку Вильгельмштрассе. И я, и ОС/42 основательно разубеждали его в этом.

О его сотрудничестве в группе знал только ОС/42».

ОС/44, по словам Спиру, был единственным членом группы, который сознательно нарушал закон, передавая документы своего министерства. В прошлом он за деньги снабжал кое-какими сведениями ОС/42 для его газеты и так стал сотрудником бюро. «В последнее время ОС/44 полностью отказался сотрудничать, — писал Спиру. — Его назначили начальником… и он боялся разоблачения своей «противозаконной деятельности». Однако убедить его все-таки удалось, так что он дает в самом деле хороший материал. Примечательно, что он приглашал ОС/29 в министерство и показывал ему секретные документы».

В конце своего описания группы Спиру делал некоторые выводы:

«1. Самим способом создания группы мы сами ) уже поставили определенные границы ее деятельности.

2. Группа, несомненно, отвечала цели расширения периферии (связей, возможностей. — О.Ц.). Через нее были получены связи, которые были за пределами наших возможностей. Ее создание было поэтому принципиально верным. Некоторые опасные моменты никогда не упускались из виду. В известных случаях именно вероятный контроль со стороны Форин Офиса служил прикрытием нашей работы».

Из сказанного Спиру очевидно, что «корреспондентское бюро» балансировало на грани законной и незаконной деятельности, и это объясняло неровное качество информации, поступавшей от него в Центр. «Лондонский редактор», если его деятельностью действительно интересовался Форин Офис или даже МИ-5, обнаруживал перед ними, вероятнее всего, только «надводную» часть всей организации, потому что столь нужные ему и другим членам группы деньги делались в ее «подводной» части. Он должен был прекрасно понимать, что без последней все, что было над поверхностью, просто бы затонуло. Все сооружение было довольно непрочным и зависело от денежных вливаний Центра и от каприза «патриотически» настроенных источников информации..

Трудно сказать, стоили те 20 процентов материалов бюро, которые оценивались Центром как представляющие «интерес и большой интерес», труда берлинских нелегалов и денежных затрат, но, как подчеркивал Ильк, лондонскую операцию следовало рассматривать только как начало большой работы. События, однако, развивались не всегда по намеченному плану. Коммунистическое прошлое иногда неожиданно настигало новоиспеченных нелегалов.

В марте 1931 года Ильк сообщил в Центр, что 2 числа по его вызову в Берлин из Лондона приехал Спиру. «Дело в том, — объяснял вызов Спиру Ильк, — что вопреки моей инструкции не выходить в работе с группой ОС/42, в частности с ОС/46, за рамки нынешней работы, только углубляя ее в связи с нашей установкой на создание нужной периферии, ГОФМАН, видимо из соображений чрезмерной личной амбиции, вышел из рамок моих директив и решился на разговор с ОС/46 в довольно открытой форме, предложив ему доставлять нам документальные материалы. Со слов ГОФМАНА, это вызвало резкий отпор со стороны ОС/46. Я в этом не без основания видел определенные симптомы, могущие привести к разоблачению ГОФМАНА. Положение ГОФМАНА оказалось куда более серьезным — опасным, чем я раньше предполагал, и об этом я узнал только в понедельник, лично от ГОФМАНА».

Ильк отнюдь не излишне драматизировал создавшуюся ситуацию. Вторая часть его письма излагает события, которые чаще происходят на киноэкране, чем в жизни:

«За 3–4 дня до отъезда из ОСТРОВА ГОФМАН был приглашен ОС/46 на вечер к нему. Было совершенно постороннее общество. Вдруг посреди вечера открываются двери, и входят муж и жена, оказавшиеся старыми хорошими знакомыми по Вене как ГОФМАНА, так и его жены. Муж — это сионист из Литвы, посещавший в Вене университет и оттуда его хорошо знавший как коммуниста. Жена — была в свое время в Вене подругой жены ГОФМАНА, в то время легально работавшей по нашей линии, причем она определенно знала о деятельности последней…

Войдя в комнату, оба они, и муж и жена, увидев старого знакомого, ГОФМАНА, с радостным восклицанием обратились к нему, называя его так-таки по самой настоящей его фамилии. Ситуация в момент создалась для ГОФМАНА в высшей степени опасная. ОС/46 тут же вошел в создавшуюся ситуацию и весьма ехидно обратился к ГОФМАНУ со словами: «Значит, у вас имеется две фамилии. Вы ведете двойной образ жизни. К этому надо бы присмотреться поближе».

ГОФМАН всячески пытался замять это дело. По его словам, это как будто ему частично удалось, так как муж и жена, уловив создавшееся положение, пытались сделать отступление, извинившись перед ГОФМАНОМ, что тут, видимо, недоразумение. На следующий день ГОФМАН об этом «недоразумении» рассказал ОС/42, причем последний принял это весьма легко, как случайность. Перед своим отъездом ГОФМАН еще раз говорил с ОС/46, причем ОС/46 совершенно обходил этот вопрос и весьма серьезно вел с ним разговор, приняв даже аванс — 10 ф. ст. ГОФМАН уехал оттуда, мотивировав это необходимостью быть на заседании одного акционерного издательства, соучастником которого он является. Выезд его из ОСТРОВА произошел совершенно гладко.

Я лично считаю, что ГОФМАН в глазах ОС/46 и тем самым в работе с группой ОС/42 провален».

Далее Ильк сообщал о еще одной детали неприятного для Спиру развития событий. Когда последний вернулся в Берлин, хозяйка пансиона вызвала его к себе и сказала следующее: «Я знаю, что вы не национал-социалист, а посему я должна вам сообщить, что недели 2–3 тому назад сюда в пансион явились два человека, отрекомендовавшиеся чиновниками берлинской политической полиции. Они заявили, что разыскивают вас по политическим делам, и справлялись, кто к вам ходил, куда вы звонили и чем вы занимались. Я им ответила, что вы — человек, занимающийся издательскими делами, и находитесь теперь в Лондоне по такому-то адресу». «Хозяйка эта — еврейка, лет 60, с которой у ГОФМАНА во время заездов установились добрые отношения», — пояснял Ильк.

В связи со случившимся Ильк принял решительные меры. Он отправил Спиру на курорт в Гарце, «где можно жить без книжки», то есть без паспорта. Хозяйке пансиона Спиру сказал, что уезжает на Лейпцигскую ярмарку.

В это время пришли материалы от ОС/42, что заставило Илька позаботиться о легендировании невозвращения Спиру в Лондон. Последний написал ОС/42 письмо, что у него приступ желчекаменной болезни (ОС/42 знал, что Спиру страдает этим заболеванием).

В конце своего подробного сообщения Ильк делал вывод, что «ГОФМАНА использовать на ОСТРОВЕ и в Германии нельзя», и просил указаний, как с ним следует поступить.

В ожидании инструкций Ильк сам пришел к определенному решению относительно всей английской операции. «Дело с ГОФМАНОМ, по всей вероятности, оставит некоторый след, который со временем может иметь серьезные последствия, — писал он в Центр 26 марта 1931 года. — Во всяком случае все говорит за то, что Берлин не сможет оставаться исходным пунктом работы на ОСТРОВЕ: Еще три недели тому назад я пришел к выводу, что настал момент, когда нужно перенести центр работы на ОСТРОВЕ на какую-либо другую почву на Западе… Я думаю, самое лучшее было бы избрать Париж».

Тем временем из-за отсутствия ГОФМАНА было решено приостановить работу «корреспондентского бюро». 1 июня 1931 года ОС/29 встретился с ОС/42 и объяснил, что этот временный шаг вызван «экономическим кризисом в Германии», другими словами, отсутствием денежных средств. В письме, направленном ОС/29 через пару недель, ОС/42 писал:

Несмотря на оптимистичный тон письма ОС/42, «корреспондентское бюро» явно катилось к закату.

ГОФМАН не был, однако, окончательно списан со счетов. В конце сентября он встретился с ОС/46 в Голландии и договорился с ним о продолжении работы в частном порядке, помимо бюро, за жалованье в размере 250 долларов, выплачиваемых якобы крупным американским трестом. Но и эта последняя надежда вскоре рухнула. В декабре 1931 года Ильк сообщил в Центр, что Спиру арестован берлинской полицией.

«3 декабря 1931 года в 9 часов утра на мою берлинскую квартиру по адресу Гербертштрассе, 16 (где я проживал под именем Джулиус Побер, писатель из Вены) явился чиновник Полицайпрезидиума, сразу же отобрал у меня паспорт, попросил одеться и идти с ним. Я тут же понял, о чем идет речь, так как чиновник попросил меня взять с собой все другие документы, касающиеся моей личности. Путем уловки мне удалось удалить чиновника из комнаты на 10 минут, что дало мне возможность дать жене указания о том, как оповестить товарищей и спрятать различные материалы…»

Так начинал Спиру свой отчет о случившемся с ним с 3-го по 9 декабря 1931 года. В Полицайпрезидиуме ему зачитали документ Управления полиции города Вены, в котором говорилось, что настоящий Джулиус Побер, помощник слесаря, проживает в городе Вене и что Спиру владеет паспортом незаконно. Венская полиция просила арестовать его и изъять паспорт. Затем чиновник попытался выяснить подлинную личность Спиру, но безуспешно. Его заперли в камеру на ночь. На другой день он был отведен в отдел 1а, в комнату, где все стены были увешаны устрашающими плакатами об иностранном шпионаже. Два чиновника контрразведки попеременно утверждали, что Спиру либо француз, либо русский, и интересовались, где он берет средства на жизнь и кто послал ему конверт с деньгами из Парижа. Спиру видел на одном столе папку с надписью «Лаходный», а на другом — фотокопии документов с грифом «ОГПУ. Иностранный отдел», но не поддался и на такое ухищренное средство давления. Не добившись успеха, контрразведчики снова отправили его в камеру.

Спиру писал, что по размышлении ему стало ясно, что полиция интересуется главным образом его паспортом и что направленные в Вену отпечатки его пальцев позволят вскоре установить его настоящее имя. Он опасался также, что дальнейшее пребывание его в тюрьме позволит с помощью полицейских, которые приходили к нему в пансион в феврале 1931 года, установить, что он к тому же еще и тот самый Лаходный, и начать раскручивать всю организацию. Его задачей стало выйти как можно быстрее на свободу. Поэтому на следующий день Спиру назвал свое настоящее имя. Он сказал, что в 1927 году в качестве политического беженца выехал в СССР, работал в Москве и Харькове переводчиком, однако недоверие к нему как к интеллигенту заставило его с помощью румынских эмигрантов уехать в Чехословакию; где он купил паспорт на имя Джулиуса Побера. Первое время он жил на свои накопления и средства, собранные эмигрантами. Теперь же основал пресс-агентство для детей и юношества, что соответствовало действительности.

8 декабря из Вены пришло подтверждение, что настоящее имя задержанного действительно Юлиус Гутшнекер. 9 декабря Спиру был судим «скорым судом», оштрафован на 50 марок, снабжен «нансеновским документом» для лиц без гражданства и выпущен на свободу без каких-либо иных видимых последствий.

Было ли последнее верно, советская разведка могла проверить через источник А/201, он же БРАЙТЕНБАХ, работавший в том самом отделе 1а (контрразведка) Полицайпрезидиума. 12 декабря он сообщил: «Несколько дней тому назад австрийский коммунист Побер из Вены, ранее высланный из Пруссии, снова арестован в Берлине. Сначала его привели к источнику. Так как последний никакого интереса к этому делу не имеет, оно было передано в политическую полицию (криминал-комиссару Хеллер). Там дело сейчас разбирается».

В другом сообщении А/201 приводит уже установленное полицией настоящее имя Спиру — Гутшнекер Юлиус, родился 27.11.98 в Лузан, австрийский подданный, в Москву прибыл из Неубабельсберга.

Таким образом, дело Побер — Гутшнекера было списано берлинской полицией как политическое. Но как бы то ни было, в качестве разведчика Спиру больше не мог уже работать за границей. «В связи с теми неприятностями, которые были у ГОФМАНА, вам надлежит откомандировать его в Москву» — таково было указание Центра Ильку. Спиру вскоре вернулся в Москву, где после увольнения из ОГПУ перешел на гражданскую службу. Он работал в редакции газеты «Deutsche Zentral Zeitung», счастливо избежал сталинских чисток и с 1939 года продолжил свою карьеру референтом в ЦК МОПР. Последний раз о нем вспомнили в связи с запросом ЦК ВКП(б) в начале 50-х годов.

По прошествии некоторого времени в связи с подозрительной возней немецкой контрразведки вокруг его людей в Москву вернулся также и Ильк. Начатое им дело продолжили нелегальные группы Карина, Каминского и Базарова. В группе последнего в 1930 году появился новый разведчик — Дмитрий Александрович Быстролетов, которому предстояло осуществить самое глубокое проникновение в секреты Форин Офиса.

В начале 1930 года в советское Полпредство в Париже явился скромно одетый человек небольшого роста и попросил о встрече с военным атташе. Вышедшему к нему сотруднику ИНО ОГПУ посетитель представился просто как Чарли и сказал, что работает наборщиком в типографии Форин Офиса, где печатаются расшифрованные телеграммы из дипломатических представительств Великобритании для последующего доклада руководству Министерства и членам кабинета. За вознаграждение, сказал Чарли, он мог бы изготавливать лишние экземпляры и передавать их советскому представителю. Если дело пойдет хорошо, то он мог бы принести также коды и шифры, которые печатаются в той же типографии.

Столь заманчивое предложение ставит любую разведку перед дилеммой: доверять или не доверять такому человеку. Он может быть действительно тем, за кого себя выдает, но с такой же долей вероятности может оказаться и провокатором, подосланным иностранной спецслужбой с целью создания канала дезинформации или компрометации сотрудников посольства данной страны. Чарли был скрытен — он не назвал свою фамилию или адрес, более того, он предупредил, что немедленно порвет связь, как только заметит, что за ним следят с целью установления его личности. На вопрос, почему он обратился именно в советское представительство, наборщик из Форин Офиса ответил, что в посольствах других стран имеются английские агенты и что на Советский Союз работать проще и безопаснее. Такая осведомленность Чарли могла объясняться его доступом к секретной переписке Форин Офиса и гнездившейся под его крышей секретный разведывательной службой, но такой ход мыслей простого наборщика наводил на ряд вопросов, которые, возможно, и были ему заданы, но сохранившиеся документы об этом умалчивают. Определенно известно, что НКВД решил рискнуть: в конечном итоге вкус пудинга, как гласит английская поговорка, можно определить, только его попробовав.

По каналу «ЧАРЛИ» в Москву потекли секреты Форин Офиса. «КИН рассказал мне, — пишет в своих воспоминаниях Дмитрий Быстролетов, — что вначале нас это вполне устраивало. Пока мы верили легенде о рабочем-наборщике. Затем, когда он стал тянуть с доставкой шифров и перестал давать первоначальное количество депеш и сократил их содержание по странам и по политическому значению, встал вопрос об установлении его личности и нажиме для того, чтобы получать от него не то, что он хочет нам дать, а все то, что может дать. Не устраивало нас и то, что инициатива по части времени и места встречи всегда оставалась за ним. Необходимо было поскорее и покрепче взять его в руки. «Выполнение этого задания, — сказал КИН, — Центр решил возложить на вас, Андрей, а меня прикрепил к вам для руководства операцией на месте». Разговор происходил в Берлине.

Прежде чем в апреле 1930 года оказаться в Берлине под именем чехословацкого гражданина Йозефа Шверма, Дмитрий Александрович Быстролетов, он же греческий подданный Александр Галлас, он же венгерский граф Перельи, он же английский лорд Роберт Гренвилл, он же обладатель еще нескольких имен и паспортов, прожил бурную для своих 29 лет жизнь. В своей наиболее полной автобиографии, написанной им в марте 1936 года для вступления в партию, чего так никогда и не произошло, он рассказывает, что родился 17 января 1901 года в Крыму, в деревне Акчора, «как «незаконный» сын деревенской учительницы».

«Отца своего я не знаю, — пишет Быстролетов. — Когда мне было лет десять, школьники своими разговорами навели меня на мысль об отце, и я обратился к матери, но разговор кончился смущением и слезами и произвел на меня такое тяжкое впечатление, что больше мы никогда об отце не говорили, тщательно избегая этой темы». Но как бы мать и сын с молчаливого согласия обоих ни старались избегать этой темы, мальчик болезненно переживал отсутствие отца, и это не могло не травмировать его психику. Быстролетов «искал» отца всю жизнь, и много позже ему удалось установить, что он ведет свою родословную по внебрачной линии от графов Толстых, что, вполне вероятно, объясняет его литературное и художественное дарования, а также генетическое умение «носить паспорт» дворянина, столь пригодившееся ему в годы работы нелегалом.

Мать Быстролетова была дочерью сельского священника, против его воли уехавшая в Москву на курсы, что было тогда обычно для женщин, стремившихся к эмансипации. Она исповедовала либеральные взгляды и воспитала Дмитрия «без религии». «При воспитании я не получил революционной зарядки, но в то же время я и не получил ничего, что связывало бы меня со старым миром, царизмом, религией, буржуазной идеологией и собственностью», — писал Быстролетов. Советскую власть их семья встретила, по его словам, «без каких-либо оппозиционных настроений». «Мне было тогда 16 лет, — вспоминает Быстролетов. — Политика меня не интересовала, но я увлекался морем. Я поступил в Мореходную школу в Анапе, летом плавал, а зимой учился».

В 1919 году Быстролетов окончил Мореходную школу и поступил вольнонаемным матросом на пароход «Рион», стоявший на капитальном ремонте в порту Новороссийска. В России шла Гражданская война, Крым был под Деникиным. Сладкие мечты о романтике морских путешествий обернулись для молодого матроса нескончаемой цепью мытарств, испытаний и приключений. А уже через год возникла угроза быть призванным на военную службу. «Служить у белых я не хотел и решил бежать за границу, — пишет далее Быстролетов. — Списком для жизни я украл с «Риона» компас, продал его И приобрел турецкую валюту». Затем начались многократные и неудачные попытки спрятаться на судах, идущих в Константинополь. При одной такой попытке он был арестован контрразведкой и посажен под арест в якорный ящик на «Рионе». После недельной отсидки его выпустили для участия в аврале по случаю налетевшего шторма. Улучив подходящий момент, он спустился по игравшему на волне канату на берег, добежал до парохода «Константин», прыгнул в угольную яму и так ушел в Турцию.

В Константинополе Быстролетов примкнул к группе русских матросов, так же как и он, бежавших от Деникина, и прослужил некоторое время на паруснике «Николай» у кемалистов. От них в ноябре 1920 года русские матросы узнали о взятии Крыма Красной Армией, привели парусник в Крым и в Евпатории сдали его советским властям. Быстролетов с полгода прослужил в Службе связи Черноморского флота и но окончании Гражданской войны был уволен по сокращению штатов. Направление в торговый флот не спасло его от безработицы, поразившей всю страну в послевоенные годы. Вместе со своим товарищем Кавецким Быстролетов прочесал все порты Кавказского побережья Черного моря, но безрезультатно. «Работы нигде не было, — пишет он далее. — Я в это время от недоедания заболел горячкой с явными признаками нервного расстройства.

Кавецкий возился со мной, продавал вещи для кормежки и в Батуме уже был на грани отчаяния, когда туда пришло из Турции судно, где у нас оказались знакомые среди моряков. Они предложили нам ехать в Константинополь, и мы поехали, незаконно перейдя границу СССР».

В Турции Быстролетов работал на судах матросом и кочегаром, но случалось, и оставался без дела. Жил он в публичном доме мадам Розы Лейзер из Одессы. Потом ему удалось поступить в американский колледж для христианской молодежи. В это время у него снова случилась нервная болезнь, вызванная жуткими сценами армянской резни в Турции, свидетелем которых он стал. «У меня было так называемое «сумеречное состояние», не совсем ясное мышление, а также состояние глубокой подавленности с трудно преодолимым влечением к самоубийству», — вспоминал Быстролетов. Он в течение восьми месяцев находился на пустовавшей даче бежавшего турецкого генерала. По его словам, за ним ухаживали выполнявшие в эмиграции роль санитарок княгини Долгорукова, Трубецкая и Чавчавадзе, не подозревавшие, что на попечении у них отпрыск не менее знатного рода Толстых.

Постепенно болезнь отступила, и в конце 1922 года Быстролетов был отправлен Красным Крестом в Чехословакию, где открылись школы для белоэмигрантской молодежи. «Белогвардейцы-гимназисты, узнав, что я служил в Красном флоте и бежал от белых, приняли меня в штыки: в общежитии мне ночью пачкали одежду, плевали в меня и т. д., — пишет Быстролетов. — Эта травля крайне взвинтила мои нервы, и болезнь возвратилась в форме истерии и желания покончить с собой. В это время в СССР был голод, и заграничные газеты размазывали ужасы на все лады. Изолированный от окружающих, я жил только газетами, без конца читая о голоде, умирающих и прочее. Это усиливало психоз, в котором мне казалось, что умирает вся страна, а поэтому я должен немедленно вернуться домой и умереть вместе со всеми».

Обращение в советское консульство дало результат, и Быстролетов был отправлен в Ленинград для прохождения службы на Балтийском флоте. В Великих Луках он впервые оказался в лагере — всего лишь сортировочном лагере для военнопленных. Балтийский флот его не принял, и ему было предписано направиться в Новороссийск, но там работы не оказалось. Начался бюрократический футбол. Оставив надежду на власти, Быстролетов взял билет из Севастополя до Батума, повторяя ранее проделанный путь в поисках работы в портах. Не ведая того, он вступил на дорогу, которая в конце концов привела его в советскую разведку. Поворотный момент в его жизни не был отмечен каким-либо драматическим событием — он свершился внутри его — на психологическом, идейном уровне. Сам Быстролетов вспоминает об этом так:

«…Ночью на пароходе я однажды стал случайным свидетелем разговора двух пассажиров. Бывают события, которые определяют всю дальнейшую жизнь человека. Именно таким оказался для меня этот разговор. До этого жизнь моя была весьма сумбурной. Я много повидал, многое выстрадал, у меня не было времени подумать, осознать себя, жизнь, революцию, свой долг, свое будущее, будущее всей страны. В эту ночь два коммуниста лежа говорили об окончании Гражданской войны, о том, что голод быстро пройдет, что молодая страна будет возрождаться, главное сейчас — учеба: «учиться, чтобы потом строить одновременно добивая недобитых врагов». Я слушал как зачарованный, словно пробудившийся от долгой спячки. И я вдруг осознал себя. Ведь я ехал «умереть вместе со страной» — но страна, оказывается, не собиралась умирать. К тому же я отдохнул, море благотворно подействовало на мое физическое самочувствие, и я уже не испытывал ни малейшего желания умереть, я ощутил желание жить и бороться. Вспомнились эмигранты, плевавшие мне в тарелку с супом и ночью коловшие меня спящего булавками. Я осознал ошибочность моего отъезда за границу и нелепость последовавшего вскоре возвращения. Болезнь, очевидно, еще не прошла, и я пребывал в состоянии экзальтации. Я говорил себе, что должен искупить свою ошибку не работая грузчиком на желдороге, а борьбой с проклятыми эмигрантами — в стране свергнуты военные фронты, но фронт есть в Праге.

Я должен ехать туда и взять за горло эмигрантов».

Вот в таком состоянии «экзальтации» Быстролетов высадился в Батуми и провел там без денег и без еды несколько дней в ожидании какого-нибудь иностранного парохода. Когда таковой появился, он проскользнул через кордон пограничников и спрятался в вентиляционной трубе, просидев в ней без пищи и почти без воды на протяжении всего пути до Константинополя. В Константинополе он подкрепился отбросами из мусорных ям и на крышах поездов пересек Турцию, Грецию, Болгарию, Сербию, Венгрию, добравшись наконец до Праги. «Я был тощий как скелет и воспринимался окружающими как не вполне нормальный, — вспоминает Быстролетов. — Я явился в консульство и рассказал все, как есть. Консул с удивлением меня выслушал и заявил: «Вы если не шпион, то сумасшедший. Уйдите из консульства, иначе я позвоню в полицию!»

Эмигранты отнеслись к Быстролетову иначе. Узнав, что он приехал из СССР, их руководство предложило ему выступить с докладом и рассказать о голоде и о зверствах ЧК. Быстролетов согласился. Он решил сделать первый шаг в перетягивании эмиграции на свою сторону. В день выступления зал был набит битком — желающих увидеть и послушать «беженца из СССР, похожего на живой труп», было много.

«Я обрисовал истинные размеры голода, а затем сказал, что страна крепнет и будет крепнуть, что все эмигранты должны вернуться и искупить свои грехи перед СССР, иначе за границей они заживо сгниют. Враждебные же элементы должны быть раздавлены, — вспоминал позже свою наивную прямолинейность Быстролетов. — Разразился ужасный скандал, меня поволокли к дверям и наверняка убили бы, если бы не возникшая там сутолока, но так как каждый хотел меня ударить, то все друг другу мешали, и я остался жив (только получил рану ножницами)».

У отвергнутого советским консульством Быстролетова не оставалось другого выхода, как поселиться в эмигрантском общежитии, куда его определили чехословацкие власти. Он работал гробовщиком на кладбище и начал учиться на медицинском факультете Пражского университета. Но спокойной жизни у него не получилось. В общежитии его всячески преследовали, избивали, будили ночью электротоком, тыкая оголенными проводами в тело, и даже пытались выбросить с четвертого этажа («спасли меня длинные ноги, которыми я упирался в боковины окна»). «Я стал скрытным, — пишет Быстролетов, — сгруппировал вокруг себя единомышленников и повел активную борьбу с эмиграцией. Ярость охватила меня, я жил ненавистью».

Полпредство СССР в Праге обратило внимание на Быстролетова. Ему предоставили возможность получить советское гражданство. Он стал одним из руководителей Союза советских студентов в Чехословакии. Несомненно, что интерес к Быстролетову проявила прежде всего резидентура Иностранного отдела ОГПУ, одной из главных задач которого была работа по «белой линии» — разложение враждебно настроенной белой эмиграции и перетягивание колеблющихся на сторону Советского Союза. «Моей борьбой стали руководить, поверив в мою честность, — вспоминает Быстролетов. — Борьба из уличной и яростной стала более спокойной, но и более серьезной — мы стали разлагать эмигрантские организации изнутри нелегальными методами».

В 1924 году чехословацкая полиция дважды пыталась выдворить Быстролетова из страны, так как кое-что из его действий получило огласку. Чтобы не потерять полезного человека, резидент ИНО ОГПУ Днепров устроил Дмитрия Александровича на работу в Торгпредство. Быстролетов по всем своим данным и начальному опыту оперативной работы, видимо, весьма заинтересовал советскую разведку, и Днепров рекомендовал зачислить его в ряды кадровых сотрудников. Удобный случай познакомиться с ним представился Центру в апреле 1925 года. В Москве проходил 1-й Съезд пролетарского студенчества, на который Быстролетов и был командирован Полпредством в качестве зарубежного представителя. «К тому времени мне было лишь известно, — пишет Быстролетов, — что второй секретарь посольства — сотрудник ЧК и что Главное управление ЧК находится в здании на Лубянке».

Сам Быстролетов считает началом своей работы в разведке памятную для него беседу с Артуром Артузовым и Михаилом Горбом в конце апреля 1925 года. Он подробно описывает ее в своих неопубликованных воспоминаниях:

«В Праге меня предупредили, что в Москве со мной будут беседовать очень важные лица. И действительно, в конце апреля меня отвели в бывший долгоруковский особняк, в маленькую комнату, где на диване лежал одетым усталый сонный мужчина средних лет, а рядом, оседлав стул, положив руки на его спинку, сидел и курил мужчина помоложе, брюнет, с раскосыми глазами. Потом мне сказали, что лежал А.Х. Артузов, а сидел М. Горб. Рядом стоял еще один стул, и мне предложили сесть. Я не знал, кто эти люди и что они от меня хотят, но чувствовал, что это большие начальники и что от разговора с ними зависит моя будущая судьба. Мне шел тогда 25-й год, я был недурен собой и одет в свой лучший костюмчик, что особенно бросалось в глаза на фоне толстовок и тапочек московских студентов. На лице Горба отразилось явное недоброжелательство, он окинул меня мрачным взглядом и отвел глаза в сторону. Артузов, напротив, с видимым интересом принялся разглядывать меня и мой костюм, не скрывая доброжелательную улыбку.

— Ну, давайте знакомиться. Рассказывайте все о себе. Не тяните, но и не комкайте. Я хочу знать, из какой среды вы вышли.

Я рассказал все честно и прямо о своем предполагаемом незаконном происхождении от графа Алексея Толстого, о злоключениях в эмиграции. Горб нахмурился и окончательно помрачнел. Артузов расхохотался при рассказе о комичных эпизодах из жизни деда со стороны матери — казака, а насчет отца [я] уточнил, что я его не знаю, сам ему не писал, от него писем не получал, но воспитывался на его деньги, передаваемые тетей, Варварой Николаевной Какориной.

Выслушав мой рассказ, Артузов обратился к Горбу:

— Ладно, ладно, Миша, все проверим, все в наших руках. Но товарища мы к делу пристроим. Испытаем в работе, а там будет видно.

Горб молчал.

— Пустим его, Миша, по верхам. Ты понял меня? По верхам. — Артузов поднял руку к потолку и, все еще лежа на диване, пошевелил в воздухе пальцами. — Посмотрим, чего он стоит. — И, обращаясь уже ко мне, спросил: — Где вы хотели бы у нас работать?

— Я не знаю… — начал я, но, поняв, что робость не произведет хорошего впечатления, добавил, выпятив грудь: — Там, где опаснее!

Артузов улыбнулся, Миша отвернулся.

— Опаснее всего вербовать друга в стане врагов! — сказал Артузов. — Работа вербовщика считается у нас наиболее опасной.

Я не имел никакого представления об этой работе, но храбро сказал:

— Ну, что ж, я хотел бы быть вербовщиком.

— Ладно. Ладно, идите. Посмотрим, — закончил разговор Артузов. — Желаю успеха.

Так я вернулся в Прагу сотрудником Иностранного отдела, и с этого времени в графе «стаж работы» всегда проставлял в анкете именно эту дату».

Интересными представляются мотивы прихода Быстролетова в советскую разведку. Соображения идеологического характера если и присутствовали, то они носили сугубо умозрительный, неосознанный характер, возможно, на уровне интуиции, во всяком случае на первом этапе.

Скорее их следует искать в психологии молодого Быстролетова. Отсутствие отца невольно побуждало его к поиску и обретению старшего наставника и надежной опоры. Таким наставником мог стать и его первый контакт в Праге — Днепров, и даже Артузов, который, судя по описанной Быстролетовым беседе с ним, произвел на молодого человека неизгладимое впечатление. Такой обобщенной личностью «отца» могла для него стать и вся разведывательная организация, дававшая ему, возможно, ощущение и надежности (опоры), и причастности к большому, серьезному делу. На фоне преследований и отвержения его белоэмигрантской средой это чувство могло только усилиться и стать преобладающим в психологической характеристике Быстролетова. Необходимо также учитывать природную склонность Дмитрия к авантюризму, подпитываемому романтизмом и жаждой приключений.

По возвращении в Прагу Быстролетов вновь связался с резидентом Днепровым, который свел его с двумя другими сотрудниками резидентуры — Вильнером и Горским. Первые задания Быстролетова были по линии экономической разведки. Он осуществил несколько вербовок в деловых кругах и на заводе «Шкода».

Чтобы иметь больше времени для работы в разведке, он перешел с медицинского факультета на юридический и в 1928 году защитил диссертацию на тему «Зарождение и становление права в свете учения Маркса, Энгельса и Ленина», получив диплом доктора права. Вскоре он был назначен на должность руководителя информационного отдела советского Торгпредства.

Первый контакт Быстролетова с англичанами произошел при довольно забавных обстоятельствах. Один из его контактов, которого Дмитрий Александрович упоминает только как «сына тайного советника МИД», сообщил ему, что в Праге имеется центр по обучению русскому языку и «советским манерам» для иностранных офицеров, готовящихся для шпионажа в СССР. В этой своего рода разведывательной школе преподавал бывший царский генерал Иностранцев, на квартире которого и проходили занятия. Быстролетов и один из его товарищей установили наблюдение за квартирой и ее посетителями, выяснили их адреса, всех сфотографировали и даже раздобыли их отпечатки пальцев. «Особенно мне запомнился один ученик, — пишет Быстролетов в своих мемуарах, — надменный старший лейтенант флота Его британского Величества Янг. Он решил отправиться в СССР, взяв в качестве связистки жену… Иностранцев сразу перекрестил их в Эдгара Реджинальдовича и Джеральдину Фоминичну и обучал их выражениям типа: «дай пять!», «гони барахло!», отборному мату, а также хулиганским манерам, которые, по мнению старого генерала, совершенно необходимы для жизни в СССР». По словам знакомого Быстролетова, который под благовидным предлогом познакомился с вышеупомянутой английской четой, те для полной адаптации к российскому быту приобретали у белогвардейца, служившего буфетчиком в Торгпредстве, дешевенькое советское барахло, которое тот в свою очередь скупал у приезжавших из СССР студентов.

В 1929 году Быстролетова постигли три удара, которые, как он совершенно справедливо считал, сделали его дальнейшее пребывание и разведывательную работу в Праге опасной, а потому и невозможной. К этому времени он занимался уже политической разведкой, и резидент СЕМЕН (Гольст) поставил перед ним задачу заполучить шифры и коды одной крупной западноевропейской страны. Предполагалось сделать это через сотрудницу соответствующего посольства «Лярош» — хорошенькую молодую и незамужнюю женщину из состоятельной семьи. «За нее взялся сначала сам СЕМЕН, — пишет Быстролетов, — но у него ничего не получилось. Затем на ней сломал зубы его помощник Горский, щеголеватый молодой человек. Я должен был быть третьим, и мне дается предписание — не спешить, завоевать ее сердце, сделать предложение и накануне женитьбы и отъезда в СССР попросить какой-нибудь документик для проверки преданности ее новой родине».

Разработка «Лярош» была чревата для Быстролетова нравственным конфликтом, который он, однако, разрешил для себя раз и навсегда, руководствуясь, как он считал, высшими интересами — интересами дела, и ставя на первое место близость идей, а не близость тел. «За год до этого я женился на красивой девушке, которую искренне любил, но задание счел боевым приказом и начал приводить его в исполнение», — пишет он в своих неопубликованных мемуарах. Вместе с тем Быстролетов не считал возможным тихо, по обывательски трусовато, обманывать свою жену — красавицу чешку Марию. Позднее, когда обстоятельства жизни разведчика-нелегала и длительные разлуки сделали супружескую неверность неизбежной, между ними состоялся прямой и честный разговор на эту тему, в результате которого, пишет Дмигрий Александрович, «мы дали друг другу слово, что, как бы мы оба ни грешили физически, — духовно останемся друг для друга самыми близкими людьми». «И в то же время мы щадили собственное самолюбие: выезжая к жене, я по дороге многократно ее извещал: «Я на границе», «Я в Цюрихе», «Я уже на вокзале в Давосе», — для того чтобы при появлении у нее в спальне не заметить каких-либо следов ее прегрешений. Конечно, случались и недосмотры», — ставит точку в этом вопросе Быстролетов.

Там, где споткнулись Гольст и Горский, неотразимый для женского сердца Быстролетов достиг полного успеха. «Лярош» была настолько располагающим человеком, что выполнять первую часть задания было очень приятно, — признается он в своих мемуарах, — но теперь предстояло приступить к главному: к ломке ее сопротивления и выжиманию документов». Быстролетову претил цинизм ситуации, и в его душе возник новый конфликт, но «кляня себя, я выполнил все, как то было расписано». Преодолевая отвращение к совершаемому ею «предательству родины», «Лярош» приносила Быстролетову все новые и новые документы посольства. Когда встал вопрос о передаче шифров и кодов, «были слезы и мольбы», но «наконец я сломил ее, и она принесла требуемое». Москва, однако, отреагировала на успех Быстролетова неожиданным ударом: линию «Лярош» законсервировать.

Словно пораженный громом, Быстролетов и резидент Гольст терялись в догадках относительно такого неожиданного решения Центра. Гольст полагал, что, скорее всего, «наверху» сидит предатель, который испугался возможного разоблачения и «закрыл» «Лярош». «Я ничего не понял, потому что тогда был идеалистом-дурачком, — признается Быстролетов. — Положение создалось отвратительное, но делать оставалось нечего». Дмитрий Александрович пришел к влюбленной в него женщине и сказал, что его отзывают из Праги и их счастью не суждено состояться. Вот как он описывает последовавшую затем сцену: «Напрасно она обнимала мои колени и, рыдая, спрашивала, зачем же этого не сказали нам раньше, до того, как испоганили ее совесть, сделав изменницей. Я стоял молча, потом оторвал ее руки от моих ног и вышел, оставив ее лежащей на полу».

Позднее, когда Дмитрий Александрович работал уже в Германии, из Москвы пришел неожиданный приказ: «Возобновить линию «Лярош». «Я виделся с «Лярош» в Дрездене, — пишет он, — но понял, что она не верит ни одному моему слову…»

Второй удар грянул в конце 1929 года. Быстролетову потребовалось вызвать на встречу инженера с завода «Шкода». Написав условное письмо, он запечатал его в конверт и передал техническому сотруднику, попросив его поколесить по городу на такси и потом где-нибудь бросить в почтовый ящик. Что случилось в назначенный день, ярко описано самим Быстролетовым в своих воспоминаниях:

«Свидание состоялось в фешенебельном кафе-баре отеля «Штайнер». Завидев на пороге инженера, я мгновенно понял, что произошла катастрофа — от приниженной почтительности инженера не осталось и следа. Он подошел и, не поздоровавшись и не спросив разрешения сесть, опустился на стул и грубо спросил: «Это ваше письмо?» — и положил на столик конверт надписью вверх. «Мое!» — с содроганием сердца пролепетал я. «Вглядитесь лучше. Ну?» — «Мое». — «Вглядитесь еще раз. Ну?» — «Мое», — повторил я. «Ну, так смотрите же!» — и он резко повернул конверт другой стороной. На нем красовалась рекламная наклейка — красная звезда и надпись: «Пейте русский чай!» Минуту оба, белые как мел, глядели мы друг на друга, потом бросились бежать в разные стороны. Это был провал, и провал по вине нашего разгильдяйства: занятый своим делом вышеупомянутый технический сотрудник бросил мое письмо в общую экспедицию, и письмо ушло с наклейкой».

«И, наконец, по моей работе в Праге был нанесен третий удар. На этот раз грозный и окончательный», — с грустью констатирует Быстролетов.

Дело в том, что резидент ИНО в Праге Гольст решил поручить Быстролетову задание экономико-политического характера, подняв таким образом его работу на более высокий уровень, как того требовало время. Для советской разведки представлял интерес Союз промышленников, являвшийся руководящим центром чехословацкой экономики. Всеми делами там заправлял некий технический секретарь — «лощеный пан доктор». Резидентура установила, что он жил не по средствам и увяз в долгах. Быстролетов был шапочно знаком с ним, раскланивался и перекидывался с ним словечком в барах и театрах. Гольст был уверен в успехе вербовки и рекомендовал действовать «в лоб», предложив сразу крупную сумму денег. «Пан доктор» был приглашен в Торгпредство, где Быстролетов, оставшись с ним один на один, положил на стол толстую пачку купюр и «предложил [ему] стать нашим информатором». Реакция «пана доктора», по словам Дмитрия Александровича, была своеобразной: он «встал, набрал в рот побольше слюны и плюнул мне в лицо». «От волнения он промахнулся, но это не меняло дела: я стал конченым человеком в Чехословакии», — самокритично признает Быстролетов.

Попытка вербовки «в лоб» «пана доктора» была, несомненно, ошибкой со стороны Гольста хотя бы потому, что не было проведено предварительное его изучение, которое если и не дало бы гарантий успеха, то позволило бы точнее определить за и против в таком рискованном мероприятии. Единственным оправданием Гольсту мог служить лишь тот факт, что Быстролетов был уже достаточно скомпрометирован перед чехословацкими властями своей активной деятельностью, и его отъезд из страны был решенным делом. Если бы «пан доктор» заговорил, то провал можно было бы списать на счет молодого начальника информационного бюро Торгпредства.

Быстролетов пишет, что через некоторое время он действительно получил от торгпреда направление на учебу в московскую Академию внешней торговли и начал упаковывать чемоданы. Но в Москве ему не было суждено оказаться. Однажды вечером к Быстролетову на квартиру явился Гольст и сказал, что переведен резидентом в Берлин. Он предложил Дмитрию Александровичу поехать с ним, «Но на этот раз не на безопасную работу на штатном месте в советском учреждении, а на подпольную работу настоящего разведчика под чужой фамилией и по чужому паспорту, на работу, полную смертельной опасности в условиях, когда мне неоткуда было ждать помощи».

«Мы с женой не спали всю ночь, — вспоминает Быстролетов. — Она не хотела, уговаривала ехать в Москву. Я соглашался с ней, но, когда явился Гольст, неожиданно для себя сказал «Да!». Мария осталась временно в Праге, а Быстролетов через некоторое время выехал в Москву, чтобы исчезнуть по дороге и превратиться в нелегала по имени АНДРЕЙ. Пражская резидентура письмом за № 5/714221 от 2 апреля 1930 года сообщила кратко в Центр: «Ж/32 по вызову тов. СЕМЕНА отправлен нами для работы в Берлин. Просим числить его за Берлином».

Пражские годы закалили Быстролетова и подготовили его для роли нелегала-вербовщика. Он прошел через успехи и поражения, научился жертвовать личными интересами ради дела, что давало ему моральное право требовать и заставлять других делать то же самое, если даже для этого нужно было проявить жестокость, по крайней мере внешне (дело «Лярош»). Как человек много страдавший сам, Быстролетов был очень чуток к страданиям других, и если ему приходилось их причинять, то умел соизмерять степень психологического давления.

Новая жизнь Быстролетова в Берлине началась со встречи с Гольстом. «Гольст вышел из своей машины и смерил меня насмешливым взглядом, — пишет он и добавляет, что вместо приветствия Гольст произнес: «Провинциальная гадость — все: от прически до ботинок! Пахнет Прагой, а здесь Европа всерьез! Немедленно измените стиль!» Другой запомнившейся Быстролетову фразой Гольста была: «Подпольщик начинается с фальшивого паспорта».

За получением своего первого фальшивого паспорта Дмитрий Александрович отправился, по совету Гольста, в Данциг, где дуайеном консульского корпуса был генеральный консул Греции Генри Габерт, вовсе не грек, а еврей из Одессы, и, по характеристике Гольста, «жулик, член международной банды торговцев наркотиками». «Не пугайтесь его величественного вида!» — напутствовал Гольст Быстролетова.

Гольст оказался прав. За определенную сумму Быстролетов приобрел греческий паспорт на имя Александра Галласа, который давал ему право на проживание в Берлине. Изучив образ жизни берлинских греков, войдя в паству местной греческой церкви, заведя переписку с «родиной» через заезжих греков и развесив на стенах фотографии с видами «родного города» Салоники, он стал играть роль греческого коммерсанта. «Одновременно всем неустанно твердил, — пишет Быстролетов, — что вырос я не в Греции, что мой основной язык — не греческий, а английский, а грек я только душой, потому что каждый порядочный человек должен иметь родину, которую он любит».

Оружие не было обязательной принадлежностью нелегалов, но Быстролетов, будучи романтиком и немного авантюристом, не удержался от соблазна, «В Лихтенштейне я легально купил себе пистолет и всюду, где мог, ездил за город учиться стрелять, и весьма метко, держа пистолет в кармане, как стреляют американские гангстеры, — пишет он в своих мемуарах. — Испортил десяток пиджаков, но стал отличным стрелком». Однажды, когда Быстролетов будет работать с крупным международным авантюристом, такое умение владеть пистолетом спасет ему жизнь.

К середине 1930 года Быстролетов был достаточно экипирован, чтобы начать самостоятельную работу с наборщиком из Форин Офиса, о котором было известно только то, что он Чарли. Именно это обсуждали КИН и АНДРЕЙ на встрече летом 1930 года.

«Началась разработка операции и распределение ролей. Было решено, что я буду изображать европейского аристократа, зажатого в тиски советской разведкой, а КИН — роль безжалостного советского чекиста, — вспоминает Быстролетов. — Это позволит мне использовать симпатии и антипатии Чарли и облегчит установление дружеских отношений с ним, КИН же будет появляться на сцене лишь изредка и только для того, чтобы давать нагоняй одновременно англичанину и мне, — принцип бархатной и железной перчатки тогда оправдает себя в полной мере. Нужно создать видимость единого фронта двух запутавшихся «порядочных людей одного круга» против общего хозяина».

Когда все детали были уточнены, для Быстролетова был изготовлен чешский паспорт, с которым ему предстоит играть роль прокутившего свое состояние венгерского графа Ладислава Перельи. В действительности же существовал венгерский род Переньи, который владел собственностью в Чехословакии. Для подкрепления легенды Быстролетов съездил в Венгрию, покатался по стране, присмотрелся к венгерской аристократии в церкви, на скачках, в театре и в ночных заведениях, а также заказал себе у лучших портных Будапешта костюмы по последней моде, накупил обуви, шляп и всяких безделушек. После прочтения десятка книг по истории, культуре и экономике Венгрии он, наконец, как венгерский граф вместе с КИНОМ прибыл в Париж и приступил к выполнению задания.

С АРНО, как стали именовать Чарли, Быстролетова познакомил КИН на очередной встрече. Когда КИН ушел, они посидели еще некоторое время вдвоем, а потом расстались. Следом за АРНО немедленно отправились помощники Быстролетова ПИЙП и ЭРИКА, чтобы выследить адрес англичанина в Париже и его полное и настоящее имя. Эта классическая процедура повторилась пару раз, но безрезультатно. «Первые же попытки слежки после встреч с АРНО показали, — пишет Быстролетов, — что Чарли не простак-рабочий, а культурный и опытный разведчик: он великолепно ориентировался в Париже и так ловко вилял по суматошным улицам, что поспеть за ним представлялось невозможным». Чтобы умерить прыть АРНО, Быстролетов старался подпоить его, благо тот был большой любитель спиртного. Но и это не помогало. Слежка продолжалась раз за разом, и наконец Арно ее засек. Он попросил Быстролетова больше не беспокоиться и сообщил адрес, оказавшийся ложным, но как бы то ни было, нелегальная группа КИНА все же установила место проживания англичанина — отель «Наполеон» близ Триумфальной арки, и по регистрационной книге постояльцев — его имя: Эрик X. Оулдем.

Окрыленный успехом, Быстролетов Примчался в Лондон, где в адресной книге нашел несколько Эриков Оулдемов, но последующая проверка показала, что ни один из них не является АРНО. Тогда Быстролетов изменил тактику. В день очередной встречи с англичанином он под предлогом изменить ее время и место практически ворвался в pro номер в отеле «Наполеон». Такая бестактность могла стоить разрыва отношений, но АРНО слишком нуждался в деньгах, чтобы пойти на это. Хотя тот и выразил неудовольствие по поводу нежданного визита, Быстролетов был вознагражден за свою наглость: на кожаном служебном чемоданчике АРНО он увидел его настоящие инициалы «Э.Х.О.». Они совпадали с инициалами его вымышленных имени и фамилии.

Через несколько дней в Женеве началась очередная сессия Лиги Наций. В списке членов британской делегации, остановившейся, как всегда, в отеле «Бо-Риваж», значился Эрнест Холлоуэй Оулдем. Вскоре группа Быстролетова выследила и его самого. Это был АРНО. «Он смертельно побледнел, — пишет Быстролетов, — когда я, не кланяясь и видимо не обращая на него внимания, взобрался в баре на соседний стул: наши пальцы сжимались на его горле».

Последующие события развивались в Лондоне. Быстролетов пишет, что по справочнику «Who is who» он нашел Эрнеста Холлоуэя Оулдема, бывшего армейского капитана и орденоносца, а ныне служащего Форин Офиса. Проверка указанного в справочнике адреса показала, что он проживает в особняке на Пембрук-Гардене в Кенсингтоне. Одевшись на манер высокопоставленного банковского служащего, Быстролетов на следующий же день после своего открытия постучал в дверь дома АРНО. Горничной он вручил визитную карточку на имя графа и фунтовую кредитку. «Хозяина дома не оказалось: меня приняла надменная леди, стоя посреди гостиной, — вспоминает Быстролетов. — Я почтительно объяснил, что являюсь доверенным лицом Дрезденского банка, в котором ее супруг изволит хранить часть принадлежащих ему ценных бумаг. Движение курсов на фондовой бирже заставило меня в интересах нашего вкладчика явиться в Лондон, и теперь я прошу о деловом свидании. Упоминание о деньгах заставило высокомерную леди взглянуть на меня несколько благосклоннее». Быстролетов почувствовал себя увереннее и в отсутствие хозяина пригласил его жену на другой день позавтракать с ним в отеле «Ритц». Начавшийся в холодных тонах разговор за ленчем стал теплее после бутылки бургундского и коньяка за кофе. Люси, она же впоследствии в секретной переписке ОГПУ — МАДАМ, настолько расположилась к молодому графу, что поведала ему две семейные тайны: во-первых, что ее супруг пьет, и, во-вторых, что он ведет себя очень странно и Монти сказал ей, что он на дурном счету. На вопрос Быстролетова, кто такой Монти, МАДАМ ответила, что это начальник службы контрразведки в Форин Офисе, брат фельдмаршала Монтгомери. По пути домой МАДАМ проявила последнюю слабость: «Граф, я доверяю вашей чести. Мой муж по указанию врачей заключен для принудительного лечения в замок Рэндэлшэм близ Ипсиджа. Я бессильна что-либо сделать! Используйте свое влияние, умоляю вас! Завтра утром мой шофер отвезет вас в Рэндэлшэм. Помогите!»

На следующее утро шофер с каменным лицом и выправкой робота отвез Быстролетова в Рэндэлшэм. Дмитрий Александрович застал АРНО спящим в глубоком кресле. Когда тот проснулся и открыл глаза, то единственное, что он смог сказать, было: «Вы? Здесь?

Будьте вы прокляты богом!» Все карты Чарли, казалось, были раскрыты. Но так только казалось. АРНО припрятал один козырь, который позволял ему вести ловкую игру с советской разведкой.

Быстролетов утверждает, что он прожил в Рэндэлшэм-Холле около месяца до окончания лечения АРНО и затем вернулся с ним вместе в Лондон. «С этого времени АРНО покорно выполнял требования КИНА, однако крепко ругая его в разговорах со мной, — пишет Дмитрий Александрович. — Разведывательная линия начала работать по плану, регулярно, как хорошо отлаженный механизм». Слова Быстролетова из его воспоминаний, написанных в 1968 году, подтверждаются также документом, хранящимся в его деле. В письме от 9 октября 1931 года нелегальная резидентура сообщала: «Улучшение взаимоотношений с АРНО — несомненно. ГАНСУ жена АРНО весьма настойчиво предлагала остановиться у них в доме — то же предложил и АРНО. Жена АРНО ГАНСУ между прочим сообщила, что, когда ГАНС к ним приедет — [она] познакомит [его] со многими коллегами АРНО, которого знают все руководители ФО…»

На знакомство с коллегами АРНО нелегальная резидентура возлагала больщие надежды. Дело в том, что, будучи «разоблачен» решительными действиями FAHGA как сотрудник Форин Офиса, АРНО все же продолжал скрывать свое истинное положение в этом учреждении. По словам АРНО, он был лишь посредником между ГАНСОМ — КИНОМ и источником в Форин Офисе, который решил подзаработать на продаже секретных документов. Имя своего источника АРНО упорно скрывал, что позволяло ему просить более высокую цену за передаваемые документы: часть денег — источнику, часть — себе, за посредничество. Это и был тот самый припрятанный АРНО козырь. Было, его утверждение правдой или нет, советская разведка не знала и не могла проверить до самой смерти АРНО в 1933 году, когда ей стали известны результаты следствия, проведенного по делу АРНО в Форин Офисе. Только тогда стало ясно, что, как указано в обобщенной справке о проделанной Быстролетовым работе от 18 декабря 1968 года, АРНО был специалистом по рассылке шифров и дешифрованию и заведующим бюро по распределению шифрпереписки в Форин Офисе. В 1931 году это истинное положение АРНО в Форин Офисе советской разведке не было неизвестно. Поэтому обещание жены АРНО познакомить ГАНСА с коллегами ее мужа позволило бы, как полагала нелегальная группа ГАНСА — КИНА, нащупать среди них тот самый таинственный источник и установить с ним непосредственный контакт.

АРНО настолько втянулся в работу, что проявил недюжинную изобретательность и вкус к конспирации. Для удобства связи он поручил Быстролетову «воспитание своего младшего сына», которого поселил в богатой немецкой семье, проживавшей в вилле над Рейном неподалеку от Бонна. Под предлогом посещения сына АРНО ездил в Германию, прихватывая с собой очередную порцию документов. Места встреч, впрочем, разнообразились. Это мог бьггь Мадрид, Париж, пляж в Ост-Энде, горный курорт в Швейцарии (Бриенц). Но даже при хорошо налаженной работе Быстролетова подстерегали неприятные неожиданности. Одна из них случилась в Париже, куда АРНО привез шифровальную книгу и код. «Я целую ночь фотографировал их в отеле, устал и случайно обрезал ладонь полоской стекла, которой прижимал страницы, — пишет Быстролетов. — Впопыхах не почувствовал боли и увидел, что поранился, только тогда, когда на глянцевитую поверхность листа капнула большая капля крови. Напрасно я ее слизывал, напрасно смывал ваткой с водой — пятно осталось. При хорошем контроле это был бы провал, но в Англии особые порядки — там в МИДе сидят дворяне, знающие друг друга с детских лет по Итону и Харроу, им все сходит с рук».

Быстролетов сумел установить с АРНО именно такие отношения, какие они наметили с КИНОМ при разработке всей этой операции. КИН писал в Центр 18 апреля 1932 года:

«В нем (ГАНСЕ. — О.Ц.) АРНО видит «нобльмена», венгерского дворянина (что ему весьма импонирует — этой легенде он, видимо, всерьез поверил), который оказался каким-то образом большевиком, но, не будучи русским, он гораздо приемлемее для него… По-видимому, он думает, что либо ГАНС был военнопленным у нас, либо «заблудился» в Европе… [ГАНС] только просит, объясняет мой нажим, причем сам как будто бы поставлен в положение, при котором неуспех в работе означает переброску его на другой, неевропейский участок работы».

Вскоре после знакомства Быстролетова с женой АРНО произошло то, чего и следовало ожидать. Жена АРНО, именовавшаяся в секретной переписке МАДАМ, влюбилась в молодого красивого венгерского графа и стала домогаться если не ответной любви, то хотя бы близости с ним. Делала она это весьма прямолинейно и откровенно. «Поскольку ГАНС категорически отверг ее приезд к нему в номер, — сообщал КИН в Центр 2 января 1932 года, — она проделала задуманное у себя дома (перед возвращением АРНО из больницы), «лихим портовым жестом» закинув подол платья, расставив ноги и умоляя не терять времени. Быстролетов был не в том положении, когда можно отвергнуть отчаявшуюся на такой поступок женщину. Невзирая на то, положение в данный момент не диктовало необходимости ГАНСУ вступить в интимные отношения с МАДАМ, и это не предусматривалось, по крайней мере, в этом конкретном случае, — писал далее КИН, — ГАНСУ пришлось пойти на этот шаг. Все-таки иметь дело с отвергнутой женщиной гораздо хуже, чем с женщиной, добившейся своего».

Ход мыслей и Быстролетова, и Базарова был правильным и, как показало будущее, МАДАМ сыграла важную роль во всей этой операции, спасая своего возлюбленного от провала.

Повествуя в «Воспоминаниях» о деятельности своей нелегальной группы, Быстролетов отмечает, что она велась по трем линиям.

«1. Первая линия — вербовщик и лицо, первоначально разрабатывающее новый источник, — я.

2. Вторая линия — нелегальные резиденты: КИН (с которым я работал в Берлине) или МАНН (в Париже).

3. Третья линия — легальные резиденты в посольстве — СЕМЕН и Б. Берман (в Берлине), ПЕТР (в Париже).

Помимо этих трех линий, работали технические специалисты (связисты и фотографы, в основном ПИЙП и ЭРИКА, которые постоянно находились при мне, разъезжали со мной и по моим поручениям). У группы имелись две технические базы (в Давосе — паспорта и деньги; в Париже у АПТЕКАРЯ — пункт для обработки материала). Прямой радиосвязью группа не располагала. Я знал настоящие фамилии только ПИЙПА и ЭРИКИ. Их легализационных данных, так же как и они моих, я не знаю. Встречи происходили конспиративно… только по мере надобности».

Человеком, содержавшим техническую базу группы Быстролетова в Давосе, была МИЛЕНА — жена Быстролетова — Мария, находившаяся там на излечении от туберкулеза. Паспорта и деньги она держала в тайнике за шкафом в палате легочного санатория.

Легкая и мобильная группа Быстролетова как нельзя лучше соответствовала условиям поддержания связи с АРНО, требовавшим быстрого перемещения по Европейскому континенту и через Ла-Манш.

Работа с АРНО велась по классической схеме и преследовала три основные цели: получение документальных материалов, выход на первоисточник (АРНО разыгрывал роль посредника) и получение наводок на других сотрудников Форин Офиса. Быстролетов, однако, не упустил случай получить через АРНО настоящий английский паспорт. «Задумав получить британский паспорт, пишет он в своих мемуарах, — я стал следить за канадской печатью и установил, что у второго сына лорда Гренвилла — Роберта в Канаде имеются земли (я записал себе, где именно) и сам этот джентльмен родился там в имении под названием «Нортс-Пойнтс». Я купил два десятка книг и очень внимательно проштудировал их, чтобы получше знать Канаду, ее географию, историю, экономику, быт. И только потом мой источник АРНО достал мне паспорт на это имя, причем министр иностранных дел в виде исключения и в знак особого внимания лично подписал его, сказав:

— А я и не знал, что сэр Роберт опять здесь!» Быстролетов обзавелся английским паспортом в середине 1932 года, как об этом свидетельствует КИН в письме в Центр от 27.07.32:

«ЧАРЛИ привез книжку для ГАНСА. Эта книжка выдана не Министерством внутренних дел, как обычно, а Форин Офисом. Это английская, а не канадская книжка, как первоначально предполагалось. Она точно такая же, как у ЧАРЛИ».

В своих мемуарах Быстролетов говорит, что он пользовался английским паспортом главным образом для перевозки из страны в страну какого-либо важного или опасного груза и никогда не жил по нему длительное время, так как для этого пришлось бы регистрироваться в британском консульстве, где его акцент мог вызвать подозрение. То, что британский паспорт был своего рода пропуском через границы, утверждал также и Ким Филби в своих неопубликованных воспоминаниях. Австрийские коммунисты поручали ему провоз почты МОПРа в страны Восточной Европы (Кастелло Дж., Царев О. Роковые иллюзии. — Изд-во Международные отношения. — М., 1995.).

Некоторое представление о характере информации, которую АРНО передавал советской разведке, дают написанные собственноручно Быстролетовым аннотации некоторых шифртелеграмм Форин Офиса. Исполненные мелким, бисерным почерком, они возвращают нас к событиям лета 1932 года, работе Лиги Наций и германскому вопросу. В телеграмме от 28 Июня 1932 года английский посол Ромболд сообщает из Берлина, ссылаясь на своего тайного информатора:

«Канцлер Папен намерен во что бы то ни стало добиться компромисса с Францией по всем спорным вопросам хотя бы ценой жертв со стороны Германии. Кабинет настаивает, чтобы в Лозанне все же был взят более твердый тон. В день приезда Папена из Лозанны на совещании с кабинетом перед заключением соглашения было устроено секретное совещание, на котором ген. Шляйхер «настаивал на необходимости прийти к соглашению с Францией по вопросу о вооружениях, заявляя определенно, что далее Германия не может существовать с армией в 100 тыс. человек при 12-летнем сроке службы».

В другой телеграмме Форин Офиса говорилось:

«28 июля бельгийский военный атташе сообщил английскому атташе, что примерно 24 июля, т. е. во время интервью Папена «Матен», французскому военному атташе было вручено письменное предложение компромиссного характера для передачи Генеральному штабу в Париже. Предложение было выработано правыми кругами в полном согласии с Рейхсвером. Атташе отвез предложение в Париж и неожиданно снова 27 июля вернулся в Берлин».

Еще в одном сообщении Быстролетова, написанном им от руки, без ссылок на конкретные английские телеграммы, содержится следующая информация:

«Неверно, что Макдональд поддался французскому нажиму [с целью] смягчения позиции в течение Лозаннских переговоров, перейдя от принципа политики… репараций к принципу нахождения компромиссной суммы и пр.; сообщения газет, что предложение Гувера повлияло на политику Англии в смысле сближения с Францией, — французская пропаганда. Макдональд ясно высказывался за полную ликвидацию репараций, а французы решительно этому противились, в то время как немцы сразу же дали понять, что они готовы на компромисс, лишь бы прийти к какому-либо соглашению; это ослабило позицию Макдональда, поставило в неловкое положение итальянцев и привело к известному ныне компромиссному решению. Макдональд должен был во что бы то ни стало добиться компромисса с целью подготовки экономической конференции в Лондоне, создания менее напряженной атмосферы в Европе, подготовки сепаратного соглашения Англии с САСШ.

Никакого соглашения между Эфрио и Папеном о политических уступках Франции в целях содействия Папену в его борьбе с приходом к власти Гитлера не достигнуто, равно как не получено от Папена обещания, что Шляйхер объявит диктатуру в целях недопущения Гитлера к власти. Никакого соглашения по вопросу о германских вооружениях (увеличение Рейхсвера и пр.) не достигнуто, хотя по всем этим вопросам обмен мнениями состоялся.

Макдональду не удалось реализовать свой план о секретном соглашении руководящих политиков европейских государств о необходимости на период кризиса воздерживаться от будирования вопросов, способных обострить межгосударственные противоречия. В силу своего характера («идеализм», упрямство) Макдональд постарался добиться хотя бы согласия Франции и других держав на предварительный обмен мнениями по наиболее спорным европейским проблемам, до вынесения их на международный уровень (противоречия между Францией и ее союзниками и Германией, между Францией и Италией). По мнению Саймона и бюрократов из ФО, не относящихся к сторонникам Макдональда, соглашение о предварительном обмене мнениями является ненужным, бесцельным документом. Соглашение это было использовано Францией в своих целях, и английскому послу в Берлине была дана инструкция во что бы то ни стало и как можно скорее заручиться поддержкой Германии и тем самым продемонстрировать истинный характер французского маневра».

Работа Быстролетова была высоко оценена Центром, и он был награжден боевым оружием. Копия приказа хранится в его личном деле.

Указание в приказе на ряд разработок отражало тот факт, что Быстролетов одновременно с операцией по проникновению в Форин Офис вел крупную игру с французской разведкой и с международным авантюристом РОССИ. В приказе было также совершенно справедливо отмечено исключительное упорство Быстролетова. Однако ни Центр, ни сам Быстролетов еще не представляли себе, какое упорство ему еще предстоит проявить в деле АРНО.

С осени 1932 года в работе АРНО начались сбои. Он стал пропускать встречи, а когда появлялся, то не приносил ничего существенного. Собственно говоря, первый признак неладного, если выстроить все события в цепочку уже задним числом, появился на очередном свидании в июле 1932 года, когда АРНО достал Быстролетову английский паспорт на имя лорда Гренвилла. КИН тогда сообщал в Центр:

«ГАНС только что вернулся из своей поездки. Его партнер заставил его на сей раз ждать целых 10 дней. Он ничего интересного не принес. Я думаю, это объясняется его халатным отношением к делу. Он все время уверяет, что его партнер был невероятно занят в связи с Лозаннской конференцией и поэтому он не имел возможности интересоваться различными вопросами, которые для нас имеют значение» (КИН — Центру от 27.07.32).

Базаров и Быстролетов, как видно, приняли объяснение АРНО, хотя и с явным неудовольствием. Приобретение английского паспорта в некоторой степени компенсировало в их глазах «халатность» источника. Однако признаки того, что с АРНО не все обстоит благополучно, нарастали. Он постоянно задерживал доставку документов. Гром грянул 11 ноября 1932 года, когда в Берлин приехала жена АРНО. Она открыла ГАНСУ правду о муже. «Из разговоров наедине с женой, — писал Быстролетов в Центр, — выяснилось следующее.

1. В середине октября (т. е. за неделю до приезда [в Берлин. — О.Ц.) АРНО был уволен со службы. Насколько начальство было настроено против него, показывает факт, что ему не дали даже частичной пенсии. Причины — последние 2 года пьянствует и небрежно работает, последние полгода перестал работать совсем, не появлялся в офисе, брал служебные бумаги домой и терял их, месяцами не отвечал на срочные запросы и пр. Последние месяцы сотоварищи по работе пытались повлиять на него, но безуспешно. Ныне все его бросили, за исключением бывшего его помощника КЕМПА, который по-прежнему у них бывает.

2. Материальное состояние АРНО скверное. У него есть деньги в банке, но немного. МАДАМ намерена уйти от него, т. е. продать дом, автомобиль и пр., получить свою долю из вырученной суммы и затем бросить АРНО. Она намерена поселиться в каком-либо французском курорте, где много англичан, и устроиться экономкой или компаньонкой, а если не удастся, то стать проституткой. Просит меня не оставлять ее без поддержки.

4. Физическое состояние АРНО плохое. Он отдохнет от берлинской поездки и опять приобретет некоторую бодрость и работоспособность, его физическ. сил в итоге надолго не хватит. До полной инвалидности осталось несколько месяцев.

5. АРНО заявил, что привозить почту будет и впредь. Мы условились о свидании через неделю на германской территории. Решительного объяснения между нами не произошло, ибо вследствие его ненормального состояния (абсолютная апатия, сильные рвоты, невозможность двигаться или говорить) серьезно говорить с ним не представлялось возможным. Это будет сделано при следующем свидании через неделю».

Далее Быстролетов излагал план последующих действий в отношении АРНО, который заключался в том, чтобы, учитывая болезнь англичанина и его неспособность к работе, предложить ему пожизненную пенсию в обмен на прямую связь с основным источником. Одновременно Быстролетов делился своими опасениями относительно причины увольнения АРНО из Форин Офиса. Он ссылался на «возмущение и удивление МАДАМ, что АРНО, заслуженного сотрудника ФО.

6. фронтовика-офицера, после 20 лет службы выгнали без пенсии, хотя бы частичной». Быстролетов справедливо полагал, что при увольнении, мотивированном небрежной работой вследствие пьянства, обычно пенсии не отнимают. «Сопоставляя это с двумя случаями, рассказанными самим АРНО о двух уволенных сотрудниках (из Пекина и Осло), заподозренных в измене (расследование не дало результатов, но подтвердило подозрения), — рассуждал он, — можно прийти к мысли, не был ли заподозрен в том же сам АРНО».

В то же время Быстролетов из разговора с МАДАМ понял, что АРНО был гораздо более крепким орешком, чем он полагал до сих пор. Можно было предположить, что англичанин не раскрывает всю правду — это было и не в его интересах. Однако, как выяснилось, он преднамеренно вводил в заблуждение Быстролетова и Базарова. Когда АРНО прижали как следует к стенке, он признался, что его первоисточником является некий капитан в отставке, а ныне, как и он сам, сотрудник Форин Офиса, желающий подзаработать на продаже секретных документов. Имени этого капитана АРНО, не назвал. Самым простым способом перепроверить слова АРНО было расспросить об этом МАДАМ, тем более что ее расположение и доверие к себе Быстролетов предусмотрительно заранее благоразумно обеспечил.

«МАДАМ заявила, — сообщал Быстролетов о беседе с ней, — что никакого капитана, соответствующего описанию АРНО, она не знает и что это сказки». Кроме того, всплыли и другие настораживающие факты. «В частности, нет оснований верить, — продолжал Быстролетов, — что ему по роду службы полагалось или разрешалось ездить за границу (характерно, что нам не известен ни один достоверный случай его пребывания за границей по каким-либо иным делам; его поездки в течение последнего года в Женеву и Париж, по словам МАДАМ, — ложь». «Теперь, после того, что удалось узнать от МАДАМ, ясно, что ни одному его слову верить нельзя, — заключал свой отчет «венгерский граф».

Ситуация с АРНО грозила провалом. Быстролетов понимал, что в пьяном виде он мог проболтаться и поставить под удар всю операцию, тем более что он и так уже, как свидетельствовало его увольнение, находился под подозрением у Форин Офиса. Наиболее разумным было бы бросить его и оборвать с ним все связи. С другой стороны, главная задача — выход на первоисточник — не была решена, а Центр не зря отметил «исключительное упорство» Быстролетова. Поэтому ГАНС продолжал возиться с АРНО как с ребенком и если ставил кого-нибудь под удар, то только себя самого.

Поездка Быстролетова в Лондон на Рождество 1932 года позволила ему убедиться в том, что АРНО продолжал все глубже погружаться в пучину беспробудного пьянства. «В течение 22, 23 и 24 декабря АРНО пил все больше и больше, наши просьбы и упреки его лишь раздражали, не давая никаких результатов, — сообщал в Центр Быстролетов. — Наконец я решил взять дело в свои руки и потребовал его отъезда в деревню (на лечение. — О.Ц.). 25-го вечером я приехал к АРНО домой и застал его спящим в кресле. Немытый, растрепанный, с ввалившимися глазами и осунувшимся лицом, он производил впечатление вконец опустившегося алкоголика. Я тряс его за плечи и в конце концов разбудил, и что же? Не открывая глаз, он протянул руку, нащупал бутылку, выпил и, видимо приняв меня за жену, сказал: «Пошла вон, старая сука», и снова заснул. Я уговорил МАДАМ не давать ему больше коньяка и, когда он проспится, потребовать доктора. Ночью он проснулся и потребовал выпивки, но, получив отказ, стал душить МАДАМ. Дело кончилось бы плохо, если бы не вызванный МАДАМ доктор. Он дал ему сильную дозу наркотика, и в бессознательном состоянии санитары увезли его в деревню при моем содействии. Вид у АРНО был ужасный… Естественно, нервы у МАДАМ находились в весьма расстроенном состоянии, и она хотела покончить с собой. Еле-еле удалось в течение последующих трех дней отговорить ее от самоубийства. Она лежала в постели, на шее у нее виднелись ясные отпечатки пальцев АРНО, и доктор делал ей успокоительный укол».

После лечения в санатории АРНО стал чувствовать себя лучше, хотя и не переставал пить и избивать жену. В мае 1933 года он привез в Париж на свидание с Быстролетовым очередную партию документов Форин Офиса. «Передавая пакет с материалами, АРНО сообщил, что он якобы не знает точно содержание пакета (последний был заклеен), и казался в этот момент вполне искренним, — писал Быстролетов. — Он заявил, что источнику заплатил полностью как за тетради, так и за депеши… Материалы были в казенном пакете из ФО, пакет — в кожаном портфеле из ФО». На этой же встрече АРНО предложил приобрести у «источника» «книгу К.» (коды Форин Офиса. — О.Ц.) и три таблицы (перешифровальные. — О.Ц.) по цене вдвое больше той, что была уплачена за аналогичный «товар» в 1932 году («это было в лучшую пору наших с ним отношений», — прокомментировал Быстролетов). Не отказываясь от сделки и имея в виду поторговаться, ГАНС поставил вопрос о прямой связи с источником и уходе АРНО на пенсию. АРНО ответил, что уже готовит к этому источника, но пока тот якобы не созрел.

АРНО приехал в Париж вновь 20 июня 1933 года вместе с женой, чтобы только сказать, что материалов он не доставил, так как не смог заплатить за них источнику. МАДАМ заявила, что привезла его силой, выполняя указания Быстролетова о соблюдении назначенных сроков. «Состояние АРНО было более благоприятное, чем можно было ожидать, — сообщал в Центр Быстролетов. — Он пьет с раннего утра целый День, постоянно пребывая в состоянии сильного опьянения. Однако болезненных симптомов пока не наблюдается, и при соответствующем давлении на него он еще в состоянии говорить о деле, перемещаться из страны в страну и пр. Однако в любой момент может последовать осложнение (доктор предсказывает скорое начало белой горячки; кроме того, в последнее время у него часто случаются тяжелые сердечные приступы, которые, по мнению врача, могут внезапно привести к смерти».

Быстролетов принимает решение — ехать с АРНО в Лондон, добиться знакомства с первоисточником или, если это не удастся, получить хотя бы материалы. «После этого АРНО немедленно едет в санаторий, а МАДАМ мы помещаем на месяц в каком-нибудь курортном местечке, — писал далее Быстролетов. — Когда их здоровье улучшится, мы возобновим работу по получению очередной почты и по выходу на первоисточника».

КИН сделал к письму Быстролетова приписку:

«Таково состояние дел по линии АРНО и наш план на ближайшие дни. Он весьма опасен, тем более что ГАНС будет жить в доме у АРНО, ибо только таким путем можно реализовать хотя бы незначительный % того, что этим планом предусматривается. Однако никаких других возможностей, в какой-либо мере обеспечивающих положительное решение поставленной задачи, — не имеется. Все исчерпаны».

Приехав в Лондон 23 июня, Быстролетов стал свидетелем сцен дикого пьянства в доме АРНО. Его сообщения в Центр являют клиническую картину последней стадии алкоголизма. «Я начал звонить во все санатории, умоляя прислать врача и сестер, — пишет Быстролетов. — Мне обещали, но потом сообщили, что ничего сделать не смогут. АРНО пробуждался, начинал буянить, порывался куда-то идти, кричал что-то о верховой езде, пробовал драться с женой, со мной. Я влил в него два стакана чистого джина, и он затих. Мы стали пытаться перенести его наверх… Было уже за полночь. Неожиданно явился один из врачей, с которым я говорил днем по телефону… Он накачал его наркотиком, вызвал карету «Скорой помощи», и в 2 часа АРНО увезли. Я сопровождал его… Обо всем позаботившись, под утро я вернулся из больницы. Самое худшее было позади. Через несколько дней АРНО придет в себя и будет в состоянии ходить. Нет. Никакого отступления, пока не выполню задачи — не отступлю».

В результате курса лечения в больнице АРНО пришел в норму и проявлял самое горячее желание произвести возможно быстрее передачу спецматериала. Но пока он находился в больнице, дело приняло совершенно неожиданный, неблагоприятный для Быстролетова оборот. Жена АРНО, окончательно решив развестись с ним, вывезла из дому все ценности и связалась со своим адвокатом, рассчитывая заполучить часть зарабатываемых ее мужем, как она полагала от коммерческой деятельности, денег. «Последний, пригласив ГАНСА в отдельную комнату, учинил ему настоящий допрос, заявив, что его не интересует АРНО, он защищает интересы МАДАМ, которой причитается 50 % из тех 2000 ф. ст. (со слов АРНО. — О.Ц.), которые АРНО зарабатывает. Поэтому: «Ваша фирма?», «Ее адрес?», «Ваш адрес?» и пр. — ГАНС наметил план, как от этого отвертеться. Однако на фоне серьезных подозрений в отношении самого АРНО и возможности адвоката в 24 часа проверить данные, полученные им от ГАНСА, КИН опасался, что ГАНС попросту может быть ликвидирован противником. Тем не менее директивы о его немедленном отъезде КИН не послал».

Почему? Объяснение такого своего решения, которое КИН (Базаров) дает в своем письме в Центр, — свидетельство духа революционной самоотверженности, характерного для разведчиков того времени.

И далее он развивает свою мысль:

«Уехать сейчас — значит, потерять источника, что при его значимости равно ослаблению нашей обороны и усилению противника. Возможные же потери — сегодня ГАНСА, завтра других товарищей — неизбежность, обусловленная характером решаемых задач».

Мнение Базарова разделял и сам Быстролетов. Вспоминая этот период, он пишегз своих мемуарах:

«Последовал приказ прекратить работу с АРНО и всем выехать на континент. Я подал заявление — оставить меня одного в Лондоне для последнего натиска — нужно было получить шифры на следующий год. Разрешение было получено».

В Гайд-парке он практиковался с АРНО в снятии слепков с ключей сейфов Форин Офиса. Когда АРНО овладел этим навыком, Быстролетов «благословил его на последний бой». Из Форин Офиса АРНО вернулся «мрачный и сообщил, что, по-видимому, его подозревают и, кажется, на сей раз обратили внимание на то, что он по-прежнему вертится около сейфов, хотя отношения к ним уже не имеет». Быстролетов снова поместил его в частную клинику, чтобы очистить мозг от алкоголя и освежить память, полагая, что по выходе из клиники АРНО вернется к делу и попробует достать шифры.

Пока Быстролетову оставалось только ждать. События тем временем принимали все более тревожный оборот. Адвокат МАДАМ был, несомненно, опасным человеком, но еще опаснее оказался сослуживец АРНО по имени Кемп, который в переписке фигурировал под псевдонимом РОЛАНД. До лета 1933 года он пару раз попадал в поле зрения Быстролетова и привлек его внимание только как потенциальный первоисточник материалов Форин Офиса. В июле 1933 года его роль в делах семьи Холлоуэй стала вдруг весьма активной. На правах приятеля и коллеги АРНО он зачастил в дом, интересовался его состоянием, зарубежными связями и прошлыми поездками за границу. Чтобы прояснить лицо РОЛАНДА — он мог действительно быть первоисточником, проверяющим честность своего посредника или ищущим в силу его недееспособности самостоятельного контакта с разведкой, — Центр поручил Быстролетову провести с ним личную встречу. Быстролетов попросил МАДАМ пригласить РОЛАНДА в дом на ужин, что та и сделала.

Одновременно, понимая всю опасность ситуации, Центр принял меры к срочному побегу Быстролетова из Англии в случае полного провала. «Это был решающий момент, — пишет Быстролетов в своих «Воспоминаниях». — Я сидел, как обычно, на скамейке у озера, где меня нашла жена и передала от КИНА паспорт на имя А. Галласа, а от себя — мой пистолет, чтобы при необходимости застрелиться. Мы с женой простились как перед боем».

В тот же вечер Быстролетов отправился к МАДАМ на ужин, и то, что там произошло, могло бы послужить сюжетом для детективного романа.

Вот как пишет об этом в своих «Воспоминаниях» Быстролетов.

«Начался ужин. Кемп после принятого в таких случаях обмена любезностями повел разговор о положении в семье «его друга Эрнеста», отметив при этом странности в его поведении. Я сидел как на иголках. Вдруг МАДАМ, прижав платочек к глазам, начала исповедоваться нам обоим, мол, она и сама уже давно стала замечать странности в поведении ее супруга.

— Что именно? — живо заинтересовался Кемп.

— Ну, во-первых, эти странные поездки. Такой регулярный их характер невольно наводил на мысль, что он ездит по одному и тому же делу к одному и тому же лицу. Далее, он украл в Форин Офисе служебный портфель с надписью: «Курьер Его Величества».

— Не может быть! — дружно воскликнули мы с Кемпом.

— Честное слово. И, наконец, он достал у министра паспорт для какого-то проходимца.

— Фамилия? — рявкнул Кемп. — Фотография?

Я похолодел.

— Фамилию я не успела прочесть, фотографию не рассмотрела.

— Это он! Черт возьми, это он! — Кемп стукнул кулаком о стол.

— Кто «он»? — спросил я, холодея от страха.

— Человек, который подлежит аресту. Мне поручено его найти. Вы знаете, граф, — обратился он ко мне, — в последнее время у нас уже не осталось сомнения, что здесь, около Эрнеста, крутится иностранный шпион.

Я ужасно испугался, но страшный испуг немедленно пробуждает во мне необычайную силу воли, ясность ума и решительность. Реакция — полный паралич — наступает потом, когда опасность уже позади.

— Я помогу вам его найти, — сказал я. — Я знаю положение дел семьи и кое о чем догадываюсь. Следы ведут в Германию, где у семьи имеется значительная недвижимость. Я рискну открыть вам фамильные секреты, хотя мне, как доверенному лицу крупного банка, это запрещается. Чтобы сейчас не утомлять леди скучными подробностями, разрешите пригласить вас на ленч в отеле «Ритц» завтра в час дня.

Кемп подумал и согласился: наверное, в первый раз в жизни доведется ему побывать в «Ритце». Я подошел к телефону и заказал на завтра столик. Расставаясь, Кемп особо значительно тряс мне руку.

— Очень, очень благодарен! До завтра!

— Да, в час дня.

Рано утром с первым же самолетом я вылетел из Англии».

Базаров в письме Центру от 24 июля 1933 года сообщал: «Отмечаю исключительно самоотверженную работу ГАНСА, не уехавшего ни на час раньше указанного ему срока, несмотря на реальную опасность провала со всеми вытекающими из этого последствиями. Во исполнение указаний центра, он все-таки успел перед отъездом встретиться с РОЛАНДОМ». Центр ответил 4 августа 1933 года: «Просьба передать ГАНСУ, что мы здесь отдаем должное самоотверженности, дисциплинированности, находчивости и мужеству, проявленным им в исключительно сложных и опасных условиях работы последних дней с АРНО».

Из материалов по делу АРНО следует, что он, подлечившись на деньги разведки, приезжал в очередной раз на континент для встречи с КИНОМ и ГАНСОМ. Это должно было произойти в первой декаде августа, поскольку отчет КИНА в Москву датирован 9 августа 1933 года. В нем КИН сообщал, что, «оказавшись в Швейцарии, АРНО мгновенно забыл все свои несчастья и, приняв непринужденный вид, совершенно очевидно намеревался продолжить свою прежнюю тактику повторения всех своих отрицаний и сокрытия всего, что ему известно». В ответ на эти уловки АРНО КИН вместе с ГАНСОМ постарались реализовать план, идентичный «варианту первому», то есть «жесткий чекист» Базаров и «мягкий» Быстролетов. «Провели мы его так, — писал Базаров, — что у АРНО после разговора со мной сложилось твердое впечатление, что мы стоим на грани разрыва с ним… ГАНС, мол, единственный, кто не согласен с этим…»

Из Швейцарии АРНО вернулся в Лондон и сигнализировал Быстролетову о себе, что дало КИНУ основание сообщить в Центр 9 августа 1933 года: «Положение на сегодня — 9 августа: АРНО благополучно живет в гостинице в своей столице. Дома и в министерстве не появляется». Предполагалось, что АРНО потратит некоторое время в Лондоне на сбор информации о зарубежных сотрудниках Форин Офиса и выяснение, кто из них является агентами СИС. Первые три недели он сообщал, что «живет, стараясь, по возможности, не показываться на люди, что работает по нашим заданиям». В середине сентября он должен был выехать на континент для встречи с Быстролетовым.

Между тем МАДАМ в письмах сообщала Быстролетову, что ее продолжает опекать РОЛАНД, помогает устроиться ей и подыскать работу ее сыну. Но 20 сентября 1933 года от нее поступило сообщение, что «АРНО уехал из отеля, не оставивши адреса, и больше там не появлялся». Будучи вызвана на континент для выяснения обстоятельств исчезновения ее мужа, МАДАМ рассказала, со слов РОЛАНДА, что «АРНО был замечен сотрудниками ФО в питейных домах и на улице пьяный», занимал деньги у швейцара отеля, где он остановился, а в середине сентября послал швейцара в Форин Офис к РОЛАНДУ с просьбой «в порядке дружбы незаконно визировать его паспорт как дипкурьер-= ский». РОЛАНД же задержал присланный паспорт и поручил швейцару пригласить АРНО в Форин Офис. АРНО, узнав о задержании паспорта и приглашении явиться в Форин Офис, испугался ареста и скрылся… «РОЛАНД шума не поднял, — писал в Центр Быстролетов, — считая, что без заграничного паспорта АРНО вреда никому не принесет и сопьется в течение ближайших месяцев. Так он сказал МАДАМ».

АРНО действительно спился окончательно и в состоянии депрессии покончил жизнь самоубийством, отравившись газом в собственном доме.

К делу АРНО КИН возвращается в своей переписке с Центром только в декабре 1933 года. В письме от 5 декабря он сообщает:

«Не отказываем ИС в «крепости задним умом» — особенно при любви РОЛАНДА побеседовать о таком редком в практике ФО случае смерти. Для этого с МАДАМ налажена хорошо законспирированная (естественно, не прямая) и регулярная связь. МАДАМ сигнализирует: «Я должна рассказать многое, чего не могу писать; все относительно АРНО… Не приезжайте сюда, так как ФО и многие другие пытаются выяснить, откуда АРНО получал деньги». МАДАМ вызвана на континент, где и будет внесена ясность в состояние нашего английского участка. Зарницы прошлого».

Ясность была внесена, насколько это возможно, когда МАДАМ приехала на встречу с ГАНСОМ, по ее словам, «нелегально», сообщив знакомым, что едет к друзьям в провинцию. Быстролетов также принял все обычные меры предосторожности и сообщил в письме от 25 декабря 1933 года, что «наблюдения за ней со стороны ФО обнаружено не было».

Жена АРНО рассказала, что первая попытка получить у нее сведения о тайной жизни мужа была сделана через семейного адвоката в начале октября 1933 года. Тот без обиняков сообщил ей, что его вызывали в Форин Офис и попросили собрать для них полную информацию о материальном положении АРНО в 1932–1933 годах, в особенности о его связях с Германией. По его словам, ему намекнули о «беспокойстве в ФО в связи с поступившей из полиции информацией, кто-то из чиновников занимался и занимается провозом наркотикрв». МАДАМ сказала, что АРНО «перед поездкой в Германию заходил в ФО, что уезжал за границу с пакетом, что деньги платились мелкими купюрами и пр.», что она ничего не знает о немцах, кроме фамилии главного покупателя бумаг АРНО — де Винчи (вымышленное имя КИНА). Адвокат стал настаивать на получении адреса ГАНСА, но она отказалась его сообщить.

Через несколько дней адвокат снова пригласил ее к себе. На этот раз при разговоре присутствовал опекун.

В резкой форме оба заявили, что «немцы втянули АРНО в грязное дело, обокрали его, и теперь все, что остается МАДАМ, это найти их через ГАНСА для получения денег. МАДАМ вновь отказалась дать адрес. Тогда адвокат предложил поехать к ГАНСУ. МАДАМ снова отказалась, ссылаясь на то, что ГАНС является всего лишь посредником, ничего не знает и выше всяких подозрений.

Вскоре после этого появился РОЛАНД и несколько дней приглашал МАДАМ на обеды и ужины, проявляя максимальное участие в ее судьбе. Он не скупился на комплименты ГАНСУ и участливо спрашивал, как и где ГАНС устроился после смерти АРНО. Но, по словам МАДАМ, адрес она не дала, помятуя о разговоре с опекуном. После того как вкрадчивая тактика не оправдала себя, РОЛАНД сбросил личину благодетеля, и, без приглашения явившись домой к МАДАМ, выставил ее сына за дверь, чем озлобил и восстановил ее против себя, и объявил, что АРНО был «шпионом и контрабандистом и что ее арестуют за соучастие, если она не сообщит Форин Офису все, что ей известно о ГАНСЕ. МАДАМ закатила истерику, потом под влиянием угроз со стороны РОЛАНДА рассказала «все об АРНО, но адреса ГАНСА не сообщила, сказав, что он ей больше не пишет».

РОЛАНД, как сообщил Быстролетов в Центр со слов МАДАМ, остался ужинать, послал жену дворника за виски и свои вопросы пояснял рассказами, которые позволяют восстановить полностью картину следствия, проводившегося в отношении АРНО.

«До середины 1932 года, — писал далее Быстролетов, — АРНО находился вне подозрения; его считали недисциплинированным, но способным работником. Его пытались сохранить на службе, невзирая на алкоголизм, и даже предоставили отпуск для лечения. Тем временем было обнаружено исчезновение кода из сейфа в подвале ФО. Следствие отметило, между прочим, что АРНО без какой-либо надобности заходил в подвал, что подтвердили многие сотрудники. Начальство пригляделось к АРНО, и стало ясно, что он, даже будучи в отпуске по болезни, регулярно, раз в три недели, несколько дней подряд проводит в ФО. Вскоре код обнаружился, причем как раз после очередного, не обусловленного какой-либо служебной необходимостью посещения АPHO. Подозрения усилились. Заметили, что АРНО, очевидно, в целях миновать контроль при входе, пользуется боковой дверью, так называемым «ходом для послов». Ему запретили это, но через месяц он снова стал вдруг приходить ежедневно, и опять через боковой вход. Его «на всякий случай» уволили».

«После ноябрьского пребывания АРНО в Берлине МАДАМ рассказала РОЛАНДУ о «пропитых в три недели трех тысячах фунтов». РОЛАНД донес об этом начальству. Теперь подозрения уже обрели конкретный характер, началось следствие: РОЛАНДУ было поручено собрать необходимые материалы, РОЛАНДУ и еще одному сотруднику ФО — Б. — поручили слежку за АРНО в стенах ФО. Слежка проводилась так, что уже тогда АРНО не должен был не заметить, что за ним ведется тщательная слежка, — РОЛАНД и Б. ходили всюду за ним по пятам, АРНО в подвал, и они следом за ним в подвал и т. д. Но пока они охраняли подвал, со стола дежурного шифровальщика, как выяснилось позже, исчезла пачка телеграмм. РОЛАНД кинулся к АРНО домой, но тот уже успел уехать за границу. Это была пачка последних привезенных АРНО материалов…

В течение последующих недель АРНО не появлялся в Форин Офисе — он лечился в провинции. Внимание начальства было сосредоточено на чистке столов, подтягивании дисциплины и упорядочении работы.

Затем АРНО неожиданно снова стал появляться в ФО, изо дня в день, иногда два-три раза в день и даже впервые наведался в ФО ночью. На этот раз намерения АРНО не оставляли сомнений — он искал случая остаться в помещении, одному. Он уже явно заметил слежку, ходил из комнаты в комнату, подсаживался то к одному столу, то к другому, от волнения не мог произнести ни слова, но, по словам РОЛАНДА, «изо всех сил пытался продолжать игру». В одной комнате нарочно был оставлен незапертым шкаф с бумагами; если бы АРНО их взял, его бы арестовали при выходе. Было установлено, что он открывал шкаф и вынимал бумаги, но не взял их, очевидно заподозрив провокацию. Раз утром АРНО явился в комнату Б. и сел возле пачки бумаг. Б., не подавая виду, следил за каждым его движением и так нервничал, что рассыпал пачку телеграмм на пол. Пока он их поднимал, АРНО ушел из комнаты. Б. вдруг обнаружил, что ключи от архивных сейфов исчезли со стола. По словам РОЛАНДА, «любое государство с радостью дало бы 50 000 фунтов за документы, хранящиеся в этом сейфе». Б. бросился к начальству, в подвале устроили засаду, но АРНО не появлялся. После звонка к швейцару стало ясно, что АРНО ушел через главный вход, причем ключи были тотчас же на столе у Б. Однако на них были обнаружены следы воска; так же, как они были обнаружены и в клозете, где АРНО делал слепки, покуда его поджидали в подвале. У сейфов и снаружи ФО возле бокового входа была выставлена стража, но АРНО не появлялся.

Через 3–4 дня РОЛАНД неожиданно получил по телефону приглашение на обед к МАДАМ, на котором присутствовал ГАНС, и узнал от МАДАМ новые подробности, дополняющие картину деятельности АРНО о подделке диппаспорта, использовании курьерского портфеля и пр. РОЛАНД доложил обо всем этом начальству, которое поручило ему установить контакт с ГАНСОМ втайне от АРНО, собрать все известные ГАНСУ сведения дела и попытаться получить таким образом основания для ареста АРНО.

РОЛАНД, со слов ГАНСА и МАДАМ, знал адрес ГАНСА, и на следующий день отправился туда; ГАНСА в гостинице не оказалось (он жил в другой части города и под другой фамилией). РОЛАНД стал обходить все отели вблизи станции, названной ГАНСОМ. Он не особенно спешил, так как ГАНС накануне сообщил план своего дальнейшего пребывания и переговоров с АРНО (на самом деле после свидания с РОЛАНДОМ ГАНС вылетел аэропланом за границу). ГАНСА нигде не знали. У Роланда возникли подозрения, было решено подвергнуть Ганса допросу, для чего ФО затребовал от полиции его адрес. На следующий день полиция сообщила, что ГАНС не только не проживает в городе, но и на границе не регистрировался, а это означает, что у ГАНСА паспорт на какое-то другое имя. Это давало ФО основание передать дела полицейским властям. РОЛАНД, в свою очередь, отправился к АРНО, чтобы с его помощью обыскать ГАНСА, но выяснилось, что АРНО утром уехал поездом за границу».

«РОЛАНД уверял МАДАМ, что с АРНО выехали детективы, и дал все детали пребывания АРНО в Вене и Берлине. О последних он слышал от самой МАДАМ, а МАДАМ о Вене и Берлине в это время писал ГАНС. На самом деле АРНО виделся с нами в Швейцарии, из чего следует, что ФО ничего об этом свидании не знает. РОЛАНД пытался вызвать гнев МАДАМ, живописуя «дикие кутежи» АРНО в Берлине с проститутками и пр., в то время как в действительности АРНО находился в Интерлаке».

После трехнедельного отсутствия АРНО возвратился. Из рассказов МАДАМ, со слов РОЛАНДА, явствует, что все подробности его пребывания там досконально известны ФО, включая содержание писем ГАНСА, телефонные разговоры, пересылку денег в письмах. В последнем письме, например, АРНО приглашают за границу».

«Лица, так или иначе имевшие отношение к АРНО, были подвергнуты допросу. К этому времени относятся резкие отзывы об АРНО со стороны напуганных допросом бывших его собутыльников и друзей. МАДАМ с возмущением отмечала особое усердие, проявленное при этом ТОММИ и ШЕЛЛИ, договорившихся даже до того, что МАДАМ надо арестовать как соучастницу АРНО».

Рассказ МАДАМ о том, что происходило «по другую сторону» дела АРНО, представлял для разведки несомненную ценность. Он подтверждал даже в деталях то, что было известно Быстролетову и Базарову. В приписке к письму с изложением беседы с МАДАМ Быстролетов отмечает:

«Поскольку мы по уши увязли в этом деле, картина получается исключительно отчетливая, вплоть до капель пота на сером от страха лице АРНО. Мы эти капли видели в июльские дни в Лондоне, когда АРНО возвращался из ФО. РОЛАНД же наблюдал эти выступавшие на лице капли пота у АРНО при подсаживании к столам с документами в подвале ФО».

Быстролетов и Базаров, да и Центр испытывали огромное удовлетворение оттого, что следствие Форин Офиса вышло на «немцев», но вовсе не на советскую разведку. В этом, собственно, и заключалась одна из задач нелегалов — ввести противника в заблуждение относительно национального флага разведывательной службы. В немалой степени этому способствовало и то, что следствию так и не удалось допросить АРНО. Кроме того, отношения в треугольнике МАДАМ — ГАНС — АРНО были выстроены Быстролетовым столь искусно, что даже жена АРНО верила в немецкую версию и не могла выдать дорогого ее сердцу «венгерского графа», оказавшегося, как и ее муж, в зависимости от злодея де Винчи. «МАДАМ ничем не усложнила ситуацию, писал Быстролетов. — Затраченные на нее труды в значительной мере оправданы. Связь с ней сохраняется и на будущее».

Трагический конец АРНО не был неожиданным для знавших его как с той, так и с другой стороны. Добровольный заложник алчности и пьянства — пороков, подпитывающих друг друга, — был обречен на плохой конец. Уволив АРНО с работы без пенсии, Форин Офис умыл руки раньше, чем Быстролетов, настойчивость которого в достижении поставленной цели, наверное, продлила на несколько месяцев жизнь, точнее, физическое существование АРНО. Быстролетов сошел со сцены только тогда, когда все возможности были исчерпаны и риск уже граничил с безрассудством. И все же одно обстоятельство, о котором ни Быстролетов, ни Базаров скорее всего не подозревали и о чем они узнают от МАДАМ, в значительной степени способствовало тому, что дело АРНО продолжалось столь долго, а исход его оказался более благоприятным для группы Быстролетова, чем мог бы быть в условиях постоянной угрозы провала. Выслушав рассказ МАДАМ, Быстролетов сообщал в Центр:

«Только в английских романах все у Интеллидженс Сервис идет так очаровательно гладко, концы сходятся с концами и Товеровская башня (Тауэр. — О.Ц.) беспощадно проглатывает прикоснувшихся к тайнам Британской империи. Мы отлично понимали, что можем угодить в негостеприимную башенную обстановку (см. мои письма от начала июля с.г.) — это в том случае, если бы Ванситтарт не побоялся вынести сор из избы и передал дело не в руки РОЛАНДА и другого такого же Пинкертона… а в руки специалистов из Адмиралтейства или Скотленда.

Но, по словам РОЛАНДА, такого дела ФО не помнит уже 300 лет (при тамошних порядках такое «запамятование» возможно, и Ванситтарту, видимо, было нежелательно, чтобы этот 300-летний срок пришелся на его секретарствование в 1933 году».

Утрата АРНО и связанный с этим риск провала вовсе не охладили наступательный пыл Быстролетова. Напротив, теперь он знал обстановку и нравы в Форин Офисе, что называется, из первых рук, знал, что чопорные и внешне неприступные обитатели Уайтхолла подвержены тем же страстям, что и простые смертные грешники, и, может быть из-за необходимости соблюдать приличия своего класса, даже в большей степени. К этому времени начала принимать осязаемые формы разработка ШЕЛЛИ, и Быстролетов с присущим ему упорством решил довести ее до успешного завершения. В Англии, однако, ему появляться было крайне нежелательно…

Еще в 1932 году, в период наиболее плодотворного сотрудничества с советской разведкой, АРНО по просьбе Быстролетова назвал ему некоторых своих коллег из Форин Офиса, аккредитованных при Лиге Наций в Женеве. Из того, что он рассказал о них, Быстролетов заключил, что наибольший интерес для разведки мог представлять БОЙ. Однако, как и большинство британских государственных служащих, БОЙ по всем внешним признакам был крепким орешком, и, чтобы пробиться через защитную скорлупу чопорности и холодной вежливости, с ним пришлось бы основательно поработать. Быстролетов, Базаров и призванный на помощь Теодор Малли (МАНН) справедливо решили, что легализационные данные, которыми Дмитрий Александрович пользовался в Англии — венгерский граф, — не позволяет ему длительное время находиться возле БОЯ на таком тесном пятачке, как Женева, оставаясь при этом не замеченным в связях с АРНО. К тому же именно в этом центре международного шпионажа Быстролетов вел опасную игру с международным авантюристом РОССИ — поставщиком шифров и секретных документов европейских государств. Нужен был другой человек, и обязательно с солидной, уважаемой англичанами национальностью.

Такой человек был найден в резидентуре РАЙМОНДА — Игнатия Порецкого (Рейса). Его звали Генри Пик, а в секретной переписке он проходил под именем КУПЕР. Он был по национальности голландец, по профессии — художник, по идейным взглядам — коммунист, хотя вышел из партии по указанию РАЙМОНДА, привлекшего его к сотрудничеству с советской разведкой в 1930 году. КУПЕР числился оперативным сотрудником Закордонного аппарата ИНО, каковым он и значился в представлении начальника разведки Слуцкого к награждению его боевым оружием в 1935 году.

«КУПЕР имеет три основных достоинства, — писал о нем Быстролетов, — преданность идее и делу, которому служит, честность в материальных вопросах и прямота в словах и отношениях с товарищами… Кроме того, КУПЕР обладает способностями, помогающими ему работать: он хороший актер, играет свою роль естественно, иногда мастерски, находчив в разговоре, хорошо ориентируется в обстановке, инициативен, интеллигентен, хорошо разбирается в людях, культурен, политически грамотен — все эти качества способны благоприятствовать отношениям с объектами вербовки».

Быстролетов особо отмечал также его любовь к разведке, романтическую увлеченность работой, сродни актерскому упоению. Все эти личные качества КУПЕРА подкреплялись объективными факторами его биографии как а) подлинное английское гражданство, б) легальный паспорт, в) превосходная родословная, г) располагающая внешность, д) профессия, открывающая ему путь в любые круги общества, е) хорошее знание голландского, немецкого, французского, английского языков и в той или иной мере нескольких других языков (итальянского, датского)». И помимо всего прочего, Быстролетов отметил его умение «подойти к женщинам».

Психологический портрет КУПЕРА Быстролетов завершал описанием его слабых сторон, к которым относил «способность чрезмерно увлекаться, побуждающую его порой сначала действовать, а только потом думать», и то, что он «абсолютно не способен играть роль реакционера». «В личной жизни КУПЕР, — писал Быстролетов, — типичный представитель богемы, безалаберный, неряшливый, недисциплинированный. — Характеризуя КУПЕРА как человека недостаточно волевого, но в то же время доброго, сердечного, мягкого и сентиментального, Быстролетов резюмировал: — Он идеальный наводчик, очень неплохой вербовщик, но и только. Давить на человека, зажать его в тиски, сломить, шантажировать, грозиться убить он не в состоянии».

В профессионально-психологическом портрете КУПЕРА столько же КУПЕРА, сколько и Быстролетова — его отношение к разведке и его требования к людям, работающим в ней. Написанные Быстролетовым воспоминания о 16 годах лагерной жизни (с 1938-го по 1954-й) не оставляют сомнений, что и сам он был человеком добрым, мягким и даже чувствительным. Эти качества были запрятаны у него глубоко внутри, но они были, иначе он не смог бы написать так, как написал. Но вместе с тем он обладал огромной силой воли, действуя порой жестоко, прежде всего по отношению к самому себе — иначе он не выжил бы в одиночной камере, иначе не смог бы совершить насилие Над своей натурой. Иначе он не смог бы психологически прижать к стене крупного французского разведчика ЖОЗЕФА; не смог бы не только психологически, но и физически обезоружить торговца шифрами РОССИ. Это феномен доброго человека в жестоком мире.

«КУПЕР уже 10-го п[рошлого] м[есяца] был на месте, — докладывал КИН (Базаров) в Центр 31 октября 1932 года. — Первые 8 дней он жил в Бо-Риваж, я считал, что таким образом ему лучше всего удастся установить контакт с БОЕМ». Но, как оказалось, БОЙ «там не бывает и его там никто не знает». Тогда КУПЕР выяснил, где живет БОЙ, и поселился в квартире этажом выше квартиры БОЯ. И начал посещать пивную, где, как было известно, часто бывали англичане.

Через несколько месяцев КУПЕР завязал ряд знакомств с англичанами, и КИН в письме от 12 марта 1933 года уже мог сообщить в Москву о заметном прогрессе:

«Когда он приходит в их компанию, все подсаживаются к нему, начинают пить, ждут анекдотов, зарисовок и пр. Слывет «хорошим малым», и, учитывая, что англичане герметически себя закупоривают вне Англии, надо считать, что в их кругах он пока вне подозрений. Сейчас его удельный вес в глазах тамошнего общества возрастает в связи с тем, что ему заказала портреты некая англичанка, особа весьма важная, и никому до сих пор не позволявшая писать с себя портрет. Если этот портрет получится удачным, то КУПЕР обретет вполне прочное, так необходимое для нашей работы положение.

Не исключаем, что к концу апреля сбор нужных данных будет завершен и мы выйдем с конкретными предложениями по поводу одной-двух вербовок.

Вероятно, в данном случае Базаров был излишне оптимистичен, но его можно понять, если принять во внимание тот факт, что КУПЕР завязал дружбу с английским вице-консулом Харви, который, как полагала советская резидетура, стоял в то время «во главе всей англоработы», а во время войны был «руководителем шифротдела в Адмиралтействе». Что имел в виду Базаров под «всей англоработой», из материалов дела не ясно, но то, что ШЕФ, как окрестили Харви в секретной переписке, был не последним лицом в Женеве, следовало из почтительного отношения к нему других англичан и его осведомленности, признаком которой послужил один эпизод, имевший место в начале мая 1933 года. ШЕФ в беседе с КУПЕРОМ упомянул о телефонном разговоре с Римом, из которого следовало, Что туда прибыл Макдональд, добавив при этом: «Представьте, свой первый визит Макдональд нанес Папе». Спохватившись, он попросил КУПЕРА никому не рассказывать об этом, им сказанном, так как «это не должно попасть в прессу и ему (КУПЕРУ) это сказано как другу-приятелю».

Однако потребовалось более года со времени прибытия КУПЕРА в Женеву, чтобы «герметически закупоренные» английские дипломаты целиком и полностью приняли его в свой круг. «Примерно в конце ноября (1933 г. — О.Ц.) его старые друзья во главе с ШЕФОМ, собравшись в клубе, заявили ему торжественно, — писал ГАНС в Центр, — что он официально признан «своим человеком».

После «официального признания» КУПЕРА ШЕФ «переменил тон снисходительного начальника на простые приятельские отношения» и ввел его в свою семью. КУПЕР был представлен жене и дочери ШЕФА на правах близкого друга, ему было доверительно сообщено, что женихом дочери является ШЕЛЛИ, с которым КУПЕР уже встречался в обществе других англичан в женевских пивных, но не придавал этому знакомству должного значения. Близость ШЕЛЛИ к ШЕФУ, однако, меняла дело. Тем более, если принять во внимание один эпизод. «Однажды КУПЕР был представлен дипкурьеру, — сообщал ГАНС о развитии событий в письме от 25 декабря 1933 года. — Присутствовали ШЕФ и ШЕЛЛИ. ШЕЛЛИ задал вопрос о количестве привезенных телеграмм и пр.; курьер смутился, показал глазами на КУПЕРА и вопросительно посмотрел на ШЕФА. Тот кивнул головой — «это свой человек», и курьер стал отвечать на вопросы ШЕЛЛИ».

Частые появления КУПЕРА в обществе ШЕФА и явно дружеские отношения между ними не могли не способствовать расширению и укреплению контактов КУПЕРА с другими англичанами. Их доверие к нему переходило всякие границы, за которыми уже совершается служебное преступление. «Однажды после ужина ТОММИ решил заехать в учреждение и посмотреть ряд важных телеграмм для ночной работы, — сообщал ГАНС в том же письме в Центр. — Он и ШЕЛЛИ потащили с собой КУПЕРА, отперли здание, вошли с КУПЕРОМ в шифровальную камеру, просмотрели телеграммы. Затем ТОММИ подошел к сейфу, стоящему в углу и имеющему два замка, отпираемые без ключей путем вращения циферблатов. ТОММИ громко отсчитал 5 для одного и 7 для другого циферблата, раскрыл сейф с бумагами и кодами и положил туда вновь полученные телеграммы. План учреждения: [приписка от руки, сделанная сотрудником Центра]».

Впрочем, поступок ТОММИ и ШЕЛЛИ немногим отличался от поведения самого ШЕФА, который незадолго до визита веселой компании в шифровальную комнату британской миссии подал пример, вполне возможно подвигнувший их на столь легкомысленное отношение к служебным делам. Обсуждая в их присутствии предстоящую поездку КУПЕРА в Лондон по его приглашению, ШЕФ сказал: «Вам будет весело! Мы прямо с вокзала идем в ФО, в комнату № 22, забираем всю банду и сразу направляемся в бар нашего клуба». Вскоре после этого ШЕФ сам привел КУПЕРА в шифровальную комнату и, указав на работавших с кодами и телеграммами ШЕЛЛИ и ТОММИ, пошутил: «Эти ребята не только пьют, но и иногда работают».

Поскольку КУПЕР добился такого доверия ШЕФА и его подчиненных, Быстролетову стало очевидно, что искать расположения БОЯ было бы равносильно избранию окольного пути к тому, что уже почти лежло на расстоянии протянутой руки. К тому же прогресс в отношениях КУПЕРА с ШЕЛЛИ естественным образом выдвигал последнего на замену АРНО. «ШЕЛЛИ окончательно сдружился с КУПЕРОМ и доверяет ему свои секреты, — писал в Центр Быстролетов. — Он пропил декабрьское жалованье, не смог выслать ничего домой и наделал долгов. Перед отъездом домой на ОСТРОВ он расплатился с большей частью долгов, но денег все же не хватило, и он выдал чеки на несуществующие счета. Дело идет о небольших суммах, но факт мошенничества налицо, и в случае скандала увольнение неминуемо. Взволнованный и испуганный ШЕЛЛИ прибежал к КУПЕРУ и рассказал ему обо всем. КУПЕР занял ему денег. ШЕЛЛИ клялся, что не забудет этой услуги».

Однако на этом дело не закончилось. ШЕЛЛИ вновь потратил все деньги и вновь пришел с протянутой рукой к КУПЕРУ. Тот предоставил ему небольшой кредит через банк с погашением через два месяца. «Взял ли ШЕЛЛИ деньги, пока неизвестно, — писал Быстролетов, — но если да, то он дал этим значительное основание для решительного разговора».

До решительного разговора было пока далеко, но всем своим поведением и образом жизни ШЕЛЛИ подтверждал то, что о нем в числе прочих своих коллег еще летом 1933 года рассказал АРНО. «Веселый, очень легкомысленный человек, абсолютно не интересующийся политикой, — цитировал слова АРНО Быстролетов в письме в Центр от 4 августа 1933 года. — Пребывает в весьма затруднительных материальных условиях — запутался в долгах — и угодил в сети профессиональных ростовщиков». ШЕДЛИ тратил деньги на пустяки, на угощение друзей, в получку раздавал долги и сразу же залезал в новые. «Известен среди сослуживцев своей глупостью, — откровенно сказал о ШЕЛЛИ АРНО. Это, однако, не мешало ему быть «хорошим специалистом, часто командируемым за границу», и, как полагал Быстролетов, ограниченность ШЕЛЛИ не помешала бы ему совершать такую несложную, по тем временам, техническую операцию, как вынос и водворение на место секретных документов Форин Офиса.

Более близкое общение КУПЕРА с ШЕЛЛИ позволило уточнить психологический портрет последнего — в чем-то слова АРНО подтвердились, но проницательный КУПЕР позволил увидеть и другое. В сводном отчете от 15 марта 1934 года о работе с ШЕЛЛИ за последние три месяца Быстролетов писал в Центр следующее:

Из собранных КУПЕРОМ данных следовало, что вербовка ШЕЛЛИ если и могла состояться, то только на материальной основе. Ни о какой искренней его идейной близости с ШЕЛЛИ не могло быть и речи, а разыгрывать роль реакционера КУПЕР, как отмечал ранее Быстролетов, был совершенно не способен. К тому же делать ставку на пещерный антикоммунизм ШЕЛЛИ было бы неверно, так как не это было доминирующей чертой его характера. Быстролетову, который всегда незримо стоял за спиной КУПЕРА и даже писал ему на английском языке «варианты бесед с Шелли и различные аргументы», которые могут потребоваться в ходе бесед с ШЕЛЛИ, предстояло осуществить еще одно непростое, хотя и менее изнурительное и опасное, чем дело АРНО, предприятие. Удовольствия работать с единомышленниками, как посчастливилось его коллегам Александру Орлову и Арнольду Дейчу, Дмитрию Быстролетову на протяжении всей его разведывательной деятельности испытать так и не довелось.

Анализируя причины финансовых затруднений ШЕЛЛИ, Быстролетов сводил их к трем основным факторам: необходимость содержать пожилую мать и безработную сестру; подготовка к женитьбе и покупка подержанного автомобиля в подарок новобрачной и, наконец, — мания джентльменства: он с готовностью может угостить за свой счет большую компанию, разыгрывает из себя перед иностранцами лорда. «Для понимания сущности его натуры, — отмечал Быстролетов, — важно иметь в виду, что он сторонится людей небогатых, и напротив — ищет общества людей более высокого по сравнению с ним положения, и особенно тех, кто не считает денег, т. е. живет как «джентльмен».

Если первый фактор — необходимость содержать мать и сестру — был объективным и постоянно действующим, то два других, которые можно было бы охарактеризовать как стремление к «красивой жизни», были субъективными, и, если бы ШЕЛЛИ обладал достаточной силой воли, он вполне мог бы улучшить свое положение. Но мог ли Шелли изменить образ жизни — отказаться от своих «джентльменских» замашек, что называется, жить по средствам? Судя по всему — нет. Но ведь решить все его жизненные проблемы можно не только путем жестоких самоограничений и отказа от джентльменских амбиций. Разведка могла предложить ему, пожалуй, единственный шанс реализовать себя как личность и помочь избавиться от гнетущего комплекса неполноценности. Но чтобы успех предприятия был гарантирован, комплекс неполноценности сначала нужно было несколько обострить, а затем предложить приемлемый для ШЕЛЛИ способ избавления от него. Такой план и был разработан Быстролетовым.

В начале марта 1934 года КУПЕР пригласил ШЕЛЛИ недельку погостить у него. «Дом КУПЕРА был надлежащим образом подготовлен», — сообщал в Центр Быстролетов. Комнаты привели в порядок, а одну из них оборудовали под спальню для гостя. В доме царила атмосфера буржуазного уюта. На эту неделю был арендован небольшой автомобиль — именно такой ШЕЛЛИ, по словам КУПЕРА, мечтал подарить своей новобрачной. Жена КУПЕРА получила задание «создать атмосферу дружной, состоятельной семьи и дать понять гостю, что КУПЕР — человек со связями и подыскивает возможность заняться финансовой деятельностью». Программа развлечений была продумана заранее, прислуга проинструктирована, ä многочисленные друзья и враги КУПЕРА, «в равной степени опасные для дела», как считал Быстролетов, под благовидным предлогом — временно отдалены от дома.

Последовавший затем спектакль был разыгран как по нотам. Однако Быстролетов был прав: «никакой план не способен предусмотреть всех деталей вербовки». Заранее отрепетированные тексты бесед на английском языке и взятый напрокат автомобиль могли бы и не сыграть свою роль, если бы не «изобретательность КУПЕРА в важных для дела мелочах… находчивость и умение так вести любой разговор, что он кажется естественным, ненарочитым». «КУПЕР работает с энтузиазмом, вдохновенно, и поэтому его игра так убедительна, — писал в Центр Быстролетов. — Достаточно отметить, что ШЕЛЛИ воспринял длительный процесс вербовки хак постоянную товарищескую заботу КУПЕРА о нем и его невесте и, изъявляя согласие на сотрудничество, сердечно благодарил друга КУПЕРА за то, что он все-таки убедил его и не позволил упустить хороший заработок».

После нескольких дней пребывания ШЕЛЛИ в доме у КУПЕРА, когда шифровальщик уже в полной мере ощутил прелесть буржуазного быта, а жена КУПЕРА показала ему на практике, какой должна быть идеальная семья и глава ее — естественно, стопроцентный джентльмен, как КУПЕР, заметив к тому же, что возможность художника — не предел, и она уговаривает мужа заняться банковским делом, Шелли сокрушенно вздохнул и молвил: «Вряд ли у меня когда-нибудь будет такой же автомобиль».

Вот тогда КУПЕР понял, что пора приступать к делу.

«В основу вербовки была положена идея постепенного подступа к делу так, — писал Быстролетов, — чтобы всегда была возможность к отступлению без скандала». КУПЕР рассказал ШЕЛЛИ, что один из крупнейших финансистов страны, виллу которого он оформлял в свое время, предложил совершенно секретно сообщать ему сведения, необходимые для правильной ориентации деятельности банка и что ШЕЛЛИ, наверное, мог бы помочь ему в этом. ШЕЛЛИ после разглагольствования о том, что он действительно много знает и мог бы узнать еще больше, все же заявил: «Я не смею разглашать тайн и поэтому не смогу тебе помочь. Материальная сторона дела, однако, его заинтересовала — получать 100–200 фунтов за информацию было соблазнительно. Он даже признался КУПЕРУ, что однажды уже подзаработал таким образом. «Помнишь, в Женеве я был в долгах, — сказал он. — Тогда один наш журналист Д.Ч. пристал ко мне с интересовавшим его вопросом. Он его сформулировал, мне оставалось лишь либо согласиться, либо нет, я сказал «да» и получил 50 франков. Это безопасно». КУПЕР объяснил, что как раз это-то и опасно: пресса нуждается в новостях для публикаций, а банки — для принятия секретных решений. «Там — базар, здесь — могила!» — сказал он и поставил в разговоре точку.

В последующие два дня КУПЕР никаких разговоров о деле не заводил, давая ШЕЛЛИ время созреть для самостоятельного принятия решения. Мысль того, несомненно, работала в нужном направлении, о чем можно было судить по репликам: «Так жить, как вы, — это мечта». Или: «Найдите мне богатую невесту! Я хочу жить, как вы, — красиво, приятно, не трясясь за каждый грош». Или: «Найдите сначала красивого жениха Норе, а когда она будет счастлива, — богатую невесту мне!»

На седьмой день КУПЕР перешел в решительное наступление. Изложив свои аргументы, против которых ШЕЛЛИ не возражал, он объяснил ему технику работы, «конспиративные приемы и даже необходимость внешне «охладить» дружбу». Когда он закончил, ШЕЛЛИ с облегчением сказал: «Вопрос о технике работы меня мучил. Я считал, что ты этого не понимаешь и можешь меня провалить, а говорить об этом я стыдился». Оценив достигнутое взаимопонимание, КУПЕР показал ШЕЛЛИ заранее составленный список вопросов, ответы на которые стоили бы 500 ф. ст., естественно, на двоих. ШЕЛЛИ согласился дать материалы при следующем посещении им Женевы.

На сообщение Быстролетова о вербовке ШЕЛЛИ, а точнее, о ее первой стадии Центр в письме МАННУ от 4 апреля 1934 года отреагировал положительно:

Устное согласие ШЕЛЛИ на сотрудничество с «банком» было безусловным достижением, но называть его крупным и вожделенно потирать руки от удовольствия было еще рано. ШЕЛЛИ в обусловленный срок материал не принес, ссылаясь на то, что подбор его в соответствии с указанной тематикой — а она касалась в основном германского вопроса и политики Муссолини в Центральной и Южной Европе, — требует времени. На предложение КУПЕРА смотреть на вещи проще и принести все, что имеется у ШЕЛЛИ на руках, а «банк» отберет необходимое, ШЕЛЛИ ответил: «Это опасно, и нечестно», — хотя и согласился, что передача информации о других странах, а не только Англии, не претит его совести. Он также предложил подыскать кого-либо из сотрудников Форин Офиса, специализирующихся на экономических вопросах, и подключить его к работе. Сочтя это предложение проявлением глупости ШЕЛЛИ, КУПЕР в довольно резких выражениях запретил ему делать это и указал на опасность привлечения каких-либо посторонних лиц.

«Мы считаем положение вполне нормальным, — делал вывод Быстролетов в письме в Центр от 8 апреля 1934 года, — так как колебания ШЕЛЛИ естественны и некоторая проволочка перед первым шагом с его стороны — неизбежна. Важно то, что 1) он хочет заработать и боится упустить случай; 2) он поступает искренне и никакой провокации опасаться нечего; 3) он относится к КУПЕРУ с полным доверием, и они уже называют вещи своими именами, обсуждают детали работы (характер материалов, технику выноса их из здания ФО и пр.) так, как это имеет место только с уже завербованным человеком». Мнение Быстролетова разделял также и РАЙМОНД (Игнатий Порецкий), через которого был отправлен отчет ГАНСА. «Имевшие место колебания — хороший симптом, и я уверен, что девица, отчасти увлеченная, отчасти привлеченная, потеряет, наконец, свою невинность», — образно охарактеризовал отношение КУПЕРА и ШЕЛЛИ РАЙМОНД в сопроводительном письме к докладу ГАНСА.

Отмечая способности КУПЕРА, РАЙМОНД в то же время подчеркивал роль Быстролетова, когда писал, что «через два года мы пришли, наконец, к тому, что КУПЕР получил постоянного сопровождающего, и работа в этом месте быстро продвинулась вперед». МАНН (Теодор Малли) разделял мнение своего коллеги и в свою очередь писал: «Его — ГАНСА — заслуга в этом деле, несомненно, велика. Он не только сумел поддержать энтузиазм КУПЕРА, но и притормозить в нужный момент форсирование операции и в то же время не дать упасть духом при возникшей заминке, когда казалось, что уже налаженная работа на грани срыва.

Центр, разделяя оптимистические оценки оперативных сотрудников, работающих в «поле», все же призывал к осторожности, словом, действовал в русле той роли, которую и призван играть Центр. 19 апреля МАННУ был направлен ответ, в котором, в частности, говорилось: «Несмотря на то, что разработку ШЕЛЛИ у нас все считают классической и показательной работой, просим вас ни на минуту не упускать из виду крокистский (контрразведывательный, от КРО — контрразведывательный отдел. — О.Ц.) элемент, который должен быть неотъемлемым компонентом в игре с таким противником, тем паче что нам же так и не удалось узнать окончательно, какой осадок оставило дело АРНО. Поведение ШЕЛЛИ (боязнь, присущая новичку) вполне естественйо, однако настойчивое желание введения третьего лица побуждает нас вспомнить старую пословицу: Timeo Danaos et done ferentes. Короче говоря: ухо держать востро».

Когда Центр отправлял это письмо, ШЕЛЛИ уже скрипел пером в своем офисе, переписывая интересные, по его мнению, шифртелеграммы. «Согласно последнему сообщению КУПЕРА от 20 апреля, ШЕЛЛЙ уже передал первые материалы, — информировал Центр МАНН. — Послать их сейчас не имею возможности, я сам их пока не видел, но я и не рассчитываю на то, что они будут представлять особую ценность, ибо мы для начала затребовали очень скромные вещи». Отвечая на обеспокоенность Центра предложением ШЕЛЛИ привлечь третье лицо, МАНН разъяснял, что сам ШЕЛЛИ ничего не смыслит в экономических вопросах, и его желание Обратиться к специалисту было вполне естественным, и добавлял: «Мы, конечно, не исключаем, ни сейчас, ни в обозримом будущем, возможности того, что ШЕЛЛИ нам подставлен. Но идея о привлечении третьего лица, от которой сам ШЕЛЛИ сразу же с готовностью отказался, ца мой взгляд, не дает повода для опасений. Опасность по-прежнему кроется в партийном прошлом КУПЕРА, в том, что именно как такового его до сих пор помнят на родине… затем — в деньгах, которые получит ШЕЛЛИ. Удовлетворят ли они целиком запросы его будущей жены или только отчасти и не пошлет ли он нас в этом случае к монахам». Забегая вперед, можно сказать, что Малли мог бы трудиться на гораздо менее опасном поприще предсказателя будущего.

Когда выписки из шифртелеграмм, сделанные ШЕЛЛИ от руки, наконец достигли МАННА, он направил их в Центр с припиской: «Большего мы на первый раз и не ожидали. Но из этих куцых и бестолковых записей видно, что, хотя он сам ни черта в делах политики не смыслит (бедный шифровальщик), он все же понимает, чего мы от него хотим». Действительно, обрывочные фразы мало чего добавляли к тому, что пишут газеты, но лиха беда начало.

В конце мая ШЕЛЛИ передал КУПЕРУ еще несколько выписок. Причем он продиктовал их содержание, наотрез отказавшись дать рукописный текст, и вновь отклонил предложение принести сами телеграммы для обработки их на дому у КУПЕРА, который к тому времени прочно обосновался в Лондоне, заваленный заказами на оформление помещений. И все же ШЕЛЛИ согласился давать политическую информацию, к тому же заявив, что уже заканчивает «обработку» доклада об экономическом положении Великобритании. Это обнадеживало, что ГАНС не преминул отметить в своем докладе в Центр.

В письме от 23 июля 1934 года ГАНС, подытоживая проделанную работу, сообщал, что ШЕЛЛИ «дал пять выписок из текущей дипломатической почты, потом доклад йотом еще десять выписок и, наконец, небольшой обзор и еще несколько выписок». В августе он продолжал передавать КУПЕРУ «по 3–5 извлечений из телеграмм за день, содержание которых свидетельствует о том, что ШЕЛЛИ приступил к серьезной обработке секретных материалов». Он согласился делать двухнедельные обзоры наиболее важных телеграмм, в которых содержались инструкции послам и сообщения послов из стран их пребывания, и уже спокойно реагировал на предложение упростить все дело путем выноса документов до того, как их отправят для уничтожения в подвал Форин Офиса. «За 1000 ф. ст. можно и рискнуть», — сказал ему КУПЕР, на что ШЕЛЛИ улыбнулся и только покачал головой.

Однако в целом благоприятное развитие событий было вдруг нарушено в конце августа, когда ШЕЛЛИ явился на конспиративную встречу с КУПЕРОМ страшно обеспокоенным и взвинченным. Он заявил, что не будет больше работать на банкиров, что банкиру хорошо, мол, сидеть в уютном кабинете, не ведая никакой опасности. На вопрос КУПЕРА, что же случилось, ШЕЛЛИ ответил: «Ничего не случилось, но я не хочу сесть в тюрьму перед женитьбой». Большего КУПЕР не смог от него добиться, хотя их личные, дружеские отношения и не были затронуты этой вспышкой эмоций.

Через несколько дней ШЕЛЛИ успокоился, и КУПЕР вновь обсудил с ним перспективы работы для «банка». Однако, как сообщал в Центр ГАНС в письме от 8 октября 1934 года, «свидание (нелегальное) кончилось ничем: ШЕЛЛИ не обещал сделать что-либо к определенному сроку». Тем не менее свой категорический отказ от сотрудничества дезавуировал.

Тем временем положение с деньгами у ШЕЛЛИ вновь обострилось. При посещении им очередной сессии Лиги Наций он заговорил было с ШЕФОМ о браке с его дочерью. Но «тот ему без обиняков заметил, что для брака нужны деньги». Когда же ШЕЛЛИ заявил, что «начал прирабатывать на посредничестве с банком», ШЕФ отнесся к этому одобрительно, сказав, что нужно сначала накопить денег, а потом уже заводить разговор о женитьбе. Таким образом ШЕФ сам толкнул своего будущего зятя в объятия КУПЕРА. Когда ШЕЛЛИ явился к КУПЕРУ с просьбой дать ему в очередной раз денег взаймы, КУПЕР отказал, и разговор логически подошел к вопросу о работе для «банка». «Здесь, в Женеве, конечно, особого риска нет, — рассуждал вслух ШЕЛЛИ, — но и телеграмм почти нет, ибо начальство все здесь, на месте. Более же полные доклады пойдут с курьером». В конце концов он сам изъявил желание снова попытаться сделать как можно больше извлечений из телеграмм. Этого, однако, он не сделал и на очередную встречу с КУПЕРОМ в Париже, проездом из Женевы, не явился. КУПЕРУ были даны указания «пока абсолютно игнорировать ШЕЛЛИ и не проявлять никакой инициативы».

Анализируя сложившуюся тупиковую ситуацию, Быстролетов писал в Центр (8 октября 1934 года):

Пытаясь понять причины колебаний ШЕЛЛИ, Быстролетов ставит себя как бы на его место, задаваясь вопросом, а может ли ШЕЛЛИ сделать то, что «банк» от него требует, и пишет в следующем параграфе своего письма в Центр:

В сопроводительной записке Быстролетова — ГАНСА Теодор Малли, через нелегальную резидентуру которого он переправлялся в Москву, сообщал, что ШЕЛЛИ просит КУПЕРА приехать на ОСТРОВ. КУПЕРУ были даны указания выехать только в том случае, если у англичанина имеется «что-нибудь наготове», в противном же случае сказать ему, что «он без толку туда и сюда ездить не может, ибо это стоит денег». Малли предлагал также ни под каким предлогом денег ШЕЛЛИ больше не давать. «ШЕЛЛИ нужны деньги, как никогда, — писал он. — Если мы сейчас это не используем, а дадим ему деньги, хотя бы и маленькие, все дело будет отложено еще на несколько месяцев».

Центр согласился с мнением Быстролетова и Малли и в письме ГАНСУ от 19 октября 1934 года одобрил их предложения, «особенно в части, где Вы стараетесь нас убедить в том, что сильный нажим на последнего (ШЕЛЛИ) может привести к полному срыву дела, в которое мы вложили много средств (материальных и моральных) и времени».

Далее в письме Центра говорилось следующее: «Вы умеете наступать, это мы знаем, знаем также и то, что при нынешней ситуации Вы предпочли бы наступательную тактику с нажимом, но это действительно могло бы сорвать разработку». Поэтому, резюмировал Центр, «ничего другого не остается, как ждать, ждать и еще раз ждать».

Ждать, однако, пришлось недолго. КУПЕР выехал в Лондон по своим легальным делам, и Шелли сразу обратился к нему с очередной просьбой — дать ему денег взаймы. Речь шла о 50 фунтах ст., и КУПЕР ответил, что эти деньги лучше заработать. Он объяснил уже в который раз, что для ШЕЛЛИ «гораздо менее опасно и значительно проще поставлять еженедельные сводки телеграмм, за них банк хорошо заплатит». «Вы правы, — ответил ШЕЛЛИ. — Именно этим мне и следует заняться». И тут КУПЕР совершил ошибку, от которой предостерегал провидец Малли, предупреждавший, что даже маленькие деньги, данные взаймы ШЕЛЛИ, затянут разработку на несколько месяцев. Под обещание ШЕЛЛИ начать серьезную работу КУПЕР дал ему в долг вожделенные 50 ф. ст.

Описанные выше события происходили в конце октября — начале ноября 1934 года, но минул месяц, а ШЕЛЛИ так и не исполнил своего обещания. Быстролетов в это время находился в Москве в краткосрочном отпуске, впервые за многие годы. 4 декабря Центр направил МАННУ директиву по работе с ШЕЛЛИ, которая в корне меняла прежнюю тактику. Центр считал, что, если выдача денег ШЕЛЛИ на первом этапе разработки была оправдана целью установления с ним дружеских отношений, то на втором этапе, когда он уже начал приносить материалы, деньги, выданные ни за что, только развращают его.

«Я хочу Вам сказать, — писал МАННУ АРТЕМ (Борис Берман, зам. нач. ИНО. — О.Ц.), — что наступил момент, когда надо перестать церемониться с ШЕЛЛИ и как следует пригрозить ему». Центр предлагал следующую тактику давления на ШЕЛЛИ: «банк» вложил средства и ожидает отдачи, но ШЕЛЛИ не выполняет взятые на себя обязательства, поэтому «банк» намеревается истребовать их назад, и даже, если потребуется, через суд. Разговор с ШЕЛЛИ в таком духе следовало провести при первой же возможности.

17 декабря 1934 года Центр информировал МАННА, что накануне к нему выехал ГАНС. «Если Вы еще не успели приступить к выполнению нашей директивы по делу ШЕЛЛИ, — напоминал Центр, — то сейчас, когда приезжает ГАНС, эта задача Вам будет облегчена».

Но к моменту получения письма из Центра МАНН уже отправил КУПЕРА на встречу с ШЕЛЛИ для решительного разговора. Отчет об этой встрече тем не менее пришлось писать Быстролетову:

«Выслушав Купера, ШЕЛЛИ заявил, что это либо директор банка умом тронулся, либо это чисто разведческая операция, так как только разведчики сначала щедро занимают тебе деньги, а потом требуют секретных сведений и грозят скандалом. Однако ШЕЛЛИ не испугался: он заявил, что готов немедленно начать выплату долга, обещал найти КУПЕРУ людей, знающих политическое положение в Германии (из Интел. Сервис), но давать материалы наотрез отказался. «Поддаваться шантажу не следует, — заявил он, — тем более что в суд они не пойдут: у них ничего нет на руках против нас, — деньги же я возвратить согласен». В общем, со слов КУПЕРА получалось, что ШЕЛЛИ считал себя в полной безопасности и беспокоился только за КУПЕРА».

Положительным моментом во всей этой истории было лишь то, что ШЕЛЛИ ни в коей мере не заподозрил КУПЕРА, видимо, мастерски игравшего свою роль. Во всем остальном поведение ШЕЛЛИ свидетельствовало лишь о том, что сотрудники Форин Офиса прошли хорошую профилактику под руководством контрразведки. Вряд ли ШЕЛЛИ до этого сталкивался с иностранной разведкой, чтобы суметь распознать методы ее работы, — признаки таковой могли быть только вбиты ему в голову своей же собственной службой безопасности, вполне возможно, по свежим следам дела АРНО. Вместе с тем очевидно, что он заподозрил неладное еще в конце августа, когда отказался от дальнейшей работы. По мнению Быстролетова, это могло совпасть с очередным инструктажем по вопросам безопасности, в связи с делом АРНО.

Быстролетов в качестве варианта еще одной попытки давления на ШЕЛЛИ чисто гипотетически рассматривал в письме в Центр возможность своей встречи с ним лично. Можно предположить, что он смог бы нагнать страху на англичанина. Но Быстролетов сам же отказался от этой затеи: «…Ясно, что новой, солидной линии на шантаже не построишь, скандал же может лишь спугнуть сотрудников и друзей ШЕЛЛИ, с которыми работают другие наши вербовщики, — писал Быстролетов, добавив при этом: — Мне, как работающему на линии ШЕЛЛИ, крайне тяжело признаться в досадной осечке, но тем не менее я это делаю…»

Однако Быстролетов не был бы Быстролетовым, если бы закончил письмо на признании неудачи, и он продолжает: «…и полагаю, что вы одобрите установку, данную мною КУПЕРУ: он едет на ОСТРОВ и принимается за МАГА…»

Впервые МАГ упоминается в переписке нелегальной группы Дмитрия Быстролетова в письме в Центр от 8 октября 1934 года. Основываясь на докладе КУПЕРА, он сообщал в Москву:

«В Женеве КУПЕР познакомился с шифровалыциком Кингом. Ему около 50 лет, он ирландец. Жил десять лет в Германии и говорит по-немецки прекрасно. Живой и любознательный человек, неглупый, образованный. Резко выделяется на фоне англичан, напыщенных дураков, своей интеллигентностью. Любит музыку и знает ее, а также увлекается театром… Весьма эксцентричен. Увлекается магией и фокусничеством».

Помимо того, что Кинг был шифровальщиком, он облацал еще целым рядом «достоинств», весьма привлекательных с точки зрения разведки. Со слов КУПЕРА, Быстролетов писал, что Кинг «крайне нуждается в деньгах, так как на небольшое свое жалованье содержит себя, взрослого сына-студента и помогает жене», что «по службе, несмотря на солидный стаж, его не продвигают (из-за ирландского происхождения)», что он «очень любит выпить, особенно за чужой счет или в долг», что «как ирландец, не любит англичан, легко сближается с иностранцами». Если добавить к этому, что Кинг «высоко ценит КУПЕРА-художника» и «они даже выпили на брудершафт», то складывались все предпосылки для начала его агентурной разработки. «В дальнейшем будем называть его МАГОМ» — так завершил свое сообщение в Центр Быстролетов.

Однако тесное оперативное пространство, на котором работал КУПЕР — Женева, Лондон, — и узкий круг следивших друг за другом шифровальщиков Форин Офиса, а также неясность на тот момент в отношениях с ШЕЛЛИ не позволяли заняться разработкой Кинга. «Хотя у КУПЕРА сложилось впечатление, что его прибрать к рукам легче, чем ШЕЛЛИ и даже ТОММИ, — делился своими соображениями с Центром Теодор Малли, — мы запретили ему даже думать об этом».

В начале 1935 года ситуация изменилась радикальным образом. ШЕЛЛИ окончательно отказался работать на «банк», вовсе не подозревая, что за этим стоит его «товарищ по несчастью» КУПЕР, и сохраняя с ним самые дружеские отношения. КУПЕР же получил от ГАНСА задание вплотную и энергично заняться МАГОМ. «Разработка его начата КУПЕРОМ только недавно, — сообщал ГАНС в Москву предположительно в конце января 1935 года. — Срок ее ограничен двумя месяцами, в течение которых вербовка должна быть закончена или отставлена».

Хотя очередной доклад ГАНСА в деле отсутствует, очевидно, события развивались весьма успешно, и уже 17 февраля 1935 года Центр писал ГАНСУ в Париж: «Несомненно, по линии МАГА у вас наметился серьезный сдвиг. Однако, наученные горьким опытом прошлого, мы решили воздержаться от «салютов» и криков «ура» до того момента, пока у нас не будут в руках документы с известной вам надписью «собственность правительства Его Королевского Величества».

Центр, однако, не знал, что к этому времени вербовка МАГА уже фактически состоялась, и ГАНС уже строчил по этому поводу подробный отчет, чтобы успеть отправить его с очередной почтой в Москву. Письмо от 20 февраля 1935 года ГАНС начинал издалека: «Чтобы понять отношение МАГА к предложениям КУПЕРА, необходимо иметь в виду весьма удачную легализацию КУПЕРА». Под «легализацией» Быстролетов имел в виду целенаправленное создание условий и случайное стечение обстоятельств, способствовавших укреплению положения КУПЕРА на ОСТРОВЕ. Все началось со знакомства КУПЕРА, по рекомендации ШЕЛЛИ, с известным английским архитектором Камероном Керби. Тот в свою очередь познакомил его с рядом банкиров, подрядчиков и оптовых торговцев и дал рекомендацию для вступления в члены престижного «Albany Club», членами которого значились несколько знаменитых в Англии художников и архитекторов. Опираясь на новые связи в Англии, КУПЕР установил контакты с деловыми кругами Голландии и через высокопоставленного сотрудника Министерства торговли получил тайное предложение найти в Англии посредника для сбыта 2 миллионов банок сала. Это сало предназначалось для безработных, но поскольку на этом деле пытались нажиться руководители правящей партии, в Голландии возник политический скандал и Министерство решило избавиться от этих запасов через подставных лиц. Вырученная сумма в размере 100 тыс. флоринов комиссионных подлежала бы разделу между чиновниками Министерства, КУПЕРОМ и его английскими друзьями, в том числе ШЕЛЛИ. Неизвестно, чем завершилось это дело, но оно оправдывало многократные поездки КУПЕРА на ОСТРОВ. Одновременно КУПЕР нашел в Англии фирму, желающую импортировать голландские сыр и масло. Негласно в этот бизнес включился знакомый КУПЕРУ чиновник Министерства торговли, который в свою очередь нашел для него заказы на оформление павильонов на торговых ярмарках. КУПЕР тем временем вместе с английскими оптовиками организовал фирму «Акционерное общество интернационального товарообмена», как шутил впоследствии Быстролетов — «торговля воздухом».

Параллельно с коммерческими операциями КУПЕР по указанию ГАНСА завязал отношения с художественной и околохудожественной интеллигенцией. Через секретаря «Albany Club» Партриджа он вошел в общество художников и их покровителей. Партридж познакомил КУПЕРА с отставным генералом Кентишем и сэром Вальтером Пикоком. Оба нуждались в деньгах и хотели заняться бизнесом, но такого рода, который приличествовал бы джентльмену, например торговлей предметами искусства. ШЕЛЛИ, прознав про такие знакомства КУПЕРА, попросил представить его Пикоку, что и было сделано. На ужине с Пикоком ШЕЛЛИ, по словам КУПЕРА, «вел себя как слуга».

Столь длинное изложение событий, связанных с «легализацией» КУПЕРА, необходимо только для того, чтобы понять, какое воздействие они могли произвести на МАГА. Со слов самого КУПЕРА, своих коллег, в том числе ШЕЛЛИ, да и благодаря собственным наблюдениям у МАГА сложилось впечатление о КУПЕРЕ как о солидном и деловом человеке, принятом в высших кругах общества. В то же время он видел, как государственные служащие всеми правдами и неправдами стараются подзаработать, используя свое служебное положение. МАГ тоже нуждался в деньгах и во влиятельных связях, в первую очередь для того, чтобы обеспечить карьеру и будущее своего сына. «МАГ стал просить познакомить с Пикоком его сына, — писал Быстролетов. — Условились об ужине, но вдруг выяснилось, что у сына нет фрака и нет денег на приобретение такового. Ужин пришлось отменить. МАГ, который живет только сыном и для сына, был опечален, унижен, и в этот весьма удачный с точки зрения психологического состояния Кинга момент КУПЕР приступил к вербовке».

Аргументы КУПЕРА были просты и понятны. Для того чтобы быть принятым в высшем обществе, нужны деньги. «Нужно иметь автомобиль, уметь танцевать, пить и не испытывать стеснения в деньгах, и тогда можно будет приобретать нужных друзей, — наставлял он МАГА. — При наличии влиятельных друзей не составит труда получить должность личного секретаря какой-нибудь важной персоны. Кесслер (доверенное лицо Генри Детердинга. — О.Ц.), например, имеет шесть секретарей с оксфордским образованием… Слово жены или дочери такого магната может оказаться весомее самых блестящих способностей».

«Удрученный историей с ужином у сэра Вальтера, — писал Быстролетов в Центр, — МАГ признал, что КУПЕР на 100 % прав: «Дело идет о будущем моего сына, и весь вопрос действительно сводится к деньгам. Но деньги нужны большие. Как их заполучить? Если есть возможность, я готов на все».

КУПЕР ответил, что такая возможность имеется. Один известный ему крупный банк играет на иностранных, преимущественно немецких биржах. Для этого ему нужна надежная и детальная информация о тенденциях развития тяжелой промышленности в ведущих странах Европы. Например, если было бы точно известно, что предстоит война Италии с Абиссинией, то следовало бы быстро скупать акции итальянских заводов, выполняющих военные заказы правительства Муссолини. Если немецкий военно-воздушный флот будет легализован, то аналогичным образом надо заблаговременно приобретать акции авиационной промышленности Германии. Но все эти решения — о войне, о германских ВВС — политические. О них можно узнать только из информации дипломатических ведомств. «МАГ должен капитализировать свою осведомленность. Банк предлагает 100 фунтов в месяц, 40 получает КУПЕР, 60 — МАГ» — таким предложением завершил свой монолог КУПЕР.

МАГ ответил, что дело это вполне выполнимое, что он может делать выписки из бумаг, попадающих ему в руки. КУПЕР с ходу выдвинул встречное предположение: «Зачем возиться с выписками. Это трудоемкая и опасная работа. Лучше использовать подлинники». МАГ сказал, что он предложение в принципе принимает, но ему необходимо все тщательно продумать.

Первый разговор с МАГОМ завершился так же, как и с ШЕЛЛИ. МАГ обещал все продумать и, видимо, действительно продумал, так как на следующей встрече стал подробно расспрашивать КУПЕРА о деятельности банка. «КУПЕР был подготовлен очень тщательно, — писал в Центр Быстролетов. — Опыт с ШЕЛЛИ добавил ему уверенности, а я подготовил для него целый доклад с цифрами и датами. КУПЕР рассказал МАГУ о действительно имевших место случаях удачной игры банков, располагавших ценной информацией, подтверждая к тому же свой рассказ цифрами… МАГ остался доволен беседой…» «Предложение вполне нормальное со стороны банка, — сказал МАГ. — Я соглашаюсь работать, но необходимо изыскать форму работы, обеспечивающую банку получение: а) наиболее весомой информации из ФО, б) сразу же по ее поступлении». Затем МАГ пустился в объяснение деталей своей работы. Он сказал, что еженедельные печатные сводки не содержат наиболее важных телеграмм, так как они носят сугубо информационный характер и имеют целью дать членам кабинета общее представление о ситуации. Наиболее важные телеграммы размножаются на пишущей машинке и предназначены для доклада Секретарю (очевидно, министру или постоянному заместителю министра). МАГ, по его словам, работал в отделе, через который проходила наиболее важная информация. Она поступала после обеда, как раз в его смену. Утром передавались телеграммы из Форин Офиса в посольства. МАГ был готов делать выписки не только из телеграмм, которые он сам расшифровывал, но и из всех других сообщений, которые мог бы увидеть в других комнатах, а также делать записи о разговорах по поводу той или иной информации. В одиннадцать часов вечера ежедневно он будет передавать сведения КУПЕРУ, а тот должен организовать дело так, чтобы утром они уже были на столе у банкира. «Таково мое встречное предложение, — сказал МАГ, — я думаю, банк найдет его целесообразным».

МАГ сказал, что будет работать втайне от сына. Он также предложил КУПЕРУ не афишировать их дружбу на людях и даже реже появляться одновременно на тех или иных светских сборищах. КУПЕР сразу же обсудил с ним технику тайных встреч и условной переписки. МАГ изъявил полное согласие.

В весьма положительном развитии отношений с МАГОМ были два настораживающих момента: его инициативность и попытка навязать свои условия сотрудничества, а также стремление ограничиться выписками из телеграмм без предъявления самих подлинников. И то и другое могло быть признаками провокации со стороны контрразведки, но точно так же могло и не быть. Именно поэтому разведка — всегда дело рискованное. Впрочем, Быстролетов решил, «что нежелание МАГА передавать подлинники как раз свидетельствует о невозможности провокации». Он считал, что при желании заманит противника в свои сети, МИ-5 обязательно предложила бы, хотя бы на словах, подлинники. Впрочем, с таким же успехом можно утверждать, что контрразведка могла поступить и иначе, чтобы:

а) не встревожить противника всемогуществом агента и б) иметь возможность контролировать ущерб и проводить активные мероприятия. В любом случае Быстролетову и Малли оставалось только ждать первой порции материалов. «Нам кажется, что следует приступить к делу, получить материалы раз-другой, а там видно будет», — писал Быстролетов в заключении своей докладной по поводу вербовки МАГА.

МАГ, как и обещал, начал передавать КУПЕРУ свои сообщения, основанные на выписках из телеграмм Форин Офиса. Примером такой информации служат сведения о встрече лорда Саймона с Гитлером, продиктованные им КУПЕРУ в 10 часов утра 29 марта 1935 года:

«На встрече с Саймоном Гитлер потребовал:

1) создания воздушного флота, равного французскому, при этом он отметил, что германский воздушный флот уже превосходит английский и будет после достижения паритета с Францией увеличиваться в соответствии с ростом советского воздушного флота;

2) уничтожения польского коридора;

3) рассмотрения вопроса о колониях, в частности, о возвращении старых немецких колоний или получении новых;

4) сухопутная армия должна быть на одну треть больше французской;

5) державы должны официально признать, что Версальский договор в его первоначальном виде больше не существует; Германия получает свободу вооружаться;

6) должен быть восстановлен статус Германии в Европе, существовавший до 1914 года; со всеми ее правами. Только в этом случае Германия вернется в Лигу Наций.

Англия отдает себе отчет в реальности немецкой экспансии и не хотела бы входить в конфликт с Германией. Но если Германия почувствует поддержку Англии, она может спровоцировать войну в Европе, что не отвечает планам Англии. Поэтому пока Англия действует в границах соглашений с Францией, но при удобном случае может изменить свою политику. Заявления Саймона в парламенте — лживы. Он хочет выиграть время до конференции в Стрезе, чтобы не раскрывать немецкие карты и не ослаблять надежды на компромисс. Оптимизм Саймона и дружелюбие Идена, проявлявшиеся ими в отношении Советского Союза, — это маневр, имеющий целью, с одной стороны, подчеркнуть успех английской политики посредничества, а с другой — возбудить общественное мнение против страны, которая откажется от компромисса.

Конференция в Стрезе будет иметь важное значение, так как там либо сформируется единый фронт противодействия Германии, либо, наоборот, начнется сколачивание прогерманской коалиции держав на (формально признанном принципе равноправия, — все это будет зависеть от успеха или неуспеха английской политики. Однако есть основания полагать, что компромисса достигнуть не удастся. Сговор с Германией не состоится, и начнется открытая подготовка к войне.

Война может начаться в ближайшие месяцы, и не на Дальнем Востоке, а в Европе. Поводом скорее всего послужит Австрия. Есть сведения, что наци готовят аншлюсс, действуя через головы хаймверовских вождей используя новые методы, Хаймвер разлагается, в патриотическом фронте нет единства, аншлюсе вероятен в ближайшие месяцы. Между тем Италия этого не потерпит, и существует договоренность между Муссолини и Лавалем, что в случае аншлюсса Италия займет Австрию, а Франция Начнет наступление на Рур. Германия не подпишет Восточного пакта, она не захочет связывать себе руки на Востоке. Договор между. Германией и Японией отсутствует, существуют только неформальные контакты и сотрудничество. Однако если Франция заключит союз с СССР, то Германия добьется союза с Японией.

Япония не спешит заключать договор с Германией, ибо еще до начала войны в Европе она рассчитывает мирным путем добиться больших уступок от СССР. В случае же войны в Европе она получит свободу действий в отношении Китая. Вывод: международное положение чрезвычайно серьезно, опасность войны реальна, она может начаться в ближайшие месяцы. Очаг войны — не Восток, а Европа. Фактическим инициатором ее будет Италия (наступление на Австрию)».

При передаче этой информации МАГ принял все меры предосторожности: он заставил КУПЕРА выучить его информацию наизусть и сжег записи, отметив, что «формулировки таковы, что в случае провала КУПЕРА контрразведка немедленно установила бы подлинность сведений, а вслед затем и наличие информатора среди его сотрудников».

Когда КУПЕР предложил МАГУ деньги — 60 фунтов стерлингов, тот отказался их принять и попросил открыть для него тайный счет, на который будет поступать его доля. Он сказал также, что рассчитывает на премию от удачных сделок банка с использованием его информации. «Я ожидаю сразу получить 500 ф. ст., — заявил МАГ. — Я знаю, что вы меня не обманете. Мы должны доверять друг другу: вы же догадываетесь, что мне достаточно снять телефонную трубку, сказать кое-кому несколько слов, и вы уже не сможете выехать домой. Однако Вы доверяете мне и откровенно говорите со мной. Я тоже верю вам и банку». После нескольких порций виски МАГ пустился на еще большие откровения: «Я тогда в Женеве принял вас за разведчика какой-то иностранной державы, позже, в Лондоне, мне казалось, что вы наш контрразведчик, подосланный ко мне, а теперь я вам верю».

После этих признаний МАГ пообещал достать теле: граммы Идена в подлиннике, признав логичность аргумента КУПЕРА, что банк не может рисковать большими деньгами, основываясь на устной информации, — ему нужны доказательства.

Анализируя сообщение МАГА, Быстролетов писал, что некоторые пункты доклада уже нашли подтверждение в печати: Саймон вынужден был подтвердить заявление Гитлера о воздушном флоте, «Дейли геральд» сообщила о польском коридоре, еще одна — о заявлении Гитлера относительно колоний. «МАГ не дезинформирует и не ищет легкого заработка, — писал Быстролетов. — Но он очень осторожен, он рассчитывает на долгосрочное сотрудничество и тысячи фунтов дохода».

Касаясь моральных соображений, которыми руководствуется МАГ, работая на банк, Быстролетов в письме от 22 марта 1935 года отмечал:

Ниже следует дословное изложение рассказа МАГА об организации работы в шифровальном бюро Форин Офиса и его попытках найти путь получения документальной информации::

Первым делом согласно его собственному Плану он поинтересовался книгой, в которой регистрируются наиболее важные телеграммы (последние после расшифровки уничтожаются немедленно, а книга уничтожается утром, после подготовки доклада руководителям ФО). Однако то, что казалось легким теоретически, оказалось невыполнимым на практике. МАГ работает в шифровальной комнате непременно в паре с другим сотрудником (в дневной смене — ШЕЛЛИ и ТЕД) — один читает, другой записывает. Расшифрованные и зашифрованные телеграммы пишутся карандашом на тонкой бумаге и передаются в следующую комнату. Там работают курьеры (королевские гонцы), находящиеся в ФО в ожидании поручений. Курьеры выше шифровальщиков по положению в ФО. Они выполняют следующую работу: печатают расшифрованные телеграммы на машинке, уничтожают рукописный экземпляр, заносят краткое ее содержание в вышеупомянутую книгу (дневной журнал), сдают их для доклада начальству и в комнату курьеров внутренней службы (рассыльные из отставных фельдфебелей) для доставки в соответствующие кабинеты ФО; исходящие после печатания и утверждения начальством сдаются в отдел рассылки (в посольства). МАГ ежедневно берет книгу для регистрации телеграмм, но если он попытается что-нибудь в ней прочитать, то один из курьеров немедленно обратит на это внимание и спросит, в чем дело. После обнаружения столь тщательного контроля за книгой МАГ решил, что использовать ее он не может, и занялся ежедневными бюллетенями, издаваемыми ФО (брошюры, которые поставлял АРНО). Они лежат, по свидетельству АРНО, МАГА И ШЕЛЛИ, стопкой в комнате курьеров. И к МАГУ по работе они не поступают. Однако он обнаружил, что эти бюллетени раскреплены по курьерам.

Когда он взял из одной стопки один бюллетень, то кто-то из курьеров немедленно отреагировал: «Эй, не берите». Оказалось, что взять их практически невозможно, поскольку их оберегают курьеры.

Тогда МАГ решил украсть старые бюллетени, предназначенные к уничтожению. Специальная машина, находившаяся при АРНО в подвале, теперь стоит в коридоре второго этажа, вдали от комнаты МАГА. Для кражи бюллетеней нужно выбрать удобный момент, для чего, в свою очередь, необходимо держать машину под наблюдением. Для МАГА, вынужденного идти в коридор, где он раньше никогда не бывал и где он не имеет никакого повода появляться, это представлялось: на данном этапе невозможным, при первом появлении его сразу же спросили, кого он ищет; так что новое появление там было бы слишком нарочитым.

Таким образом, приходилось ограничиваться телеграммами, проходящими непосредственно через МАГА.

Из рассказа МАГА Быстролетов делал выводы:

«МАГ подробно и, очевидно, правдиво описал специфику работы в шифровальной комнате, из чего следовало, что ни он, ни ШЕЛЛИ, ни ТЕД, ни какие-либо чиновники, работающие здесь, полезными нам быть не могут. МАГ был очень разочарован своей неудачей, проклинал ФО и тамошнюю постановку дела, но честно признался, что без предварительной подготовки он работать не может. ШЕЛЛИ был в том же положении. Он тоже пытался что-то взять, был замечен и насмерть перепугался, но, находясь с КУПЕРОМ в дружеских отношениях, предпочел сослаться на причины морального свойства.

Отсюда напрашивается вывод: комната шифровальщиков непосредственного интереса не представляет.

Надо искать потенциальных агентов в помещениях для курьеров или рассыльных, где шефом был АРНО».

Однако пессимизм Быстролетова в отношении возможностей МАГА был преждевременным. МАГ оказался достаточно хитрым и осторожным человеком, чтобы раскрывать свои карты сразу. На встречу с КУПЕРОМ 16 апреля 1935 года он принес первый документальный материал — дешифрант телеграммы Стенли Болдуина сэру Джону Саймону. Телеграмма была расшифрована самим МАГОМ и, по его словам, была из тех, что ввиду особой важности в еженедельные сводки не попадают. Он принес эту телеграмму для того, чтобы показать банкиру, с какого рода документами он имеет дело и из чего черпает ту информацию, которую он надиктовывает КУПЕРУ. Вручая КУПЕРУ телеграмму, МАГ взял с него слово, что он только покажет документ банкиру, как документальное свидетельство, и тут же его уничтожит. Он предложил КУПЕРУ вложить телеграмму в конверт, на котором написать по-голландски: «Подлежит немедленному уничтожению». Этот конверт МАГ велел вложить в другой и на нем уже написать адрес жены КУПЕРА на тот случай, если с последним что-нибудь случится.

На встречу вечером 4 мая 1935 года МАГ принес стенографическую запись нескольких важных телеграмм, Поступивших днем. Расшифровывая и надиктовывая КУПЕРУ стенограмму, он сердился, когда тот делал ошибки, и даже начал писать текст телеграммы сам. Потом уступил уговорам КУПЕРА передать ему стенографическую запись, сказав при этом: «По этому бланку установят мою комнату, а по комнате и почерку и меня.

Я вверяю свою судьбу в ваши руки. Но помните, что я ирландец — я или друг на 100 %, или враг на 100 %. Смотрите не разочаруйте меня». Предложенные КУПЕРОМ 100 фунтов МАГ брать не стал: «Деньги я поручаю хранить вам — держите их на своем собственном счету». На изъявленное КУПЕРОМ удивление он еще раз говорил, что «он ирландец и во всем способен дойти до крайности». МАГ добавил, что его нельзя купить за деньги и он принял предложение банка по двум причинам: «1) он иностранец, ничем не связанный с государством, на которое работает; 2) всякая политическая информация собирается в конечном итоге для обслуживания капиталистов — вот он это и делает».

«Резюмируя все выше изложенное, отмечаем, — подытоживал Быстролетов свой доклад в Центр от 9 мая 1935 года, — 1) стадия вербовки закончена, МАГ согласен работать и доказал это; 2) дальнейшее развитие сотрудничества на данном этапе зависит не от него, а от нас; 3) нужен человек для ежедневного приема материалов».

Теодор Малли сопроводил письмо Быстролетова своими соображениями:

В начале мая 1935 года МАГ приехал на континент в трехнедельный отпуск и привез большое количество документов на розовых (исходящих) и белых (входящих) бланках Форин Офиса. КУПЕРУ он сказал, что имел возможность выбрать материалы из целой груды документов и взял только те, которые представляли бесспорный интерес и не предназначались для размножения типографским способом. В откровенном разговоре с КУПЕРОМ он сказал, что «сначала больше всего боялся западни со стороны контрразведки. Но, наведя справки о КУПЕРЕ через знакомых и незаметно подвергнув его допросу об отношениях с ШЕЛЛИ и другими чиновниками, МАГ, по его словам, убедился, что «все в порядке, и только тогда решил взяться за работу». О серьезности его намерений свидетельствовал тот факт, что он просил скорее наладить ежедневное принятие от него материалов.

Некоторые подробности проверки КУПЕРА МАГОМ всплывали в разговорах при последующих встречах по мере того, как между ними устанавливались все более доверительные отношения. Так, сообщал ГАНС 5 июня 1935 года, МАГ рассказал, что после первого обеда с КУПЕРОМ он обратился к ШЕФУ и доложил, что иностранец приглашает на обед, но поскольку Женева кишит подозрительными людьми — он не знает, как ему быть. ШЕФ ответил, что КУПЕР — его личный друг и вполне заслуживает доверия. Это, по словам МАГА, сначала способствовало развитию дружбы с КУПЕРОМ, но потом, когда тот сделал ему предложение работать на банк, МАГ заподозрил в нем агента ШЕФА.

Еще более интересная ситуация возникла при обсуждении вопроса о поставке сводок. Вопреки утверждениям МАГА, что они неинтересны, КУПЕР все же настаивал на их получении, сказав, что банк их имел и хочет иметь снова. Подумав над последним заявлением КУПЕРА, МАГ вдруг сказал, что знает, кто поставлял их банку, и назвал имя АРНО. КУПЕР, никогда не слыхавший ничего об АРНО, искренне открестился от него. Тем не менее МАГ был уверен в обратном и с уверенностью добавил: «АРНО был дурак, бравший материалы на глазах у всех и погубивший себя сам». Позднее, в августе 1936 года, когда Теодор Малли обсуждал с МАГОМ вопрос о передаче кодов и перешифровальных таблиц, имя АРНО всплыло снова. «Он (МАГ. — О.Ц.) в процессе наших переговоров по этому поводу, — писал Малли, — подробно рассказал историю АРНО, причем с интереснейшими подробностями, в общем совпадающими с нашими данными, но отличающимися от них в том, что будто бы: а) установлено, что он работал на французов, б) история с самоубийством неверна, его убрал И С и тело положил к газовому крану».

Плачевный конец АРНО, видимо, все же не испугал МАГА. Материалы потекли от него широким потоком. «МАГ работает с точностью часов», — сказал про него Быстролетов. В письме от 26 июня 1935 года Малли сообщал в Центр:

«В настоящий момент, «пока», он поставляет нам материал 4-х категорий: а) еженедельники, б) отдельные телеграммы, сразу же по их поступлении в ФО, но которые потом попадут в еженедельник, в) телеграммы, которые в еженедельниках не публикуются ввиду их особой секретности и г) его личные справки, составленные на основании всей почерпнутой им из разных источников информации. Отдельные телеграммы попадают к нам иногда очень быстро. Например, уже переданная вам по телеграфу и идущая в приложении телеграмма нами была получена через два часа после ее поступления в ФО, Есть особая категория телеграмм, с пометкой буквой «К». Это телеграммы особой, повышенной секретности, в еженедельник они не попадают, а имеются всего в трех экземплярах».

К октябрю 1935 года возможности МАГА по получению секретной информации существенно расширились. ГАНС сообщал в письме от 10 октября 1935 года, что МАГ «по своей инициативе и после нескольких попыток подобрал ключ к шкафу с архивными материалами, которые находятся в ведении начальника шифровального отдела… и черпает оттуда материалы, непомещаемые в печатные бюллетени».

Однако полезность поставляемой МАГОМ информации подчас сводилась на нет тем, что она поступала в Центр с опозданием… Причиной тому было отсутствие у КУПЕРА легализованной возможности постоянно находиться в Лондоне. ГАНСУ путь в Англию вовсе был заказан, и, хотя он все-таки порывался выехать туда, Центр категорически запретил ему делать это. Для решения вопроса об установлении постоянной связи с МАГОМ в сентябре 1935 года на ОСТРОВ выезжал Малли. Именно тогда был разработан варинат создания «базы». КУПЕР через своего делового партнера Парланти снял квартиру, якобы под художественную мастерскую неподалеку от Форин Офиса. МАГ должен был приходить туда при наличии очередных материалов, то есть практически ежедневно, и оставлять их в специально оборудованном для этого тайнике, а перед уходом задвинуть шторы на окне, сигнализируя тем самым, что документы поступили. Работающий на ОСТРОВЕ нелегал, заметив условный знак, входил в квартиру, переснимал документы и передавал фотопленку в легальную резидентуру для обработки и отправки информации телеграфом в Москву.

Оставалось только найти подходящего для этого нелегала. Еще в июне 1935 года Малли предлагал в качестве такового использовать резидента нелегальной лондонской группы Александра Орлова. «Я не сомневаюсь, что у вас там (в Лондоне. — О.Ц.) имеется человек из нелегалыциков, — писал oн в Центр, — если я не ошибаюсь, очень даже способный и толковый человек, который там вполне легализован. Я не знаю, чем он там занимается, но неужели нельзя это ему поручить».

Центр, зная, что делает Орлов в Лондоне, и его и Дейча чрезвычайную загруженность работой с агентами в «Вуличском арсенале» и с нарождающейся «Кембриджской группой», предложил поручить эту работу ВАЛЬТЕРУ — Кривицкому. Непонятно, чем был продиктован такой выбор: ВАЛЬТЕР не знал английского языка и не умел фотографировать. И хотя Малли обращал на эти обстоятельства внимание Центра, ему все же пришлось посвятить Кривицкого в дело МАГА и организовать встречу его с КУПЕРОМ в декабре 1935 года. Только поговорив с КУПЕРОМ лично, Кривицкий сам отказался от поездки в Англию для связи с МАГОМ.

Свою собственную кандидатуру Малли отклонил сам. «Я на ОСТРОВЕ сидеть не могу, — писал он в Центр еще 26 июня 1935 года. — Не имею ни книжки (подходящего паспорта. — О.Ц.), ни легализации для этого. А ездить туда часто без легализации тоже нельзя. Контроль на границе очень вежливый, но и очень толковый». Однако к концу 1935 года сложилась безвыходная ситуация. КУПЕР подвергся шантажу со стороны мужа своей первой жены, нанявшего частного детектива для слежки за ним. В его адрес посыпались угрозы раскрыть его коммунистическое прошлое и предать гласности его темные дела, которыми он якобы занимается в настоящее время. И хотя у разведки была уверенность, что никакой детектив не сможет докопаться до действительного занятия КУПЕРА, Малли информировал Центр 26 ноября 1935 года: «КУПЕРА на ОСТРОВ для связи с МАГОМ я больше не пускаю. Нужно считать, что он в разработке. Открутиться от этого он впоследствии сможет, нужно создать только подходящие условия, предпосылки для которых имеются».

КУПЕР, таким образом, оставался для связи с МАГОМ на континенте до урегулирования своих личных дел. В Лондоне же МАГ оказался без связи, что было совершенно недопустимо. «Консервировать МАГА в течение 2–3 месяцев не представляется возможным, — сообщал Малли свое мнение в Москву в письме на немецком языке от 9 декабря 1935 года. — Это совершенно его деморализует. Единственно возможным выходом из положения было бы временно мне взять МАГА на себя. Я вношу это предложение без всякого энтузиазма, — продолжал Малли. — Мне не особенно улыбается оставаться в течение полугода на ОСТРОВЕ ради Одного только этого дела. Но может быть, нам удастся внедриться туда гораздо глубже и со временем заполучить коллекции (коды и шифры. — О.Ц.)».

Первая встреча Малли с МАГОМ должна была состояться 6 января 1936 года в лондонском офисе КУПЕРА. Но случилась, как писал Малли, «техническая неувязка». Он не смог открыть дверь конторы, так как оказалось, что КУПЕР дал ему не тот ключ. После нескольких бесплодных попыток проникнуть в квартиру Малли вынужден был уйти, когда на углу появился «бобби». На другой день, 7 января, КУПЕР привез нужный ключ, и Малли отправился на встречу тем же вечером. «МАГ пришел, — сообщал он в своем отчете в Центр. — Мне приходилось видеть его в Париже издалека, но мой визитер — здоровенный дядя, чуть ниже меня ростом, седой, но совершенно не похожий на старика. Явка-пароль, как полагается, начался разговор… Чувствовал он себя неважно, волновался очень, но старался казаться хладнокровным».

Малли представился МАГУ Петерсоном, родственником банкира по линии жены, которому поручено вести самые секретные дела банка, и передал письмо от самого банкира. МАГ воспринял это нормально, так как давно уже был подготовлен КУПЕРОМ к непосредственному контакту с банком. Тем не менее он на первых порах осторожничал, пытался выяснить, какой национальности Малли, отметив, что его акцент не похож на голландский. Малли не скрывал, что он не голландец, а австриец, венгр по происхождению. После нескольких порций виски МАГ успокоился и в конце встречи написал банкиру письмо:

В письме МАГ также просил о краткой встрече с КУПЕРОМ. Поскольку КУПЕР как раз был в Лондоне, такая встреча состоялась. МАГ по указанию Малли передал ему те самые материалы, о которых говорилось в письме, и, как пишет Малли, «отозвался обо мне настолько лестно, что я просто себя не узнал».

Последующие встречи Малли с МАГОМ позволили прояснить политические взгляды последнего — в них абсолютно не было какой-либо идейной основы для сближения с советской разведкой. «Он говорил, мне о социализме, о том, что изучает его и что было бы прекрасно, если бы благодаря ему можно было избавить мир от бедности, голода, войны и тюрем, — излагал Малли смысл высказываний МАГА. — Но все это теория, а на практике социализм — ужасы большевизма, это хаос, власть хамов и евреев и кровопролитие без конца. Я противник фашизма, но если бы мне пришлось выбирать здесь в этой стране между лидером английских фашистов Мосли и англ. лейбористами, я бы выбрал первого, ибо вторые логически ведут к большевизму».

МАГ ненавидел Муссолини, считал его «сумасшедшим и запоздалым приверженцем британского империализма». В меньшей степени он ненавидел Гитлера, который, по его мнению, был «маньяк, но честный человек и как-никак спас Германию от коммунизма». МАГ считал, что «английская аристократия никуда не годится, во-первых, потому, что она английская, а во-вторых, она смешалась с евреями и с другими низшими сословиями». «То ли дело ирландское и шотландское дворянство, — говорил МАГ. — Оно чистых кровей сохранило свою расу в первозданном виде. Все талантливые, выдающиеся личности Великобритании были ирландцами, шотландцами или даже евреями», — заявил МАГ. «Какова логика?» — так прокомментировал эту его последнюю фразу Малли.

Однажды Малли завел разговор о шифрах. МАГ стал ему объяснять, что это такое, и доказывать невозможность их раскрытия. Малли слушал его с видом человека, прозревающего некие откровения. Потом сказал, что «теоретически все шифры можно раскрыть, ибо они основаны на законах пермутационной теории высшей математики, и что доказательством этого служит хотя бы тот общеизвестный исторический факт, что во время войны англичане сумели прочитать шифрованную телеграмму немцев», и что «практически шифры являются нераскрываемыми благодаря перешифровальным таблицам». «МАГ был буквально ошеломлен и, я бы сказал, даже напуган моей осведомленностью в этих делах», — писал Малли. Когда МАГ спросил, был ли его собеседник когда-либо шифровальщиком, Малли ответил: «Не надо быть шифровальщиком, достаточно быть разведчиком, чтобы иметь понятие о шифрах. Мне по роду своей работы уже приходилось сталкиваться с людьми, которые торгуют шифрами». МАГ поспешно заявил, что он шифрами не торгует и не продал бы их и за 10 000 ф. ст. Малли в свою очередь парировал его заявление, заметив, что он и не предлагает ему продать их и уж во всяком случае не предложил бы 10 000 ф. ст.

Малли специально придал разговору о шифрах столь щекотливый характер. Естественно, разведка ставила своей целью в конечном итоге получение шифров. Но тогда банк перестал бы быть банком, а превратился бы в разведывательную службу иностранного государства. МАГ оказался бы перед выбором: продажа секретов банку, прикрытая фиговым листком коммерции, или шпионаж в чистом виде. Малли, действуя с дальним прицелом, предоставил ему самому поразмышлять над тем, с кем же он имеет дело.

Разведку всегда интересовал вопрос, насколько МАГ действительно верит в легенду о банке. После слегка провокационного поведения Малли эта легенда могла быть поколеблена. «Я боюсь сейчас заявить, что он уже больше не верит, — писал бывший капеллан. — Скорее всего он еще верит, но уже сомневается».

Разговор о шифрах столь глубоко запал в душу МАГА, что он сам вновь вернулся к нему, припомнив интересную историю. По его словам, немецкую шифртелеграмму во время войны расшифровал его приятель, с которым он работал вместе, но которого уже нет в живых. Ему повезло, потому что немецкое сообщение было только зашифровано, но не перешифровано. Сообщая об этом в Центр, Малли отметил, что это «явный намек на АРНО».

Подытоживая результаты первых встреч с МАГОМ, Малли высказывал соображения об углублении работы с ним в интересах получения более ценных материалов, включая шифры и информацию из разведслужб, как «сухопутной, так и морской», а также и о них самих. Тогда, резонно полагал Малли, пришлось бы объяснить МАГУ для кого. «Этим «кто», по-видимому, не должны быть мы, — писал он, обращая внимание на политические взгляды и симпатии МАГА, — но это могут быть американцы или кто-нибудь другой. Вас, возможно, это удивит, но мы можем переключить его даже на немцев, но не на наци, а на Рейхсвер или на промышленную олигархию и против наци».

Пока Малли строил планы будущей работы с МАГОМ, произошли события, которые поставили всю операцию на грань провала.

31 января 1936 года на новой квартире КУПЕРА состоялась вечеринка, нечто вроде новоселья. Среди прочих приглашенных на ней присутствовали компаньон КУПЕРА — Парланти, адвокат КУПЕРА и приглашенный по просьбе этого адвоката английский торговый атташе в Гааге — некто Хупер. В разгар вечера, когда было выпито уже достаточно виски, Хупер попросил КУПЕРА уделить ему несколько минут наедине. Они вышли в другую комнату, и торговый атташе, подчеркнув сугубо конфиденциальный характер разговора, заявил: «Мы ваше прошлое знаем, и вы у нас под постоянным контролем. Я хочу услышать от вас лично, занимаетесь ли вы еще этим делом или нет?» Под делом Хупер понимал участие КУПЕРА в партийной работе по линии Коминтерна. КУПЕР не отрицал грехов молодости, но заявил, что давно отошел от политической деятельности и занимается коммерцией и живописью. Хупер назвал КУПЕРУ нескольких лиц, с которыми тот встречался по торговым делам в Лондоне. Было очевидно, что за ним на ОСТРОВЕ следили и что торговый атташе связан с английской службой безопасности. Более того, от Парланти Хуперу был известен адрес дома, где размещалось представительство компании, — 34а, Букингем-гэйт, Вестминстер, Лондон. Хупер потребовал от КУПЕРА дать честное слово, что он действительно больше не занимается и не будет заниматься «глупостями», что последний благоразумно и сделал. Хупер с удовлетворением сказал, что он принимает его обещание к сведению, и даже предложил выдать ему карточку, с которой у того не будет проблем при поездках на ОСТРОВ. КУПЕР поблагодарил его и ответил, что их у него и так не было. Хупер сказал: «Да, мы всегда так поступаем, но про себя думаем другое». На следующий день Парланти наведался к торговому атташе по делам, и тот спросил, проходят ли через него все финансовые операции КУПЕРА. Он подсчитал, сколько КУПЕР тратит денег при его образе жизни.

Несмотря на пристальный интерес к нему со стороны англичан, КУПЕР все же решил, что о его разведывательной деятельности и о связанных с ним агентах, в том числе о ШЕЛЛИ и МАГЕ, им ничего не известно. Однако осведомленность Хупера об адресе представительства фирмы, служившего конспиративной квартирой для встреч с МАГОМ, была достаточным основанием для того, чтобы немедленно прекратить там какую-либо деятельность. КУПЕР срочно известил об этом ГРОЛЯ (Кривицкий), а тот в свою очередь сообщил Малли об отмене очередной встречи с МАГОМ на квартире в Вестминстере. Таким образом, МАГУ была обеспечена безопасность. В дальнейшем была снята другая квартира, встречи возобновились с прежней регулярностью.

Однако одной встречей КУПЕРА с английским торговым атташе дело не ограничилось. Но в следующий раз инициатором встречи стал сам КУПЕР. Он получил из Лондона предложение принять на себя представительство одной английской фирмы в Голландии при условии, что им будут представлены хорошие рекомендации. «Я считал, — писал КУПЕР, — что этим можно будет воспользоваться для проверки Хупера».

По телефонному звонку Хупер принял. КУПЕРА у себя в офисе. В ответ на просьбу дать ему, КУПЕРУ, рекомендации атташе ответил: «Прежде всего откроем наши карты». На что КУПЕР сказал, что для него это тоже очень важно, так как он хотел бы очистить себя от нависших над ним подозрений. Хупер достал из сейфа дело КУПЕРА с донесениями, напечатанными на официальных бланках, и начал зачитывать их, попутно задавая вопросы. В деле были сведения о родителях КУПЕРА, дате и месте его рождения и т. д., что КУПЕР, конечно, подтвердил. Говорилось также, что он вступил в Компартию в 1920 году под фамилией Донат и был активным членом Международного общества помощи рабочим, в 1929 году ездил по поручению партии в СССР. КУПЕР поправил атташе, сказав, что ездил в Советский Союз в качестве журналиста от издательства и за его счет. Далее перечислялись все поездки КУПЕРА в Англию, кончая январем 1936 года, указывалась гостиница «Виктория» и его контакты — сугубо деловые.

Познакомив КУПЕРА с материалами его дела, Хупер заявил: «Я видел и знал, как хорошо обстоят ваши дела, какие перед вами большие возможности, и мне тяжело было подумать, что брошенная на вас тень может разрушить все ваше будущее, будущее ваших детей и вашей семьи. Я постараюсь, чтобы все это было уничтожено. Расскажите мне, как могло случиться, что вы, сын морского офицера, прониклись революционными идеями и занялись революционной деятельностью».

КУПЕР рассказал о своей поездке в Венгрию в 1919 году вместе с приятелем — корреспондентом «Таймс», который осветил происходившие там революционные события. Эти события, по словам КУПЕРА, оказали на него большое влияние, и он стал пропагандировать, в частности в своих рисунках, коммунистические идеи. Потом, однако, решил, что обеспечение семьи для него важнее, и отошел от революционной деятельности. Хупер выслушал своего собеседника внимательно и попросил его письменно изложить только что сказанное. Это, по словам Хупера, было необходимо для того, чтобы мотивировать ходатайство об уничтожении досье на КУПЕРА, а также разубедить голландскую разведку, считающую, что он по-прежнему занимается коммунистической деятельностью. Лотом Хупер стал зондировать почву на предмет своего собственного участия в бизнесе. КУПЕР предложил фирму «Зеекант», но, так ничего и не; решив окончательно, они расстались. Хупер все же пообещал дать ему рекомендации.

Действия Хупера нельзя расценить иначе, чем попытку вербовки КУПЕРА английской спецслужбой. Несомненно, за предложением помочь КУПЕРУ «очистить» его репутацию последовали бы просьбы возобновить связи с коммунистами. Это вполне соответствовало стилю работы английских спецслужб: путем внедрения агентов в национальные компартии или периферийные организации Коминтерна выйти на «подрывную» и разведывательную деятельность Москвы. Подобная тактика привела МИ-5 к успеху в деле «Вуличского арсенала», когда в Компартию Великобритании была внедрена агент-провокатор мисс Грей.

Из сохранившихся материалов в деле КУПЕРА не ясно, получил ли он от разведки разрешение передать англичанину письменное объяснение своей поездки в Венгрию в 1919 году, хотя текст такого объяснения в деле имеется. Неизвестно также, были ли у них в дальнейшем какие-либо контакты: Центр запретил КУПЕРУ заниматься разведывательной работой в Англии, но по коммерческим делам он мог туда ездить. Обсуждался вопрос о направлении его на работу в Австрию или Германию, но опять же какая-либо переписка по этому поводу в архивах отсутствует, и вообще после августа 1936 года до июня 1941 года никаких данных о КУПЕРЕ в деле не имеется.

В июне 1941 года резидент советской разведки в Лондоне ВАДИМ сообщил, что по сведениям, полученным от ТОНИ (Бланта), «у англичан на Пика (он же Донат) имеется большая разработка», «основная масса материалов на Пика получена от английского агента Хупера, который был подставлен к Пику англичанами в Голландии». Блант также сообщил, что Хупер работал в Голландии вплоть до ее оккупации немцами и затем был переведен в аппарат МИ-5 в Лондоне.

КУПЕР доставил немало хлопот английской разведке и в 1946 году, когда ей стало известно от голландской службы безопасности, что он был замечен в Гааге в компании сотрудника британского посольства Ричарда Ламинга. По сведениям Филби, Интеллидженс Сервис собиралась направить в Голландию Томаса Харриса, бывшего сотрудника контрразведки Англии, чтобы тщательно расследовать связи КУПЕРА. Это было бы напрасной тратой сил и времени, так как советская разведка не собиралась использовать КУПЕРА на оперативной работе именно потому, что им интересовались англичане и голландцы.

После тревожных событий февраля 1936 года работа Малли с МАГОМ проходила без каких-либо осложнений. Количество доставляемых им материалов постоянно увеличивалось. В письме в Центр от 25 марта 1936 года Малли писал:

С почтой от 9 мая 1936 года Малли отправил 89 телеграмм, 2 еженедельных бюллетеня и 1 письменный доклад Идена; с почтой от 24 мая — 95 телеграмм и 1 специальный бюллетень. Темпы работы МАГА не снизились и через год: с апрельской почтой в Центр было отправлено 113 телеграмм и 4 бюллетеня. Уже к середине 1936 года Центр был завален шифртелеграммами Форин Офиса. Они поступали сразу из трех источников — от МАГА, ДУНКАНА (агент в одном из британских посольств. — О.Ц.) и заработавшего в полную силу ВАЙЗЕ (Дональд Маклейн). 19 июня 1936 года Центр направил по этому поводу директиву Малли:

Создавая определенные трудности в транспортировке почты, дублирование документов Форин Офиса несколькими источниками позволяло тем не менее следить за безопасностью каждого из них в отдельности и контролировать материалы на предмет дезинформации — преимущество, которое оценит любая разведка.

Связь с МАГОМ оборвалась с отъездом Малли из Лондона летом 1937 года. Восстановить ее из-за репрессий, обрушившихся на наших разведчиков в 1937–1939 годах, даже и не пытались. Во всяком случае каких-либо документов, указывающих на такие попытки, в деле не имеется.

В 1939 году Вальтер Кривицкий предал МАГА.

По поводу провала МАГА имеется датированное июнем 1941 года сообщение ВАДИМА, составленное на основе информации, полученной от ТОНИ (Бланта):

«В 1939 году Кривицкий сообщил Левину Дон Айзеку, который в свою очередь донес МИ-5 о том, что шифровальщик ФО в Лондоне Кинг является советским агентом и был связан с Пиком, работавшим в Голдандии. Эта информация и послужила основанием для ареста Кина. Он был признан виновным и отправлен в тюрьму. Кривицкий подтвердил англичанам свои показания».

К 1936 году советская разведка имела возможность получать документальные материалы Форин Офиса сразу из трех источников. Два из них — Дональд Маклейн и Джон Кинг — уже достаточно хорошо известны («Роковые иллюзии». М., 1995). Третий прекрасно известен «только» советским, итальянским и английским спецслужбам, между которыми он катался подобно сказочному колобку, умудрившись, однако, не попасть ни к одной из них на зуб. История этого агента-двойника уникальна и поучительна с точки зрения как шпионажа, так и контршпионажа.

Д-3, он же ДУНКАН, он же ЛАНГЛЕ, он же, наконец, Франческо Константини, был привлечен к сотрудничеству, с советской разведкой в 1924 году работником римской резидентуры ОГПУ Шефтелем с помощью Д-1 — другого итальянца, служившего еще в посольстве царской России. Франческо занимал скромную техническую должность в английском посольстве в Риме. Он имел всего лишь «элементарное».(начальное) образование, но, вращаясь среди дипломатов, хорошо усвоил стиль их жизни, манеры и умел подать себя. Этому способствовали его природная изворотливость и склонность, мягко говоря, скрывать правду.

ДУНКАН сотрудничал с советской разведкой исключительно на основе материальной заинтересованности — единственной идеологии, которую он исповедовал. С самого начала сотрудничества вплоть до 1937 года он оставался для советской разведки одним из самых главных источников информации. Его высоко ценили и руководители НКИД. В письме римской резидентуры от 15 декабря 1933 года, в частности, говорилось:

«Тов. Литвинов спрашивал нас, почему он в Москве уже более года не получает материалов по этому (английскому. — О.Ц.) посольству. Говорил, что эти материалы в свое время приносили ему большую пользу».

Этот пробел, вызванный загадочным исчезновением ДУНКАНА, был вскоре восполнен сторицей. Уже в апреле 1934 года резидентура сообщала, что направляет в Центр следующие документы английского МИД:

«1. О планах вооружения Германии и трех этапах реорганизации «германской армии (до 1938 года), по данным 2-го бюро французского Генерального штаба, переданным английскому военному атташе в Париже.

2. Шифртелеграммы о поездке Идена в Берлин, Париж, Рим и о переговорах по поводу вооружения Германии (с секретными предложениями Гитлера).

3. Обзор японо-американских стратегических позиций на Тихом океане, составленный посольством в Токио.

4. Доклад о выполнении Японией «морской» программы в 1933 году и бюджет на 1934–1935 годы.

5. О японо-германских отношениях, о признании Маньчжоу-Го Германией.

6. Планы и перспективы внешней политики Германии по оценке посольства в Берлине.

7. Записка Саймона о позиции Китая на случай войны Японии с СССР».

Кроме документов ДУНКАН передавал советской разведке и самое главное в секретной переписке — коды и шифры вместе с перешифровальными таблицами. Подытоживая деятельность ДУНКАНА в этой сфере, Центр отмечал, что от него получены:

— дипломатический код «Political-8»;

— консульский код «М-28»;

— шифр военно-морской разведки — «Reporting Officers Cypher»;

— дипломатический код «К»;

— межведомственный шифр — «Interdepartmental Cypher»;

— шифр Министерства по делам Индии — «India Foreign Office Cypher».

Более того, возможности ДУНКАНА Позволили ему несколько раз передавать римской резидентуре дипломатические вализы с исходящей почтой английского посольства, которые затем возвращались им на место.

Но все это, как говорится, только присказка — сказка будет впереди.

Самое любопытное в этой истории то, что одновременно с ростом ценности агента как источника информации у разведчиков, работавших с ним, росли и подозрения в его параллельном сотрудничестве с итальянской контрразведкой.

Первые подозрения возникли в 1928 году и основывались на совершенно логичном предположении: ДУНКАН интересует советскую разведку в не меньшей степени, чем местные спецслужбы, которые просто не отработали бы свое жалованье, если бы не попытались его завербовать. Тем более, что осуществить это в своей собственной стране им было нетрудно. У ДУНКАНА же вообще отсутствовали какие-либо моральные или идеологические принципы, которые могли бы его побудить отказаться от такого сотрудничества.

В письме от 29 сентября 1930 года резидентура вновь подняла вопрос об одновременной работе ДУНКАНА на итальянскую контрразведку. Основанием для этого послужило его высказывание, мол, «для него опасны только англичане, а итальянцев он не боится». Однако, при отсутствии каких-либо более веских доказательств его вины, чем логические умозаключения или интерпретация слов источника, имелся весьма солидный аргумент в пользу продолжения его использования, а именно — высокая ценность поставляемой им информации.

Шли годы, но вопрос о «двуличии» ДУНКАНА не сходил с повестки дня. В апреле 1934 года резидентура сообщила в Центр, что среди материалов, переданных ДУНКАНОМ, обнаружена записка, в которой содержится просьба дать ее автору то, что ему причитается. Резидентура также обратила внимание, на то, что агент слабо ориентируется в поставляемых документах, путанно объясняет, каким образом получил их. Вывод: ДУНКАН работает не один, а использует какое-то второе лицо, которое и является автором записки и участвует в дележе денежных вознаграждений.

Особенно жестко за ДУНКАНА взялся нелегал ОСТ (Аксельрод), который принял агента на связь в январе 1935 года. Под давлением ОСТА в мае 1935 года ДУНКАН признался, что связан с местными спецслужбами, которые интересуются персоналом английского посольства. Относительно возможности получения документов он якобы сказал контрразведке, что не имеет к ним доступа.

Продолжая распутывать это дело, ОСТ пришел к весьма любопытным выводам. 24 сентября 1935 года он сообщал в Центр:

— Во-первых, ДУНКАН передает итальянцам те же самые английские документы, которые получает от него советская разведка. К этому выводу ОСТ пришел на основании того, что, когда советский посол пересказал резиденту легальной резидентуры МАКАРУ (Журавлев) содержание своей беседы с заместителем министра иностранных дел Италии, то МАКАР обнаружил, что итальянец оперировал теми же самыми аргументами и формулировками, которые, как помнил МАКАР, фигурировали в материалах, переданных ДУНКАНОМ;

— Во-вторых, итальянские спецслужбы, судя по объему, качеству и часто невыгодному для Италии содержанию, не контролируют поток материалов, поступающих в советскую разведку;

— В-третьих, настоящая сенсация — ДУНКАН не работает в английском посольстве.

Последний вывод ОСТ основывал на том, что ДУНКАН не знает имен сотрудников посольства; получив назад перефотографированные документы, едет не в посольство, а в другой конец города, то и дело, причем надолго, отлучается из Рима, не может назвать дату двух последующих встреч и т. д. Соотнеся эти наблюдения с фактом обнаружения записки неизвестного лица, в материалах ДУНКАНА в апреле 1934 года, ОСТ пришел к выводу: ДУНКАН имеет источник в английском посольстве.

Правомерность этого вывода подтвердилась в ноябре 1935 года, когда на одной из встреч ДУНКАН вдруг заговорил о необходимости иметь «помощника» в посольстве, чтобы расширить возможности доступа к материалам. Это было явной попыткой подготовить легализацию уже имевшегося у него источника.

Решающие беседы с ДУНКАНОМ состоялись в августе 1936 года во Франции, куда ОСТ выехал с ним вместе для отдыха. ОСТ без обиняков заявил ДУНКАНУ, что ему известно: он не работает в английском посольстве. Опешив, ДУНКАН сознался, что уже пять лет, как он уволился, опасаясь последствий провала своего знакомого Д-1. Затем сообщил, что имеет «помощника», который поступил туда на работу еще до его ухода и исполняет обязанности завхоза; Более того, ДУНКАН также признался, что «иногда» передает итальянской контрразведке английские документы, не подлежащие возврату.

ОСТ окрестил подъисточник ДУНКАНА в английском посольстве псевдонимом ДАДЛИ и, продолжая допытываться, кто он, лишь в феврале 1937 года добился от ДУНКАНА признания, что ДАДЛИ — его родной брат.

Нелегальная группа ОСТА была расформирована в августе 1937 года в связи с провалом легального резидента ОСКАРА (Марков). Работа с ДУНКАНОМ была свернута — на редкие контрольные встречи с ним выходил сотрудник резидентуры ПЛАТОН. Тем не менее в октябре 1938 года он выслушал полное признание ДУНКАНА в обмен на удовлетворение просьбы последнего о деньгах. ДУНКАН сказал, что почти с самого начала работы на советскую разведку он в целях собственной безопасности и на случай провала установил связь с итальянской контрразведкой и снабжал ее якобы только документами, подлежащими уничтожению. За это он получал от итальянцев 4000 лир в месяц. По-настоящему ценные документы он передавал, по его словам, только своим советским контактам.

С начала 1939 года ДУНКАН надолго исчезает из поля зрения советской разведки и появляется вновь только в сентябре 1944 года. Он Появлялся в советской миссии в Риме, когда резидентом НКГБ в Италии был Николай Михайлович Горшков, прибывший туда вместе с англо-американским экспедиционным корпусом в качестве представителя союзников. О своем прошлом ДУНКАН рассказал Горшкову следующее.

Его сотрудничество с итальянской службой безопасности (СИМ) продолжалось до 1937 года. Он был связан с Альберто Перини, в задачу которого входило наблюдение за английским и советским посольствами. Перини представил его Тадамо (он же — Таддеи). С началом войны ДУНКАН уехал в Милан, а затем в Албанию и свой контакт с СИМ порвал. Его брат продолжал сотрудничать с СИМ вплоть до прихода союзников. С началом войны он был оставлен англичанами в качестве хранителя имущества посольства. Когда англичане вернулись, они восстановили его в прежней должности по хозяйственной части. Вскоре, однако, из архивов СИМ англичане узнали о сотрудничестве брата ДУНКАНА с СИМ и допросили его о связи с Перини и Тадамо. Брат сознался, что под нажимом СИМ передавал ей английские документы.

Таким образом, помимо подтверждения предыдущих признаний ДУНКАНА, из его рассказа явствовало, что англичане могли знать и о его сотрудничестве с итальянской спецслужбой. Было, однако, не ясно, проговорился ли об этом его брат, было ли это отражено в архивах СИМ, допрашивался ли сам ДУНКАН. В любом случае, во избежание возможной провокации было решено оперативную связь с ним больше не возобновлять, но советская разведка несколько раз по просьбе самого ДУНКАНА оказывала ему материальную помощь.

В июле 1949 года ДУНКАН пришел в советское посольство и сообщил, что представитель английской разведки заявил его брату, что знает от одного русского о сотрудничестве его и ДУНКАНА с советской разведкой. За признание этого факта брату якобы было обещано полмиллиона лир.

Эта информация была расценена как провокация и как попытка со стороны ДУНКАНА выжать у советской разведки деньги. Контакт с ним был разорван окончательно, и больше он в поле зрения советской разведки не попадал.

Прояснить до конца это запутанное дело можно, только заглянув в архивы итальянских, и английских спецслужб. На основании материалов, которыми располагает советская разведка, было бы логично представить себе следующую картину.

ДУНКАН идет на хитрый шаг — устанавливает контакт с итальянской контрразведкой, чтобы прикрыть свою связь с советскими спецслужбами. До 1937 года, то есть на протяжении 13 лет, он работает на две спецслужбы, причем одна из них — советская — узнает в конечном итоге от самого ДУНКАНА о его сотрудничестве с другой. В 1944 году английские спецслужбы узнают о сотрудничестве брата ДУНКАНА с итальянской СИМ. После этого оба брата остаются не у дел, и ДУНКАН ищет материальной помощи у советской разведки. В 1949 году англичане узнают «от одного русского» о сотрудничестве обоих братьев в прошлом с советской разведкой.

Остается неясным вопрос: знала ли итальянская контрразведка о сотрудничестве ДУНКАНА с советской разведкой? Если да, то она могла узнать об этом двумя путями: либо от самого ДУНКАНА, либо — установив за ним наблюдение и выйдя таким образом на его советский контакт. Если это было так, то и англичане узнали о сотрудничестве братьев с советской разведкой из архивов СИМ, и только позже, возможно (если верить ДУНКАНУ), от какого-то русского.

Логичнее, однако, было бы предположить, что итальянцы не знали о связи ДУНКАНА с советской разведкой. Сам он вряд ли сказал бы им об этом: он был достаточно прикрыт самими же итальянцами на случай скандала с выносом для них документов из английского посольства. Признание же могло лишить его весьма значительного дополнительного заработка. Вйолне вероятно, что итальянцы достаточно доверяли ему, чтобы устанавливать слежку за его передвижениями и таким путем выйти на советские связи. Если они знали о советском канале, то непонятно их бездействие в отношении, скажем, нелегальной группы ОСТА, которая имела, кроме ДУНКАНА, других весьма ценных агентов, и утечку нежелательных для итальянского правительства документов. Если бы ДУНКАН работал с советской разведкой под контролем итальянцев, то его признание ОСТУ о связи с ними могло стоить ему головы, но он все же пошел на такое признание.

Любопытным фактом тем не менее остается заявление ДУНКАНА о том, что его контакт в итальянских спецслужбах Перини занимался разработкой как английского, так и советского посольства. И если, несмотря на сомнительность подобного заявления, все же предположить, что итальянцы знали о сотрудничестве ДУНКАНА с советской разведкой и использовали его по этой линии, то операция, осуществленная ими, выглядела очень красиво, по поговорке: «Одним выстрелом убить двух зайцев».

Менее вероятной представляется осведомленность англичан о сотрудничестве братьев с советской разведкой. Они узнали об этом слишком поздно и ничего, кроме провокаций, предпринять не могли.

Арнольд Дейч не являлся собственно нелегалом, так как находился за рубежом под своим настоящим именем и пользовался своим подлинным австрийским паспортом. Тем не менее, работая непосредственно в нелегальных резидентурах ИНО, он не только формально принадлежал к нелегальной разведке, но полностью использовал присущие ей стиль и методы работы. К поколению «великих нелегалов» его можно отнести за вербовку 17 агентов в Англии, некоторые из которых десятилетиями обеспечивали поступление ценнейшей информации.

Приводимые ниже документальные свидетельства дополняют и уточняют прочие, уже опубликованные сведения об этом выдающемся разведчике («Роковые иллюзии». М., 1995).

Согласно «Анкете работника специального назначения НКВД», заполненной Дейчем в 1935 году (очевидно, во время пребывания в отпуске в Москве), его полное имя — Дейч Арнольд Генрихович. Под именем Стефан Ланг он работал в Отделе международных связей (ОМС) Коминтерна. Это же имя значилось и в его партбилете. Дейч указал: дату своего рождения — 21 мая 1904 года; национальность — «австриец, еврей»; гражданство — австрийское; образование — 5 лет элементарной (начальной) школы, 8 лет гимназии, 5 лет университета, химический факультет; партийность — член ВКП(б) с 1931 года под фамилией Стефан Ланг, член КСМ Австрии с 1922 года, член КП Австрии с 1924 года. Трудовая деятельность — сотрудник ОМС в Вене с декабря 1928-го по декабрь 1931 года, сотрудник ОМС в Москве с декабря 1931-го по август 1932 года, сотрудник НКВД с августа 1932 года с пребыванием в Париже, Вене и Лондоне. В графе «знание иностранных языков» Дейч написал, что немецким, французским и английским владеет свободно («ч.п.г. свободно»), а на итальянском и испанском — читает и говорит («ч.г. не свободно»). В 1928–1932 годах по линии ОМС он бывал в Греции, Румынии, Палестине, Сирии, Германии, Чехо-Словакии.

Жена — Дейч Фини Павловна (в 1931–1935 годах — Лиза Крамер на особой работе в ОМС), в 28 лет — кандидат в члены ВКП(б), член Компартии Австрии, по профессии — воспитательница, сотрудница ОМС, студентка КУНМЗ.

Отец — Генрих Аврамович Дейч, 65 лет, коммерсант. Мать — Катя Эммануиловна, 61 год. Отец жены — Павел Рубел, ум. 1934, лавочник. Мать — Фрида Моисеевна Рубел, 61 год.

Происхождение родителей своих и жены Дейч указал как мелкобуржуазное, но отметил, что они были членами Социал-демократической партии Австрии.

В заключение Дейч перечислил тех немногих сотрудников НКВД, которых он знал: Карин А.Ф., Никольский Л., Мюллер О.Г., Смирнов Д., Рейф В., Гурт Р.

Гораздо более полной и драматичной является написанная Дейчем 15 декабря 1938 года автобиография, которую, как Ценное собственноручное свидетельство, следует воспроизвести дословно:

«Я родился в г. Вене (Австрия) в 1904 г. Отец и мать — евреи родом из Словакии. Отец был там сельским учителем. После того как они переехали в Вену, до 1916 года он работал служащим у одного торговца. В 1916 г. он был призван рядовым в австрийскую армию, в которой прослужил до 1919 г. В 1919–20 гг. отец был старьевщиком, а потом торговал готовым платьем и бельем врассрочку с рук, т. к. магазина никакого не имел. С 1927 г. он нанимал бухгалтера. После захвата Австрии Гитлером и уже во время Шушнига он, как еврей, должен был отказаться от торговли и жить с дохода от дома, который он приобрел в 1931–32 гг. На какие средства он живет сейчас, я не знаю, т. к. несколько месяцев не имею от него известий. Приблизительно с 1910 г. вплоть до ее запрещения в 1934 г. он был членом австрийской Социал-демократической партии.

Мои отношения к родителям. Мать — дочь посыльного. С ней я всегда был в хороших отношениях. Отец был фанатичным евреем и пытался всякими принуждениями и прежде всего битьем сделать из меня себе подобного. Решающие конфликты с отцом возникли из-за моей политической деятельности, которая у него вызывала гнев и ненависть. Мать, наоборот, защищала меня и относилась к моим взглядам сочувственно. В начале 1929 года я ушел из дома и с тех пор поддерживал связь с семьей только из-за матери. На моих двух младших братьев отец оказывал еще большее давление, т. к. они зависели от него материально, он вынуждал их держаться подальше от коммунистического движения. Они тоже ненавидели его.

С 1910-го по 1915 год я посещал начальную школу, а с 1915-го по 1923 год — учился в гимназий в Вене. В первые годы, поскольку отец служил в армии, я получал стипендию, позже я за хорошую учебу был вовсе освобожден от какой-либо платы. С 1923-го по 1928 год я изучал в Венском университете физику, химию и философию, где и получил в 1928 году диплом доктора философских наук.

В 1920 г. я вступил в Свободный союз социалистических студентов — организацию студентов коммунистической и социалистической ориентации. В 1922 г. вступил в австрийский комсомол, где я беспрерывно был руководителем агитпропа, частично в районе, частично в центральном отделе агитпропа. В 1924 г. я стал членом Компартии Австрии. Вел агитпроповскую работу в районе. Позже я также работал в МОПРе и был членом ЦК австрийского МОПРа.

В период моей работы в австрийском комсомоле и австрийской Компартии меня знают следующие товарищи: Коплениг, генеральный секретарь австрийской Компартии, Фюрнберг, представитель австрийской Компартии при ИККИ, Хексман, член ЦК КПА, и его жена. Все трое сейчас находятся в Москве и проживают в гостинице «Люкс».

После окончания учебы в университете в 1928 г. я по поручению австрийской КП поехал на Спартакиаду в Москву с австрийской рабочей делегацией. После моего возвращения в Вену я около 3-х месяцев работал химиком на текстильном предприятии. В декабре 1928 г. упомянутый товарищ Коплениг и «Конрад», в то время секретарь австрийского комсомола, рекомендовали меня в подпольную организацию Коминтерна ОМС в Вене, и я был откомандирован туда австрийской КП. Мне была поручена работа, которую до меня выполнял «Конрад». Это была подпольная связистская и курьерская работа. В октябре 1931 г. из-за плохой работы некоторых сотрудников этой организации в нашем аппарате в Вене произошел провал. Материалы и объяснения причин этого провала имеются у нас в отделе.

В январе 1932 г. я был вызван в Москву. До мая того же года я находился без работы и испытывал большие трудности. Позже меня командировали с временным поручением в Грецию, Палестину и Сирию. В августе того же года я вернулся в Москву, и мне объявили, что я увольняюсь и буду работать на заводе.

Начальником ОМС в то время был Абрамов, оказавшийся впоследствии врагом народа.

Мое отношение к Абрамову. Однажды в беседе с одним из сотрудников я критически отозвался о работе Абрамова. Тот сообщил об этом Абрамову, и Абрамов заставил меня в письменной форме дать обещание никогда больше не критиковать его организацию. В Вену был послан Абрамовым один из его креатур, некий «Вилли», с которым я так же, как и некоторые другие сотрудники ОМСа… плохо ладил, т. к. он пытался внести в нашу организацию антипартийный бюрократический дух. Когда этот «Вилли» вернулся в Москву, он, по всем данным, еще больше настроил Абрамова против меня. Недавно я узнал, что этот «Вилли» еще год назад был арестован нашими органами.

Когда т. Георг Мюллер узнал, что я уволен из ОМСа, он предложил мне работать в нашем отделе. Мюллер был уже тогда сотрудником нашего отдела, и я его знал со времени его работы в венской организации. На работу к нам меня также рекомендовал т. Урдан, ныне начальник отдела в Наркомтяжпроме.

В начале января 1933 г. (я до октября 1932 г. болел в Москве тифом) я был направлен нашим отделом в Париж для работы у Карина. У него я выполнял техническую работу, фотографию и т. п. и создал нелегальные пункты перехода границы из Франции в Бельгию, Голландию и Германию. Кроме того, я устанавливал связь с рыбаками во Франции, Голландии и Бельгии для того, чтобы в случае войны использовать рыбацкие лодки для установки на них радиоаппаратуры. Я тогда привлек к нашей работе т. Люкси, приемную дочь венгерского революционного писателя А. Габора и дочь литературной переводчицы Ольги Гальперн. Обе сейчас в Москве.

В октябре 1933 года меня направили для оперативной работы в Англию. Тогда же я побывал в Вене и привлек в нашу организацию СТРЕЛУ (ГЕРТА) и ДЖОНА. В феврале 1934 года я уехал в Лондон, где привлек к сотрудничеству с нами ЭДИТ, известную мне еще по Вене.

В Лондоне я работал с апреля по июнь 1934 г. с Рейфом. С июня по июль 1935 года со ШВЕДОМ. В августе 1935 г. я приехал в отпуск в Москву, где и оставался до ноября 1935 г. Затем вернулся в Лондон и работал там: с ноября 1935 г. по апрель 1936 г. один, с апреля 1936 г. до конца августа 1936 т. с МАННОМ, потом до января 1937 г. опять один, а потом по июнь 1937 г. с МАННОМ, после по ноябрь 1937 г. опять один.

Во время работы в Лондоне я лично провел следующие вербовки: СЫНОК, МЕДХЕН, АТТИЛА, ОТЕЦ, БЭР, ХЕЛЬФЕР, САУЛ, ДЖЕМС, СКОТТ, СОКРАТЕС, МОЛЬЕР, ПОЭТ, ТОНИ, НАЙГЕЛЬ, ШОФЕР, МОЛЛИ и ОМ.

Для прикрытия я изучал в Лондонском университете психологию. Эту учебу я закончил, за исключением последнего экзамена. В Лондоне я разыскал одного моего родственника, кузена, которого я до этого не знал и который владел крупным английским кинотрестом. Я поступил к нему для прикрытия на должность начальника психологического и рекламного отдела и проработал у него десять месяцев. Получаемые от него 20 ф. ст. в месяц я отдавал нашей организации. Кузен согласился выхлопотать мне необходимое для иностранца разрешение на работу, но, так как я получил въездную визу в Англию как студент, английская полиция отказала мне в выдаче такого разрешения, и я был вынужден в сентябре 1937 г. вместе с семьей покинуть Англию. В ноябре 1937 г. я вернулся на 10 дней в Лондон, чтобы законсервировать тамошнюю нашу агентуру. 23 ноября 1937 г. я выехал в Москву.

В 1932 г. я был переведен комиссией ЦК ВКП(б) из австрийской КП в ВКП (б), в конце марта этого года (1938) я прошел обмен партбилета. В начале 1938 г. я был принят в советское гражданство.

Моя жена Фини, или Сильвия. Родилась в 1907 г. Мы с ней знакомы с 1922 г. Сошлись в 1924 г. В том же году она вступила в австрийский комсомол. Она тогда работала воспитательницей в детском доме. В 1927 г. вступила в австрийскую КП. В 1931 г. была откомандирована в Москву в радиошколу Коминтерна, где училась до 1932 г., а позже работала до 1934 г. радисткой на одной из станций Коминтерна. С 1934-го и до начала 1936 г. училась в КУНМЗе. В феврале 1936 г., т. е. только после устранения Абрамова, который до этого из-за плохого ко мне отношения всячески этому препятствовал, она приехала ко мне в Лондон, где у нас родился ребенок. После моего отъезда в Москву жена с ребенком по распоряжению руководства еще девять месяцев оставались за границей. Первого сентября 1938 г. жена приехала в Москву.

Мои братья. У меня два брата. Одному сейчас 27, другому — 26 лет. Старший был портным и некоторое время был членом комсомола, который вынужден был покинуть из-за угроз отца. Стал потом членом шутц-бунда и принимал участие в февральском восстании в 1934 г. Младший брат работал гравером, а по ночам занимался и в результате сумел поступить в Венский университет, учился на медицинском факультете. Ему оставалось сдать всего пару экзаменов, чтобы получить диплом врача, когда произошел захват Австрии и он был вынужден прекратить учебу. Он также был членом шутцбунда и также принимал участие в февральском восстании. Во время господства Дольфуса и Шушнига он работал в подпольной организации МОПРа. В августе 1938 г. братьям удалось получить визу в Аргентину и покинуть Австрию. Оба сейчас находятся в Буэнос-Айресе. Один занимается портняжным делом, а врач сделался разносчиком.

Я владею в совершенстве английским и немецким языками, довольно хорошо французским, могу читать по-итальянски и по-голландски понимать устную речь.

Стефан. 15 декабря 1938 г.».

О группе источников «Арсенал», так же как об «Оксфордской группе», к сожалению, не представляется возможным рассказать подробно. Причин этому две: 1) ее члены не были идентифицированы, за исключением тех, которые были раскрыты в результате частичного провала, обусловленного успешной операцией английской контрразведки; 2) ограниченность и аморфность информации, объясняемая спецификой ее Создания и функционирования.

Первое документальное свидетельство существования группы «Арсенал» содержится в докладной записке Евгения Мицкевича (АНАТОЛИЙ) на имя начальника ИНО ОГПУ Артузоба. Она не датирована, но, судя по содержанию, должна быть отнесена к первой половине 1933 года, так как речь в ней идет фактически о создании нелегальной резидентуры на ОСТРОВЕ. Как известно, Начало нелегальной работе в Англии на постоянной основе положили Арнольд Дейч и Игнатий Рейф, направленные ИНО ОГПУ в Лондон во второй половине 1933 года. Имея в виду воссоздание разведывательной работы на ОСТРОВЕ, Мицкевич писал Артузову:

«В Англии имеется две законсервированные группы разведчиков, работавших на нас, одна из них «Арсенальская» и другая… (обозначена группа В-1. — О.Ц., см. главу «Создание и первые шаги»). Обе эти группы довольно перспективные, и нужно принять меры, чтобы их поднять.

Группу «Арсенал» составляют лица, работающие на предприятиях: 1) «Арсенал» (испытание снаряжения и вооружения); 2) «Армстронг» (танки, орудия, винтовки, моторы); 3) «Ферст-Браун» (танки и бронированная сталь).

Минусом этой группы было то, что возглавлял ее видный деятель английской компартии. Вся же сеть беспартийная…

Группу «Арсенал» можно восстановить путем передачи сети нашему нелегальному резиденту…

Нелегальным резидентом в Лондон можно было бы направить Рейфа (без жены), которому и поручить эти две группы. Во всяком случае, резидентом должен быть человек, знающий хоть один язык, и кроме того, он должен быть из аппарата Центра».

Артузов принял предложения Мицкевича, и в Лондон были направлены Рейф и Дейч, а в июне 1934 года в качестве резидента вновь созданной нелегальной группы — Александр Орлов. Из переписки группы ШВЕДА, получившей свое название по оперативному псевдониму Орлова, с Центром следует, что работа по возрождению «Арсенала» была возобновлена и шла успешно. Именно этим обстоятельством объясняется отсутствие в переписке каких-либо подробностей и драматических поворотов событий, и она представляет собой, в сущности, препроводительные записи к направлявшимся в Центр разведывательным материалам. Более подробные сведения, позволяющие составить представление о группе «Арсенал», можно почерпнуть из записок Арнольда Дейча, подготовленных им весной 1939 года по просьбе Центра.

Организатором и руководителем группы «Арсенал», о котором писал Мицкевич в докладной записке Артузову, был Перси Глейдинг, фигурировавший в судебном процессе над сотрудниками «Вуличского арсенала» в 1938 году. Он и еще два его товарища были арестованы Скотленд-Ярдом в результате успешной операции английской контрразведки по внедрению своего агента в советскую разведывательную сеть (мисс Грей, см. документальные фрагменты к биографии Теодора Малли). В оперативной переписке разведки НКВД Глейдинг значился под псевдонимом ГОТ, и Дейч, характеризуя источников лондонской резидентуры, писал о нем:

«ГОТ. Я с ним встретился по явочным условиям в апреле или мае 1934 года. Он был членом английской компартии со времени ее основания и однажды членом ЦК. Учился на Ленинских курсах в Москве. До 1928 года возглавлял лондонский «Арсенал». В последнее время был секретарем Антиимпериалистической лиги. Он нам привел: АТТИЛУ, НАСЛЕДНИКА, ОТЦА, БЕРА, САУЛЯ, ШОФЕРА, НЕЛЛИ, МАРГАРИТ.

ГОТ — человек 38–40 лет. Пролетарского происхождения. Во время войны вел антимилитаристскую работу. Преданный нашему делу человек. Смелый, мужественный, старательный и трудолюбивый. Начитан и образован. Хороший организатор. Писал неплохо. Работая годами нелегально, он так никогда не смог избавиться от своих легалистских тенденций. До того как я начал сотрудничать с ним, он совмещал свою партийную работу с нашей. Материалы, касающиеся нашей деятельности, доставлялись ему прямо в партийное учреждение, и он их там хранил. Предосторожности и бдительности он не придавал должного значения. Для него каждый товарищ заслуживал доверия, даже если тот и не доказал этого на практике… Он не учитывал в полной мере и специфических условий нашей работы, хотя и был полон желания сделать для нас все возможное. Пока я с ним работал, я требовал безусловного соблюдения правил конспирации. Встречались мы редко: раз в один-два месяца. Я не разрешал ему получать или хранить материалы в его партийном учреждении. Людей, которых он рекомендовал, я принимал, и они в дальнейшем уже не должны были встречаться с ГОТОМ. В отношении лиц, рекомендованных ГОТОМ, мы принимали все меры предосторожности. Я давал ГОТУ возможность продолжать свою партийную работу, но требовал соблюдения осторожности. Он не знал ни моего имени, нй моего рода занятий, ни моего адреса. ГОТА это не устраивало, и он поговаривал о том, что ему вообще следовало бы бросить партийную работу и целиком переключиться на нашу деятельность. Кроме того, по его мнению, работу, которой занимались в Англии мы, должны вести не мы, иностранцы, а англичане. Нашу конспирацию он считал излишне гипертрофированной.

Когда в Лондон приехал МАНН (Теодор Малли. — О.Ц.), а затем Боровой (МИША. — О.Ц.), наша тактика в отношении ГОТА была изменена с учетом его предложений. Он оставил свою партийную работу и сосредоточился на нашей. Отныне рекомендации ГОТА стало достаточно, чтобы полностью доверять его протеже. МАНН часто встречался с ним. Они дружили домами. ГОТУ было известно прошлое МАННА (во время суда над ГОТОМ выяснилось, что провокаторше было известно военное прошлое МАННА. И узнала она об этом от ГОТА).

ГОТ — честный и надежный товарищ. Он был готов на любую жертву. Очень щепетилен в деньгах и вообще безупречный человек. Добропорядочный семьянин. Если бы в отношении его соблюдалась прежняя практика, то провала, скорее всего, не произошло бы.

В августе или сентябре 1934 года ГОТ познакомил меня с АТТИЛОЙ».

С этого момента согласно Дейчу начала разрастаться группа «Арсенал». В октябре 1934 года в нее вошел БЕР, в середине 1936-го — САУЛЬ, НЕЛЛИ и ОТЕЦ, в конце 1936-го — ПОМОЩНИК и ШОФЕР, в начале 1937-го — МАРГАРИТ. Редким для разведывательной практики курьезом стало включение в группу НАСЛЕДНИКА. Рассказывая об АТТИЛЕ; Дейч писал:

Переданные советской разведке в 1941 году Блантом меморандум русского отделения английской контрразведки и заметки, составленные им лично по делу-формуляру МИ-5 на Глейдинга, позволяют взглянуть на историю группы «Арсенал» с другой стороны. В меморандуме о деле Глейдинга говорится следующее (приводится в изложении).

14 марта 1938 года британские подданные Глейдинг, Вильмяс и Вомак были осуждены за шпионаж и приговорены соответственно к 6, 4 и 4 годам тюремного заключения. Вильямс и Вомак были инженерами «Вуличского арсенала». Они были известны как коммунисты в течение многих лет, но в разведывательной деятельности до самого их ареста замечены не были. Глейдинг работал на «Арсенале» с 1924-го по 1928 год, когда он был уволен за коммунистическую деятельность. До марта 1937 года он был сотрудником Антиимпериалистической лиги, затем уволился и порвал все легальные связи с Компартией.

Раскрытие организации Глейдинга стало возможно благодаря агенту МИ-5, который именуется в меморандуме как мисс X. Эта женщина была внедрена в Компартию еще в 1931 году с целью установления контакта с руководителями КПВ. В 1935–1937 годах она поддерживала дружеские отношения с Глейдингом и другими видными коммунистами.

В феврале 1937 года мисс X. позвонила офицеру контрразведки и сообщила, что Глейдинг попросил ее снять квартиру для встреч с агентами. По указанию МИ-5 она согласилась. Квартира была снята на Холланд-роуд.

В конце апреля 1937 года Глейдинг пришел на квартиру в сопровождении доктора Петерса, который позднее был установлен контрразведкой как Пауль Хардт. Этот визит был вызван, по мнению МИ-5, необходимостью посмотреть квартиру и познакомиться с Мисс X.

В мае 1937 года Глейдинг предложил мисс X. уволиться из фирмы, где она работала машинисткой, снять на свое имя конспиративную квартиру и находиться при ней.

В августе 1937 года Глейдинг привел на квартиру мистера Стивенса, впоследствии установленного как Вилли Брандес, агент ОГПУ. Глейдинг сказал, что начиная с октября жена мистера Стивенса будет на этой квартире два раза в месяц производить фотографические съемки.

В начале октября супруги Стивенс принесли на квартиру «лейку» и прочую фотоаппаратуру и тогда же провели пробную съемку карты лондонского метро.

21 октября 1937 года миссис Стивенс принесла огромный чертеж, который был снят по частям. Мисс X. распознала чертеж морской пушки. Наружное наблюдение установило, что позже миссис Стивенс у Гайд-парка встретилась с мужем и еще одним человеком, которому и был передан завернутый в газету чертеж. Этим человеком был Джордж Вомак.

В начале ноября мисс X. узнала от Глейдинга, что мистер и Миссис Стивенс вернулись в Москву. 6 ноября они выехали из Англии в Париж.

В декабре Глейдинг взял фотоаппарат и, по словам мисс X., занимался фотографированием на дому. 12 января 1938 года мисс X. стало известно, что 15–16 января ему предстоит проделать важную работу — переснять некую книгу. 16 января наружное наблюдение зафиксировало его встречу с каким-то человеком, которому он передал газетный сверток и который был установлен как Чарльз Вальтер Манди, помощник инженера на «Арсенале».

21 января мисс X. позвонила в контрразведку, сообщив, что Глейдинг только что ушел из дома и направился на станцию метро «Черина-Крос», где должен в 8.15 встретиться с человеком, от которого получит материал для фотографирования. Сотрудники контрразведки подоспели на место встречи как раз во время передачи материала и арестовали обоих. Вторым человеком оказался Альберт Вильяме. Переданные материалы представляли собой техническую документацию некоего прибора, который являлся собственностью исследовательского отдела «Вуличского арсенала».

При обыске в квартире Глейдинга было обнаружено много любопытных материалов, в частности катушки с пленкой, на которой был отснят «Справочник о взрывчатых веществах» и чертежи авиационных конструкций, На квартире у Вильямса также были найдены фотоматериалы.

Вомак и Манди были арестованы 29 января 1938 года. У Вомака был найден чемоданчик с двойным дном, в котором он выносил чертежи из «Вуличского арсенала».

На суде Глейдинг, Вильямс и Вомак признали себя виновными. Манди виновным себя не признал, и в конце концов был освобожден.

В заметках Бланта по делу-формуляру на Глейдинга говорится, что оно начато в 1922 году с донесений о его официальной коммунистической И профсоюзной деятельности. В 1927 году он якобы был связан через Мессера с советской разведывательной организацией Кирхенштейна. Первые донесения от агента М12, то есть мисс X., она же Мисс Грей, начали поступать в 1933 году… Затем Глейдинг связался с агентом М3,-которого Блант идентифицирует как [Том?] Дрейберг, как с возможным контактом в Министерстве авиации.

Дело на Глейдинга состояло из донесений М12, докладов о его официальной деятельности, перехваченной корреспонденции и сообщений о его передвижениях. Было ясно, что Глейдинг в глазах английских спецслужб являлся весьма подозрительной личностью, но в деле не было никаких компроматов.

Представляет интерес заключение по делу об организации Глейдинга, которым завершается его обзор в меморандуме русского отдела МИ-5:

«Расследование, проведенное после окончания дела Глейдинга, пролило свет на советский военный и морской шпионаж в Англии в 1937 году.

Британские подданные, сотрудничавшие с советской разведкой, все являлись членами Коммунистической партии Великобритании. Все они прекратили открытую партийную деятельность, как только были завербованы в шпионскую группу. Многие другие британские коммунисты, кроме упомянутых, сильно подозревались в принадлежности к этой группе, но получить соответствующие доказательства на этот счет было невозможно.

Интересно отметить, что, хотя Глейдинг, несомненно, был создателем этой группы коммунистов-под-агентов, на протяжении всего времени за исключением двух последних месяцев перед арестом он не был волен самостоятельно осуществлять руководство группой и вербовку агентуры, а только исключительно с ведома советского резидента в Англии… Например, мисс X. получила разрешение продолжать работы, но не знала характера предстоящей работы, пока с ней не повидался и не проверил ее Пауль Хардт, он же Петерс.

Способ, которым Глейдинг добывал нужные СССР сведения военного и военно-морского характера, был весьма прост. Его агенты работали в различных департаментах и на заводах типа «Вуличский арсенал». Они брали нужные ему материалы вечером, уходя с работы; передавали Глейдингу, который немедленно переснимал их на пленку и в тот же вечер возвращал подагенту, который, в свою очередь, по-видимому, на следующий день возвращал их на место, туда, откуда накануне взял.

Совершенно очевидно, что советское посольство не финансировало организацию Глейдинга, не пересылало шпионские материалы в Москву. Известно, что, когда преемник Брандеса не приехал, как ожидалось, в начале января, Глейдинг стал беспокоиться о возможности материалов, которые скопились у него за предшествующие два месяца».

Целый ряд известных, но главным образом неизвестных до сих пор, обстоятельств указывает на то, что тайная жизнь Берджеса и Бланта настолько тесно переплеталась, что должна рассматриваться в их тесной взаимосвязи, а посему — в отдельной главе, посвященной им обоим. Подобно тому, как в истребительной авиации взаимодействуют ведущий и ведомый, Берджес и Блант взаимодействовали, заменяя друг друга в своей сфере — в невидимой для постороннего глаза секретной работе советской разведки.

Вербовкой Гая Берджеса в конце 1934-го (или в самом начале 1935 года) завершилось создание ядра будущей «Кембриджской группы» агентов Иностранного отдела НКВД. 1935-й и 1936 годы были посвящены главным образом «очищению» Филби, Маклейна и Берджеса от мелкобуржуазных завихрений и подготовке их к внедрению в интересовавшие разведку государственные учреждения Великобритании. Если Маклейн уже устроился на службу в Форин Офис и регулярно передавал Арнольду Дейчу секретные дипломатические документы, то Филби все еще экспериментировал с прогерманским журналом, а Берджес сотрудничал с Би-би-си («Роковые иллюзии». М., 1995).

В документах ИНО 1935–1936 годов не сохранилось какой-либо документально зафиксированной директивы о расширении «Кембриджской группы». (Анализ ее работы был сделан лишь в декабре 1937 года в докладной записке начальника 7-го отдела (иначе — ИНО) ГУГБ НКВД комиссара госбезопасности 2-го ранга А. Слуцкого народному комиссару внутренних дел генеральному комиссару госбезопасности Н.И. Ежову. Имеются, однако, свидетельства того, что этот вопрос обсуждался резидентом нелегальной лондонской группы Теодором Малли (МАНН) во время его пребывания в Москве во второй половине 1936 года. В отчете Малли о работе в Лондоне, датированном 23 мая 1938 года, говорится, что он просил Дейча подготовить доклад о состоянии «технической линии» (НТР) с тем, чтобы он мог обсудить его при поездке в Москву осенью 1936 года. Со значительной долей уверенности можно предположить, что Малли намеревался обсудить в Центре также и положение дел на «политической линии», однако обращаться за помощью к Дейчу в этом вопросе ему не было необходимости, так как он знал ее агентов лично. Такие беседы в Москве, видимо, состоялись, и были приняты решения, направленные на расширение работы. Малли в своем отчете пишет, что после возвращения в Лондон он и Дейч «начали разрабатывать новые возможности по политической линии», в частности, «наводки от ЗЕНХЕН и МЕДХЕН и от ЭДИТ — на СКОТТА».

Об «Оксфордской группе» источников лондонской резидентуры может быть сказано очень немного. Не потому, что ее значение было невелико — в сущности, по важности она равнялась «Кембриджской группе», но потому, что согласно имеющейся информации ее члены не были до сих пор идентифицированы, да и ее работа проходила без каких-либо драматических событий, чего нельзя сказать о кембриджцах. В силу этих причин то немногое, что может быть сказано, относится скорее к характеристике умонастроений и политических ориентиров английской студенческой молодежи 30-х годов и к тому, как советская разведка использовала это уникальное социально-политическое явление, построив на нем методику приобретения источников в британском истеблишменте.

Интерес к привлекательному в идеологическом отношении полномасштабному социальному эксперименту — построению социалистического общества в России, с одной стороны, утверждение у власти в Германии, Италии и Австрии нацистских и фашистских режимов — с другой, и социально-экономический кризис конца 20-х — начала 30-х годов в буржуазно-демократических общества Запада — с третьей, способствовали распространению коммунистических идей в наиболее восприимчивой как по возрасту, так и по своему интеллектуальному уровню среде — студенчестве. Помимо объективных предпосылок, этому способствовала и активная работа коммунистических партий в студенческой среде. И хотя марксизм в головах отдельных студентов часто принимал весьма своебразные, «домашние» формы (см. автобиографию Энтони Бланта), его наднациональная, интернационалистская составная побуждала их преступить законы общества, которое они презирали и которому, по их мнению, оставалось уже недолго жить.

Как и в случае с «Кембриджской группой», проникновение в Оксфорд началось для советской разведки с подсказки ЭДИТ, имевшей огромное количество связей в левых кругах Британии. В письме нелегальной лондонской резидентуры от 8 октября 1936 года в Центр сообщалось:

«ЭДИТ. Через ЭДИТ мы получили ЗЕНХЕНА. В прилагаемом докладе вы найдете данные о втором ЗЕНХЕНЕ, который, по всей вероятности, располагает еще большими возможностями, чем первый. ЭДИТ считает, что у… больше перспектив, чем у ЗЕНХЕНА… Из доклада вы увидите, что у него имеются конкретные возможности… Мы должны поспешить с этими людьми, пока они не выявили свою активность в университете».

Однако настоящая работа по расширению агентурной сети в Лондоне началась только после возвращения Теодора Малли из Москвы в январе 1937 года. В письме от 24.01.37 он сообщал в Центр:

В этом же письме Малли сообщил, что «второго ЗЕНХЕНА» он будет впредь называть СКОТТ.

Результаты активности лондонской резидентуры не заставили себя долго ждать. Уже в следующей почте от 9.02.37 Малли докладывал:

Малли также коротко обрисовал положение в Кембридже и Оксфорде с точки зрения позиций там Компартии:

Получив письмо Малли, Центр был несколько обеспокоен активностью лондонской резидентуры и призвал ее соблюдать большую осторожность по причинам, изложенным в пространном письме от 19.02. 37: «СКОТТ и его 25 наводок.

Его активность нас здорово волнует. Уж больно это все связано с землячеством. Практика прежних лет показала, что эти дела чреваты громадной опасностью. Особенно опасность провала возрастает там, где мы имеем дело с группами, а не с одиночками. Обычно группа таких людей между собой, несмотря на все запреты, обсуждает все вопросы, и вы, полагая, что имеете дело с одним человеком, тянете за собой весь хвост… Все это надо объяснить СКОТТУ… Массовых вербовок проводить ни в коем случае нельзя. Из богатых и многочисленных возможностей. СКОТТА выбирайте наиболее ценных одиночек. Проверяйте по 10 раз, не спешите и вербуйте только тогда, когда у вас будут достаточные данные. Вербовка БУННИ, например, произошла слишком скоро. Учтите, что все вышесказанное не является голословной игрой в осторожность и что вы являетесь руководителем организации, в которой уже имеется ценнейшая агентура, сохранение которой является первостепеннейшей задачей.

Цифры, собранные вами о количестве студентов, симпатизирующих нам, очень интересны. Эти материалы нужно собирать, неплохо было бы наладить кое-какой регулярный учет, знать, куда эта публика рассасывается, и в отдельных случаях регулировать их поступление в то или иное интересующее [нас] учреждение. Однако мы себе мыслим эту работу так, что не обязательно каждому заранее знать, что мы от него хотим. По крайней мере там, где это можно, следует наши цели скрывать до последнего момента. Такого рода подготовка создает у нас своего рода резерв подготовленных наводок, которые можно будет по мере надобности и подготовленности развивать в нужную нам и проверенную агентуру».

Отвечая на пожелание Центра «наладить кое-какой регулярный учет» симпатизирующих студентов, Малли поставил эту задачу перед СКОТТОМ, который уже в апреле 1937 года представил доклад, озаглавленный «О потенциальных кадрах в Оксфорде»;

«Количество студентов-партийцев в настоящий момент — 115 человек. К июню будет 145 человек.

У меня имеются данные о будущих профессиях студентов на 80 человек, и скоро получу еще один список на 35 человек.

Из вышеуказанных лиц 32 студента кончают Оксфорд в следующем семестре (июнь)».

Список СКОТТА по профессиям выпускников выглядел следующим образом: государственная служба — 17; научные работники — 10; преподаватели — 23; армия — 1; юристы — 5; преподаватели в университетах — 7; коммерсанты — 2; политработники — 3; общественные службы — 1; медики — 1; не определились 1.

«Судя по опыту последних 5–6 лет, мы можем установить, что 80–90 процентов остаются активными членами партии, — сообщал далее СКОТТ. — Насколько мне известно, за этот период времени приблизительно из 600 человек только 2 изменили партии. Один стал фашистом, другой — троцкистом. Около 60 человек превратились в пассивных людей или вообще исчезли. Это объяснялось тем, что они получили такие должности, которые оказались несовместимыми с активностью, либо тем, что им не удалось понять политику рабочего класса и им было очень трудно устроиться в каком-либо небольшом провинциальном городке.

В общем и целом мы пришли к выводу, что люди наиболее способные остаются с нами, большое количество из них становится наиболее способными и ответственными членами партии… Принимая во внимание, что через определенный период времени можно было бы при правильной постановке дел добиться очень больших результатов, так как мы можем находить людей повсюду, где мы их ищем, следует считать необходимым, чтобы мы имели [в университете] такого человека, который очень способен, заслуживает доверия и отвечает только перед нами».

23 июля 1937 года СКОТТ подготовил и передал еще один доклад «О студентах в партии», где подытоживал, что всего в Великобритании имеется 900 студентов, состоящих в партии: 150 — в Оксфорде, 200 — в Кембридже, 300 — в Лондонском университете, остальные — в провинциальных университетах. «Кембридж является, по-видимому, наиболее важным университетом, — писал СКОТТ. — Он превосходит Оксфорд не только по солидности парторганизации, но и по количеству студентов. Кроме того, обучение в Кембридже носит более специальный характер, и общий интеллектуальный уровень студентов выше, чем в Оксфорде. Если исходить из точки зрения получения действительно хороших мест, то значительно большее количество людей идет в Кембридж, чем в Оксфорд… Большая часть лиц, занимающих высшие должности в правительственном аппарате, происходит из Оксфорда или Кембриджа. Лондонский университет также имеет большое значение, особенно в отношении ученых. Как мне сообщили, почти половина из обучающихся теперь научных работников поступает на правительственную службу… Если работать в университетах осторожно, — заканчивал свое сообщение СКОТТ, — то риск очень невелик. Мы фактически можем быть уверены, что всегда выберем надежных людей».

Доклады и рекомендации СКОТТА пришлись на период, когда лондонская нелегальная резидентура оказалась накануне своего закрытия и предстоял длительный Перерыв в связях с большинством имевшихся источников («Роковые иллюзии». М., 1995). Тем не менее, судя по справке, подготовленной в октябре 1940 года — перед возвращением Анатолия Горского в Лондон, через него все же был проведен целый ряд вербовок. СКОТТ «дал нам ЛЮФТА, ОМА, БУННИ, МОЛЛИ, ПОЭТА, МИЛО», говорилось в справке, «кроме этой агентуры дал 25 наводок. Наиболее ценными являются ЛЮФТ и ОМ».

После возобновления связи со СКОТТОМ в.1941 году с его помощью были приобретены новые источники — ПИРАТ и СКАЛЬД.

1937 год был для советской разведки своего рода историческим водоразделом: годом подведения достижений прошлых лет и годом, приведшим к сильнейшим потрясениям и поставившим ее на грань уничтожения. Относительно первой характеристики весьма примечательным документом является докладная записка «О работе подпольных резидентур в Англии», направленная начальником 7-го отдела ГУГБ НКВД комиссаром госбезопасности 2-го ранга Слуцким наркому Ежову и датированная декабрем 1937 года:

«Опыт работы наших подпольных резидентур в Англии доказал, что наличие, в этой стране сравнительно значительных кругов левоориентирующейся, беспартийной и околопартийной интеллигенции, настроенной резко антифашистски и сочувственно по отношению к СССР, открывает нам большие перспективы по их использованию для нашей работы…

Английская интеллигенция, особенно молодежь, не находящая удовлетворения своих идеалов в разлагающемся капиталистическом обществе Англии, естественно, тянется к СССР. Она ищет путей к самоотверженной работе в интересах социализма и Советского Союза. Наша работа, требующая такой революционной самоотверженности, очень часто самим своим характером влечет к себе эту левонастроенную, антифашистскую молодежь, так как соответствует ее идеологии и дает выход ее революционной энергии. Наша задача заключается в том, чтобы своевременно наметить нужных людей, связаться с ними, пока они еще не успели скомпрометировать себя перед властями открытыми революционными выступлениями, или, по крайней мере, изолировать их от партийных организаций и партийных связей, если они уже вступили в партию, и идеологически и оперативно воспитывать их…

Такую работу мы уже проделали в Кембридже и Оксфорде — двух выдающихся университетах Англии, поставляющих высшую бюрократию в важнейшие министерства (Форин Офис, Внутренних дел, Военное и проч.). Мы смогли присмотреться там к некоторым молодым людям, указанным нам идеологически близкой агентурой, изолировать тех из них, которые уже состояли в партийных организациях, от всякой партийной работы и от всяких партийных связей, а затем завербовать…

В 1934–36 годах нами завербованы СЫНОК, ВАЙЗЕ и МЕДХЕН.

В 1937 году — агентура уже завербованная или в стадии обработки: линия ТОНИ — группа ПОЭТА — линия СОКРАТА — группа СКОТТА — группа МОЛЛИ —…» (некоторые члены «Оксфордской группы» СКОТТА, как это видно из рапорта Слуцкого — ПОЭТ и МОЛЛИ, создали свои ответвления. — О.Ц).

«Из указанного явствует, что в настоящее время у нас имеется в Англии остов достаточно хорошо законспирированной организации из вербовщиков и наводчиков, каждый из которых имеет свою потенциальную группу агентов.

Учитывая трудности подпольной работы в Англии в связи с существующим в ней режимом для иностранцев и принимая во внимание, что эти трудности в условиях военного времени возрастут в громадной степени, мы ставим своей задачей усилить и всемерно укрепить созданную организацию, состоящую из местных людей, не нуждающуюся ни в паспортах, ни в прикрытии, ни, наконец, в изучении языка. В чем нуждаются эти люди — это в идеологическом воспитании и в оперативном и техническом инструктаже. Целью этой работы является превратить уже создавшуюся у нас группу наводчиков-вербовщиков в оперативных руководителей-групповодов, в подрезидентов».

Докладная записка заканчивалась предложениями о том, кого из конкретных агентов, в какой стране и чему обучать.

Как видно, в записке Слуцкого была заложена революционная идея реорганизации работы советской разведки в Великобритании, заключавшаяся в том, чтобы предоставить специально обученным агентурным группам значительную, если не полную автономию и осуществлять лишь общее руководство ими из страны с более мягким режимом или даже из Центра с помощью курьеров. Очевидно, что в таком случае безопасность и неуязвимость агентурной сети возрастала бы многократно. Из предыдущих глав («German Connection», «Ключи к секретам комнаты № 22») известно, что такой способ работы эпизодически и в упрощенном виде уже применялся в те годы, когда дипломатические отношения между Великобританией и Советским Союзом были разорваны. На этот раз речь шла о систематической работе, и такое предложение должно было основываться на полной уверенности в англичанах — руководителях агентурной сети. Как явствует из записки, к переходу на новую систему работы разведку подтолкнули также два обстоятельства: первое, реально существующее, — жесткий иммиграционный режим в Англии, и второе, реально ожидаемое, — новая война в Европе.

Последовавшие репрессии в отношении руководства и оперативного состава разведки не позволили воплотить новую систему на практике. Лондонская резидентура вернулась к традиционному способу руководства источниками — с легальных позиций.

В 1940–1945 годах Абвер через «бюро Клатта» в Софии осуществлял одну из наиболее загадочных разведывательных операций против СССР и его союзников по антигитлеровской коалиции. Несмотря на то что Клатт в конце войны перешел к американцам, он не сообщил им, судя по рассекреченным документам ЦРУ, каких-либо сведений об источниках своей разведывательной сети в Советском Союзе и на Ближнем Востоке. А именно в этом и кроется главная загадка «дела Клатта», разгадать которую западным историкам до сих пор не удавалось. Обращение к архивам советской разведки впервые предоставляет такую возможность.

Как следует из архивных документов 1-го Управления НКВД, английская радиоразведка первой перехватила и дешифровала радиообмен между «бюро Клатта» в Софии и подразделением Абвера в Вене. Сведения об этом поступили в Москву из лондонской резидентуры в апреле 1942 года в виде доклада, озаглавленного «Люфтмельдекопф, София». Поскольку в деле «Клатт» хранится обезличенный текст этого сообщения на русском языке с пометками лишь о том, что это «документальный материал от 24.04.42» и «перевод с английского», установить его происхождение с непогрешимой точностью сложно. Документ мог быть подготовлен как самой радиоразведкой, так и на основе ее данных в СИС или МИ-5. Поскольку во всех этих спецслужбах у советской разведки имелись источники, то передать его могли как Джон Кернкросс (ЛИСТ), так и Ким Филби (СТЕНЛИ) или Энтони Блант (ТОНИ). В любом случае именно они являлись основными источниками информации по делу «Клатт» на протяжении всего времени его разработки англичанами.

«Роль Люфтмельдекопф, в дальнейшем «Шверт» («Меч»), в собирании и передаче разведывательных сведений представляет значительную важность и интерес» — этими словами начинался, вышеупомянутый доклад с немедленной оговоркой, что «организация и методы его работы неясны». Последнее замечание в значительной мере оставалось в силе до недавнего времени. И хотя в докладе допущена некоторая путаница в вопросе организации работы «Шверта» в результате смещения сфер деятельности различных подразделений Абвера, она никоим образом не умаляет значения его основного содержания. А оно заключалось в следующем.

«Щверт» передает «Вагнеру» (майор фон Валь) в Вену для последующей пересылки в отдел Абвера 1-Люфт в Берлине весьма значительное количество разведывательных сообщений, охватывающих территорию России и Ближнего Востока. Собственно передачей информации в Софии занимается некто Клатт. Донесения с пометкой «МАКС» поступали «из мест, лежащих за русским фронтом, по линии от Ленинграда и вниз — к Ростову и Керчи», «от Новороссийска до Батуми», «из Грузии, Азербайджана, Армении» и «из Ирана, Ирака, Тегерана, из районов около Мосула, Багдада и Басры, а также Куйбышева, Астрахани и с запада Каспийского побережья». Другая группа донесений с пометкой «МОРИЦ» охватывала Египет, Ливию, Палестину, Сирию, Кипр, Ирак и Иран. И, наконец, появилось одно донесение ИБИСА из Турции. К докладу прилагалась географическая карта с указанием пунктов и частоты получения информации, озаглавленная «Источники информации МАКСА и МОРИЦА» и датированная 12 апреля 1942 года. Получалась весьма впечатляющая картина охвата немецкой разведкой колоссальной по размерам территории, причем черноморские порты Советского Союза оказывались наиболее эффективными поставщиками разведсведений.

«Постепенно, все увеличиваясь, поступал обильный поток донесений МАКСА, — говорилось в докладе, — а также, хотя и не ртоль обильный, поток донесений МОРИЦА. За четыре месяца, с декабря [1941] по март 1942 г., поступило 260–300 подобных донесений, а всего, вероятно, было на 30–50 % больше».

В аналитической части доклада английская разведка отмечала скорость, с которой поступала информация. «Некоторые донесения из Новороссийска, Ростова, Севастополя, Керчи, из Московского региона, Тбилиси и Батуми поступали в «Шверт» в тот же день», — писали авторы доклада. Другие передавались «Швертом» дальше (в Вену) в течение одного, двух или трех дней. В качестве примера оперативности «Шверта» упоминался случай, когда о пожаре на заводе в Майкопе сообщение поступило «не только в день пожара, но еще до того, как он был потушен».

Относительно точности разведданных МАКСА и МОРИЦА в докладе говорится, что его составители располагают только косвенными свидетельствами, но «они вполне убедительны». Убедительность, по мнению авторов доклада, заключалась в том, что воздушная разведка немцев могла бы легко проверить достоверность сообщений путем систематического наблюдения, однако «известен только один случай, когда донесение было подвергнуто сомнению». Расширение же районов сбора разведывательной информации, по мнению составителей доклада, свидетельствовало о том, что «сведения, поставляемые «Швертом», считаются ценными».

Анализируя содержание разведывательных донесений с пометкой «МАКС», авторы доклада обратили внимание на то, что в них практически не указывались источники информации и не затрагивались организационные вопросы агентурной работы. Отмечалось также, что все материалы «являются свидетельством очевидцев, а не заимствованы из штабных донесений, разведывательных обзоров, газет, радиопередач или слухов». «Они не добываются также и путем перехвата русских радиопередач», — утверждается в докладе.

Предпринимая попытку разобраться, как же функционирует такая огромная разведывательная организация, авторы в качестве исходного пункта берут скорость поступления информации. «Этот факт ясно показывает, что донесения поступают по радио на всем или на большей части пути от источника до Софии, — утверждают они и продолжают: — Из этого можно сделать естественный вывод, что несколько десятков агентов, вооруженных радиостанциями, находятся в указанных на карте, пунктах. — Но тут же авторы доклада оговариваются: — Трудно представить себе, каким образом такая масса агентов могла быть заброшена во все районы, где русская армия, флот и авиация ведут боевые операции. И как в таких условиях могут агенты действовать?»

Другой вопрос, который также ставил авторов доклада в тупик, заключался в том, почему сообщения из таких городов, как, например, Москва, Курск, Батуми, поступают в Софию, тогда как с помощью портативной радиостанции легче связаться с немецкой радиостанцией, расположенной непосредственно за линией фронта. Пытаясь найти ответ на этот вопрос, аналитики выстраивают гипотезу, согласно которой у немецкой разведки имеется мощная «контрольная» станция, вероятнее всего в Новороссийске, которая рассылает задания агентам на советской территории и ретранслирует получаемые от них сообщения в Софию.

К моменту завершения подготовки этого аналитического доклада англичане дешифровали обмен посланиями между Клаттом и Берлином о конкретных источниках немецкой агентурной сети, в частности о нек» коем капитане Самойлове, находившемся сначала в Сталинграде, а затем, после ампутации ноги, — в радиошколе в Куйбышеве, и связанном с неким Лангом.

Таким образом, речь шла о колоссальной по охвату разведывательной операции стратегического значения. Английская радиоразведка продолжала контролировать линию связи Абвера София — Вена, а затем, когда Клатт перебрался в Будапешт, также и линию София — Будапешт — Вена. Дешифрованные англичанами сообщения немецкой военной разведки поступали через ТОНИ и ЛИСТА в Москву.

Советской разведке было также известно, что в Англии создан Объединенный комитет по радиоразведке, в задачу которого входили анализ и оценка перехваченных сообщений немецкой разведки и координация их использования в оперативных целях. Он состоял из представителей отдела V СИС (контрразведка за границей) — майор Каугилл и майор Фергусон, МИ-5 (контрразведка) — капитан Гай Лидделл, Д. Уайт и Г. Харт, Королевской сигнальной школы RSS (часть отдела СИС) — подполковник Молтби и майор Мортон Эванс и Правительственной школы кодирования и шифрования (GC&CS) — Деннис Пейдж и Пальмер. Постоянным секретарем комитета являлся капитан Тревор-Роупер.

Протоколы заседаний комитета, собиравшегося раз в неделю, свидетельствуют о том большом значении, которое английская разведка придавала работе «бюро Клатта». Так, 22 октября 1942 года на 35-м заседании комитета обсуждался вопрос «о сравнительном значении и интересе линий связи немецкой разведки». Майор Эванс сообщил присутствующим (кроме вышеперечисленных лиц в заседании участвовал также майор Фрост), что полное обслуживание перехватом может быть организовано только для наиболее важных линий связи, значащихся в «приоритетном списке». К числу таковых была отнесена и линия 723 (София — Вена). В этой связи Лидделл задал вопрос: «Смогли ли русские организовать перехват и расшифровку линий радиообмена германской разведки по этому направлению?» В ответ на это Фергусон, Пейдж и Эванс заявили, что «никакой технической радиотелеграфной или криптографической информации русским не передавалось». Представители RSS и GC&CS высказались в том смысле, что передача русским необходимых технических сведений для того, чтобы они смогли организовать перехват, не помешает англичанам читать другие линии немецкой разведки. В ответ на это майор Фергусон заявил дословно: «Первоначальная политика СИС состояла в том, чтобы осуществить это в форме сделки, надеясь в обмен получить от русских разведывательный материал и вынудить их давать информацию». Фергусон был раскритикован другими членами комитета, который в своем решении высказал мнение о возможности передачи русским линии связи 723 (София — Вена).

Вскоре СИС, мнение которой выразил Фергусон, представилась возможность прощупать русских на предмет того, что они знают о деятельности «бюро Клатта». В декабре 1942 года в Лиссабоне появился югославский еврей с немецким паспортом на имя Михаэля Рата, он же Имре Рот и он же Мирко Рот — последнее имя настоящее. Через поверенного в делах Югославии английскому послу стало известно, что Рот направлен в Лиссабон как немецкий агент, но желает рабртать на английскую разведку. На встрече с первым секретарем английского посольства Рот рассказал свою историю, которая вкратце сводилась к тому, что после резни сербов в Нови-Сад в январе 1942 года он с женой и ребенком бежал в Будапешт, где вступил в контакт с немецкой военной разведкой с единственной целью выбраться из Европы. В середине октября 1942 года он был направлен в Софию, где находился без всякого дела, но встречался с сотрудниками местной организации Абвера и узнал кое-что об их работе и агентуре. В начале декабря его отправили в Лиссабон с заданием весьма общего характера и рецептом тайнописи.

Первая информация о Мирко Роте и полученной от него на допросах информации была передана советской разведке в марте 1943 года Кимом Филби, но значительно более подробные сведения содержатся в досье на Рота, собранном МИ-5.

Согласно этому досье, составляющему в переводе на русский язык почти полные 114 страниц текста, британская контрразведка заинтересовалась немецким агентом, и 22 февраля 1943 года ему был разрешен въезд в Англию. 28 февраля после нескольких дней относительно комфортной жизни и мягких допросов в лондонском отеле «Принц Уэльский» на Вардо-Гарденс чета Рот была арестована. Во время ареста присутствовали Харт и Скардон, что свидетельствовало о важности, которую усматривала контрразведка в самом этом факте. И она не была разочарована. На допросах Рот назвал трех агентов Абвера, один из которых был задержан англичанами в Египте. Впервые была получена подробная информация о Клатте и его бюро. Рот сообщил, что настоящая фамилия Клатта — Каудер, дал описание его внешности и назвал его любовниц в Софии и Будапеште. Он сообщил также, что сначала, в 1941 году, «бюро Клатта» создавалось как получастное предприятие (вполне в духе немецкой разведки; «бюро Лизера — Рау», «бюро Янке» в довоенные годы. — О.Ц.) с одобрения Верховного командования и работало самостоятельно, пока Клатт не доложил, что организация бюро закончена, и тогда оно было признано официально. По мнению Рота, значение работы Клатта столь велико, что Абверштелле-Вена[10] держится целиком за ее счет, и поэтому союзники должны ликвидировать его организацию.

Весьма важной была информация Рота о порядке работы и источниках «бюро Клатта». В разделе досье МИ-5 под заголовком «Основные функции Абверштелле» говорится:

«Основной функцией Абверштелле было получение информации из России и с Ближнего Востока. А именно:

Ежедневно в 8.00 и 15.00 радиостанция принимала сообщения непосредственно из России. Информация, содержавшаяся в этих сообщениях, имела большое оперативное значение и передавалась, что называется, по горячим следам. В последние месяцы информация касалась почти исключительно операций под Сталинградом и имела чрезвычайную ценность для авиации…

Друзья Рота уверяли его в том, что эти радиосообщения привели к огромным потерям русских. Другим источником информации из России был агент, белоэмигрант, работающий в настоящее время в русском посольстве в Софии, у которого есть брат или близкий родственник в русском Генеральном штабе. Этот источник в Софии передает Абверштелле через Иру (Ира Лонгин Федорович. — О.Ц.) русские официальные сообщения и другие документы, приходящие в посольство, а также информацию, ведущую к аресту коминтерновских агентов в Болгарии и Румынии.

По словам Рота, сеть радиоагентов была организована источником в посольстве, который зимой 1941 года или в начале 1942 года ездил в Россию и завербовал своего брата или близкого родственника из Генерального штаба для работы в пользу Абвера. Этот родственник, в свою очередь, организовал сеть радиоагентов, передающих свою информацию описанным выше способом».

Рот также рассказал о деятельности и людях Абвера на Ближнем Востоке и в Турции.

Сведения, полученные в ходе допросов Рота, МИ-5 попыталась перепроверить через имевшиеся у нее каналы. 10 марта Харт направил Мшгьмо из сектора BIB письмо следующего содержания:

«Посылаю вам экземпляр Моего доклада, в котором опущена ссылка на совершенно секретные источники, содержащаяся в параграфе 15.

Я предлагаю послать данный экземпляр доклада V35 (которому я уже изложил устно суть дела), с тем чтобы он показал его АРЛЕКИНУ (HARLEQUIN). Последний должен будет либо изложить свое мнение по поводу содержания доклада в письменном виде, либо, если ему это будет угодно, обсудить его со мной или V35. Наверное, мы можем сообщить, что приложения А и В расцениваются нами как чрезвычайно важные и что ХАГГАР, как выяснилось после [его] ареста, был немецким агентом (в Египте. — О.Ц.). Весьма желательно, чтобы АРЛЕКИН высказал свое мнение об истории, рассказанной самим Ротом об Абвере, и полученных им заданиях».

АРЛЕКИН был бывшим сотрудником Абвера на службе у англичан. В показаниях Рота он поставил под сомнение рецепт тайнописи (вийшевый ликер и капли лимонного сока) и задание (ведение венгерской легитимистской пропаганды), данные ему Абвером. Дж. К. Мастерман из сектора BIA, проанализировав дело Рота, выделил те же сомнительные моменты его показаний и отметил, что «его ценность для нас основывается почти полностью на информации о софийской Абверштелле и работниках Абвера».

Будучи уверены, что Рот продолжает что-то скрывать и не до конца искренен с ними в том, что касается его собственного сотрудничества с Абвером, англичане испытывали большие сомнения в целесообразности использования его в качестве агента-двойника по линии Комитета XX.[11] Мастерман писал:

«Я не вижу, что мы можем выиграть, сделав его XX агентом. Мне кажется, что это будет еще один довольно затруднительный канал, который мы должны будем наполнять, не будучи в состоянии рассчитывать на полезные результаты».

Было решено отправить Рота в лагерь 020 для дополнительной и тщательной проверки. Однако, отказавшись от практических шагов по использованию его Комитетом XX, СИС не отказалась от того, чтобы реализовать саму идею Рота-двойника в игре с советской разведкой.

Как и у всякой секретной службы, у СИС не могло не возникнуть версии о том, что вся агентурная сеть Клатта есть не что иное, как дьявольская задумка русских в целях дезинформации германского командования. В пользу этой версии говорили широта охвата, беспрепятственность и быстрота поступления информации, против — их достоверность. Если бы сведения были подлинными, а не дезинформацией, то по ним, как полагали англичане, можно было бы прогнозировать не только действия русских, но и реакцию немцев на Восточном фронте. От ответа на этот вопрос зависело также и отношение к информации по Ближнему Востоку, непосредственно затрагивавшей интересы Великобритании.

«Существует намерение, — говорится в одном из документов досье МИ-5, — добиться от русских данных относительно организации МАКСА и, в частности, о том, находится ли эта организация под контролем русских или нет. План заключается в том, чтобы заявить русским, что мы собираемся использовать Рота в качестве агента-двойника, но что, вполне вероятно, он может выдать нас и рассказать немцам о том, какая информация была передана им нашей разведке… Мы опасаемся, что в случае сообщения немцам о нашей осведомленности относительно организации Макса это может подорвать доверие к ней со стороны немцев.

В связи с этим мы предлагаем воздержаться от действий до тех пор, пока русские не раскроют нам карты.

Конечно, для того чтобы продвинуть эту идею, мы не должны посвящать русских в фантастическую историю, которую Рот рассказал нам о своих связях с Абвером, в противном случае русские никогда не поверят, что мы всерьез намереваемся использовать Рота в качестве агента-двойника.

На вопрос, правильно ли мы поступим, если сначала передадим русским информацию ИСОС (данные дешифровки. — О.Ц.), уже потом — досье на Рота и посвятим их в его историю с получением визы (в Англию. — О.Ц.), я отвечаю утвердительно, так как это усилит доверие к нам русских, поскольку они увидят товар лицом».

Адресат и подпись в русском переводе этого документа не указаны. Но в другом документе — письме в адрес П[атрика] Рейли из СИС от 15 марта 1943 года, правда также без подписи, — говорится, что вопрос о том, чтобы разыграть карту Рота в отношениях с русскими, обсуждался на межведомственной конференции и что досье было подготовлено представителем МИ-5 на этой конференции Хартом. Можно предположить, что под конференцией подразумевается очередное заседание Объединенного комитета по радиоразведке. Еще в одном документе, подписанном уже самим П. Рейли и в копии направленном подполковнику Каугиллу, высказывается предложение о передаче русским той части информации Рота, которая касается их непосредственно, «если К.С.С. не склонен использовать информацию Рота с целью попытаться получить от русских данные о МАКСЕ и МОРИЦЕ».

Как бы то ни было, ни в том, ни в другом виде информация от Рота советской разведке передана не была. В аналитической справке НКГБ СССР по делу Клатта говорится, в частности, что «показания Рота официально не стали достоянием советской разведки». То Же подтверждает и справка отдела радиоразведки НКГБ, в которой отмечается, что «материалы, нереданные представителем английской военной миссии в Москве Сесилем Барклеем, содержат лишь самые общие сведения» и что «от 1-го Управления НКГБ СССР получены материалы, добытые агентурным путем, показывающие, что англичане располагают несравнимо более подробными сведениями об организации и работе немецкой радиоразведки и радиоконтрразведки, чем те, которые сообщил Сесиль Барклей».

О своем недовольстве переданной СИС информацией советская разведка заявила официально. В сентябре 1943 года Ким Филби через лондонского резидента ИГОРЯ информировал Москву о содержании беседы с Начальником отделения VE СИС О’Брайеном. Последний сказал, что его представитель в Москве 95 500 — Сесиль Барклей сообщил, что два материала о деятельности немецкой разведки в Болгарии и Румынии, составленные отделением VE СИС и переданные русским, были ими раскритикованы. По заявлению русских, сказал О’Брайен, в этих материалах мало нового и отсутствует информация о деятельности немецкой разведки против СССР. Об организации Клатта, по словам русских, англичанам должно быть известно гораздо больше, чем они сообщили. О’Брайен признал, что критика русских справедлива, так как материалы, переданные им СИС, двухлетней давности, и о Клатте действительно известно гораздо больше.

Можно предположить, что решение не передавать информацию Рота советской разведке было принято по одной из двух причин или по обеим вместе. Одна — это соображения конспирации. Согласно данным советской разведки, когда англичане в 1943 году овладели машинным шифром Абвера, они не информировали даже американцев об этом в полном объеме, а лишь ознакомили их с частью расшифрованных материалов, касающихся Европы. Другая причина, видимо, заключается в том, что к лету 1943 года английские секретные службы пришли к выводу, что операции Клатта не являются советским дезинформационным мероприятием и прощупывать их на этот счет нет смысла. Основанием для такой убежденности послужила новая, дополнительная, информация о «бюро Клатта», на которую 1943 год был для англичан особенно щедр.

25 июня 1943 года в СИС поступила шифртелеграмма от отправителя 18 700 для получателя 89 700 о том, что 18 701 получил от венгра Андрэ Дьорди в Стамбуле сведения о деятельности Абвера в Софии. Поводом для встречи с 18 701 послужило якобы заявление Дьорди о готовности работать на англичан и просьба предоставить ему для этой цели две радиостанции, которые ему потребуются в Софии. 18 700 и 18 701 посчитали, что Дьорди «почти наверняка является агентом-провокатором», хотя сведения, которые он сообщил, «возможно правильные». В части, касающейся Клатта, эти сведения сводились к тому, что он поименно назвал его сотрудников и охарактеризовал их функции, указал линии радио- и телефонной связи и подтвердил наличие у Клатта агента в русском Генштабе. Примечательно также и то, что он назвал Хаггара в качестве немецкого агента в Египте и сказал, что еще два месяца назад он успешно работал там. (Вопрос: если это так, то не перевербовали ли англичане Хаггара после ареста в марте 1943 года на основании показаний Рота?)

Насколько серьезно СИС отнеслась к показаниям Дьорди, можно судить лишь на основании того, что на его информацию как достоверную, в частности о переезде Клатта в Будапешт, имеется ссылка, в документе РИС 23 301 143. В этом документе о деятельности «Люфтмельдекопф, София» за 1943 год, основывающемся, главным образом, на сообщении 25 265 «Служба», говорится, что перевод Клатта из Софии был осуществлен по решению совещания руководящих сотрудников Абвера во главе с Канарисом, состоявшегося в Софии 21 июля 1943 года. В связи с этим произошло перераспределение функций сотрудников, оставшихся в Софии, причем Дьорди ранее правильно указал их имена и кодовые обозначения. Вся поступающая от Клатта информация стала именоваться просто «Булли».

Десятистраничный (в русском переводе) документ содержит такое количество сведений о состоянии дел Абвера в Софии, что с полным основанием можно было предположить, что у англичан появились там новые источники информации. Особый интерес представляет раздел 12, где говорится, что «в конце июля здесь (в Софии. — О.Ц.) была большая тревога из-за опасений, что белоэмигрант генерал Туркул попал в дурные руки в Италии и этим скомпрометировал секрет донесений МАКСА. Клатт, Ланг и начальник Абвера 1-Люфт подполковник Клейнштубер поспешили в Вену и Рим, чтобы вывезти Туркула из Италии в Будапешт, что ими и было успешно проделано. Далее в документе следовало примечание о том, что генерал Туркул «имеет большие рекорды шпионской деятельности» и «работает с особенным усердием против СССР», и делался вывод:

«Мы должны предположить, что разведывательная система МАКСА была построена или друзьями Туркула, или, по меньшей мере, с его ведома и совета».

Таким образом, по мере накопления англичанами оперативной информации о Клатте, его сотрудниках и источниках его «мистическая», как они ее называли, организация принимала все более конкретные очертания, что заставляло верить в реальность и подлинность ее существования, а следовательно, ставило под сомнение гипотезу о дезинформации. Летом 1943 года к таким же выводам, но с аналитических позиций, пришел майор Мелленд, посвятивший этому вопросу свое выступление на заседании Объединенного комитета по радиоразведке. Оно было напечатано в приложении к протоколу 55-го заседания комитета, состоявшегося 31 июля 1943 года.

«Цель этого сообщения, — говорил майор Мелленд на заседании, — состоит в том, чтобы выяснить, продолжает ли оставаться ценным материал МАКСА и может ли гипотеза дезинформации быть отброшена как объяснение, хотя бы частичное объяснение деятельности разведки МАКСА». Ссылаясь на последнее обсуждение этого вопроса 8 апреля, Мелленд напомнил, что тогдашнее предупреждение. МАКСА об угрозе русского наступления под Новороссийском и на Таманском полуострове подтвердилось. Проанализировав сейчас действия советских И немецких войск в районе Курск — Орел и сопоставив их с информацией, перехваченной на линии связи 7/23, Мелленд приходил к выводу, что «последние сообщения МАКСА полностью подтверждают более раннее заключение, сделанное на основании исследования сообщений МАКСА за период с 1 ноября 1942 года до 15 марта 1943 года». Остановившись на паре явно не соответствовавших действительности сообщений МАКСА: об отправке ударных советских войск в Египет и о нерешительности советского военного командования, вызванной сведениями о том, что немцы не намеревались предпринять наступление, — докладчик предложил не принимать их во внимание. Выводы, к которым пришел Мелленд в конце своего сообщения, заключались в следующем:

«1. Совершенно очевидно, что германская разведка и оперативные отделы высоко оценивают сообщения МАКСА. Весьма возможно, что эти сообщения представляют наиболее эффективный вид полевой разведки, получаемой противником.

2. Таким образом, тщательное изучение этих сообщений может обеспечить прогноз возможных операций немцев в России (помимо того, что эти сведения имеют важное значение для определения стратегии русских).

3. Рассмотренные нами за четыре последних месяца сообщения МАКСА в действительности ничем не подтверждают более ранней гипотезы о сознательной дезинформации, поэтому сейчас было бы разумно эту гипотезу отбросить».

В Москву продолжали поступать материалы английского радиоперехвата, однако каких-либо указаний на то, что англичане изменили свое мнение о достоверности сообщений МАКСА (он же ЭДЕЛЬВЕЙС, ОЛАФ и 5029), после 1943 года получено не было.

С помощью членов Кембриджской агентурной сети Кима Филби, Энтони Бланта и Джона Кернкросса советским спецслужбам было известно все то, что знали и думали об организации Клатта СИС, МИ-5 и подразделения английской радиоразведки, то есть все то, что изложено выше и что осталось за пределами изложения. Безусловно, важность этих сведений в военное время трудно переоценить. Однако было бы неправильно считать, что они были решающими. 2-й спецотдел НКВД с осени 1941 года начал фиксировать работу радиостанции Клатта на линии связи София — Вена. В июле 1942 года советской дешифровальной службой был вскрыт шифр, которым пользовался Клатт. Это был «буквенный шифр сравнительно несложной системы». Было бы разумно предположить, что регулярное поступление уже дешифрованных англичанами сообщений Клатта способствовало раскрытию его шифра советскими дешифровальщиками. То же, вероятно, произошло, когда Клатт перешел на машинную систему шифрования. Но в любом случае советские спецслужбы были способны независимо от английской информации контролировать канал связи София — Вена и София — Будапешт.

Хотя советская разведка и контрразведка собирала информацию об организации Клатта через свои каналы в СССР, на Балканах и в Турции, тем не менее английские документальные сведения о персонале софийской Абверштелле не были лишними при установлении лиц, связанных с Клаттом. И все же наиболее достоверные и подробные оперативные данные о деятельности Клатта были получены военной контрразведкой СМЕРШ после вступления советских войск в Болгарию, Венгрию, Чехословакию, Австрию и Германию и ареста большого числа сотрудников Абвера. Объем полученной от них информации был столь велик, что ее обработка, проверка и анализ заняли более двух лет, прежде чем МГБ СССР смогла доложить Сталину разгадку «мистической» организации «Клатт — МАКС».

В начале 1937 года после возвращения резидента нелегальной лондонской группы Теодора Малли из длительной — с осени 1936 года — служебной командировки в СССР, частью которой стал первый за два года зарубежной работы отдых на Черном море, он и его помощник Арнольд Дейч приступили к расширению агентурной сети на принципах, которые легли в основу создания первого круга членов «Кембриджской группы» (см. главу «Берджес и Блант»).

Если в первом круге главную роль играл Филби, то во втором она выпала на долю Гая Берджеса и Энтони Бланта, контакт с которым и был установлен уже в январе 1937 года. Работавший в Кембридже преподавателем истории исскуств, Блант в первую очередь назвал своего бывшего ученика, а к тому времени сотрудника Форин Офиса — Джона Кернкросса, как перспективного для советской разведки человека.

В конце февраля в Кембридж отправился прирожденный и блистательный мастер очаровывать людей Гай Берджес с единственной целью — познакомиться с Кернкроссом, которого как старого знакомого пригласил к себе на уик-энд Энтони Блант. Первая встреча Берджеса с Кернкроссом состоялась в последнее воскресенье февраля 1937 года и вылилась в продолжительное знакомство, начало которого Гай подробно описал в сообщении от 1 марта 1937 года. Поскольку, по меткому замечанию А. Шопенгауэра, всякая оценка есть произведение, получаемое от умножения способностей оценивающего на качества оцениваемого, то нижеследующий документ показателен для характеристики как Кернкросса, так и самого Берджеса.

«Кернкросс. Я с ним подружился, и мы вместе поехали обратно в Лондон (из Кембриджа. — О.Ц). Я попросил его позвонить и наведаться ко мне. Он пришел вчера и провел со мной весь вечер. Мне, кажется, удалось заинтересовать его своей особой. Это уже выяснилось из наших бесед. Он обещал опять прийти.

Кернкроссу 23 года, он происходит из мелкобуржуазной семьи, более низкого происхождения, чем я, говорит с сильным шотландским акцентом, и его нельзя назвать «джентльменом». Он учился в Эдинбургском университете, в Сорбонне и Кембридже (в течение одного года). Он был легко принят на службу. Он мелкобуржуазный интеллигент (в теоретическом отношении хорошо развит). Я вел с ним длительные беседы о французских и английских идеях, о французской истории и т. д. С этих вопросов мы перешли на политику (я выдавал себя за сторонника Каутского, мы говорили о ревизионизме, сверхимпериализме, консерватизме и марксизме). У меня составились относительно его некоторые предварительные взгляды. По каким причинам он присоединился к нам? Им руководили чисто «культурные» соображения в противовес «социальным» и «радикальным».

По его мнению, марксизм в культурном отношении сможет содействовать разрешению теоретических проблем, и с этой точки зрения он обсуждал с нами эти вопросы. Он никогда не был членом партии в реальном смысле этого слова, но я, однако, думаю, что с ним придется поработать и втянуть его, и я склонен считать, что было бы не совсем безопасно подойти к нему прямо, по крайней мере до того момента, пока ТОНИ или кто-либо из других членов партии не взял бы его в руки.

Он типичный мелкий буржуа, который всегда считает, что ему удастся многого достичь в буржуазном мире, и в частности в том деле, где он служит. Если бы он был еще в Кембридже, то задача оказалась бы более легкой, но и теперь еще не все потеряно. Это до некоторой степени подтверждается его позицией в отношении партии. Так, например, он говорит следующее: «Правда, я теперь отказался от этого (т. е. от активного членства), но в теоретическом и духовном отношении всегда останусь на стороне партии».

Но в общем, он хорошо «устроился» и очень доволен, что там работает. Я этим не хочу сказать, что он сознательно подкуплен, этого нет (пока), и мне кажется, что есть еще время для того, чтобы перетянуть его к нам. Пока что он еще вполне непосредствен и откровенен (он говорит без конца и говорит вам правду относительно всего, начиная с Августина и кончая Олдос Хаксли).

Он принадлежит к категории мелкой буржуазии, опьянен собственными успехами, тем, что смог возвыситься до английского господствующего класса и имеет возможность восторгаться роскошью и прелестями буржуазной жизни.

Однако он добился этого следующим образом: в течение 6 лет он работал без праздников и развлечений. Его пресвитерианское окружение внушало ему честолюбие, и его мечтой являлось во что бы то ни стало попасть в Форин Офис. Но он не только работал, но и развивался духовно. После 5 лет академической работы он в духовном отношении пришел к марксизму.

Кернкросс: «Что мне оставалось делать? Я стал уже человеком убежденным. Пойти работать в партии означало бы для меня отказ от всего, к чему я стремился в течение 6 лет. Я не знаю, что мне предпринять в будущем. Если бы я пришел к партии раньше, то я, наверное, отказался бы от всех своих стремлений, — но я не мог бы этого сделать, когда цель уже так близка».

Таким образом, положение для нас отнюдь не безнадежное. Мне кажется, что если мы ему скажем, что он может иметь и то, и другое, т. е. и партию, и Форин Офис, то он стал бы для нас работать.

Однако, я думаю, что ни мне, ни Э.Б. (Бланту. — О.Ц.) не следует рисковать в данном случае, потому что в его личной и социальной зрелости таится опасность.

Он никогда не имел ни времени, ни денег, чтобы насладиться жизнью, он подавлял себя, он всегда отказывал себе во всем до будущего. Теперь он близок к цели, хотя я полагаю, что мы могли бы рассчитывать на его добрую волю, тем не менее его характер таит в себе много опасностей, и все это сопряжено с известным риском. На этот риск можно решиться лишь в том случае, если приобретение такого человека, как он, является настолько важным делом, что ради этого стоило бы пожертвовать мною, Э.Б. или кем-либо другим.

Мне кажется, что единственным выходом из положения, но я боюсь, что это трудно осуществимо, явилось бы обращение к нему какого-нибудь открытого члена партии, которому мы могли бы вполне доверять и которого можно было бы использовать лишь для этого одного дела. Это несколько уменьшает риск, который имеется, если бы действовать стали непосредственно я или Э.Б.

Кернкросс, я полагаю, по крайней мере, в настоящее время, согласился бы передавать мне все, что он знает. Он не питает уважения к английскому Форин Офису или к своим коллегам».

Столь проницательный анализ личности и душевного состояния Кернкросса, а также выводы Берджеса в их практическом приложении звучали для Дейча и Малли, по-видимому, достаточно убедительно, чтобы к ним прислушаться. Было решено поступить в точности в соответствии с его рекомендациями. Пользуясь известной самостоятельностью, предоставленной нелегальному резиденту, Малли уже в письме от 9 марта 1937 года сообщал в Центр о готовом плане вербовки Кернкросса:

«Мы нашли подход к К. без М. и Т. Бывший парторганизатор в Кембридже, работающий в Париже, будет с ним разговаривать, так что это нас ни в коей мере не ангажирует. Его фамилия Клугман».

Джеймса Клугмана знали по Кембриджу Филби, Маклейн и Берджес. Дейч познакомился с ним еще в 1936 году в Париже через свою знакомую Ольгу Гальперн. В то время Клугман работал секретарем «Международной организации студентов против войны и фашизма». Однако оперативный контакт с ним был установлен, как вспоминал Дейч в своих записках от 1939 года, только в начале 1937 года и, как теперь можно предположить, с целью вербовки Кернкросса. «Прежде чем оказать нам какую-либо помощь, Джеймс потребовал согласия на это ответственного партийного работника, — писал Дейч. — Поэтому меня и МАННА (Малли. — О.Ц.) познакомил с Джеймсом в апреле 1937 года ГОТ (Глейдинг)». (Дейч, очевидно, несколько сместил время, полагаясь исключительно на собственную память. Контакт, судя по всему, был установлен в феврале.) Характеризуя Клугмана, Дейч отмечал:

«Джеймс — партийный работник. Целиком отдался только партии. Очень спокойный и вдумчивый человек. Скромен, добросовестен, прилежен и серьезен. Все знающие его люди любят и уважают его. Он имеет большое влияние на людей. Как человек безупречен и честен. Отзывчив и внимателен к товарищам. Готов на любую жертву для партии. Хороший организатор. Очень аккуратен в деньгах. Ничего для себя не урывает. Внешне — робок и сдержан. Строг в отношении женщин. За своей внешностью не следит. Он для нас может много сделать, если иметь к нему рекомендацию Гарри Поллита или Тореза. Известен полиции в Англии как активный коммунист. Привык к легальной работе и поэтому неосторожен. Но если обратить его внимание на это, то он будет вести себя так, как надо».

В связи с отъездом из Лондона летом 1937 года Малли, а осенью того же года и Дейча, надежды последнего на то, что Клугман сможет многое сделать для них, не оправдались. Хотя если оценивать отложенный эффект вербовки Кернкросса, осуществленной Клугманом, то этого вполне достаточно, чтобы войти в историю разведки. Любопытны, вместе с тем, некоторые наблюдения Клугмана весной 1937 года относительно Маклейна и Берджеса, поскольку они свидетельствуют о том, насколько удачно им удавалось маскировать свое истинное положение. О Маклейне Клугман писал: «Он когда-то был партийцем, но уже два года, как попал на дипломатическую работу, совершенно оторвался от партии, избегает даже старых товарищей, будто стыдится, что переключился на буржуазные рельсы. Было бы небезопасно к нему подойти и сказать, что партия на него рассчитывает».

О Берджесе:

Подробностей вербовки Кернкросса в документах того времени не имеется — только лишь краткое сообщение Малли в Москву от 9 апреля 1937 года: «…Мы уже завербовали Кернкросса. Будем его называть МОЛЬЕР. Удалось это обставить так, что не рисковали ни мы с М., ни Т. (МЕДХЕН и ТОНИ, Берджес и Блант соответственно. — О.Ц). Использовали для этого Клугмана, который два раза ездил сюда из Парижа. МОЛЬЕР один раз ездил туда. На работу он уже дал Клугману согласие, но знает, конечно, только половину того, чего мы от него хотим. Пока он связан только с Клугманом. От него мы переймем его около конца мая». Все шло по плану, и в конце мая Дейч выехал в Париж, где Клугман познакомил его с Кернкроссом. «Мы с ним непосредственно связались, — писал Малли в Центр 9 июня 1937 года. — Он был очень рад, что мог связаться с нами, не чувствовать себя оторванным от партии…» В этом же письме Малли не преминул изложить отстраненный взгляд Кернкросса на Маклейна, с которым тот работал в одном отделе Форин Офиса: «Он знает (по Кембриджу), что ВАЙЗЕ также был в партии, и говорит, что хотя ВАЙЗЕ целиком и стал «снобом», но в работе он все же часто проводит «здоровую линию», что свидетельствует о сохранении в его подсознании марксистских принципов. Впрочем, он считает, что ВАЙЗЕ — лучшая голова в Форин Офисе».[13]

Центр отреагировал на сообщение Малли о вербовке Кернкросса и установлении Дейчем прямого контакта с ним короткой одобрительной фразой в письме от 19 июня 1937 года:

«МОЛЬЕР — это большое достижение».

Только будущее покажет, насколько справедлива была эта оценка, а пока, по мнению Дейча, предстояла большая работа. В письме от 24 июня 1937 года он сообщал в Центр:

«Я его встретил один раз. До того времени, как я его встретил, его убеждения были — глубокий политический пессимизм, так как он политически крайне оторван был, крайне недоволен работой. Ненависть к своему социальному окружению, которое по отношению к нему было слишком нетактичным. Для себя он сделал следующий вывод: они его долго не продержат и что скоро он должен искать себе другую профессию. Он был очень счастлив, что мы вступили с ним в связь, и был готов тотчас же приступить к работе для нас».

Дейч сообщал, что он постарался убедить Кернкросса оставаться на работе, установить нормальные отношения с сослуживцами и «создать у них впечатление, что он примирился со своей судьбой». По этой же причине, а также потому, что в Форин Офисе имелись другие источники, Дейч писал, что «мы от него временно никаких материалов не получаем и держим в резерве».

Пытаясь понять суть конфликта Кернкросса с его окружением в Форин Офисе, Дейч делал следующее заключение:

«Он, безусловно, очень интеллигентен, самолюбив, идеологически на нашей стороне, его оппозиционные настроения в отношении окружения, очевидно, следуют из его убеждений. Этим самым оппозиционным своим настроением он себя ставил вне рядов своего окружения…»

Маклейн несколько проще смотрел на ситуацию с Кернкроссом (в изложении Дейча):

«МОЛЬЕР очень интеллигентен, но плохо работает, а главное — недостаточно осторожно относится к работе. Он делает это потому, что считает себя умнее и лучше, чем все прочие. ВАЙЗЕ полагает, что положение МОЛЬЕРА довольно плохое, но что его пока оставят на месте».

Положение Кернкросса в Форин Офисе продолжало оставаться шатким. В октябре 1937 года из Парижа, куда Дейч выехал из-за невозможности дальнейшего пребывания в Лондоне по причинам иммиграционных правил и где он организовал связь между резидентом в Испании Александром Орловым и Кимом Филби, в Центр пришло еще одно тревожное сообщение: «На днях сюда приезжал ВАЙЗЕ и рассказал мне, что МОЛЬЕРА должны перевести в другой отдел, так как им якобы недовольны».

С отъездом Дейча связь с Кернкроссом так же, как и с другими источниками лондонской резидентуры, оборвалась на длительное время. Только в сентябре 1938 года от Маклейна, контакт с которым поддерживался через женщину-нелегала АДУ, пришло короткое сообщение, что Кернкросс переведен на работу в Министерство финансов. Позднее было установлено, что Кернкросс был уволен из Форин Офиса 1.10.38.

Кернкросс вновь появляется на сцене осенью 1938 года благодаря вездесущему Берджесу. Через нового резидента в Испании Эйтингона, с которым он встречался в Париже, Берджес сообщил, что в сентябре установил контакт с Кернкроссом, так как тот «был новичком и я опасался, что он может совершенно порвать, будучи изолированным», и «также потому, что он располагает самой лучшей, о какой только можно мечтать, информацией о Чехословакии».

В письме от 22.10.38 Эйтингон просил разрешить встретиться Берджесу с Кернкроссом, чтобы получить документы, аргументируя это тем, что «отношения между МЕДХЕН и Джоном таковы, что, несмотря на запрет, они все равно общаются».

О дальнейшем развитии событий можно судить только по отчету исполнявшего обязанности резидента в Лондоне Анатолия Вениаминовича Горского от 10.03.39, в котором он сообщал, что документы были получены от Кернкросса Клугманом, и объяснял их происхождение следующим образом:

«В августе — сентябре 1938 года ЛИСТ (Кернкросс. — О.Ц) работал в специальной «кризисной» группе Форин Офиса и имел свободный доступ к документам по Мюнхену. Когда он узнал о переводе в Министерство финансов, то забрал с собой эти документы и передал их сейчас нам. В сентябре 1938 года ЛИСТ видел в Форин Офисе сообщение агента английской разведки из СССР о неготовности СССР оказать военную помощь Чехословакии. Среди сотрудников Форин Офиса поборниками соглашения с Гитлером были а) посол в Берлине Гендерсон и б) посол в Париже Фиппс».

Далее Горский писал, что Кернкросс не слишком загружен работой в Министерстве финансов и готовит монографию по английской литературе эпохи французского ренессанса. «МЭР (Клугман. — О.Ц.) договорился с ЛИСТОМ об условиях встречи с нами в Лондоне», — завершал свое послание Горский.

Приняв лондонскую легальную резидентуру от отозванного в Москву СЭМА (Григорий Борисович Графпен (Бланк), арестован 29.12.38, осужден на 5 лет ИТЛ), Горский взялся за трудную задачу вывода ее из периода дезорганизации, обусловленной репрессиями 1937–1938 годов, в которых разведка НКВД потеряла 70 процентов личного состава. С вынужденным отъездом из Лондона Малли и Дейча перестала существовать и их нелегальная группа. «Золотое десятилетие великих нелегалов» подошло к своему трагическому концу. Редкие уцелевшие от чисток нелегальные разведчики, такие как Дейч, уже не могли действовать в одиночку, без своих верных товарищей, с такой свободой и смелостью, как прежце. Разведка начинала пополняться людьми нового поколения, которое в силу самого своего происхождения не имело опыта подпольной партийной работы и жизни за границей. Как и десять лет назад, основным добывающим аппаратом советской разведки в Лондоне стала Легальная резидентура. Горский стал принимать на связь источники группы Малли — Дейча. В работе ему должны были помочь составленные Дейчем весной 1939 года по просьбе Центра психологические портреты членов «Кембриджской» и «Оксфордской» групп. О Кернкроссе Дейч писал:

«Ему 25–26 лет. Учился в Кембридже и был там не очень активным членом Компартии. Сдал экзамены на поступление в англ. Мининдел и занял в этом конкурсе первое место благодаря его блестящим знаниям. В ноябре 1936 года он начал работать в Мининделе.

МОЛЬЕР происходит из шотландской мелко-буржуазной обстановки. Шотландцы — народ религиозный, так как жизнь у них тяжелая, то они очень трудолюбивы и бережливы. Шотландцы ненавидят англичан. МОЛЬЕР унаследовал некоторые из этих черт. Он педантичный, дельный, старательный и бережливый человек. Он знает, что такое деньги, и умеет с ними обращаться. Он скромен и прост. Когда я первый раз с ним встретился и взял такси, то для него это было сенсацией — он впервые в жизни ехал на такси. В то время, когда я с ним связался, он жил в дешевой меблированной комнате в пролетарском районе в Лондоне, хотя уже работал в Министерстве иностранных дел. Он очень образован, серьезен и убежденный коммунист. Он сразу же изъявил готовность с нами работать и относится к нашему делу очень серьезно. Интересуется всеми нашими партийными, практическими и теоретическими вопросами и неплохо в них разбирается. Очень любознателен. Каждый раз, когда я его встречал, он приносил список самых разнообразных вопросов, указывая при этом, что он спрашивает не потому, что он сомневается в правильности нашего дела, а потому, что ему некоторые вещи неясны.

Он простой, иногда наивный и немного провинциальный человек. Очень доверчив и с трудом может маскироваться. В Форин Офисе он считался левым человеком еще до того, как я его встретил. Это оттого, что он не скрывал своего мнения по некоторым политическим вопросам. Хотя он и понимал, что не должен открыто показывать свое приверженство к Компартии, он все же не мог не высказывать иногда свои левые взгляды.

Внешне очень прост и мил. Нормален в отношении женщин. Дисциплинирован и осторожен. Абсолютно нам доверяет, и мы для него большой авторитет. Так как у него никакого опыта не было, то он вначале не решался брать документы. Я успел за мою работу с ним это дало наладить, и он начал давать документы. С ВАЙЗЕ вначале было то же самое, но, когда он шаг за Шагом убедился, что все идет хорошо, что мы осторожны и что мы особенно заботимся о его благополучии, он преодолел свою нерешительность и потом стал даже иногда неосторожен. В отношении МОЛЬЕРА можно было добиться того же самого, но я уехал, и он остался без связи. Необходимо сказать, что нерешительность в работе как ВАЙЗЕ, так и МОЛЬЕРА объясняясь не столько трусостью, сколько малоопытностью и новостью дела.

МОЛЬЕР — живой и темпераментный человек. Он любит Францию. (Это вообще характерная черта для шотландцев в противоположность к англичанам, ненавидящим Францию.)»

Вооруженный этим и другими напутственными посланиями Дейча, Анатолий Горский оказался в Лондоне предоставленным самому себе в работе с доброй дюжиной незнакомых ему источников. Получив известие, что условия встречи с Кернкроссом обговорены, Центр не замедлил дать указание установить с ним личный контакт и выяснить, «может ли он дать, как говорит МЕДХЕН, доклад о переговорах Муссолини с Чемберленом». Другим вопросом, интересовавшим Центр, были полученные от Кернкросса через Берджеса в сентябре 1938 года сведения о наличии в НКИД «крупного английского агента, который работает начальником функционального отдела, и о том, что английская разведка получила от него 3 доклада». Последний доклад этого агента, согласно информации Кернкросса относился к августу 1938 года и был посвящен обмену письмами между Сталиным и Бенешем. Центр интересовался, что еще известно Кернкроссу об этом источнике англичан, которого в Москве окрестили ТЕМНЫЙ.[14]

25 апреля 1937 года, через 11 дней после получения задания Центра, Горский мог уже сообщить, что встретился с Кернкроссом, что тот работает помощником начальника сектора того отдела Министерства финансов, который курирует Министерство почт и телеграфа, государственную типографию и некоторые другие госучреждения. Иногда он имеет возможность знакомиться со сметами и штатами разведслужбы, Министерства обороны и военной разведки. Он сохраняет и поддерживает связи с Форин Офисом: с начальником Центральноевропейского отдела Вильямом Стрэнгом, Южноевропейского отдела — Ингрэмом, Северного отдела — Кольером и другими, всего 16 человек. Среди них был и чиновник Центральноевропейского отдела Хэнки, который являлся сыном министра без портфеля лорда Хэнки и вскоре сослужил Кернкроссу хорошую службу. Кернкросс был также знаком с белоэмигранткой Ниной Старосельской — старым агентом Интеллидженс Сервис и с парой сотрудников Адмиралтейства.

По вопросу о ТЕМНОМ Кернкросс не мог сказать ничего нового, кроме того, что он не уверен в том, что агент, сообщивший сведения о переписке Сталина с Бенешем, и агент, передавший доклад Литвинова на Политбюро, — одно и то же лицо.

Скромная и неинтересная на первый взгляд для разведки должность Кернкросса в Министерстве финансов оказалась вскоре настоящим кладезем самой разнообразной секретной информации. Объяснение этому довольно простое: любые действия правительства связаны с финансовыми затратами. Являясь источником и контролером денежного кровоснабжения английских государственных учреждений, Министерство финансов должно быть в курсе их деятельности как внутри страны, так и за ее пределами, и получает поэтому все наиболее важные правительственные документы, касающиеся обороны, международных отношений, разведки и т. д. В английском кабинете пост министра финансов всегда был не менее важен (а сейчас более важен), чем пост министра иностранных дел. Именно по этой причине резиденции обоих министров находятся рядом с резиденцией британского премьер-министра на Даунинг-стрит под номерами 11 и 12.

Вскоре Кернкросс на деле продемонстрировал эту особенность устройства британского государственного аппарата. В июне 1939 года он, получив доступ к секретным документам своего начальника на время пребывания того в отпуске, передал, их Горскому. Среди них были:

— доклады Имперского комитета обороны о нелегальной работе в Германии, о создании Министерства информации, о пропаганде в будущей войне;

— меморандум директора Имперского бюро информации Кэмбелла Стюарта на имя министра внутренних дел Хора;

— письма Хора премьер-министру Чемберлену;

— агентурный доклад о положении в Германии.

В дальнейшем работа с Кернкроссом пошла, очевидно, настолько гладко и плодотворно, что Горский не баловал Центр описанием подробностей встреч с ним, а только сообщал, какую информацию он направляет в Москву с очередной почтой.

10 июля 1939 года Горский направил в Центр материалы военных министерств, проходившие через Министерство финансов. 25 июля — документы о штатах и размещении МИ-5, о строительстве и оборудовании секретных радиостанций для пеленгации и подслушивания, а также для перехвата иностранных дипломатических сообщений, о штатах и размещении кодо-шифровальной школы. Из них, в частности, следовало, что СИС называлась в документах «организацией адмирала», по воинскому званию ее начальника — адмирала Хью Синклера, и что МИ-5 размещалась в западном Корпусе Ронни-Хаус, Маршем-стрит, Вестминстер, Юго-Запад 1, имела штат 150 человек (1938 год) с перспективой увеличения на 50 единиц. Были получены также сведения об организации Грэнда из СИС, который являлся большим энтузиастом нелегальной пропаганды (у него работал Берджес). 10 августа 1939 года Кернкросс передал секретные протоколы Имперского комитета обороны, материалы о мобилизационных запасах сырья, о Министерстве информации, инструкции по эвакуации правительственных учреждений и др., занявшие девять фотопленок. В конце 1939 года были получены два справочника по Министерству обороны, из которых, в частности, следовало, что в подразделении военной разведки МИ-1 числился некто Питер Флеминг, ранее работавший в СССР корреспондентом «Таймс», а в МИ-7 — Макдональд, посещавший Советский Союз в качестве корреспондента «Таймс». Эти сведения, однако, не давали ответа на вопрос, были ли они кадровыми разведчиками, или же их призвали в военную разведку на время войны.

Вместе с тем от Кернкросса поступала противоречивая информация о возможностях английской разведки для работы по Советскому Союзу. Если в августе за ленчем с 3-м секретарем Форин Офиса Хэнки (сыном лорда Хэнки) он узнал, что в английском МИД пока не располагают расшифрованными русскими телеграммами и что единственным источником, от которого СИС имеет какие-либо ценные сведения, является человек из НКИД, то в сентябре 1939 года он сообщил, что англичане якобы читают русские шифры, получив инструкцию к дешифровке от поляков. Тогда же Кернкросс, со ссылкой на секретаря морского министра, сказал Горскому, что англичанам известны приватные высказывания Ворошилова об англо-советских переговорах. Информация такого рода, естественно, вызывала тревогу — Горский даже временно отказался от шифрпереписки — и требовала серьезной проверки.

В феврале 1940 года решением Берии лондонская резидентура была закрыта (см. главу «Берджес и Блант»), и Горский, находясь уже в Москве, указал в своем отчете, что Кернкросс «в ближайшее время должен стать (а возможно, уже стал) личным секретарем парламентского вице-министра финансов капитана Крукшенка, если до этого ему не удастся получить более интересную работу, как, например, должность личного секретаря министра без портфеля Хэнки, выполняющего особо секретные задания правительства и руководящего деятельностью Имперского комитета обороны».

Вернувшись в Лондон в конце 1940 года, Горский восстановил контакты со своими источниками и был приятно удивлен: Блант работал в МИ-5, а Филби — в СИС. В канун Рождества он преподнес атеистам в Центре божественный подарок, сообщив также и о «чудесном» продвижении Кернкросса: «ЛИСТ работает секретарем того человека, к которому я посоветовал ему устроиться еще в начале года». От него, по словам Горского, начали поступать сообщения СИС, входящие и исходящие телеграммы Форин Офиса, протоколы заседаний Военного кабинета, доклады Генштаба о ходе и перспективах войны и т. д. Резидент выражал сожаление, что из-за огромного объема поступающих материалов не может передавать все это шифром.

Неизвестно, сетовал ли по этому поводу Горский в 1941 году, когда объем поступавшей от Кернкросса разведывательной информации достиг огромной цифры — 3449 документов, превзойти которую смог разве что Маклейн — 4419 материалов. Только перечень полученной от личного секретаря лорда Хэнки информации за январь — май 1941 года занимает 11 страниц. В историческом контексте того времени среди прочих материалов особого внимания заслуживали апрельские и майские сообщения: телеграмма Идена в Форин Офис о беседе Гитлера с югославским королем Павлом о нападении на СССР, телеграмма Галифакса о беседе с Уэллесом по тому же вопросу и выдержки из сводок СИС за период с 4 по 11 мая 1941 года о германских пданах в отношении Советского Союза.

Естественно, что при таком объеме информация направлялась в Центр диппочтой и только наиболее актуальные сведения обрабатывались на месте и сообщались телеграфом. Об объеме диппочты позволяет судить сопроводительное к ней письмо Горского от 31 мая 1941 года:

«Направляем 60 пленок с материалами ЛИСТА:

— шифртелеграммы Форин Офиса, еженедельные сводки СИС, Форин Офиса и Генерального штаба;

— 2 доклада комиссии БОССА (лорд Хэнки. — О.Ц.) о результатах обследования контрразведки с характеристиками руководящего состава и функций отдельных секций;

— отчет о радиомероприятиях по борьбе с ночными бомбардировщиками;

— доклад комиссий БОССА о средствах и методах бактериологической войны;

— документы Комитета «Y» (специальный комитет по защите безопасности шифров)».

Высокая ценность, разнообразие и количество информации, поступавшей от источников «Кембриджской группы», как и само их продвижение на столь интересные для разведки должности, вызывали в Центре недоумение и даже подозрения (см. главу «Берджес и Блант»). В конце 1941 года в Лондон ушла директива № 4411 с соответствующими вопросами. Поскольку Горский не отреагировал на нее, 15 марта 1942 года пришло напоминание:

«О ЛИСТЕ. Нам до сих пор неясно, каким образом ЛИСТ добывает такое количество материалов и почему его руководитель, не являясь даже членом правительства, имеет доступ к таким весьма секретным разведывательным документам, например, как меморандум Идена от 28 января, записка лорда Суинтона о братской (КПВ. — А.Ц.) копии телеграмм Баггалея из Куйбышева и т. д. Мы уже поставили перед Вами ряд вопросов, касающихся работы с ЛИСТОМ, МЕДХЕН и ЗЕНХЕН и др. Ждем Вашего подробного ответа на эти вопросы. Вторично просим подробно сообщить почтой, где работает в настоящее время ЛИСТ, каким путем получает и передает Вам материалы, где и как эти материалы фотографируются… Как обстоят дела с призывом ЛИСТА на военную службу».

То, что Горский с самого начала не осветил эти вопросы, было, несомненно, его промахом и вызвало недоуменные, хотя и справедливые вопросы Центра. То же, что они не были заданы раньше, связано с известной дезорганизацией работы разведки, долго оправлявшейся от репрессий 1937–1938 годов. Дополнительные сложности возникли и с началом войны в Европе, когда закрылись резидентуры в оккупированных странах. После нападения Германии на СССР также потребовалось некоторое время, чтобы перестроить разведку для работы в военные условиях. В 1941 году 3-е отделение 1-го Управления НКВД возглавила Елена Модржинская, которая крепко взялась за руководство лондонской резидентурой. Она лично ознакомилась со всеми делами на бывших и действовавших источников и проанализировала их работу. Выводы, к которым она пришла, были в силу ряда причин (см. главу «Берджес и Блант») неверными и могли бы нанести ущерб разведке. Однако тщательная проверка и сами результаты работы с лондонскими источниками расставили все по своим местам.

В ответ на запрос Центра Горский направил собственноручное сообщение Кернкросса о его работе у лорда Хэнки:

«По характеру работы я имею доступ к телеграммам Форин Офиса, направляемым членам Военного кабинета (рассылка «Б»), которые я по своему усмотрению могу хранить или возвратить (после того как мой начальник ознакомился с ними). Конечно, я возвращаю большую часть и оставляю только некоторые, действительно интересные и касающиеся проблем, которыми интересуется мой шеф. Я также знакомлюсь с большим количеством сообщений СИС, но их нужно возвращая» по прошествии трех дней. Кроме того, нам циркулярно направляют следующие документы: еженедельные оперативные сводки Генерального штаба, еженедельные сводки Министерства экономической войны о торговле враждебных стран; еженедельные обзоры Форин Офиса; ежедневные сводки Департамента внутренней безопасности о бомбежках и ежедневные оперативно-разведывательные сводки Военного кабинета. О ценности этих материалов вы сможете судить по прилагаемым образцам».

Несколько позднее Горский также объяснил Центру, каким образом Кернкросс попал в секретари к лорду Хэнки. Как оказалось, в этом не было нйчего «чудесного», и все сводилось к пользе вегетарианства. «Вся история с получением ЛИСТОМ должности личного секретаря у БОССА, — писал Горский, — была задумана по нашему заданию и под нашим руководством, хотя перед самым началом работы у БОССА меня здесь не было. Подробно об этой истории я уже докладывал тов. К., и кратко она сводится к следующему.

В конце 1939 года в ряде бесед с ЛИСТОМ мы давали ему понять, что его будущая работа у Крукшенка вряд ли будет нас удовлетворять и ему следует искать более интересного, с нашей точки зрения, места. Нам было известно, что парламент обратился с запросом к премьер-министру БОССУ по поводу функции сына, являвшегося его, БОССА, личным секретарем. Правительство тогда заявило, что сын БОССА будет уволен с этой должности. В этой связи именно мы указали ЛИСТУ на желательность получения им должности личного секретаря БОССА, так как последний выполнял исключительно важные функции в Военном кабинете и в ИКО (Имперский комитет обороны. — О.Ц.).

Наметив себе такую цель, мы вместе с ЛИСТОМ стали искать способы и пути ее осуществления. В этой связи мы решили использовать хорошие отношения ЛИСТА еще по ЗАКОУЛКУ с одним из сыновей БОССА, о чем вам было известно. ЛИСТ, в частности, узнал, что БОСС был ярым вегетарианцем, и поэтому весьма положительно относился к молодым людям, также являющимся вегетарианцами. Через сына БОССА ЛИСТ также установил, что БОСС часто бывает в вегетарианском ресторане «Вега» около Лейстер-сквер.

После того как были выяснены дни и часы посещения БОССОМ этого ресторана, а ходил он туда обычно в сопровождении всей своей семьи, в т. ч. и сына, знакомого ЛИСТУ, мы поручили ЛИСТУ также стать «ярым вегетарианцем» и, по возможности, посещать ресторан в то же самое время, что и БОСС. ЛИСТ выполнил наше задание, и эта простая и несложная хитрость привела к тому, что БОСС в конце концов обратил внимание (ресторан «Вега» никогда не бывает переполнен) на «скромного молодого человека, являющегося, видимо, ревностным вегетарианцем». Случилось так, что однажды он обратил внимание своего сына на ЛИСТА, который сказал, что он ЛИСТА лично знает, и представил его старику. Таким образом, знакомство состоялось, и ЛИСТУ удалось понравиться БОССУ.

В беседах с сыном БОССА ЛИСТ несколько раз намекал на свое желание работать у его отца. В течение нескольких месяцев мы никаких конкретных результатов от этого не имели, а затем я уехал в отпуск. После моего возвращения из отпуска в конце 1940 года ЛИСТ рассказал мне, что наша комбинация полностью оправдала себя, так как под давлением парламента БОСС был вынужден освободить своего сына от исполнения обязанностей личного секретаря и отправить в армию. Сын рекомендовал на свое место ЛИСТА. БОСС обратился в казначейство с просьбой об откомандировании в его распоряжение ЛИСТА, что и было исполнено».

Вопрос о призыве Кернкросса в армию беспокоил Центр не напрасно. Еще в начале января 1942 года Горский сообщил, что его должны были призвать 15 января, но лорд Хэнки выхлопотал ему отсрочку до марта 1942 года. С уходом лорда Хэнки со своей должности Кернкроссу была предоставлена новая отсрочка — до 1 мая 1942 года с тем, чтобы он мог ввести в курс дела своего нового начальника. Направляя 7 мая 1942 года последнюю партию материалов Кернкросса со старого места работы, Горский писал, что, вероятнее всего, тот вскоре после призыва будет уволен из армии и переведен на работу в КУРОРТ, как именовалась в переписке НКВД дешифровальная служба СИС.

Основанием для такой надежды служила еще одна оперативная комбинация, которую Горский и Кернкросс заблаговременно осуществили в предвидении возможного призыва последнего в армию. Эта комбинация была сродни «вегетарианской», и Горский, скорее осторожный, чем суеверный человек, сообщил о ней в подробностях только после ее успешного завершения. Только 9 июня 1942 года он написал в Центр, что в процессе работы с источником, скрытым под псевдонимом ПОЛЬ и имевшим отношение к дешифровальной службе, были выяснены структура и кадровый состав КУРОРТА, в частности, тот факт, что подготовкой кадров и организацией этой службы в условиях военного времени руководит некий полковник Николс. «ЛИСТ на служебной основе завязал с Николсом знакомство, — продолжал Горский, — и путем оказания мелких услуг (ускоренное продвижение его дополнительной сметы, организация знакомства с БОССОМ) установил с ним хорошие отношения. За ленчем в клубе «Traveller’s» ЛИСТ пожаловался Николсу, что его скоро призовут в армию, где он не сможет использовать знание иностранных языков. Николс стал уговаривать его пойти работать в КУРОРТ. После получения повестки ЛИСТ сообщил об этом Николсу, пробыл в части только сутки и был откомандирован в распоряжение Военного министерства, которое условно его демобилизовало, забронировав за КУРОРТОМ. Формально ЛИСТ не является военнослужащим, а считается гражданским служащим военного учреждения».

Горский также сообщал, что школа КУРОРТА в Бедфорде, куда был направлен на спецобучение Кернкросс, готовит специалистов двух видов — гражданских для Форин Офиса и СИС и военных — для Военного министерства. Он полагал, что, поскольку Кернкросс русский язык знает слабо, его, скорее всего, будут готовить по немецкой линии. Подготовка могла длиться от 1 до 6 месяцев.

В Москве сообщение Горского было воспринято со смешанным чувством: с одной стороны, было высказано удовлетворение по поводу проникновения в святая святых английской разведки, с другой — недовольство сложившейся практикой лондонского резидента держать Центр в неведении о своих действиях. Овакимян собственной рукой начертал на письме Горского резолюцию Модржинской: «Нельзя считать заведенный ВАДИМОМ порядок нормальным, при котором мы узнаем о проведенной уже комбинации с агентом в последнюю очередь и то с большим опозданием».

Кернкросс приступил к работе в дешифровальной службе СИС в начале августа 1942 года. Как и предполагалось, он стал редактором-переводчиком в немецком отделении. В конце октября Горский подытоживал первые результаты работы Кернкросса, сообщая, что от него получены два тома рукописного секретного учебника по дешифрованию, руководство для чтения немецких машинных шифров системы «Tunney» и описание дешифровальной машины, сконструированной англичанами для чтения шифрпереписки Люфтваффе[15].

С 1938 года подразделением советской разведки, занимавшимся сбором научно-технической информации, было 10-е отделение 5-го отдела НКВД. В мае 1940 года его возглавил Леонид Романович Квасников. Он только что вернулся из многомесячной командировки в Польшу, где в качестве сотрудника разведки работал в комиссии по переселенцам в восточную, занятую Красной Армией, часть страны.

Прямые контакты с немецкими властями, включая офицеров гестапо, по ту сторону новой границы овеяли его холодком предчувствия грядущей войны. Один из гестаповцев, не скрывавший агрессивных намерений нацистского руководства в отношении России и упивавшийся «новым порядком» и военными успехами Германии на Западном фронте, охотно организовал Квасникову ознакомительную поездку в Берлин. В столице Третьего рейха Леонид Романович еще больше утвердился в своем мнении, что Гитлер не ограничится завоеванием жизненного пространства на Западе и рано или поздно повернет свои танковые армии на Восток.

Вернувшись в Москву и получив от начальства жестокий нагоняй за самовольную поездку в Берлин, Квасников принял под свое руководство сильно пострадавший за годы «чисток» отдел научно-технической разведки. В это время в области ядерной физики совершалось одно открытие за другим.

Весной 1939 года физики-атомщики француз Жюлио Кюри и венгр Сциллард открыли явление эмиссии свободных нейтронов в результате распада ядер урана-235 и предсказали возможность возникновения цепной реакции, при которой выделяется колоссальная энергия. Осенью 1940 года советские физики Флеров и Петржак открыли явление самопроизвольного распада урана-235, а ленинградские ученые Зельдович и Харитон определили величину высвобождающейся при этом огромной энергии.

Внимательно следивший за ходом научных работ Квасников уловил потенциальные возможности использования цепной реакции при создании новых видов вооружения. По своей инициативе он подготовил и направил в страны, где с наибольшей вероятностью могли вестись военно-прикладные исследования атомной проблемы, задание по сбору соответствующей информации. Текст задания и дата его отправки в делах не сохранились. (Интервью автора с Л.Р. Квасниковым. По словам Квасникова, в США телеграмма не направлялась, так как «ее некому было направлять, поскольку Овакимян был задержан американскими властями»; это позволяет определить примерно время отправки телеграммы как начало 1941 года.)

Первой на задание Центра откликнулась лондонская резидентура. 25 сентября 1941 года ВАДИМ (Анатолий Вениаминович Горский) направил в центр шифртелеграмму, в которой говорилось, что 16 сентября в Лондоне состоялось совещание Комитета по урану (Урановый комитет Военного кабинета) и что на нем было сообщено следующее:

«Урановая бомба вполне может быть разработана в течение двух лет, в особенности если фирму «Империал кемикал индастрис» (ICI) обяжут сделать ее в кратчайшие сроки».

Представитель «Вуличского арсенала» Фергусон заявил, что «запал бомбы может быть сконструирован в течение нескольких месяцев».

В шифртелеграмме содержались некоторая научнотехническая информация и конкретные свидетельства того, что работы по созданию атомной бомбы ведутся также в США. «Комитет начальников штабов на своем совещании, состоявшемся 20.09.41 г., — сообщал далее в шифртелеграмме Горский, — вынес решение о немедленном начале строительства в Англии завода по производству урановых бомб».

3 октября 1941 года Горский направил новую шифртелеграмму с кратким изложением доклада о работах Уранового комитета. В нем содержались сведения о предполагаемой величине критической массы урана в бомбе и проблемах промышленной сепарации урана-235 методом газовой диффузии. Полный текст доклада был направлен диппочтой и в переводе составил 17 страниц ценнейшей информации.

Оба материала были получены от источника лондонской резидентуры Джона Кернкросса. Шифрованные сообщения в Центр по ним готовил Владимир Борисович Барковский, молодой сотрудник, отобранный из числа выпускников Московского станко-инструментального института 1939 года заместителем начальника разведки Павлом Анатольевичем Судоплатовым для работы в Англии сразу по окончании Школы особого назначения. Эта разведывательная школа была создана в 1938 году для подготовки нового поколения разведчиков, пришедших на смену «вычищенным» Ягодой и Ежовым старым кадрам — героям «золотого десятилетия» конца 20-х — первой половины 30-х годов.

Барковский вспоминает, что оба раза Горский вызывал его поздно вечером, видимо сразу по возвращении со встречи, и поручал подготовить краткие телеграфные резюме по материалам на английском языке.

Тема сообщений, естественно, была Барковскому cовершенно незнакома, и он корпел над каждым из них до раннего утра, пытаясь понять, что к чему. Он так же утверждает, что Горский не раскрывал ему источник получения этой информации. (Интервью авторм с В.Б. Барковским.)

Посвящение Владимира Барковского в атомные секреты осенью 1941 года стало одновременно и посвящением его в члены узкого, привилегированного круга разведчиков, получивших на Западе титул «атомных шпионов». Оно в значительной степени определило его служебную карьеру и стало частью его жизненных интересов. Через полтора года после ночных бдений над первыми сообщениями он уже будет достаточно свободно ориентироваться в теории и практике создания атомной бомбы, приняв на связь других источников информации об этом страшном оружии. До этого, однако, предстояло пройти еще тернистый путь.

Леонид Квасников рассказывал, что начальник НКВД Берия отнесся к информации разведки о работах по созданию атомной бомбы подозрительно, считая, что некие враждебные силы путем дезинформации пытаются втянуть Советский Союз в громадные бесперспективные затраты сил и средств. По словам Квасникова, такому выводу способствовало то, что ученые сочли создание атомного оружия если и возможным, то лишь в отдаленном будущем. Имена экспертов, к которым обращался Берия, Квасникову не были известны, но он предполагал, что ими могли быть ученые-физики, томившиеся в лагерях НКВД. От своих подозрений Берия не избавился даже тогда, когда атомному проекту, казалось, был уже дан зеленый свет. Квасников вспоминал, что на очередном докладе материалов по атомной проблеме Берия сказал ему: «Если это дезинформация, — всех вас в подвал спущу». (Интервью автора с Л.Р. Кваснико вым.)

В марте 1942 года в НКВД была подготовлена записка Сталину о проводимых на Западе работах по созданию атомной бомбы. Помимо изложения существа вопроса, в записке содержались конкретные предложения: а) создать при Государственном Комитете Обороны СССР научно-совещательный орган по атомной проблеме; б) обеспечить силами ведущих специалистов научную экспертизу материалов НКВД СССР по урану.

Сохранившийся в деле вариант записки Сталину так и не был подписан Берией. Однако события все же подхлестнули подозрительного шефа НКВД, и второй вариант записки, в сущности мало отличающийся от первого, по свидетельству Квасникова, был все-таки направлен на самый верх. Этот документ в архиве разведки не сохранился.

В феврале 1942 года уполномоченному по науке ГКО Сергею Васильевичу Кафтанову поступила информация армейской разведки о захвате рейдовой группой под Таганрогом немецкого офицера Ганса Вандервельде с непонятными записями в тетради. Специалисты, ознакомившись с ними, отметили, что записи представляют большую ценность, так как свидетельствуют о проводимой в Германии работе по использованию атомной энергии в военных целях. Кафтанов информировал об этом ГКО. Интерес Германии к этой проблеме, видимо, убедил Берию в реальности создания атомного оружия, и он поспешил доложить Сталину информацию разведки из Лондона. (Интервью автора с Л.Р. Квасниковым.)

Советский физик Флеров, с началом войны вступивший добровольцем в ополчение и направленный на курсы Военно-воздушной академии в Йошкар-Олу, не Прекращал размышлять над возможностью использования атомной энергии. Он сообщил о некоторых своих мыслях И.В. Курчатову, в ГКО, а также директору Физико-технического института А.Ф. Иоффе, находившемуся тогда в Казани. Волей судьбы в мае 1942 года Флеров оказался в Воронеже и, знакомясь в университетской библиотеке с зарубежными научными публикациями, обнаружил, что среда них нет ни одной по ядерной проблематике. Это явно свидетельствовало о том, что все исследования в этой области были засекречены. Флеров написал еще одно письмо в ГКО, в котором поднимал вопрос о создании атомного оружия. Его второе письмо было доложено Сталину. В письме были такие слова: «Надо, не теряя времени, делать урановую бомбу».

Когда записки Берии, Кафтанова и Флерова сошлись в одной точке, было принято решение серьезно заняться созданием атомной бомбы в Советском Союзе, а значит, и вести целеустремленный разведывательный поиск информации по этой теме. 26 ноября — в Нью-Йорк, а 28 ноября 1942 года — в Лондон ушли конкретные задания по атомной проблеме. Резидентурам предписывалось пересмотреть под углом зрения новых интересов возможности агентурной сети и принять меры для поиска новых источников. Уже на следующий день, по счастливому стечению обстоятельств, Горский сообщил в Центр о выезде в Канаду профессора Чадвика и еще трех молодых физиков для работы над атомным проектом.

Выполняя задание руководства страны, разведка НКГБ организовала в 1943 году в Нью-Йорке подрезидентуру по линии «XY» — так именовалось научнотехническое направление разведки. Ее возглавил сам Л.Р. Квасников, пионер и большой энтузиаст атомного проекта. Под его началом работали Анатолий Антонович Яцков, Семен Маркович Семенов и Александр Семенович Феклисов.

В лондонской резидентуре в годы войны добыванием секретов атомной бомбы занимались непосредственно Владимир Борисович Барковский, которому Горский сказал: «Ты инженер — ты и разбирайся», и Павел Дмитриевич Ерзин. В 1943 году резидента Анатолия Вениаминовича Горского, получившего первые документальные материалы по «урановой бомбе», сменил Константин Михайлович Кукин, который не только руководил операциями по атомной проблеме, но и принимал в них прямое участие. (Интервью автора с В.Б. Барковским.)

В Центре работу по атомной тематике курировал начальник 3-го отдела 1-го Управления НКГБ, а затем заместитель начальника разведки Гайк Овакимян, непосредственной же обработкой, переводом и подготовкой всех материалов к реализации занималась Елена Михайловна Потапова — кадровая разведчица в звании майора госбезопасности. На некоторых этапах к этой работе подключался сотрудник 3-го отдела Граур. В отдельные, чисто оперативные, вопросы, судя по резолюциям на документах, были посвящены Е. Модржинская, Коген и Устинов.

Овакимян докладывал все оперативные вопросы и информационные материалы, полученные в ходе операции «Энормоз» — так был закодирован в разведке атомный проект — непосредственно начальнику 1-го Управления Павлу Фитину. Через него или через начальника НКГБ Меркулова вся разработка замыкалась на Берии — координаторе работ по созданию советской атомной бомбы.

За пределами НКГБ о добыче секретов атомной бомбы за рубежом были осведомлены только три гражданских лица: зампред Совнаркома и народный комиссар химической промышленности Первухин, его личный секретарь Васин и физик-ядерщик Курчатов.

Концентрация усилий разведки на атомном направлении принесла первые результаты. Удача в прямом смысле слова сама шла в руки разведки. В начале 1943 года Барковский установил контакт с ценным источником документальной информации о разработке атомной бомбы в Англии «К». О первом контакте с «К» Центр был информирован еще в декабре 1942 года.

В сообщении резидентуры говорилось, что некий сочувствующий коммунистическим идеям ученый передал контакту резидентуры обстоятельный доклад о состоянии работ по атомной тематике в Англии и Аме рике. Ученый полагал, что этот материал попадет к руководству Компартии Великобритании. Но контакт резидентуры передал его советской разведке, выразив на словах уверенность, что ученый пойдет на долговременное сотрудничество по идейным соображениям. Памятуя о задании по «Энормозу», Горский сразу же запросил у Центра разрешение на прямой контакт с источником.

Когда такое разрешение было получено, Горский попросил свой контакт еще раз встретиться с ученым и договориться уже о его встрече с оперработником. В письме в Центр от 10 марта 1943 года резидентура информировала о результатах встреч с «К»:

«…Последний вначале колебался, говоря, что он должен подумать и что он не видит необходимости встретиться с кем-либо, так как он уже изложил письменно все, что ему известно по проблеме «Энормоз». Позднее, в процессе той же беседы, «К» согласился на встречу, заметив при этом, что надеется, это не будет англичанин, так как английские товарищи вообще весьма неосторожны. И, наконец, после замечания… что все организовано должным образом, «К» сказал, что он будет рад встретиться с нашим товарищем».

Встреча состоялась в январе 1943 года, по приметам и паролю, на одной из станций метро. Ученый держался просто и дружелюбно, хотя явно волновался: все условия пароля были им тщательно проверены. Первая беседа длилась свыше полутора часов. «Своими именами во время беседы ничего не называлось, но «К» знает, на кого он согласился работать», — сообщала в заключение резидентура.

Барковский вспоминает, что на первой встрече с новым источником тот спросил его, разбирается ли он в ядерной физике. Услышав неопределенный ответ, ученый сказал, что если им предстоит работать вместе, то он хотел бы, чтобы его напарник не был только связующим звеном, а делал свое дело осмысленно. Он в категорической форме потребовал, чтобы Барковский освоил американский учебник «Прикладная ядерная физика», авторы — Поллард и Дэвидсон. Барковский немедленно проштудировал учебник и был благодарен «К» за его требовательность, которая так помогла ему в работе по новой тематике. (Интервью автора с В.Б. Барковским.)

«К» передавал советскому разведчику не только доступные непосредственно ему секретные материалы, но, будучи человеком смелым, с долей здорового авантюризма, доставал то, что не попадало ему на стол по должности, из сейфов своих коллег и начальников. Барковский рассказывает, что, когда ученый поведал ему о такой возможности и затем принес оттиск ключа, то встал вопрос, как изготовить дубликаты. В городскую мастерскую с таким заказом обращаться было рискованно, обратиться с просьбой в Центр (во время войны диппочта ходила через США и Дальний Восток месяцами) — придется ждать долго. Тогда Барковский вспомнил, что он, как-никак, в молодые годы был слесарем шестого разряда, и решил тряхнуть стариной. Найдя подходящие болванки, он изготовил Дубликаты ключа сам. Они идеально подошли к сейфу. (Интервью, автора с В.Б. Барковским.)

«В результате принятого нами решения, — сообщала резидентура, — мы изготовили «К» копию ключа и разработали такие условия связи, которые давали нам возможность контактировать с источником в Лондоне три раза в неделю без предварительной договоренности…»

Объем поступающих в резидентуру материалов значительно увеличился. Они были как чисто английского, так и американского происхождения, те, которые поступали англичанам по соглашению с американцами о сотрудничестве в создании атомного оружия. Барковский обратил внимание на то, что среди американских материалов наряду с официальными документами попадались материалы явно нелегального свойства — отснятые спецтехникой. Количество нелегальных копий, получаемых англичанами, возросло к концу войны, когда США значительно сократили сотрудничество со своим союзником. (Интервью автора с В.Б. Барковским.)

О важности источника свидетельствует выдержка из подготовленной для доклада руководству страны справки «О составе агентуры 1-го Управления НКГБ СССР по «Энормозу» (на август 1945 года)»:

«…За время работы с нами источник представил огромное количество ценнейших подлинных материалов в виде официальных американских и английских отчетов о работе по «Энормозу», в частности по строительству урановых котлов (реакторов. — О.Ц.)».

Характеризуя отношения «К» с разведкой, Барковский в письме в Центр отмечал сугубо идейные мотивы его сотрудничества и чрезвычайную щепетильность в денежных вопросах:

«К» по-прежнему работает с нами охотно, но все так же отвергает малейшие намеки на материальную помощь. Однажды мы вручили ему на расходы более той суммы, которую он назвал. Он остался этим недоволен и заявил, что усматривает в этом наше желание оказать ему известную помощь. Он попросил нас раз и навсегда отказаться от побуждений подобного рода. При таком положение вещей мы опасаемся, что любой наш подарок в знак признательности за его работу произведет отрицательное впечатление. «К» совершенно бескорыстен и чрезвычайно щепетилен в отношении всего того, что может выглядеть как «оплата» его труда».

Другой источник лондонской резидентуры — МАВР (псевдоним изменен по оперативным соображениям), также находившийся на связи у Барковского, передавал сведения о поиске американцами и англичанами перспективных урановых месторождений и о работах по сепарации урана-235. Третьим источником в агентурной сети проекта «Энормоз» в Англии был КЕЛЛИ (псевдоним изменен по оперативным соображениям), так же как и «К», передававший советской разведке важную документальную информацию. В июне 1945 года от КЕЛЛИ было получено более 35 докладов и научная переписка по атомным разработкам.

Положив начало проекту «Энормоз» еще осенью 1941 года сообщениями Джона Кернкросса, лондонская резидентура НКГБ продолжала лидировать как основной источник атомных секретов, по крайней мере, до конца 1944 года. Свидетельством этого неизвестного до сих пор факта является оценка ее работы в «Плане мероприятий по агентурно-оперативной разработке «Энормоз», подготовленном для доклада руководству НКГБ 5 ноября 1944 года:

«…2. В Англии.

Те положительные результаты, которые достигнуты по агентурной разработке «Энормоз» в целом, относятся главным образом за счет лондонской резидентуры…

…Несмотря на участие в научной разработке проблемы «Энормоз» в США большого числа научных организаций и работников, в большинстве своем известных нам по агентурным» данным, разработка их развивается слабо, и поэтому большая часть имеющихся у нас сведений по этой стране исходит не от резидентуры в США, а от резидентуры в Англии, На основе информации, полученной от лондонской резидентуры, Центр неоднократно посылал нью-йоркской резидентуре ориентировку в работе, а также направил им готового агента. Резидентура в Нью-Йорке не использовала полностью эти возможности. За все время агентурной разработки «Энормоз» ими привлечен только один агент, не обладающий большими возможностями».

Примером такой ориентировки, подготовленной на основе материалов «К» и направленной в США, было письмо Центра от 27 июля 1943 года. В нем указывались объекты проникновения для линии «XY», работавшей по атомной проблеме.

1. Группа профессора А. Комптона, руководителя всего «Манхэттенского проекта» в исследовательском Комитете национальной обороны, куда поступали периодические отчеты о результатах работы всех исследовательских и проектных групп.

2. «Колумбийская группа», в ее составе профессоры Даннинг и Юри.

3. «Чикагская группа».

4. «Калифорнийская группа».

5. Компания «Келлог».

Но и в 1945 году, когда нью-йоркская подрезидентура линии «XY» приобрела нескольких источников, значение Лондона не снизилось. В докладе народному комиссару госбезопасности. В. Меркулову в августе 1945 года, то есть буквально накануне череды событий, приведших к замораживанию оперативной работы в США и Англии, начальник разведки П. Фитин оценивал работу Лондона следующим образом:

«Из лондонской резидентуры поступает весьма ценная информация по научной разработке «Энормоз». Первые материалы по «Энормозу» были получены в конце 1941 года от ЛИСТА (Джона Кернкросса. — О.Ц.). В материалах содержалась ценная и совершенно секретная документация как по существу проблемы «Энормоз», так и по мероприятиям британского правительства в направлении организации и развития работ по проблеме атомной энергии. Эти материалы послужили отправным моментом для создания базы и организации работ по проблеме атомной энергии в нашей стране.

В связи с поступлением в Англию в порядке обмена технической информацией американских и канадских работ по «Энормозу» из лондонской резидентуры поступают материалы, освещающие состояние и ход работ по «Энормозу» в трех странах: Англии, США и Канаде».

В.Б. Барковский, являющийся в настоящее время наиболее осведомленным экспертом разведки по истории создания атомной бомбы, в общйх чертах разделяет информацию, поступавшую из США и из Англии до конца 1945 года, следующим образом: в США мы получили сведения о том, как сделать бомбу, а в Англии — о том, из чего ее сделать. Вместе они перекрыли всю проблему. (Интервью автора с В.Б. Барковским.)

Помимо научно-технической информации, лондонская резидентура сообщала также сведения об организации работ по созданию атомной бомбы в Англии. В Центре было известно, что эти работы были начаты Комитетом по урану — MAUD (Military Application of Uranium Disintegration), который находился в ведении Министерства промышленности. Затем эти работы были переданы в Департамент научно-производственных исследований (DSIR) под руководство сэра Эпплтона. В DSIR имелось Управление по производству металлических сплавов для изготовления труб (Directorate of Tube Alloys),[19] возглавляемое директором химического концерна ICI Эйкерсом. Резидентура сообщала также, что работы по быстрым нейтронам ведутся в Ливерпуле профессорами Чэдвиком, Фишем и Ротблатом, по разделению изотопов — профессором Саймоном, в Кембридже по медленным нейтронам — профессорами Хальбаном, Коварскйм, Мэем. Сообщалось также о переводе части ученых в Канаду, там находится профессор Хальбан и бежавший с помощью англичан из Дании Нильс Бор и т. д. Небезынтересной была также информация Филби от 20.11.45 о создании в СИС нового оперативного отделения (Tube Alloys Division) с целью отслеживания информации о работах по проблеме урана в различных странах, в первую очередь в СССР. Руководителем нового отделения, разместившегося по адресу: 54, Бродвей, Вестминстер, Лондон, стал бывший начальник норвежского отделения капитан-лейтенант резерва ВМФ Эрик Уэлш. Эти сведения явились серьезным напоминанием советским органам госбезопасности о необходимости держать в строжайшем секрете ведущиеся в СССР работы по созданию атомной бомбы, и, как покажет будущее, совсем не напрасно.

Нью-йоркская подрезидентура линии «XY» на начальном этапе своей работы испытывала значительные затруднения в подходе к носителям информации по созданию атомной бомбы. Это объяснялось тем, что физики-ядерщики, непосредственно занятые в «Манхэттенском проекте», были размещены на нескольких строго охраняемых объектах вне досягаемости нью-йоркской резидентуры и покидали их только в исключительно редких случаях. Однако позднее настойчивые усилия разведчиков привели к тому, что на ключевых атомных объектах все же были приобретены источники ценной информации. Прорыву в этом деле способствовало одно немаловажное организационное мероприятие, проведенное в Москве.

В июле 1943 года начальник 3-го отдела 1-го Управления НКГБ полковник госбезопасности Овакимян подготовил и направил записку на имя наркома госбезопасности Меркулова, а начальник разведки Павел Фитин 11 августа 1943 года представил Меркулову более обстоятельный рапорт с обзором работ по атомной проблеме. Оба документа содержали предложение передать всю разработку проекта «Энормоз» и агентуры, работающей в этой области, 1-му Управлению НКГБ. Это предложение мотивировалось необходимостью более эффективной координации и концентрации разведывательной работы по атомной бомбе. Предполагалось, таким образом, передать разведке НКГБ и источники военной разведки — ГРУ ГШ Красной Армии. Резолюция Меркулова от 13 августа на документе Овакимяна свидетельствует о положительном решении этого вопроса:

«Тов. Фитину, т. Овакимяну.

Я говорил с т. Ильичевым (начальник ГРУ. — О.Ц.). Он в принципе не возражает. Необходимо вам с ним встретиться и конкретно договориться».

Такое решение вопроса оказалось весьма своевременным, так как вскоре после разговора Меркулова с Ильичевым в Лондоне случайно пересеклись тайные тропы разведок НКВД и ГРУ. И на пересечении этих троп находился не кто иной, как Клаус Фукс.

В начале ноября 1943 года лондонский резидент Константин Михайлович Кукин сообщил, что при прот верке полученного от источника «К» списка лиц, работающих по проблеме «Энормоз», резидентура обратила внимание на Клауса Фукса, который неожиданно оказался нелегальным членом Компартии Германии, бежавшим от нацистского режима.

По сведениям, полученным от «К», Фукс работал над быстрыми нейтронами в Бирмингемском университете. В процессе изучения Фукса было установлено, что его знает КАРО.[20] Но последний в беседе с нами категорически отказался говорить о Фуксе и при этом вел себя так странно, что невольно напрашивался вывод, что КАРО известно о работе Фукса на советскую разведку. Поэтому Кукин попросил провести срочную проверку Фукса в Центре и сообщить результаты.

На запрос 1-го Управления НКГБ военная разведка в самом конце ноября 1943 года ответила, что Клаус Фукс является ее источником с августа 1941 года, когда с ним был установлен контакт по рекомендации Юргена Кучинского. Генерал-лейтенант Ильичев информировал также, что ожидается отъезд Фукса в США вместе с другими английскими учеными-ядерщиками и что на этот случай ему приготовлены условия связи на Нью-Йорк. В январе 1944 года условия связи с Фуксом согласно договоренности о взаимном обмене источниками были направлены в НКГБ.

Договоренность о взаимном обмене источниками все же в некоторой степени проясняет характер соглашения, к которому пришли Меркулов и Ильичев. Можно только предположить, исходя исключительно из здравого смысла, что передача источников осуществлялась согласно оперативным возможностям той и другой разведки в каждом конкретном случае, а не вопреки им.

За время сотрудничества с РУ Фукс передал ряд теоретических расчетов по расщеплению атома и созданию урановой бомбы. Эти материалы направлялись уполномоченному ГКО СССР Кафтанову, а позднее заместителю председателя Совнаркома Первухину и получали высокую оценку. Из перечня информационных сообщений Фукса следовало, что разведка НКГБ и Разведуправление в освещении разработки атомной проблемы в Англии шли нога в ногу. Если первые материалы Фукса поступили 22 и 30 сентября 1941 года, то от Кернкросса они были переданы в Москву соответственно 25 сентября и 3 октября. После некоторого перерыва Фукс вновь активно заработал с мая 1943 года, и только на полгода раньше начали поступать материалы «К».

Освещение периода работы Фукса в США не входит в задачу данного повествования. Достаточно только упомянуть, что контакт с Фуксом был установлен 5 февраля 1944 года связным нью-йоркской подрезидентуры «XY» Гарри Голдом, который, в свою очередь, замыкался на Анатолия Антоновича Яцкова. Условия связи, подготовленные Разведуправлением, оказались настолько удачными — у входа в приют на Генри-стрит в еврейском квартале Ист-Энда, Нью-Йорк, что оставались в силе на любой случай потери связи с Фуксом в США или на случай его неожиданного приезда из Англии. Несколько курьезно должен был выглядеть при этом связной резидентуры: переминаясь с ноги на ногу у дверей известного еврейского благотворительного центра, сжимать руками в перчатках еще одну, третью перчатку. Впоследствии перчатки заменили другим, не вызывающим недоумения окружающих опознавательным предметом.

Портрет Фукса дополняет личное впечатление от первой встречи с ним Гарри Голда[21]5 февраля 1944 года:

Другое свидетельство характеризует уровень сотрудничества и обмена информацией по атомной бомбе между США и Великобританией и в известной мере подтверждает предположение Барковского о негласном получении англичанами материалов «Манхэттенского проекта». Со слов Фукса Голд сообщал:

«Обе страны вели работы совместно до 1940 года, затем был перерыв до 1942 года, и даже сейчас, по словам «К», от англичан многое скрывают. Даже Нильсу Бору, который находится здесь инкогнито под именем Николас Бейкер, всего не говорят».

На встрече 19 сентября 1945 года Голд передал Фуксу, предполагавшему в скором времени вернуться в Англию, условия связи на Лондон: Морнингтон-Кресент, первая суббота каждого месяца, в 8 вечера. Воспользоваться ими, однако, не пришлось. Предательство шифровальщика ГРУ в Канаде Гузенко указало западным спецслужбам английский след — физика-ядерщика Алана Нан Мэя. Одного этого было достаточно, чтобы МИ-5 и ФБР, каждая служба по своей линии, усилили наблюдение за советскими представителями и начали проверку всех лиц, имеющих отношение к созданию атомной бомбы. Эта рутинная операция вызвала столь же стандартную в таких случаях реакцию советской разведки — заморозить все оперативные контакты до наступления лучших времен. Предательство Гузенко усугублялось добровольным обращением в ФБР Элизабет Бентли, заявившей, что ей известны тайные агенты Москвы, в США.

О предательстве Гузенко лондонскую резидентуру информировал Ким Филби. В своем сообщении от 18 ноября 1945 года он излагал подробности о ходе расследования дела Мэя. Филби писал:

«Гузенко, шифровальщик учреждения Заботина, получил кличку КОРБИ.

МИ-5 располагала информацией о предстоящих четырех встречах Мэя с его лондонскими контактами. Встречи должны были состояться 7, 17, 27 октября и 7 ноября. Ни на одну из этих встреч ни Мэй, ни кто-либо из его контактов не явились. В Лондоне сейчас придерживаются твердого мнения, что Мэй, так же как и другие агенты сети Заботина в Канаде и США, были предупреждены о грозящей опасности».

По данным МИ-5, Мэй «не делает ни одного неверного шага» со времени своего прибытия в Англию. Он не установил ни одного подозрительного контакта. Не проявляет никаких признаков опасения и озабоченности, продолжая совершенно нормально работать над своими академическими исследованиями. Исходя из этого, МИ-5 пришла к выводу, что Мэй является серьезным объектом и, судя по всему, ни в чем не признается на допросе, если ему предъявят неопровержимые факты. Завершение этого дела долго откладывалось вследствие серьезных соображений политического характера. И это касается не только дружественных отношений с СССР вообще, но и проблемы будущего контроя над атомными секретами в частности.

Эттли намерен обсудить дело КОРБИ с Труменом и Макензи Кингом… Заинтересованные ведомства (МИ-5, ФБР и RCMP[22]) опасаются, что решение будет противоречивым или попросту невыполнимым, т. е. 1) потребует одновременного ареста всех подозреваемых лиц в Соединенном Королевстве, Канаде и США (что совершенно не соответствует возможностям RCMP, которая способна справиться только с шестерыми из них); 2) потребует ареста и допроса подозреваемых лиц без какого-либо официального объяснения причин (фактически это будет также невозможно, так как друзья и родственники начнут делать запросы и т. п.); 3) потребует ареста и судебного преследования подозреваемых лиц (при имеющихся в наличии материалах, обвинение на суде может быть легко опровергнуто).

…Материалы, подготовленные Министерством иностранных дел для Эттли, свидетельствуют об усилении тенденции к проведению энергичных мер. Они аргументируют целесообразность арестов, допросов и даже судебного преследования подозреваемых, а также, отзывая Заботина и советского посла в Канаде, резкого заявления в адрес советского правительства. Форин Офис не настаивает на широкой огласке этого дела, но считает, что боязнь гласности не должна удерживать нас от действий.

Однако некоторая информация, исходящая тоже из ФО, свидетельствует о том, что канадцы и американцы не демонстрируют такого же горячего энтузиазма и могут противиться линии ФО».

Следуя указаниям Центра о замораживании работы с источниками, лондонская резидентура и не пыталась выходить на встречи с Фуксом в Англии. Его судьба и местонахождение оставались неизвестными. Однако в августе 1946 года Кукин получил задание Центра направить на место встречи оперработника с тем, чтобы только проверить, придет ли на нее Фукс. Подходить к нему и разговаривать с ним категорически запрещалось. Центр хотел только убедиться, что Фукс жив, здоров и соблюдает условия связи.

Кукин передал задание Центра на исполнение Павлу Ерзину. Ерзин отправился на место встречи в обусловленное время, но Фукса там не оказалось. Возможно, потому, что он ждал Фукса на Морнингтон-Кресент в районе Сент-Панкрас, Сев. — Зап.1, но в Лондоне имеется еще две улицы с таким же названием, только в других районах, поэтому он просил Центр уточнить адрес места встречи.

Последующие события опередили ответ Центра. По двум независимым каналам — через знакомых среди немецких коммунистов-эмигрантов и через свои связи в английской Компартии — Фукс сам попросил об установлении контакта с советскими представителями. Ни тот, ни другой канал не имели выхода на советскую разведку — выстраивавшие их цепочки людей были всего лишь партийными коллегами Фукса. Хотя они и прошли школу партийной дисциплины, но, не будучи посвящены в особый характер отношений Фукса с Советским Союзом, они могли не придать должного значения необходимости скрывать его просьбу от окружающих, среди которых вполне могли оказаться агенты МИ-5. Точно так же они могли невольно выдать тайну Фукса микрофонам, через которые МИ-5 прослушивала коммунистов.

Цепочка немецкого канала связи включала трех лиц. Сначала Фукс обратился за помощью к жене Юргена Кучинского, который к тому времени уже выехал в Германию. Жена Кучинского, сама собиравшаяся последовать за мужем на родину, направила Фукса к Ханне Клопшток, а та в свою очередь доверилась руководителю немецких «земляков» Гансу Зиберту, который и связался с советскими представителями. Жена Кучинского была посвящена в обстоятельства привлечения Фукса сотрудниками военной разведки, однако не было ясно, рассказала ли она об этом Клопшток и Зиберту. В любом случае опасность компрометации Фукса была очевидна. Кукин считал, что следует немедленно связаться с ним и предупредить о необходимости соблюдать осторожность.

Предупреждение было бы запоздалым. На встрече с Ерзиным Ганс Зиберт передал информацию, записанную им со слов Ханны Клопшток. Она включала место работы Фукса — AERE,[23] Харуэлл, Беркшир, тел. Абингдон-620, доб. 73 — и рассказ Фукса о том, что в прошлый период его пребывания в Англии он был связан с Александром, а после отъезда последнего — с девушкой, проживавшей в Оксфорде. В Америке он поддерживал регулярный контакт со своим связным до осени 1945 года, когда он прекратился в связи с делом доктора Мэя. В Лондоне он должен был являться на Морнингтон-Кресент, что и делал несколько раз, но его связной не приходил. Тогда-то Фукс и, решил сам связаться с советскими представителями через Кучинского. Его жене он не раскрывал причину, по которой ему был нужен Кучинский. Жена Кучинского переадресовала его к Ханне Клопшток. Ей-то он и поведал свою историю. Фукс сообщил, что работает в секретном учреждении под наблюдением английской контрразведки и связаться с ним по телефону невозможно. Клопшток договорилась о встрече с ним в Лондоне, которая не состоялась по причине болезни ребенка, требовавшей неотлучного ее присутствия дома.

Итак, в дела Фукса было посвящено уже слишком много посторонних. Ганс Зиберт сказал, что он ручается за надежность Ханны Клопшток. В свою очередь биография самого Ганса Зиберта свидетельствовала о том, что разведка имеет дело с испытанным партийным товарищем. Начав заниматься партийной работой еще в школе, он, после окончания академии в Касселе по специальностям педагогика, философия и психология, преподавал в школах рабочих районов Касселя. Был уволен за партийную деятельность, а в 1933 году арестован гестапо, заключен в тюрьму, а затем отправлен в концлагерь. Выйдя из лагеря в 1935 году, Зиберт возглавил нелегальную партийную организацию, действовавшую под прикрытием Общества по работе с малолетними правонарушителями и детьми-инвалидами. В 1936 году организация была раскрыта гестапо, и он бежал в Англию.

Пока Центр выяснял все обстоятельства дела Фукса, наступила весна 1947 года, когда к Зиберту по партийной линии обратился сотрудник ЦК Английской Компартии, ответственный за связь с коммунистами-эмигрантами, Джимми Шилдс. Не вдаваясь в детали, Шилдс сказал Зиберту буквально следующее: «Товарищ, работающий в «Дейли уоркер», передал послание для нашей партийной группы о том, что «человек из Эдинбурга хочет увидеться с большой Ханной». Этим товарищем в «Дейли уоркер» оказалась Анджела Такетт, давняя и близкая знакомая Фукса. Фукс связался с ней через ее сестру, проживавшую в сельской местности.

И Центру, и резидентуре стало ясно, что Фукс, не связавшись с советской разведкой через Ханну, Клопшток, настойчиво и в то же время, насколько это было возможно, осторожно пытается возобновить контакт через своих знакомых. Центр решил придерживаться принятого еще в сентябре решения о том, что по причине наблюдения МИ-5 за Фуксом кадровый офицер разведки встречаться с ним не должен. В этих условиях Овакимян и Кукин предложили связаться с Фуксом через Ханну Клопшток.

31 мая 1947 года Ханна встретилась с Анджелой Такетт, которая сообщила о предложении Фукса встретиться в 14.30 19 июля в Ричмонд-парке. Раньше это сделать было невозможно из-за занятости Фукса на работе и его поездки в Швейцарию в отпуск и в гости к брату. Таким образом, круг был близок к тому, чтобы сомкнуться, и для этого оставалось только пройти короткую, но самую опасную часть пути.

Инструкции к встрече Ханны Клопшток с Клаусом Фуксом были простыми: объяснить ему, что связь не устанавливалась из-за сложной обстановки; попросить его не искать связь через посторонних лиц; сообщить ему новые условия встреч — 1 раз в 3 месяца; никаких материалов от него не принимать; выяснить возможность выезда Фукса для проведения встреч на континент.

Ханна Клопшток встретилась с Фуксом в половине третьего 19 июля. Фукс приехал на своем собственном небольшом автомобиле, и на нем они направились через Ричмонд в Хэмптонкорт, где и погуляли по парку. Клаус рассказал, что ездил в Швейцарию к брату Герхарду и в Германию для встречи с отцом, которого собирался перевезти к себе в Англию. В Харуэлле он занимает должность руководителя отдела теоретической математики. Его работа весьма ответственна. Отношения с руководством и со службой безопасности Атомного научно-исследовательского центра вполне хорошие, и он уверен, что находится вне подозрений. Ханна передала ему условия связи для следующей встречи: 27 сентября, пивная напротив станции метро «Вуд-Грин», — и увековечила себя в пароле, одна из фраз которого звучала: «Вы знакомы с большой Ханной?»

Фукс передал ей свою фотографию, чтобы его мог узнать незнакомый с ним связной, и попросил дать ему для связи адрес в Париже, если он каким-либо образом там окажется. Фукс сказал также, что в случае нарушения контакта с ним можно связаться через его брата, которого он считает абсолютно надежным человеком. Он также договорился с Ханной, что при необходимости срочной встречи до 27 сентября он направит ей открытку и подпишется «Билл».

Вскоре после этой встречи Ханна Клопшток и Ганс Зиберт уехали из Англии в Восточную Германию, и немецкая цепочка связи с Фуксом снова стала недосягаемой для английской контрразведки. Джимми Шилдс из ЦК КПА вообще не знал имени «человека из Эдинбурга», а Анджела Такетт, видимо, усматривала в контакте Ханны и Клауса сугубо партийную подоплеку, так как советская разведка в этом деле внешне нигде своей заинтересованности не проявила. И хотя опасность случайной утечки информации об этой сложной и запутанной операции по восстановлению связи всегда имелась в виду, результат оказался в общем и целом положительным. Развивать успех предстояло прибывшему в лондонскую резидентуру в начале сентября Александру Семеновичу Феклисову.

Феклисов вернулся из США в Москву в октябре 1946 года. Он сохранил свое дипломатическое прикрытие и работал в МИД. В мае 1947 года началась его подготовка — вечерами, чтобы не привлекать внимание «чистых» мидовцев — к выезду в Лондон в качестве заместителя резидента по научно-технической разведке. Подготовка продолжалась недолго: после успешного восстановления Ханной Клопшток контакта с Фуксом в июле 1947 года он был срочно отозван из отпуска, который проводил на Черном море, а 30 августа уже отплыл на пароходе в Англию. В своих воспоминаниях он пишет, что перед отъездом его «натаскивал» на атомную бомбу и английские специальные термины один из советских ученых-ядерщиков. Он же подготовил и вопросы, которые предстояло выяснить у Фукса.

28 сентября 1947 года Центр получил краткое сообщение о том, что встреча Феклисова с Фуксом состоялась накануне и прошла успешно. Более полный отчет пришел только в октябре с дипломатической почтой, феклисов писал, что он сразу же узнал Фукса по фотографии, которую тот ранее передал через Ханну Клопшток. Первый контакт и обмен условными фразами состоялся в пабе, а основная часть беседы состоялась во время прогулки на улице. Эти обстоятельства заслуживают упоминания, так как все последующие встречи Феклисова с Фуксом проходили по такому же сценарию.

Фукс устно изложил свою информацию, которая, если отбросить ее специфическое научное содержание, сводилась к следующему:

1. Успехи англичан в создании атомной бомбы незначительны. Имеется только один урановый котел в Харуэлле мощностью 150 ватт и строится второй мощностью 6 киловатт. В Селлафилде начато строительство реактора мощностью в 150 000 квт. Пуск его намечен на 1950 год, и производимая им продукция пойдет на изготовление первых атомных бомб. Одновременно строятся другие промышленные объекты и создается производственная база для изготовления бомб. Всей работой руководит доктор Панни. Она осуществляется в, форте Хилстед в 25 милях от Лондона. Медленный прогресс объясняется тяжелым экономическим положением и тем, что американцы утаивают информацию о технологии промышленного производства бомбы.

2. В США работы над сверхбомбой (водородной бомбой) ведутся в Чикагском университете физиками Ферми и Тейлором, которые еще в начале 1946 года теоретически доказали реальность ее создания. Фукс передал схему устройства водородной бомбы.

3. Американцы отказались от электромагнитного способа отделения изотопов урана-235 из-за его малоэффекгивности. В использовании диффузионного способа они достигли больших успехов, и процесс идет непрерывно.

4. Канадские заводы получают около 1 кг плутония, американские заводы — 16–18 кг плутония и около 36 кг урана-235 в год. После Хиросимы и Нагасаки у американцев бомб не осталось, и программой того времени было предусмотрено производство 50 бомб в год. Но, поскольку урановые установки в Хэнфорде работали с перебоями и тормозили работу химических заводов в Лос-Аламосе, американский запас бомб в настоящее время, по мнению Фукса, исчисляется приблизительно 125 штуками.

Феклисов дал Фуксу условия связи на Париж и на Нью-Йорк. В связи с предстоящей поездкой Фукса в США в составе английской делегации на переговоры о сотрудничестве следующую встречу назначили на 10 января 1948 года.

В конце встречи имел место примечательный эпизод. Феклисов предложил Фуксу 200 ф. ст. в качестве компенсации расходов на переезд его отца в Англию и на лечение больного брата, проживавшего в Швейцарии. Фукс взял конверт с деньгами, помолчал некоторое время и сказал: «Нам давали читать дело Мэя, где говорится, что советская разведка всегда старается выдавать деньги иностранцам, передающим ей информацию, чтобы тем самым морально обязать их в дальнейшем работать на них. Но я этого не боюсь. Наоборот, я возьму эти деньги, чтобы доказать вам свою преданность». Затем он спросил, сколько денег в конверте. Когда Феклисов сказал — 200 ф. ст., Фукс вынул 100 фунтов и вернул их, сказав, что появление у него такой большой суммы не укроется от внимания коллег.

Следующая встреча с Фуксом состоялась только 13 марта 1948 года по постоянным условиям связи. Фукс сказал, что не пришел 10 января, так как вернулся из США только за 3 дня до этого и опасался усиленного наблюдения службы безопасности, которое в таких случаях устанавливается. Его также насторожило откровение сотрудника службы безопасности, который сказал ему, что сотрудник Харуэлла физик Булль является якобы членом Компартии, за ним ведется наблюдение и он в любом случае будет уволен.

Фукс был неспокоен, осматривался по сторонам, втлядывался в лица прохожих, просил пересекать улицы так, чтобы можно было оглянуться и убедиться, что нет наружного наблюдения. Он отверг предложение зайти в паб и попросил сократить встречу.

Фукс коротко рассказал о своей поездке в США, подчеркнув, что американцы не предоставили им возможность встретиться с Тейлором. Тем не менее он собрал интересную информацию, которую и передал Феклисову на 67 рукописных страницах.

На обусловленную встречу в мае 1948 года Фукс не пришел. Этот факт вызвал определенную тревогу Центра и резидентуры. К этому времени поступило несколько сигналов, свидетельствовавших, по мнению разведки, о том, что над Фуксом нависла угроза. 23 марта 1948 года «Дейли экспресс» опубликовала заметку Чэпмена Пинчера о том, что МИ-5 заинтересовалась тремя учеными в Дидкоте (Харуэлле) на предмет их принадлежности к компартии. Их дела были, согласно публикации, направлены на рассмотрение министру снабжения, которому предстоит решить, оставлять их на работе в Атомном научно-исследовательском центре или нет.

Затем 5 апреля поступила еще более неприятная информация: человек, который привлек в свое время Фукса к сотрудничеству с советской разведкой, был допрошен англичанами. Он якобы ничего им не сообщил, но обстоятельства его допроса известны не были.

Центр рассмотрел сложившуюся ситуацию и дал указание сократить майскую встречу до минимума: принять материалы и условиться о дате новой встречи.

В мае 1948 года появилось сообщение в той же «Дейли экспресс» об увольнении трех неблагонадежных сотрудников Харуэлла.

Когда Фукс не вышел также и на запасную майскую встречу, опасения разведки возросли: в качестве источников возможного разоблачения Фукса могли быть использованы неосторожность в разговорах его отца, проживавшего в английской зоне оккупации в Германии, и наблюдательное дело на Фукса из архива гестапо, которое могло попасть к англичанам.

Одновременно в Москве прорабатывался вопрос о переправе Фукса в СССР в случае его увольнения из Харуэлла и опасности ареста.

На встрече 10 июля 1948 года Фукс объяснил свою неявку на обе майские встречи тем, что готовился пуск нового реактора и начальник центра запретил какие-либо отлучки. По словам Фукса, после увольнения трех младших научных сотрудников, о чем сообщалось в прессе, в Харуэлле воцарилось спокойствие.

Фукс сказал, что обмен информацией с американцами постепенно налаживается и через него стали проходить американские материалы. Исключение составляла только водородная бомба.

На встрече зашел разговор о личной жизни Фукса. В ней, сказал он, все без изменений, он по-прежнему холост. На вопрос Феклисова, не собирается ли он жениться, Фукс ответил, что «при его положении он не считает нужным менять свой статус», и, лукаво улыбнувшись, добавил: «Поэтому я избегаю сильно влюбляться».

Несмотря на то что холостяцкий статус Фукса, безусловно, свидетельствовал о самоотверженной преданности разведывательной работе, Центр после его неявки на запланированные встречи в августе и сентябре счел обязательным проинструктировать Феклисова о необходимости идейно-воспитательной работы с Фуксом, отметив при этом, что западная пропаганда ведется под ширмой защиты демократии в Германии, защиты немецкого народа, и поэтому нужно регулярно, грамотно и доходчиво разъяснять смысл советской политики в Германии.

Фукс не явился на запланированные встречи в августе и октябре 1948 года и пришел только 23 октября по условиям постоянной связи. Он объяснил свой невыход в августе опубликованным в газетах сообщением о том, что служба безопасности запретила публиковать фотографии 10 ведущих сотрудников Харуэлла, участвующих в пуске 6-киловаттового реактора. Этот запрет объяснялся в газете тем, что служба безопасности опасалась похищения иностранными агентами двух запечатленных на фото ученых-иностранцев в случае их выезда на континент. (Такая публикация действительно имела место 20 июля 1948 года.) После этой публикации многие его коллеги шутили, говоря, что это из-за него цензура запретила помещать их фотографии. Он невольно оказался в центре внимания, и поэтому решил из осторожности не выходить на встречу. Встречу 16 октября он пропустил из-за занятости на работе.

У Феклисова не было времени проводить с Фуксом «воспитательную работу», как это рекомендовал Центр. Вся встреча была посвящена отработке техники подбрасывания в сад одного давнишнего, еще со времен Арнольда Дейча, оперативного контакта резидентуры пакета с журналом, что должно было послужить сигналом вызова на срочную встречу, а в дальнейшем, как мыслила резидентура, и способом передачи информации. Фуксу эта идея понравилась, и 9 ноября 1948 года он осуществил пробный бросок пакета, в который, в целях конспирации, был вложен «журнал для мужчин». На следующий день пакет был передан сотруднику резидентуры.

На встрече 23 октября 1948 года Фукс рассказал, что недавно он ознакомился с сообщением английской разведки о ходе работ в советской физической лаборатории в городе Сухуми. В сообщении говорилось, что там работает немецкий физик Герц, а также приводилось описание лаборатории, перечень поступающего оборудования и приборов. По мнению Фукса, сообщение было подготовлено не специалистом в обасти ядерной физики, а скорее техником или даже простым рабочим.

Из другой заслуживающей внимания информации общий интерес представлял намечаемый на 1957 год запас атомных бомб в Англии — 200 штук.

На следующей встрече, состоявшейся после срыва декабрьской из-за рождественских праздников только 12 февраля 1949 года, Фукс сообщил, что Герберт Скиннер, его хороший знакомый, в обществе которого он часто проводит свободное время, рассказал ему, что МИ-6 установила контакт с советским ученым, от которого надеется получать материалы об основном проекте по атомной проблематике в СССР. Начали ли англичане получать такие сведения, со слов Скиннера понять было невозможно. Скиннер ранее показывал Фуксу сообщение МИ-6 о лаборатории в Сухуми. Сам Фукс советских материалов не видел и обещал внимательно следить за их возможным появлением. В этой связи он попросил Феклисова передать в Москву, чтобы с его, Фукса, материалами обращались осторожнее и давали их на ознакомление только абсолютно надежным людям.

Говоря о своей безопасности, Фукс рассказал, что в Харуэлле есть некий доктор Блетчер, который занимается доносами на сотрудников. По мнению Фукса, наиболее уязвимый период его жизни в Англии относится к нескольким годам после 1936-го, когда, находясь в Бристоле, он принимал участие в работе Комитета помощи республиканской Испании. Он попросил Феклисова связаться от его имени с Такетт, попросить ее съездить в Бристоль и изъять из архива этой организации протоколы заседаний Комитета и другие материалы, где упоминается его фамилия.

Центр и резидентура пока воздержались от принятия каких-либо мер в связи с последней просьбой Фукса — надо было все обстоятельно обдумать: следует ли обращаться к Такетт со столь деликатной просьбой, сам факт которой может поставить Фукса под удар. Действуя таким образом, разведка ликвидировала бы одну опасность, породив другую: просьба об изъятии архивных материалов, несомненно, навела бы Такетт на мысль о его тайной связи с СССР. Тем временем вопросы безопасности вновь выдвинулись на первый план. В Нью-Йорке произошел провал советского разведчика (дело Губичева-Коплон), и 12 марта 1949 года Центр отреагировал на это происшествие строгими выводами:

Этот большой риск, напоминал Центр, объясняется тем, что английская полиция в целях борьбы с преступностью часто прибегала к проверке документов у прохожих. Незадолго до этого, 24 января 1949 года, такой проверке подверглись Н.Б. Коровин и Блант, прохаживавшиеся по Монтагью-сквер в половине десятого вечера (см. главу «Берджес и Блант»).

Письмо Центра было примечательно не тем, что оно ставило под сомнение сам факт встречи с источником на улице. Как и где проводить встречи — вопрос, который может показаться человеку непосвященному тривиальным» — в разведке вполне уместен для обсуждения в каждом конкретном случае и в зависимости от сопутствующих обстоятельств. И в том, что этот сугубо оперативный вопрос обсуждался Инстанцией, то есть ЦК КПСС, и в том огульном суждении о «невежественности» встреч на улицах отразился дух времени. Повинуясь воле всемогущей Инстанции, Центр предлагал «улицу» заменить автомашиной, квартирой знакомой девушки Фукса или вообще перенести на континент, где обстановка более благоприятна для таких встреч. Не вдаваясь в обсуждение достоинств и недостатков рекомендаций Центра, можно только сказать, что в каких-то случаях они, возможно, были бы и хороши, но не в случае с Фуксом. А реализация идеи Центра ввести в дело нелегала, увы, от резидентуры не зависела.

Для встречи 1 апреля 1949 года феклисов уже не мог придумать ничего иного, кроме того, что было обговорено с Фуксом на предыдущей встрече. Но на этом свидании Феклисов добросовестно обсудил с фуксом предложенные Центром варианты проведения встреч. Вариант с квартирой знакомой девушки Фукс отверг по той простой причине, что девушки у него просто не было. Он был твердо убежден, что не имеет права подвергать кого-либо опасности из-за его сотрудничества с разведкой. Объясняя по просьбе Феклисова характер его отношений с Такетт, Фукс сказал, что о своих связях с СССР он ей ничего не рассказывал, и она знает его только как члена партии. К идее встреч на континенте Фукс отнесся негативно: они могли быть только эпизодическими, как и все другие его поездки. Оставалась автомашина. Фукс сказал, что это возможно, но только в радиусе 15–20 миль от места его работы, так как для поездок на большие расстояния ему талоны на бензин не выдают, а заправляться на черном рынке он не хочет.

Получив от Фукса пачку материалов и назначив очередную встречу на 25 мая 1949 года, Феклисов распрощался с ним, как оказалось, навсегда.

Ни в мае, ни в другое время, предусмотренное тщательно разработанной системой связи, Фукс на встречи не выходил. Если это воспринималось сначала как нормальное в отношениях с Фуксом явление — анализ состоявшихся и пропущенных встреч показывал, что из 11 намеченных встреч Фукс вышел на 6, причем в четырех случаях по-запасному варианту, — то потом его исчезновение стало вызывать беспокойство Центра в большей степени, чем резидентуры. Сообщения английской прессы конца августа и начала сентября 1949 года свидетельствовали, однако, о том, что Фукс жив, здоров и сохраняет свое положение: он был назван в числе участников международной конференции на тему «Опасность для здоровья человека при проведении исследований в области атомной энергетики» («Великобритания будет представлена… доктором К. Фуксом…», «Таймс», 31.08.49, а также журнал «Нуклеоника», октябрь 1949 г.). Поэтому резидентура считала благоразумным не искать встреч с Фуксом в ближайшие три месяца, а ждать его выхода по имеющимся условиям связи, полагая, что для пропуска встреч у него есть некие веские основания, как это часто бывало в прошлом.

Беспокойство Центра было вызвано событиями, разворачивавшимися за океаном. ФБР заинтересовалось одним из контактов Гарри Голда (6 июня 1949 года имя Эйба Бротмана было упомянуто в американских газетах в контексте разоблачений Элизабет Бентли), и разведка усматривала в этом возможность лровала не только самого Голда, но и Фукса. Будучи в значительной степени уверена, что Голд на допросе не сболтнет лишнего, как он этого не сделал после разоблачений Элизабет Бентли, хотя бы потому, что не в его интересах было бы усугублять свою вину, разведка опасалась, что он может рассказать о Фуксе по недоразумению: Дело в том, что на последней встрече с Анатолием Антоновичем Яцковым в конце 1946 года Голд сообщил, что якобы в июле 1946 года в газете «Геральд трибюн» было напечатано краткое сообщение об аресте Фукса в Англии по подозрению в шпионаже. Последующий тщательный просмотр всех номеров газеты за июль и другие месяцы, проведенный резидентурой, никакой подобной публикации не обнаружил. Но указать Голду на его ошибку было уже невозможно: слишком опасной была обстановка вокруг него. С другой стороны, он, полагая, что не сообщает ничего нового, мог на допросе рассказать ФБР о Фуксе.

Такая перспектива событий побудила Центр послать в Нью-Йорк указание встретиться с Голдом, сказать ему, что его сообщение об аресте Фукса не соответствует действительности и порекомендовать куда-нибудь уехать и переждать там опасные времена.

Указание Центра было исполнено — в сентябре 1949 года встреча с Голдом состоялась. Он сообщил, что дважды — в мае 1947-го и в июне 1948 года — его допрашивало ФБР по поводу его связного, но первый раз он якобы отрицал факт получения от Эйба Бротмана каких-либо секретных материалов, а второй раз допрос был поверхностным и кратким. Он считал, что подозрения в отношении его не подтвердились и он может не беспокоиться.

Центр же считал, что допрос Голда — опасный симптом, чреватый неприятными последствиями, одно из которых — слежка агентов ФБР, а значит, необходимость строжайшего соблюдения осторожности при проведении очередной встречи. А такая встреча необходима не только для обеспечения безопасности самого Голда, но и Фукса. Центр указывал на необходимость еще раз напомнить Голду, что Фукс не подвергался аресту что он не знает ни настоящего имени, ни адреса Голда, а также требовал разработать легенду их знакомства, на случай если этот факт когда-либо всплывет на поверхность. Встреча с Голдом состоялась 24 октября 1949 года. Кроме указанных выше вопросов, на ней снова обсуждалась рекомендация Голду поселиться в каком-нибудь уединенном месте и переждать там этот опасный период. Голд обещал подумать, но ясного и четкого согласия не дал. Следующая встреча с ним была назначена на 5 февраля 1950 года.

Всю вторую половину 1949 года и Центр, и резидентуры в Англии и США жили в атмосфере, надвигающейся грозы. Гром грянул 3 февраля 1950 года, когда в вечерних лондонских газетах появилось сообщение об аресте Клауса Фукса. Он был арестован 2 февраля в Шелл-Макс-Хаус представителями Особого отдела Скотленд-Ярда, выполнявшего предписание контрразведки, и заключен Под стражу. При аресте Фуксу были предъявлены два обвинения: а) передача неизвестному лицу в 1947 году секретной информации, касающейся атомной энергетики, и б) передача информации, касающейся научных исследований в области атомной энергетики, неизвестному лицу в США в феврале 1945 года. Суд должен был состояться 10 февраля 1950 года. Аналогичное сообщение было опубликовано в утренних американских газетах 3 февраля 1950 года. В них со ссылкой на заявление ФБР сообщалось, что «британские власти вели разработку Фукса на основании материалов, полученных от американской контрразведки», и что «эта разработка осуществлялась в тесном взаимодействии с американской и английской разведками». Далее из публикации следовало, что Фукс сам признался в совершении инкриминированных ему действий.

Первая версия провала Фукса, отработанная в Центре вскоре после его ареста, основывалась на том, что его выдал во время допроса в ФБР связной Гарри Голд. Аналитики Центра, принимая во внимание тот факт, что Фуксу было предъявлено обвинение в передаче в феврале 1945 года информации, касающейся создания атомной бомбы в США, и высказывали предположение, что причина провала Фукса связана с его работой в США. А поскольку в США Фукс был связан только с Голдом и только ему был известен характер передаваемых материалов, аналитики, следуя своей логике, и посчитали, что выдать Фукса американской контрразведке мог только Голд.

В качестве косвенного подтверждения этой версии приводился тот факт, что, по имевшимся сведениям, английская контрразведка еще весной 1949 года вдруг заинтересовалась Анатолием Яцковым. Но коль скоро Яцков в Англии никогда не работал, то интерес англичан к нему мог объясняться только проводившейся разработкой Голда и Фукса. О причастности Яцкова к этому делу не знал даже сам Фукс, рассуждали аналитики, и рассказать об этом мог только Голд, который находился у Яцкова на связи.

Первая версия не учитывала всех факторов, которые могли привести к раскрытию Фукса и которые стали известны позднее. Безусловно, сильный аргумент относительно интереса англичан к Яцкову в увязке с разработкой Голда и Фукса не мог не повлиять на ее выводы в отсутствие иной информации. Хотя можно было предположить, что у Яцкова имелись на связи и другие агенты и его персона привлекла внимание МИ-5 в порядке обмена информацией с американцами.

Авторы первой версии провала Фукса, отработанной в Центре, еще не знали и не могли учесть того, что двумя днями позже, 5 февраля 1950 года, как это и было обусловлено ранее, Голд вышел на встречу. Это зафиксировал Посланный на место встречи оперработник нью-йоркской резидентуры. Согласно инструкции, он не вступал с Голдом в контакт, так как Голд, сам того не ведая, мог находиться под наблюдением или, того хуже, действовать под контролем ФБР. Однако, по убеждению офицера разведки, на месте встречи и в непосредственной близости к нему ничего подозрительного не происходило. Более того, Голд вышел на встречу с опозданием на 10 минут и условным сигналом дал понять, что готов вступать в личный контакт. В его поведении не было заметно признаков волнения или беспокойства. Если бы он действовал под контролем ФБР, то это ведомство позаботилось бы о том, чтобы он явился вовремя, так как из-за опоздания встреча вообще могла не состояться. Сомнительно также, чтобы Голд, человек умудренный в оперативных делах, выдал ФБР такой нюанс, как дополнительный сигнал о готовности вступить в личный контакт, чем только осложнил бы себе жизнь. Даже под давлением ему проще было бы выйти на встречу, которая, естественно, не состоялась бы по причине неявки контакта, и поставить на этом точку.

Хотя материалы суда над Фуксом свидетельствовали о том, что он признался в сотрудничестве с советской разведкой сам, Центру необходимо было установить, по возможности, истинное положение вещей. По этой причине были организованы встречи и беседы со всеми лицами, не являвшимися коллегами фукса, в той или иной мере осведомленными по части его личной жизни и которые были в пределах досягаемости. Таковых было немного: Юрген Кучинский, его сестра Урсула, Ханна Клопшток, Ганс Зиберт. Из всех только Урсула Бартон (Кучинская), которая была связана с Фуксом в 1942–1943 годах по линии военной разведки и после его провала выехала в ГДР, сообщила сотруднику МГБ, что в 1947 году К ней дважды являлись сотрудники МИ-5 и интересовались ее прошлой связью с советской разведкой. Урсула, по ее словам, отказалась обсуждать эту тему. Фуксом контрразведчики не ийтерееовались. Что касается поведения Фукса на допросах МИ-5, он, по мнению Урсулы, «в политическом отношении оказался недостаточно зрелым человеком… все его признания объясняются не злым умыслом, а политическим недомыслием». По ее мнению, разработка Фукса могла начаться после испытания первой атомной бомбы в СССР: стали искать коммунистов и вышли на него.

Мнение Урсулы Бартон было вполне резонным, но в то же время не содержало каких-либо убедительных фактов и потому не могло удовлетворить разведку. Центру важно было знать методику действий ФБР и МИ-5 в таких случаях. На основании сведений, которые стекались в Центр по различным оперативным каналам, а также тщательного анализа материалов судебного процесса и публикаций, который был проведен в Центре, Москва обладала примерно следующим объемом знаний о разработке Фукса англичанами и ее результатах.

Британская контрразведка начала расследование по делу Фукса в сентябре 1949 года, имея для этого следующие отправные моменты:

а) информацию ФБР об утечке атомных секретов из США в СССР в 1944–1945 годах;

б) информацию канадской контрразведки об обнаружении имени Фукса в записной книжке одного из подозреваемых в деле Мэя.

Изучение материалов о прошлом Фукса, в частности гестаповских архивов, выявило его принадлежность к Коммунистической партии Германии. Проверка его политической благонадежности ранее при допуске к научно-исследовательской работе в Бирмингемском университете в 1941 году и его поведение после возвращения из США никаких оснований для подозрений не дали. В США при направлении Фукса в Лос-Аламос проверка его вообще не производилась.

Проведенное осенью 1949 года расследование убедило МИ-5 в том, что Фукс был ответствен за утечку информации из США, однако каких-либо прямых улик против него у службы безопасности не имелось и какого-либо решения о том, как поступить с ним, принято не было. Но Фукс сам ускорил ход событий.

12 октября 1949 года Фукс обратился к офицеру безопасности Атомного научно-исследовательского центра в Харуэлле Генри Арнольду и сообщил, что его отец принял предложение властей ГДР занять пост профессора в Лейпцигском университете и это обстоятельство затрагивает его положение в Центре. Арнольд сразу ответа не дал. 20 октября Фукс вновь обратился к нему, чтобы узнать, как решился его вопрос.

МИ-5 решила воспользоваться столь подходящим случаем для допроса Фукса. Допросы состоялись в декабре 1949 года, и их проводил следователь контрразведки Уильям Скардон. Фукс признал свою связь с компартией в прошлом, но обвинения в шпионаже отрицал полностью. Скардон играл на лояльности Фукса по отношению к своим английским друзьям и коллегам и апеллировал к его чувству благодарности Великобритании, предоставившей ему приют и возможность заниматьея наукой. Эта тактика, видимо, сработала, вызвав у Фукса психологический конфликт, и он в конце января признался в сотрудничестве с советской разведкой и рассказал все, что было ему известно. На основании показаний Фукса МИ-5 установила некоторые конкретные факты:

— имя человека, связавшего его с советским представителем, — Юрген Кучинский;

— имя первого советского представителя — секретарь военного атташе Симон Кремер;

— имя члена КПГ, связавшего его с советским представителем в 1947 году, — Ханна Клопшток;

— примерное количество и время встреч и организацию связи с представителями советской разведки в Англии и в США, а также в Париже.

Опираясь на конкретные факты, Центр пришел к окончательному выводу, что Фукс на допросах признался в передаче материалов советской разведке и выдал англичанам все известные ему сведения о ее работе.

Тем временем поиск источника первоначальной информации, выведшей ФБР и МИ-5 на Фукса, продолжался. Прорабатывался, в частности, вариант с дешифровкой американцами и англичанами шифрпереписки между Центром и резидентурами в США за 1944–1945 годы, основывавшийся на информации, полученной через Берджеса от Филби, об ошибочном использовании советской разведкой при зашифровке некоторых сообщений дважды одного и того же одноразового блокнота.

Распутывая эту загадку, аналитики вышли на верней путь, и в окончательной версии провала Фукса от 29 мая 1950 года все же в качестве первоисточника «наводки» на Фукса назвали факт дешифровки в том виде, как он излагался Берджесом со слов Филби на встрече 10 февраля 1950 года.

Реакция разведки на провал Фукса в части, касающейся оперативной работы, была весьма необычной. Она отказалась от традиционных в таких случаях мероприятий по консервации связей с источниками и от «залегания на дно». Напротив, было решено работу с источниками не прекращать, чтобы не создать у них впечатления, что Фукс был связан с советской разведкой, и чтобы не напугать и не потерять их таким образом. Рекомендовалось также в качестве активного мероприятия проводить мысль о том, что американцы специально создали дело Фукса, чтобы отказать англичанам в предоставлении информации по атомной энергии.

Рассматривая дело Фукса со всех сторон и думая, как из провала извлечь пользу, Центр пришел к мысли, что в целях нанесения ущерба разработкам атомного оружия в США и Англии было бы полезно проэксплуатировать развернутую в этих странах кампанию шпиономании. Хотя имеющееся документы не раскрывают ход мысли авторов этой оперативной игры, можно предположить, что наиблее эффективным способом осуществления такого активного мероприятия могло быть продвижение сведений, бросающих подозрение на создателей атомного и водородного оружия. Упав на благодатную почву, подготовленную заявлениями Гувера о том, что Фукс не единственный «коммунистический шпион» и что ФБР расследует дела других ученых-атомщиков (анонимность такого заявления компрометировала фактически каждого из них), такого рода информация могла бы привести к отстранению от ядерных исследований ведущих разработчиков. В качестве таковых в плане мероприятий в связи с провалом Фукса назывались имена Юри, Гроссе, Скиннера, Сциларда, Смита, Оппенгеймера, брата которого уже допрашивало ФБР в 1948 году, и Гамова. Документальных свидетельств о том, приводился ли этот план в действие, каким образом и каковы были его результаты, в делах не сохранилось. Разумно, однако, предположить, что намерения остались только намерениями, так как именно кампания шпиономании и усиление работы ФБР и МИ-5 существенно ограничивали возможности советской разведки в этих странах. По иронии судьбы Гувер и сенатор Маккарти сами выполнили большую часть этой работы, пропуская лучшие ученые умы через Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности.[24]

После первого заседания суда, рассматривавшего дело Фукса, советской разведкой был разработан план контрмероприятий по нейтрализации негативных последствий провала.

Предложения сводились к тому, чтобы в конфиденциальной беседе с отцом Фукса — Эмилем — убедить его обратиться к опытным английским адвокатам с просьбой взять на себя защиту Клауса. В случае согласия адвокатов предполагалось через отца Фукса направлять их действия таким образом, чтобы отсрочить судебный процесс, организовать встречу с Фуксом, вселить в него уверенность, что он не оставлен в беде, выяснить существо дела и выстроить его надежную защиту. Через умелые действия адвокатов разведка рассчитывала также узнать как можно больше о действиях МИ-5 и ФБР и о причинах провала. Оплату работы адвокатов брала на себя советская сторона.

Скоротечность судебного процесса над Фуксом (приговор был вынесен уже 1 марта) не позволила осуществить намерения Центра, а публичное признание Фуксом своей вины подрывало «идеологию» задуманных мероприятий. Поэтому Л.P. Квасников в докладе начальнику разведки С. Савченко, объяснив причины, по которым план не был приведен в действие, предложил ограничиться лишь возбуждением ходатайства о пересмотре дела Фукса через его брата Герхарда. Савченко одобрил инициативу Квасникова, но и она не была реализована. Брат Фукса был тяжело болен туберкулезом и в январе 1951 года скончался, 8 мая 1950 года из сообщений английских газет стало известно о предстоящей встрече с Фуксом сотрудников ФБР. 24 мая в прессе появилось сообщение Об аресте в США Гарри Голда. Его арест положил начало делу об «атомном шпионаже» в США. (Ход разработки этого дела подробно описан сотрудником ФБР Робертом Ламфиром в книге «FBI — KGB War»).

В дальнейшем в резидентуру поступали сведения, свидетельствовавшие о том, что МИ-5 продолжала раскручивать дело Фукса. В феврале 1951 года по партийной линии была получена информация о том, что контрразведка в беседе с Анджелой Такетт интересовалась, встречалась ли она с Фуксом в декабре 1946-го или январе 1947 года. Анджела ответила, что не помнит. МИ-5 в данном случае пыталась, видимо, перепроверить показания Фукса о восстановлении им связи с разведкой в 1947 году.

15 июня 1952 года «Савди тайме» опубликовала выдержки из готовившейся к печати книги Аллана Мухэда «Предатели». В публикации были точно описаны условия связи с Фуксом, в частности, назывались пабы «Spotted Horse» и «Nag’s Head»,[25] расположенные в лондонских районах Путни и Вуд-Грин. Это привело Квасникова к очевидному выводу, что Фукс рассказал все, вплоть до мельчайших деталей.

Из 14 лет, назначенных приговором, Фукс провел в тюрьме 9 и в июне 1959 года был досрочно освобожден за хорошее поведение. Вопрос о том, что Фукс будет делать после освобождения, занимал его самого, а также британские и советские спецслужбы.

В связи с муссированием этой темы в английской прессе — еще в январе 1958 года «Дейли экспресс» писала, что Служба безопасности (МИ-5) постарается не допустить, чтобы Фукс выехал из Англии в ГДР — Центр запросил берлинское представительство КГБ о сведениях, которыми располагает отец Фукса в отношении намерений сына. Берлин ответил, что отцу ничего об освобождении сына не известно, но летом 1957 года он навещал Клауса в тюрьме и неоднократно беседовал с ним. В беседах затрагивался вопрос о работе Клауса Фукса после освобождения. Сам Клаус Фукс считал, что у него перспектива в этом смысле безрадостная, поскольку в Англии он скомпрометирован и вряд ли желателен в социалистических странах. Эмиль Фукс уверял его, что в ГДР он, как видный ученый, будет принят хорошо и найдет подходящую для себя работу.

Весной 1959 года в английских газетах вновь появились сообщения о досрочном освобождении Фукса и его намерении уехать в ГДР, где он хотел бы заняться преподаванием философии на рабоче-крестьянском факультете Лейпцигского университета. Основываясь на этой информации, Центр пришел к выводу о необходимости принять все возможные меры — через его отца и через немецких друзей (МГБ ГДР), чтобы Фукс непременно перебрался в ГДР и получил работу. Основным аргументом в пользу такого решения являлось то, что Фукс был выдающимся ученым-теоретиком в области ядерной физики, был в курсе последних достижений в этой о бласти. Поэтому сам факт переезда его в ГДР и то, что его знания не будут использоваться англичанами, был чрезвычайно важен для СССР. С другой стороны, являясь человеком выдающейся эрудиции и способностей, он мог бы принести большую пользу, находясь в ГДР.

Однако вмешательства МГБ ГДР не потребовалось. Министр госбезопасности Мильке сообщил руководителю представительства КГБ в Берлине А.М. Короткову, что отец Фукса самостоятельно обратился в ЦК СЕПГ с просьбой о разрешении на въезд Клауса в Восточную Германию и о предоставлении ему гражданства ГДР. Ходатайство отца было удовлетворено, и 23 июня 1959 года Клаус Фукс прилетел из Лондона в Берлин. В сентябре того же года он женился на сотруднице ЦК СЕПГ Грете Кейльсон, с которой познакомился еще в начале 30-х годов в Париже. Вскоре он был назначен заместителем директора Института ядерных исследований ГДР. В марте 1960 года заведующий отделом науки ЦК СЕПГ Херниг в беседе с сотрудниками советского посольства в ГДР высказал мысль о приглашении Фукса в СССР для посещения центра ядерных исследований в Дубне и знакомства с советскими учеными.

Это предложение было поддержано ЦК КПСС, и вскоре Фукса пригласили в качестве члена делегации ГДР на научную сессию Объединенного института ядерных исследований в составе делегации ГДР. В знак благодарности за оказанную им СССР большую помощь в создании атомной бомбы было решено также организовать Фуксу двадцатидневную ознакомительную поездку по Советскому Союзу. Во время пребывания Фукса в СССР разведка надеялась в осторожной форме выяснить обстоятельства и причины его ареста.

Все произошло почти так, как планировалось. 24–31 мая 1960 года Фукс находился в Москве по приглашению Академии наук СССР, но совершить большую поездку он не смог из-за необходимости срочно вернуться домой для участия в важном заседании правительства ГДР. Поэтому 28 мая 1960 года Л.P. Квасников, руководивший в то время отделом научно-техничесой разведки ПГУ КГБ при СМ СССР, встретился с ним за ленчем в ресторане гостиницы «Пекин».

Клаус Фукс рассказал Квасникову, что после возвращения в ГДР он был принят Вальтером Ульбрихтом и в личной беседе поведал ему о своем сотрудничестве с советской разведкой, об аресте, о ходе следствия и пребывании в тюрьме. Фукс сказал, что он чистосердечно признался в своих ошибках. Вскоре он был назначен заместителем директора Института ядерных исследований ГДР и принят в СЕПГ.

Касаясь причин своего провала, Фукс рассказал, что первые сигналы о его сотрудничестве с нами англичане получили из США. Такое мнение сложилось у Фукса в ходе следствия по его делу.

В 1949 году Фукс был вызван на беседу офицером МИ-5. В результате беседы ему стало ясно, что англичане подозревают его в разведывательной деятельности, однако никакими прямыми уликами против него не располагают. По мнению Фукса, дело этим разговором и ограничилось бы, если бы он добровольно не признался в сотрудничестве с советской разведкой.

Такое поведение объяснялось, по его словам, серьезными политическими колебаниями и сомнениями в правильности политики Советского Союза, которые возникли у него под влиянием воздействия буржуазной пропаганды и его оторванности от источников правдивой информации.

Конкретно эти колебания и сомнения выразились в том, что Фукс в то время пришел к выводу о нарушении в Советском Союзе принципов демократии и о неправильной Позиции Советского Союза по отношению к странам народной демократии. В конечном итоге он пришел к выводу, что его сотрудничество с советской разведкой было ошибкой.

Каких-либо физических методов воздействия англичане по отношению к Фуксу не применяли. Они воздействовали на него лишь морально, всячески подчеркивая дружелюбный прием, оказанный ему в Англии, и блестящие возможности для научной работы. Отвечая на вопрос Квасникова, на кого из связанных с нашей работой лиц он дал показания, Фукс заявил, что единственным таким человеком был Голд. По ходу следствия ему были показаны два американских фильма с участием Голда. В первом Голд был заснят на улице американского городка и произвел на Фукса впечатление человека загнанного в состоянии крайнего нервного возбуждения. Фукс после просмотра этого фильма не признался, что знает Голда. Во втором фильме Голд был показан уже в тюрьме. По словам Фукса, он производил впечатление человека, с плеч которого свалилась огромная тяжесть. После просмотра этого фильма Фукс опознал Голда и дал на него показания.

На следствии Фукс также подробно рассказал о переданных нам информационных материалах, за исключением материалов по водородной бомбе. Потом, после суда, уже в тюрьму, приезжали офицеры американской контрразведки. Они расспрашивали его, главным образом, о методах работы советской разведки, а также о научных и технических проблемах, которыми интересовались советские разведчики.

Незадолго до освобождения Фукса из тюрьмы его посетил американский адвокат, защищавший «человека, перетащенного американцами из Мексики в США» и связанного якобы с делом Розенбергов. Этот адвокат пытался убедить Фукса дать показания, способные облегчить участь этого человека. Уже после освобожения из тюрьмы и переезда в ГДР Фукс получил от этого адвоката письмо, с теми же самыми домогательствами.

Фукс рассказал, что перед выходом его из тюрьмы англичане усиленно убеждали его остаться по истечении срока заключения в Англии. В этом были заинтересованы американцы. Однако Фукс принял решение после выхода из тюрьмы переехать в ГДР. Это решение он длительное время хранил в тайне, пока один проникший в тюрьму журналист (Джон Кларенс. — О.Ц.), которого он посчитал за представителя Коммунистической партии, не вынудил Фукса рассказать о своем истинном намерении. Узнав об этом, англичане пытались переубедить Фукса, однако, поняв, что его решение бесповоротно, освободили Фукса из тюрьмы без всякой огласки…

Рассказ Фукса только подтвердил в основном то, что уже было известно советской разведке. Квасников занял тактичную полицию и не стал давить на собеседника в надежде получить более полную информацию.

В октябре 1951 года представителю МВД СССР в Польше Безбородову поступило указание Центра «тщательно изучить возможности органов безопасности для добычи американских и английских шифров». «Выясните, — говорилось в письме, подписанном Питоврановым 6 октября в Москве, — какие имеются и могут быть созданы условия для агентурной работы по…». Далее следовало перечисление категорий лиц, через которые надлежало решать поставленную задачу и которые, будучи отнесены к сфере средств и методов разведывательной работы, остаются за пределами данного повествования.

Письмо Центра легло на стол Безбородова 20 октября 1951 года. Сам факт, что оно было направлено с дипломатической почтой и добиралось до Варшавы две недели, свидетельствовал о том, что задание продиктовано не сиюминутной срочностью, а носило долговременный и особо секретный характер, выходя за рамки рутинного интереса любой раведки к шифрам иностранных государств. Появление подобной директивы в варшавском представительстве МВД СССР — казалось бы, наименее подходящем для решения этой задачи — можно объяснить только одним: озабоченностью руководства разведки сокращением потока информации из «стана главного противника» и связанной с ним особыми отношениями Великобритании. Действительно, в письме Центра речь шла только об американских и английских шифрах. И это тоже было понятно. В США в это время был, разгул маккартизма и антисоветской кампании шпиономании, что делало обычную агентурную работу практически невозможной. В Великобритании советская разведка весной 1951 года лишилась двух ценных источников в Форин Офисе — Берджеса и Маклейна, вынужденных под угрозой разоблачения покинуть страну и Исчезнуть на долгие годы. В отношении третьего крупного источника советской разведки — высокопоставленного сотрудника и представителя СИС в Вашингтоне Кима Филби — было начато служебное расследование в связи с бегством двух вышеуказанных британских дипломатов. В таких случаях разведка «замирает» и прекращет почти все контакты со своими агентами.

Чем мог Безбородов в Польше помочь Москве? Осуществить операцию по агентурному проникновению в посольства США и Англии? Да, но… Собственно разведывательная работа в странах народной демократии была запрещена еще в 1949 году. Директива Центра обязала тогда соответствующие резидентуры прекратить связь с имевшейся агентурой и установить чисто партнерские отношения с нарождавшимися разведывательными службами братских стран социализма. Поэтому Безбородов наложил на документ Центра единственно возможную резолюцию: «Проверьте, какие имеются возможности в МОБ Польши, и результаты доложите».

Ни Питовранов, подписывая указание Безбородову, ни Безбородов, накладывая резолюцию на это указание, не подозревали, конечно, что их перьями водило провидение.

В сентябре 1951 года в Министерство иностранных дел Польши был доставлен белый конверт, опечатанный пятью темно-зелеными, почти черными, сургучными печатями. Он был адресован: «Do Sekretarki Pryvatnej Ministra Spraw Zagranicznych» (личному секретарю министра иностранных дел). В конверте оказался лист бумаги, вверху и внизу которого значилось напечатанное крупным шрифтом слово: «SECRET». А между этими двумя дорогими сердцу любого разведчика словами размещался машинописный текст следующего содержания:

Письмо было без подписи, но автор указал адрес теплолюбивого англичанина: Глогера, 34.

Хотя предложение о сотрудничестве было написано от третьего лица, было очевидно, что это всего лишь мера предосторожности самого секретаря британского военно-морского атташе в Польше. Расположение же грифа «секретно» вверху и внизу страницы, именно так, как это делается на английских ведомственных секретных, документах, свидетельствовало о том, что автор знаком с порядком их оформления.

Министерство общественной безопасности Польши, куда в конце концов попало письмо англичанина, направило по адресу Глогера, 34 офицера контрразведки под видом сотрудника МИД только лишь 19 января 1952 года. Такое промедление можно объяснить или бюрократической волокитой с передачей письма из МИД в МОБ, или профессиональной необходимостью присмотреться к англичанину «издалека», прежде чем вступать в личный контакт. Хозяин квартиры, в Дверь которой постучался польский контрразведчик, не признался в авторстве письма в МИД, но сказал, что он в курсе данного предложения и готов за определенное вознаграждение передавать польским властям ценную информацию. Желание сотрудничать он объяснил своим «враждебным отношением к нынешним правителям Англии, продавшим Англию американцам» и превратившим ее в «американскую колонию».

Польские контрразведчики не стали терять времени даром и приняли предложение англичанина. В списке их агентов появился новичок под псевдонимом МИРОН. Им был секретарь военно-морского атташе Великобритании в Варшаве Харри Хаутон.[26]

Хаутон попросил Выдать ему единовременно 550 фунтов стерлингов на приобретение автомобиля, а взамен передал объемистую пачку документов. Они включали в себя оценку британским военным атташе состояния польских вооруженных сил под углом зрения возможной войны с Западом, структуру Департамента военноморской разведки в Лондоне, информационные сводки Форин Офиса и обзоры военно-морской разведки, поступающие в Варшаву из Лондона. Однако наиболее ценными оказались шифровальные книги английского военно-морского атташе в Варшаве, которыми, по словам Хаутона, пользовались британские атташе и в других странах. Все эти документы были сфотографированы польской контрразведкой и в порядке сотрудничества переданы советским коллегам. В марте 1952 года материалы Хаутона оказались уже в Москве. Задание Центра по добыче американских и английских шифров было, таким образом, отчасти выполнено.

Первая партия материалов была оценена Центром как «ценная». В заключении экспертов о шифрах говорилось, что они являются «высокоустойчивыми средствами индивидуального пользования» и представляют «большую оперативную ценность». В этой связи Центр просил «обратить внимание друзей на меры предосторожности в работе с МИРОНОМ во избежание его провала».

Материалы поступали от Хаутона регулярно и в большом количестве, причем значительная их часть до того, как с ними успевали ознакомиться те, кому они, собственно, предназначались. По средам из Берлина в Варшаву специальным самолетом доставлялась английская Дипломатическая почта. В тот же вечер Хаутон выносил из посольства документы, адресованные военно-морскому атташе, и отдавал их польским контрразведчикам на перефотографирование.

В мае 1952 года он передал документацию на 715, в июле — на 610, в августе — на 1167 листах. По ним можно было определять как степень осведомленности англичан о состоянии Военно-Морских Сил Советского Союза, так и направления их разведывательной деятельности. Так, майские материалы включали секретные справочники английской разведки о военных флотах зарубежных стран, ежемесячные обзоры, приказ Директора военно-морской разведки № Р.6214 от 3 апреля 1952 года с заданием по сбору информации о советской «большой морской торпеде», инструкции английской военной разведки МИ-10, инструкции по ведению морской технической разведки и т. д. 28 июля 1952 года DNI фактически предвосхитил сюжет известного голливудского фильма, направив всем своим атташе директиву с указанием организовать «охоту» за советской подводной лодкой типа «VLF», захваченной у немцев в качестве трофея. Англичан интересовали ее полные технико-эксплуатационные данные, вооружение и предназначение в боевых действиях. Необходимо было также сфотографировать подлодку с близкого расстояния. Военные специалисты оценивали информацию как «ценную» и «весьма ценную».

Некоторые, сведения указывали на источники получения их английской разведкой. Так, направляя в военную контрразведку МГБ обзор за февраль и еженедельную сводку № 265 от 19 марта 1952 года, составленные английской военно-морской разведкой, Первое главное управление указывало, что «разведданные о строящейся морской базе между пристанью № 15 и г. Мурманском получены англичанами от их проверенного источника». В этой связи ПГУ просило военных контрразведчиков соблюдать осторожность в случае реализации этой информации, так как «она получена от очень ценного источника, имеющего к ней непосредственный доступ».

Однако, как это часто бывает, опасность потери Хаутона возникла по совершенно иным причинам, нежели неосторожное обращение с его материалами. — В мае 1952 года английский военно-морской атташе в Варшаве Остин получил из Адмиралтейства неофициальное письмо, в котором затрагивался вопрос о замене Хаутона на холостого сотрудника. Такая замена была продиктована мерами экономии английского правительства. Их суть заключалась в том, что семейные сотрудники английских учреждений в социалистических странах получали доплату в размере более 1000 ф. ст. в год. Холостым же такая доплата не полагалась. Хаутон, находившийся в Варшаве вместе с женой, становился, таким образом, кандидатом на отправку домой.

Не желая терять столь доходное во всех отношениях место, Хаутон предложил польской контрразведке разыграть небольшую интригу. Он сказал, что двух из трех технических сотрудников военных аттащатов скоро отзовут сами англичане. Одну секретаршу за то, что она передала американскому военному атташе полковнику Шнейдеру те сведения, которые для этого не предназначались, другого секретаря — за связи с местными гражданами и пьянство. Третьего же Хаутон предлагал выдворить, поскольку он часто сопровождает заместителя военного атташе в его поездках с целью ведения визуальной разведки. Хаутон также назвал еще одного кандидата на выдворение — сотрудника военно-воздушного атташата, который путался с проститутками и любил выпить. Таким образом, в трех атташатах осталось бы всего два технических сотрудника, и, при условии отказа в визах лицам, предназначавшимся на замену отозванным и выдворенным, он, Хаутон, сохранил бы свой пост.

В деле Хаутона нет никаких указаний на то, что польское Министерство общественной безопасности как-то отреагировало на предложение Хаутона. Летом 1952 года его скорый отъезд в Лондон стал неизбежной реальностью. Польская разведка не чувствовала себя достаточно опытной для работы с Хаутоном в Лондоне или какой-либо другой стране. Да и интерес к нему у польской стороны был гораздо меньше, нежели у советской. Поэтому в сентябре 1952 года между МОБ Польши и МГБ СССР была достигнута договоренность о передаче Хаутона на связь советской разведке. С этой целью в Варшаву был командирован сотрудник Центра Александр Семенович Феклисов. Вопреки опасениям Хаутона относительно безопасности работы в Англии Феклисову удалось договориться с ним об условиях восстановления контакта в Лондоне, куда тот должен был выехать в конце октября 1952 года. Феклисов выяснил также любопытные подробности, касавшиеся мотивов сотрудничества Хаутона с иностранной разведкой. В своем отчете о встрече с агентом Феклисов писал:

«Еще в Лондоне, до выезда в командировку, МИРОН решил использовать свое пребывание в Польше для того, чтобы подзаработать денег. Поэтому, прибыв в Варшаву, он, после того как освоился с местной обстановкой, послал по почте письмо в МИД Польши, в котором предлагал передавать за деньги доступные ему совершенно секретные материалы. По словам МИРОНА, кроме материальной заинтересованности, его решение лойти на сотрудничество с поляками сформировалось также под влиянием его политических взглядов: несогласие с политикой английского правительства и ненависть к американцам.

О намерении иметь дополнительный заработок в Польше МИРОН еще в Англии сообщил своей жене. МИРОН якобы сказал ей, что во время пребывания в командировке он будет встречаться с представителями польского подполья и пересылать получаемые от них сведения в Лондон и что за эту работу он будет получать плату в фунтах. Сейчас жена МИРОНА знает, что он каждую среду ходит на встречу с представителями польского подполья. После каждой встречи МИРОН вручает жене 30–60 фунтов».

В свете такого откровения Хаутона следует отдать должное его искренности в беседе с Феклисовым и в то же время изобретательности его оперативного мышления, что, кстати, видно и из его предыдущих действий.

Одновременно Хаутон передал Феклисову распоряжение посольства Ее Величества в Польше, датированное 19 августа 1952 года. В нем под грифом «совершенно секретно» сообщалось, «что в Советском Союзе и в странах — его сателлитах предпринимаются определенные действия по проникновению с шпионскими целями в представительства Ее Величества и подрыву престижа этих представительств путем попыток дискредитации или компрометации тамошних сотрудников. Для этого существует множество различных способов, но самым простым и наиболее эффективным является метод принуждения, практикуемый разведывательной службой или секретной полицией. Другой метод заключается в попытке склонить служащих английских представительств к невозвращенчеству. Существует также метод шантажа сотрудников английских представительств, имеющих отдельные слабости, которые могут быть использованы разведкой». .

Поскольку сам Хаутон не являлся жертвой ни одного из перечисленных злодейских методов, то он, видимо, не считал необходимым следовать и содержащемуся в секретном распоряжении указанию «докладывать руководству посольства о всех кажущихся дружескими предложениях со стороны граждан СССР или близких к нему стран», а, напротив, расценивая предложение Феклисова о сотрудничестве в Англии как истинно деловое и взаимовыгодное, решил принять его и держать в строжайшем секрете.

23 октября 1952 года Хаутон выехал и? Варшавы на своей машине в Западную Германию, а оттуда пароходом в Лондон. Днем позже в лондонскую резидентуру советской разведки ушло письмо, которым РОСС извещался о возвращении в Англию ценного агента и об условиях восстановления связи с ним. Уже 1 ноября в 17.00 Хаутон должен был появиться на несколько минут на углу Уайтхолла и Нортумберленд-авеню, чтобы подать условный сигнал проходившему мимо оперработнику.

Авария с автомашиной по дороге из Польши не помешала Хаутону вовремя добраться до Лондона, и 1 ноября в указанное время он некоторыми особенностями своего внешнего вида сигнализировал, что с ним все в порядке. Офицером разведки, который с неподдельным интересом изучал витрины магазинов в районе появления Хаутона, был подполковник Никита Стефанович Дерябкин. Он же был тем человеком, который в первое воскресенье февраля 1953 года подошел к нему у входа в Далвичскую картинную галерею и спросил: «Не откажите в любезности сказать, как можно отсюда попасть в Вестминстер?» Нелепый ответ Хаутона: «Думаю, лучше всего добираться в Вестминстер через Вашингтон» — нисколько не смутил Дерябкина, и он, протянув руку, представился ему как НИК, друг РОДЖЕРА.

На первой встрече Хаутон, отвечая на вопросы Дерябкина, сообщил, что с точки зрения безопасности его положение достаточно прочное. По прибытии из Польши с ним беседовали чиновники иммиграционной службы, которые интересовались, зачем он выезжал в ГДР, посещал ли он Советский Союз и общался ли приватно с польскими гражданами в Варшаве. Выслушав объяснение Хаутона по первому вопросу (для лечения жены), лаконичное «нет» на два последних вопроса, а также критическую оценку польской действительности, чиновники сочли его достаточно благонадежным и отпустили с богом. Через пару недель его вызвал в Адмиралтейство начальник отдела гражданских служащих военно-морской разведки некто Пеннелз. Хаутон расценил беседу с ним как рутинную. Пеннелз спросил, не устанавливал ли с ним после возвращения из Польши контакт кто-либо из членов КПВ или агентов социалистических стран. Хаутон ответил отрицательно, Пеннелз предупредил его на будущее, что в случае таких попыток он должен проинформировать его, Пеннелза, об этом лично, и на этом беседу закончил.

В своем отчете Дерябкин отметил, что Хаутон держался совершенно спокойно, когда рассказывал ему о беседах с представителями английских служб безопасности. Такая уверенность в прочности своего положения основывалась у Хаутона на том, что он получил назначение в совершенно секретное учреждение Адмиралтейства — Королевский Центр разработки подводного оружия в Портленде. По его словам, этот научно-исследовательский центр занимался разработкой средств борьбы с подводными лодками, минами и другими видами подводного оружия, а также средств нападения. В нем трудилось около 400 ученых и разработчиков, чья деятельность держалась в строгом секрете. В силу этих причин допуск на объект регулировался тремя видами пропусков с различными степенями ограничений. Сам Хаутон, по его словам, работал в административном аппарате в качестве заведующего отделом гражданских служащих военноморской разведки, получая надбавку за секретность в размере 90 ф. ст. в год. Однако, как заметил Хаутон, у него нет непосредственного доступа к военным разработкам и его возможности помощи разведке на новом месте весьма ограничены по сравнению с тем, чем он располагал в Польше. Дерябкиц посоветовал ему не спешить с таким выводом, а осмотреться, а потом уже сообща обдумать, чем он может быть полезен разведке.

Возможно, совет Дерябкина, но скорее всего сама встреча и 50 ф. ст., которые Хаутон получил в качестве аванса, убедили англичанина, что можно безопасно и выгодно работать в новых условиях с неизвестным ему человеком. Так или иначе, уже на следующей встрече он по собственной инициативе рассказал, что имеет доступ к хранилищу секретных документов, в так называемую сейфовую комнату, и попросил снабдить его Миниатюрным фотоаппаратом для их фотографирования. Заявление Хаутона в свете того, о чем он говорил на первой встрече, прозвучало несколько неожиданно, и Дерябкин попросил его подробнее рассказать о сейфовой комнате. По словам Хаутона, в этом помещении хранились, насколько ему было известно, все секретные документы. В дневное время их под расписку выдавал сотрудник по имени Ч.Х. Уилкинсон. По окончании рабочего дня сейфы и стальная входная дверь запирались ключами, которые сдавались на хранение военной полиции. Хаутон сказал, что имеет доступ в сейфовую комнату и может знакомиться с хранящимися там документами. Дерябкин не спросил, а сам Хаутон не объяснил, как и почему он может это делать. В своем итоговом отчете о работе с Хаутоном Дерябкин писал следующее:

Вопрос о допуске Хаутона к секретным документам портлендского центра оставался, да так и остался до конца не выясненным на протяжении всего периода его сотрудничества с советской разведкой. На настойчивые расспросы оперработников Хаутон отвечал, что его рабочий кабинет находится рядом с хранилищем, и заведующая этим хранилищем — мисс Элдер, уходя на обед, просит его подменить ее на это время. Тогда якобы он и имеет возможность отобрать и вынести из хранилища требуемые документы. Однако количество и качество — фактически «на заказ» — Поставляемых им материалов не вполне укладывались в предложенную им схему. И в Центре, и у сотрудников резидентуры возникали сомнения в том, что Хаутон явно что-то утаивает. Одним из предположений было то, что он сам заведует секретным хранилищем, но по некоторым причинам скрывает это. Таковыми могли быть стремление ограничить требования к нему со стороны разведки в целях собственной безопасности и психология «запасливого хозяина», который в нужный момент, скажем при ослаблении интереса к нему со стороны покупателя, может извлечь кое-что из секретных закромов. Учитывая то, что Хаутон сотрудничал с иностранной разведкой исключительно на материальной основе, такая теория имела полное право на существование.

Со своей стороны разведка не оказывала на Хаутона конфронтационного давления, поскольку это не соответствовало правилам игры, которую она вела, а также потому, что количество и качество информации, получавшей в большинстве случаев оценку «ценная» или «очень ценная», устраивало ее потребителей.

Несомненно, на первых 2–3 встречах Хаутон присматривался и приспосабливался к условиям работы в Англии с новым человеком. Потому что вскоре документы потекли от него не меньшим потоком, чем в Польше.

О содержании и ценности материалов, поступавших от Хаутона в Лондоне, позволяет судить приводимый ниже их перечень, а главное — оценка, даваемая им военными специалистами:

1. Секретные приказы Адмиралтейства содержат важные достоверные сведения об организации британских военно-морских сил, военно-морской технике и методах использования боевых средств флота, вследствие чего являются ценными и будут использованы для информирования командования ВМС СССР.

Секретные приказы издавались Адмиралтейством в двух сериях: ограниченного пользования — Limited Confidential Admiralty Fleet Orders (LCAFO) и более широкого пользования — Confidential Admiralty Fleet Orders (CAFO). Хаутон доставал обе серии приказов на протяжении всего периода сотрудничества.

2. Материал об испытании в ВМС Англии устройства «Найтшерт» (Nightshirt), предназначенного для снижения уровня шумов, создаваемых гребным винтом корабля, является ценным.

3. Содержащиеся в приказах (Адмиралтейства) сведения об организации противоминного наблюдения в портах, об обороне портов и военно-морских объектах, а также описание некоторых типов военно-морского и авиационного вооружения являются ценными.

4. Переписка об отработке прибора «Читер» (Cheater), предназначенного для отведения самонаводящихся акустических торпед, представляет среднюю ценность.

5. Временное руководство по корабельному гидролокатору типа 170 (Temporary Handbook for ASDIC SET Type 170) является ценным. Материал содержит краткое техническое описание нового гидролокатора, предназначенного для наблюдения за подводными лодками, имеющими большую скорость подводного хода, и управления огнем бомбомета Мк10 (LIMBO). В материале упоминается об испытаниях авиационных противолодочных торпед типов «Пентан» (Pentane) и «Дилер-Б»(Мк30), которые также представляют интерес.

6. Описание и чертежи корабельного гидролокатора типа 170 являются особо ценными.

7. Письмо Адмиралтейства от 18 марта 1954 года об определении дальности самонаведения торпед содержит ценные сведения.

8–9. Дело 84¹/₂. Дело 401 — документы, касающиеся тактики торпедирования.

10. Новые сведения о гидролокаторах типа 170, 982, 983 существенно дополняют ранее полученную информацию.

11. Материал о функциях начальника штаба морских десантных операций представляет особый интерес.

Выше приведены только некоторые сохранившиеся оценки материалов Адмиралтейства и Научно-исследовательского центра в Портленде. В действительности материалов поступило значительно больше. В марте 1956 года в Центре была подготовлена справка о количестве поступивших от Хаутона документов. За период сотрудничества в Польше с марта по октябрь 1952 года от него было получено 4500 листов документальной информации и 10 книг (очевидно, шифровальных), в 1953 году (с начала лета) — 427 листов, в 1954 году — 1927 листов, в 1955 году — 1468 листов, в 1956 году (с января по Март) — 1127 листов.

Особенностью информационной работы с Хаутоном было то, что Центр и потребители его информации могли фактически заказывать требующиеся им материалы. Такая возможность возникла в начале 1955 года, когда Хаутон предоставил в распоряжение советской разведки тематический каталог хранилища секретных документов Портлендского центра. Тематические папки с документами (дела) были сгруппированы в нем по основным проблемам и обозначались цифровыми индексами. Например, раздел «Gear for Attack & Defence» был индексирован номером 26, «Attack technique» — 401, а папка в этом разделе под названием «Analysis of Attacks» имела индекс 401.20. Таким образом, потребители информации, имея В своем распоряжении тематический каталог, заказывали только индекс интересующей их папки. Выбор был весьма богатым — шесть страниц со 120 наименованиями тематических папок. Если потребителей, в данном случае советские ВМС, интересовал раздел «Torpedoes» — индекс 403.2, а в нем торпеда «Tramper», то Хаутону сообщался только индекс последней, а именно 403.21. Если интерес вызывала «Asdic sets in Submarines» — индекс 402.7, а среди них «Туре 187», то указывался индекс 402.73.

В ноябре 1954 года подполковник Н.С. Дерябкин за систематическое получение особо ценной Информации (в частности, отмечался гидроакустический прибор ASDIC SET Type 170) по ходатайству председателя КГБ И. Серова был награжден орденом Красной Звезды. Сам Хаутон неоднократно награждался крупными денежными премиями: июль 1954 года — 500 ф. ст., декабрь 1955 года — 400 ф. ст., ноябрь 1956 года — 400 ф. ст.

Оперативная сторона работы Хаутона не отмечена какими-либо заслуживающими, внимания особенностями. Примерно раз в месяц он привозил на очередную встречу с Дерябкиным, а с января 1955 года — с A.B. Барановым пачку документов, которые переснимались с помощью специальной техники и возвращались в тот же или на следующий день. Встречи происходили в районе дороги А-3 в предместьях Лондона, свои отлучки Хаутон объяснял жене желанием подработать на сделках с медикаментами (пенициллином) на черном рынке.

На встрече в декабре 1956 года Хаутон рассказал Баранову и передал подробную записку о происшествии, случившемся в Портлендском центре незадолго до этого. Хаутон писал:

«С целью избежания повторения подобных нарушений начальник административного отдела отдал распоряжение, — сообщал Хаутон в своей записке, — согласно которому в случае ухода мисс Элдер из хранилища по любой причине и в любое время она обязана запереть стальную дверь и взять ключ с собой. На время ее отпуска или болезни ответственным за хранилище назначается м-р Уилкинсон. Никому другому, кроме мисс Элдер и м-ра Уилкинсона, не разрешен доступ в хранилище».

Таким образом, Хаутон лишался возможности не только выносить секретные документы, но и знакомиться с ними. «Источник особенно сожалеет об изменившейся ситуации сейчас, когда его усилия щедро вознаграждаются, и желал бы продолжать сотрудничество и впредь», — на печальной ноте завершал он первую часть своего письма, не зная еще, что ему придется вновь взяться за перо и продолжить его.

«Пока источник писал вышеизложенное, — продолжал раздосадованный Хаутон, — случилась еще одна беда, более серьезная, чем описанная выше. Источнику официально сообщили о переводе его в доки Портленда, в отдел главного инженера на «руководящую» должность. Этот перевод является «повышением», так как предусматривает «персональный оклад». Источник был вызван к начальнику административного отдела Адмиралтейства, который сообщил ему о назначении на вакантную «руководящую должность», к исполнению которой ему надлежит приступить в понедельник 10 декабря с.г. Естественно, источнику пришлось выразить удивление и удовольствие по поводу этого события. Отказ от такого предложения вызвал бы нежелательные толки, так как данная «руководящая должность» считается «лакомым кусочком»… Новая должность источника — начальник отдела кадров, который не имеет доступа к сколь-нибудь ценным материалам, кроме приказов Адмиралтейства CAFO и LCAFO. Главный инженер отвечает за ремонт небольших военно-морских кораблей и портовых судов в доках Портленда. Сами доки не идут ни в какое сравнение с военно-морскими доками Портсмута, Хэвенпорта и Чэтема… Источник использует все возможности для того, чтобы решение о его переводе было отменено, однако отказ принять новое назначение (ввиду более высокого жалованья) вызвал бы очень серьезные подозрения, так как вполне очевидно, что ни один здравомыслящий человек не откажется от большего жалованья! Разница в окладе составляет 50 ф. ст. в год, — мелочь по сравнению с вознаграждением, получаемым от РОДЖЕРА. Поэтому источник всячески старается добиться отмены его назначения на новую должность».

И Хаутон нашел способ избежать нового назначения путем возбуждения зависти и недовольства среди старших сослуживцев, считавших себя более достойными повышения. В результате Ассоциация гражданских служащих заявила администрации протест против назначения Хаутона на том основании, что на такой пост должен был быть назначен чиновник, занимающий более высокое служебное положение. «Адмиралтейство отклонило протест Ассоциации по той причине, — сообщал Хаутон, — что в Портленде нет другого человека, имеющего достаточный опыт для выполнения данной работы. 9 января 1957 года меня перевели на новую работу. В мои обязанности входит решение кадровых вопросов… Как я уже говорил ранее, я приложу все усилия к тому, чтобы получить полезную информацию, но сам характер новой работы в значительной степени ограничивает мои возможности, и я очень сожалею, что польза от моей нынешней работы для вас будет гораздо меньшей. Я получил от вас хорошее вознаграждение за мою работу и буду продолжать делать все, что будет в моих силах. Спасибо».

В подтверждение своих намерений Хаутон приложил к этой записке приказ Адмиралтейства LCAFO № 11 755, а также телефонный справочник «Центра разработки радиоуправляемого оружия» в Портленде.

С первой личной встречи Феклисова и до октября 1957 года советская разведка работала с Хаутоном под «польским флатом», формально продолжая сотрудничество в том виде, как оно первоначально возникло. Тому было несколько причин. Во-первых, Феклисов встречался с Хаутоном в переломный момент его карьеры, когда тот, совершенно естественно, испытывал неуверенность в своем будущем. Дополнительное нововведение могло бы только осложнить ситуацию и, возможно, привести к отказу Хаутона от возобновления контакта в Англии. Во-вторых, Хаутон уже привык к работе с польской службой безопасности, убедился в ее надежности, доверился РОДЖЕРУ, с которым у него установились хорошие личные отношения. В-третьих, он считал, что за польскими представителями в Англии меньше следят, а значит, и работать с ними безопаснее.

Однако к осени 1957 года некоторые события, а также общее благоприятное развитие сотрудничества с Хаутоном подтолкнули лондонскую резидентуру к мысли о целесообразности перевода ШАХА под «советский флаг». Мнение резидентуры обстоятельно и аргументированно изложено в письме Ю.И. Модина, направленном в Центр в начале сентября 1957 года:

«Обращает на себя особое внимание тяжелое впечатление, произведенное на ШАХА предательством помощника польского торгового атташе Ричарда Релуга. (Английская пресса сообщила о предательстве Релуга 19 августа 1957 года. — О.Ц.) Из беседы ШАХА с БРОНОМ (Баранов) ясно видно, что уверенность ШАХА в Польше сильно поколеблена не только предательством Релуга, но и прошлогодними событиями в Польше. (На встрече 31 августа 1957 года Хаутон, обсуждая с Барановым предательство Релуга, высказал опасения относительно возможного сближения Польши с Западом в свете событий 1956 года.) Это обстоятельство может серьезно отразиться на работе ШАХА. В связи с этим мы считаем необходимым вновь поднять вопрос о целесообразности прекращения работы с ШАХОМ под польским флагом.

Из предыдущих бесед БРОНА с ШАХОМ видно, что ШАХ, работая с нами на материальной основе, не имеет никаких предрассудков в отношении Советского Союза. Более того, он с симпатией отзывался о борьбе Советского Союза за мир. Единственным доводом ШАХА против встреч с советскими людьми было его мнение о том, что английская служба безопасности более внимательно следит за советскими людьми, чем за работниками стран народной демократии. Этот довод ШАХА мы можем сравнительно легко отвести указанием на хорошие результаты нашей многолетней работы в Лондоне. Мы полагаем, что в существующей обстановке ШАХ с облегчением примет наше сообщение».

Центр поддержал предложение резидентуры, и в октябре Модин получил указание за подписью начальника 2-го отдела ПГУ Тарабрина, которое гласило:

«В результате тщательного анализа работы с ШАХОМ за последний период Центр пришел к выводу, что сейчас имеются благоприятные условия для перевода его на работу под нашим флагом. В беседе с ШАХОМ по этому вопросу необходимо в дружеской форме объяснить ему, что мы не раскрывались перед ним» исключительно потому, чтобы он не беспокоился за свою судьбу, поскольку он сам неоднократно говорил, что за поляками следят меньше, чем за советскими людьми. Теперь же ШАХ сам смог убедиться, что работать с советскими людьми в Лондоне вполне безопасно.

Объясните ШАХУ, что наши встречи с ним тщательно подготавливаются и нами принимаются все необходимые меры, исключающие возможность провала».

Баранов выполнил указание Центра на встрече с Хаутоном 26 октября 1957 года. Когда он сказал, что ни НИК (так представлялся Дерябкин), ни он сам не являются поляками, что оба они русские, представители Советского Союза, и что все материалы, которые Хаутон когда-либо передавал РОДЖЕРУ, НИКУ или ему, поступали в Советский Союз, англичанин некоторое время помолчал, а затем сказал следующее:

«Я должен вам сказать, что все, что вы мне открыли, не является для меня неожиданностью. У меня были подозрения в том, что НИК не поляк. В том, что вы лично не поляк, я убедился сравнительно давно. Убедиться в этом было не трудно. В ходе наших бесед я едва заметно употреблял польские идиоматические выражения, на которые настоящий поляк должен был бы определенным образом реагировать. Вы же не реагировали никак. Вы всегда тщательно избегали разговоров на польском языке. Вы всегда старались отклонить мои предложения о передаче подарков моим друзьям в Польше. Случай с предателем Релуга явился еще одним доказательством в этом отношении. Я очень много думал над этим вопросом. Подбирал и мысленно рассортировывал все факты и результаты своих наблюдений. На мысль о том, что вы, вероятно, являетесь представителем советской разведки, меня навели два факта».

Первым фактом, по словам Хаутона, было необычно быстрое получение им и его женой визы на въезд в восточный сектор Берлина, где только и могли сделать срочную операцию его жене, когда она заболела… Другие англичане ждали визу месяцами. Тогда Хаутон не придал этому большого значения, но, поразмышляв над этим задним Числом, подумал, что в Советском Союзе, очевидно, о нем известно.

Второй факт заключался в том, что Дерябкин и Баранов всегда очень внимательно относились к информации о деятельности Адмиралтейства и техническом оснащении британского военно-морского флота. Польша, по разумению Хаутона, не являясь крупной морской державой, вряд ли нашла бы возможным выделять большие средства на добывание информации, которая не была для нее жизненно необходимой. Поразмыслив, он понял, что поставляемые им сведения идут туда, где они действительно нужны, а именно в Советский Союз.

«В последнее время все эти мысли меня серьезно беспокоили, — признался Хаутон, — и ваше сегодняшнее сообщение является для меня большим облегчением. Я благодарен вам за вашу откровенность». Баранов попросил его так же откровенно ответить, не оставит ли этот разговор неприятного следа в его душе. Хаутон ответил: «Я считаю, что мы сможем работать еще лучше. Теперь стало все ясно. Нет причин для беспокойства. We know now who is who and what is what, — и, переходя снова на деловой тон, добавил: — Только жаль, что я не знал об этом раньше. В Берлине я знал одного офицера из состава английской администрации, который вам очень симпатизировал».

Таким образом, беспокойство Центра и резидентуры относительно результатов разговора с Хаутоном оказалось напрасным. Напрасными также оказались и уловки, к которым прибегала советская разведка для того, чтобы замаскировать свой флаг. Хотя и Дерябкин, и Баранов специально посещали Варшаву и те ее места, которые были хорошо знакомы Хаутону, выдать себя за настоящих поляков они Не могли. Хаутон продемонстрировал проницательность, необычную для рядовых англичан, как правило, плохо ориентирующихся в национальной принадлежности представителей малознакомых или малых народов. Известны, например, случаи такого типа: услышав славянскую речь, любознательная английская старушка спросила у говоривших: «Аrе you speaking Belgian?»[27]

В работе Дерябкина и Баранова с Хаутоном присутствовал с оределенными условностями ключевой элемент нелегальной разведки, для которой они никогда специально не готовились, а потому и не следовало ожидать, что они с ним успешно справятся. Забегая вперед, можно сказать в порядке курьеза, что, когда перед Хаутоном предстал Гордон Лонсдейл, тот никак не хотел поверить в то, что перед ним советский представитель.

В паре с Асей

Первое упоминание о любовнице Хаутона Этель Элизабет Джи относится к началу 1955 года. Рассказывая Баранову о неурядицах своей личной жизни, Хаутон поведал, что его отношения с женой настолько испортились, что он подумывает о разводе. Он также сказал, что у него есть подруга, с которой он проводит время, когда выезжает на встречи с Барановым в Лондон. В данной ситуации разведку интересовала только безопасность агента и всей операции, а следовательно, и то, насколько любовница осведомлена о целях поездок Хаутона в Лондон. Хаутон ответил, что для нее у него припасена та же легенда, что и для жены, а Именно — спекуляция на черном рынке пенициллином через поляков. Пока же он говорит, что наезжает в Лондон для того, чтобы встретиться и выпить с друзьями. Такое объяснение, естественно, не сняло опасений разведки, что близкие отношения Хаутона с Этель Джи не побудили его разоткровенничаться.

В небольшой личной записке, подготовленной Хаутоном весной 1955 года по просьбе Баранова, он писал, что мисс Джи 41 год, она временно работает чертежницей, что у нее нет определенных политических взглядов, а также специального образования и квалификации. По словам Хаутона, у нее имелся небольшой личный доход, и она работала, чтобы иметь деньги на карманные расходы — около пяти с половиной фунтов в неделю. «Источник находится в близких дружеских отношениях с ней почти с момента переезда в Портленд, — писал далее Хаутон, и его повествование приобретало характер криминального романа. — Она готова выйти замуж за источника, если у того будет такая возможность. Она даже изъявила готовность заплатить 100 фунтов стерлингов любому, кто поможет избавиться от его жены. Источник заявил, что он не позволит своей возлюбленной сделать это, хотя испытывает глубокую привязанность к ней».

Хаутон повторил, что «она не знает, зачем источник приезжает в Лондон, но он чувствует, что она помогла бы, если бы знала и получила бы достаточное вознаграждение». «Имеется несколько фактов, — писал Хаутон, — которые дают основание для такого утверждения, и желательно, чтобы знание источником этой женщины было учтено».

На встрече 15 мая 1955 года Хаутон привел один факт, который Баранов описал в своем отчете:

«ШАХ сказал, что его уверенность в том, что мисс Джи согласится сотрудничать с нами, основывается на следующем имевшем место разговоре между ним и мисс Джи… Однажды мисс Джи на работе показала ШАХУ некий очень интересный секретный документ. ШАХ сказал ей в шутку: «Русские тоже с удовольствием посмотрели бы на этот документ». Мисс Джи ответила: «Ну и что же, я готова показать его кому угодно, если мне за это хорошо заплатят». Разговор на этом прекратился, но по тому тону, которым она сказала эти слова, ШАХ заключил, что она и на самом деле может это сделать».

Разведка слишком дорожила ценным источником, чтобы подвергать его риску раскрытия даже перед его любимой женщиной, и запретила Хаутону даже намекать на какую-либо тайную работу. На встрече 19 октября 1957 года, той самой, на которой состоялся откровенный разговор о его сотрудничестве с советской разведкой, Хаутон вновь вернулся к своим отношениям с мисс Джи. Он сказал, что их отношения достигли такой стадии, когда встает вопрос о браке. Хаутон был готов немедленно решить вопрос о разводе, согласившись на все условия жены. «Однако этот брак внесет серьезные трудности в нашу работу, — цитировал Баранов слова англичанина. — Моя жена не мешала мне работать. Возможно, она догадывалась о каких-то моих незаконных делах, но сути дела она не знала и в мои дела не вмешивалась. Мы с ней живем раздельно. С мисс Джи другое дело. С ней мы живем дружно. Скрывать от нее что-либо будет очень трудно и, видимо, невозможно. Я хочу, чтобы вы помогли мне решить эту проблему. Наилучшим вариантом было бы привлечь ее к нашей работе (она работает в том же учреждении, где ранее работал ШАХ, и имеет доступ к чертежам некоторых новых секретных разработок). Но как это сделать, я не знаю. Я почти уверен, что если я ей скажу открыто о своей работе с вами и сделаю ей предложение принять участие, то она согласится. Но полной уверенности у меня нет».

Баранов предложил перенести этот вопрос на следующую встречу, а тем временем запросить мнение Центра. Центр, проанализировав все, что было известно об отношениях Хаутона с мисс Джи в прошлом, высказал следующее мнение:

«Можно сделать предположение, что ШАХ рассказал АСЕ о сотрудничестве с нами, и теперь стремится к тому, чтобы «легализовать» это положение, получив от нас санкцию на привлечение ее к нашей работе. Не исключено также, что ЩАХ в прошлом получал от АСИ некоторые секретные материалы и передавал их нам, в частности чертежи гидролокатора ASDIC-170, так как сам ШАХ, по нашему мнению, вряд ли мог иметь доступ к подобным материалам по роду своей работы.

В связи с этим, прежде чем решать вопрос о вербовке АСИ, необходимо выяснить и уточнить следующее:

1. Уверен ли ШАХ в том, что в случае срыва вербовки АСЯ не выдаст его и не разболтает об этом кому-либо из своих знакомых, и чем он это может гарантировать;

2. Какую конкретную помощь может оказать нам АСЯ;

3. Кто должен проводить вербовку АСИ — мы или сам ШАХ».

В письме, подписанном начальником 2-го отдела ЛГУ полковником Е. Тарабриным и отправленном в Лондон в ноябре 1957 года, предлагалось также уточнить, что может послужить основой вербовки: личная привязанность, материальная заинтересованность или то и другое вместе.

Предположение Центра о том, что Хаутон мог уже рассказать мисс Джи о своем сотрудничестве с иностранной разведкой, основывалось на знании психологии секретного источника. Большую часть времени он находится один на один со своей тайной, порождающей в его душе целую гамму смешанных и сложных чувств. Единственным человеком, с которым он может открыто обсуждать ее, является оперативный сотрудник разведки, с которым он встречается, однако, довольно редко и которого он, что очень важно, не выбирает себе в партнеры, а потому и не всегда расположен быть с ним до конца откровенным. Поэтому у агента возникает сильное желание поделиться своим секретом и сопутствующими переживаниями с более близким человеком, которому он доверяет и которого он выбирает сам. Причиной такого откровения может быть, конечно, и простое, но неосторожное стремление поднять свою значимость в глазах другого. Чаще же — это желание найти сочувствующего собеседника или какие-то другие мотивы, рождающиеся в непознаваемых человеческих душах. Для Хаутона таким человеком могла быть Этель Джи, которую он искренне любил и которая отвечала ему взаимностью. (В этой связи следует отметить, что такие источники советской разведки, как Берджес, Блант и Филби, находили выход из состояния психологического стресса в общении и обсуждении некоторых вопросов оперативной работы между собой, что, хотя и не поощрялось разведкой, воспринималось ею как «исторически сложившийся факт».)

Выяснение поставленных Центром и возникших по ходу дела вопросов заняло почти целый год: как правило, разведки настороженно относятся к вербовкам, инициированным не ими самими, а кем-то извне, тем более что мисс Джи никто из оперработников в глаза не видел, а знали о ней только со слов Хаутона. Наконец в ноябре 1958 года было решено разрешить Хаутону в осторожной форме побеседовать с Этель на предмет помощи Хаутону в его сотрудничестве с иностранной, но не советской, разведкой. Обсуждая этот вопрос с Хаутоном на встрече 22 ноября 1958 года, Баранов дал ему следующее указание:

«Если АСЯ решительно и последовательно отклонит все попытки ШАХА привлечь ее к участию в нашей работе, он скажет ей, что вполне согласен с ее мнением, что это была только случайная и неправильная мысль; твердо заверит ее, что он никогда больше не будет поддерживать никаких связей со своими прежними друзьями»;.

Когда Хаутон рассказал Этель Джи о целях своих поездок в Лондон, она сначала обрадовалась тому, что это не были свидания с другими женщинами. Потом не поверила, потому что такие вещи случаются только в романах, а Хаутон не был похож на героя такого рода сочинений. Потом она сильно обеспокоилась судьбой своего возлюбленного и даже всплакнула. Хаутон постарался ее убедить, что ведет нелегальную работу во имя полезной цели, к тому же его друзья хорошо ее оплачивают. «Несколько успокоившись, — цитирован Баранов слова Хаутона в отчете в Центр, — АСЯ сказала, что не собирается сердиться на него, не обвиняет его и даже готова понять цель, ради которой он пошел на этот шаг. Она дала твердое обещание хранить в тайне все то, что узнана, она не будет мешать его работе, но она не примет участия в его работе, она страшно боится возможных последствий… Все попытки ШАХА убедить ее в безопасности и надежности наших методов работы не дали пока никаких положительных результатов».

Эти события произошли в январе 1959 года. На следующей встрече в феврале Хаутон передал оперработнику личную записку, в которой снова возвращался к своему разговору с Этель. Он писал:

«К сожалению, все попытки привлечь АСЮ (в переводах употреблялись псевдонимы источников. — О.Ц.) на нашу сторону оказались безрезультатными. Она ужасно боится последствий и, хотя я приложил большие усилия к тому, чтобы разъяснить ей, каким образом риск сводится до абсолютного минимума и какие всегда предпринимаются меры предосторожности, она не изменила своего решения. Она чрезвычайно любит деньги, но даже ожидание отличного вознаграждения не заставило ее изменить свое решение… У меня раньше было впечатление, что АСЯ совершенно легко примет мое предложение — в действительности я на 99 % был уверен в этом. Так я говорил вам. Создавшуюся обстановку я расцениваю как крупную потерю, но я еще не потерял надежды, хотя я должен признаться, что горько разочарован поведением АСИ».

Проблема, однако, решилась самым неожиданным и простым образом. На встречу 14 марта 1959 года Хаутон пришел с весьма довольным видом. Он не без гордости вручил Баранову толстую пачку документов и чертежей, касающихся противолодочного аппарата SUPER ASDIC-184, и сказал, что это — от Этель. Трудно сказать, что произошло в ее сознании, но внешне, по словам Хаутона, выглядело это следующим образом. За несколько дней до встречи она спросила его, собирается ли он увидеться со своими друзьями. Получив утвердительный ответ, она ничего не сказала. Накануне встречи она вновь спросила его о том же и, услышав тот же ответ, положила на стол пачку документов и чертежей, которые Хаутон и передал Баранову. По словам Хаутона, Этель, работая чертежницей, могла заказывать любое количество копий чертежей и инструкций Портлендского научно-исследовательского центра и, отвечая также за их уничтожение, уносить в действительности неуничтоженные экземпляры.

Добровольное подключение Этель Джи к работе Хаутона открыло второе дыхание всей Портлендской операции. Встреча 14 марта 1959 года была прощальной для Хаутона и Баранова, хронологически и, как теперь оказалось, логически закончившего свою работу в Лондоне. Он познакомил Хаутона со своим преемником — Василием Дождалевым, которому предстояло участвовать в наиболее драматических эпизодах Портлендского дела.

Работа с Беном

Одной из примечательных сторон Портлендского дела является то, что в нем сошлись и переплелись сразу несколько линий оперативной работы разведки: так называемая линия «сотрудничества с друзьями», из которого, собственно, и возникло это дело, линия легальной разведки и линия нелегальной разведки. И хотя они следуют друг за другом в хронологическом порядке, предыдущий период накладывается на последующий, а первый вдруг напоминает о себе в последнем самым роковым образом. Действительно, в Лондоне советская разведка довольно долго продолжала работать с ШАХОМ под «польским флагом», в «нелегальный» период с ним встречался сотрудник легальной резидентуры, и, наконец, период «сотрудничества с друзьями» аукнулся для всего предприятия шумным провалом.

Провал неожиданно обнажил необычные судьбы главных действующих лиц в этой шпионской драме. После ареста Абеля, о котором американцам было известно очень немного и который ничего не сообщил о себе сам, появление в английском суде советских нелегалов БЕНА, ЛУИСА и ЛЕСЛИ стало еще одним подтверждением парадокса, заключающегося в том, что об успехах разведки становится известно в результате ее неудач.

25 мая 1959 года на стол председателя КГБ при Совете Министров СССР А.Н. Шелепина лег рапорт начальника Первого главного управления генерал-лейтенанта А.М. Сахаровского. Суть документа излагалась в одном предложении:

«…Учитывая наличие в Англии ряда весьма ценных агентов, связь с которыми с позиций резидентуры КГБ в Лондоне является небезопасной, считал бы целесообразным передать некоторых из этих агентов в резидентуру БЕНА (в первую очередь агентов ШАХА и… дающих ценную документальную информацию)».

В обоснование этой идеи разведка докладывала председателю КГБ, что резидентура БЕНА наладила четко отработанную систему связи как с Центром, так и с легальной резидентурой в Лондоне, а сам БЕН уже имеет опыт работы с агентами с нелегальных позиций в Англии. Шелепйн, ознакомившись с рапортом, написал на нем всего лишь две буквы: «За».

Резидентура БЕНА состояла из людей с необычными судьбами, сошедшимися однажды в одной точке земного шара.

Настоящее имя БЕНА было Конон Трофимович Молодый. Он родился 17 января 1922 года в скованном морозом небольшом городке северовосточной Сибири. В этом медвежьем углу, который по иронии судьбы был расположен ближе к Канаде — будущей приемной родине БЕНА, чем к Москве, семья Молодого проживала еще со времен его деда, тоже Конона. Дед женился на уроженке Камчатки, от которой будущий разведчик и унаследовал несколько сглаженные родительским поколением монголоидные черты лица. Отец Конона в 1908 году уехал из Сибири учиться в Санкт-Петербургском и Московском университетах и впоследствии обосновался в Москве, где преподавал физику. В 1914 году он женился на дочери высокопоставленного царского чиновника Евдокии Наумовой, которая работала врачом в московской больнице. В 20-е годы она стала профессором Научно-исследовательского института протезирования и автором нескольких научных трудов, получила известность за границей.

Высокий культурный и образовательный уровень семьи Молодых отличал Конона от его сверстников того времени. Он говорил по-английски, читал и писал по-немецки и по-французски. Когда Конону исполнилось десять лет, сестра матери Анастасия, жившая в калифорнийском городе Беркли, США, пригласила его к себе. Вместе с другой сестрой, Татьяной, они уговорили Евдокию отпустить сына в США к ним на воспитание. Обе тетки были достаточно обеспеченными, чтобы поместить его в престижную частную школу. Пребывание в Америке позволило Конону отлично изучить английский язык и Западное побережье страны. В 1938 году, когда ему исполнилось 16 лет, мать написала ему письмо, в котором спрашивала, как он видит свое будущее. Если он собирается поступать в университет, писала мать, то это надо делать в той стране, где он будет жить в дальнейшем. Конон взял месяц на размышление и к концу этого срока заявил, к великому огорчению тетушек, что вернется на родину. На прощанье Татьяна и Анастасия устроили ему автомобильную поездку по Европе: от Англии до Эстонии.

В Москве Конон окончил школу и осенью 1940 года был призван в армию. В годы войны он служил сначала рядовым в 829-м разведывательном дивизионе, а затем помощником начальника штаба 627-го отдельного разведывательного дивизиона, осуществлявшего фронтовую разведку. Лейтенант Молрдый неоднократно переходил линию фронта, добывал «языков» и вел визуальную разведку. Все это требовало смелости, находчивости, быстрой, точной реакции и физической силы. Он был награжден орденом «Красной Звезды», орденами «Отечественной войны» 1 и 2 степени, медалями «За боевые заслуги», «За освобождение Варшавы» и «За взятие Берлина».

После войны Конон поступил в Институт внешней торговли. Здесь на него впервые обратила внимание нелегальная разведка, и было бы странно, если бы этого не произошло. Даже без спецподготовки он отвечал основным требованиям, предъявлявшимся к нелегалам: владел одним иностранным языком почти как родным, знал США и американский образ жизни и обладал высокими личными качествами, проверенными на войне. Такое уникальное сочетание достоинств не часто встречалось в Советском Союзе того времени.

Молодый окончил институт с дипломом юриста-международника и остался преподавать китайский язык в стенах альма-матер. В марте 1952 года ему было сделано предложение перейти на работу в разведку, которое он охотно принял. Ему было 30 лет, когда он начал подготовку для работы в «особых условиях». Подготовка, обычно занимающая около пяти лет, в случае с БЕНОМ, как стал именоваться Молодый в документах и разговорах тех немногих сотрудников Управления «С», которые были посвящены в тайну его существования, была сокращена до двух с небольшим. Молодого познакомили с ЛУИСОМ и ЛЕСЛИ — Питером и Еленой Коэн (Крогер), которые также, как и он, готовились к нелегальной работе. Их совместные занятия были полезны обеим сторонам. Молодый совершенствовал свой разговорный английский, а Коэны получали от него навыки оперативной работы. «Наши собеседования носили сугубо практический и конкретный характер, — писал Молодый в отчете о своей подготовке. — Обсуждение всех тем строилось в плане решения практических задач. Особенно детально обсуждались такие вопросы, как организация прикрытия, выбор места жительства, легендирование причин приезда в страну, поведение в иноязычной среде. Много внимания было уделено требованиям бдительности на всех этапах предстоящей работы; рассмотрение этого вопроса тесно увязывалось с изучением приемов и методов работы буржуазных контрразведчиков».

Коэны не были новичками в разведке. Питер начал свой путь в 1938 году с обучения в нелегальной разведывательной школе НКВД «Строительство» в Барселоне («Роковые иллюзии». М., 1995). Его жена Елена осуществляла связь с источником советской разведки в Лос-Аламосе, передававшим информацию о создании в США атомной бомбы. В 1949 году они «сдали» свои дела советскому нелегалу Рудольфу Абелю — Уильяму Фишеру — и выехали в Москву. Однако новое задание — работа под чужими именами, фактически в качестве нелегалов, — требовало иной, специальной, подготовки. Часть ее взял на себя Конон Молодый. Главные действующие лица Портлендского дела уже познакомились друг с другом, хотя тогда они еще не знали, что им придется работать вместе.

К осени 1954 года Конон Молодый закончил подготовку. 12 октября 1954 года председатель Комитета госбезопасности утвердил план организации нелегальной резидентуры советской разведки в Англии и назначение Молодого ее руководителем. На возобновление нелегальной работы в Англии советская разведка пошла впервые с 1938 года. Фактически последней нелегальной резидентурой НКВД в Лондоне была резйдентура Малли — Дейча, которая с вынужденным отъездом Арнольда Дейча осенью 1937 года прекратила свою работу. Весной и летом 1938 года исключительно в качестве связной с Дональдом Маклейном работала женщина-нелегал НОРМА (АДА), выехавшая вместе с ним в Париж, куда Маклейн был направлен в командировку британским МИД. Разгромленная сталинскими чистками советская разведка уже не располагала кадрами для ведения нелегальной деятельности. С трудом удалось только к 1941 году начать комплектовать легальную резидентуру в Лондоне, которая с тех пор несла всю тяжесть разведывательной работы в Великобритании.

К началу 50-х годов у разведки КГБ возникла практическая необходимость и появилась физическая возможность возобновитьработу с нелегальных позиций. Необходимость заключалась в том, что переход отношений с бывшими союзниками к состоянию холодной войны, во-первых, усилил потребность в разведывательной информации, а во-вторых, значительно ужесточил контрразведывательный режим в «странах главного противника», что осложняло деятельность легальных резидентур. Физическая возможность состояла в том, что к этому времени разведка оправилась от потрясений конца 30-х и организационных перестроек второй половины 40-х годов и получила прилив кадров Из послевоенных выпускников высших учебных заведений. Через год после ликвидации Берии, когда вновь созданный Комитет государственной безопасности пришел в состояние равновесия и прочно встал на ноги, новая власть вплотную взялась за решение государственных задач. Одним из шагов в этом направлении стало решение ЦК КПСС от 30 июня 1954 года «О мерах по усилению разведывательной работы органов государственной безопасности за границей». Этот документ ЦК предписывал Комитету государственной безопасности сосредоточить силы всего разведывательного аппарата на решении основной задачи — организации разведки против США и Англии, которые рассматривались как главные государства, представляющие угрозу безопасности СССР, а также против их сателлитов.

В начале ноября 1954 года Молодый выехал из СССР и через пару недель прибыл в Канаду. Его пребывание в Канаде шло по заранее разработанному плану и, если не считать досадный эпизод с хищением бумажника с 70 долларами, не было омрачено никакими неприятностями. В Канаде Молодый получил подлинный паспорт на имя Гордона Лонсдейла, ознакомился с районами своего проживания по легенде, вступил в Королевскую заморскую лигу (Overseas League) и был готов отправиться в страну своего назначения — Великобританию. На его запрос о возможности изучать восточные языки и историю Востока Лондонский университет ответил, что занятия начнутся в первую среду октября, но явиться в деканат следует заблаговременно. Такие сроки как нельзя лучше устраивали Молодого, так как оставляли ему достаточно времени, чтобы обжиться в Лондоне. 3 марта 1955 года он ступил на борт трансатлантического лайнера «Америка», отправлявшегося из Нью-Йорка в Европу, и через несколько дней сошел на берег в Саутгемптоне.

Молодый и Хаутон были представлены друг другу Василием Дождалевым на встрече 11 июля 1959 года и договорились об условиях дальнейшей работы, после чего легальная резидентура отступила в тень.

Ужена следующей встрече 8 августа 1959 года Молодый решил использовать более широкие оперативные возможности, которыми располагает нелегальный разведчик, в частности неограниченную свободу передвижения по стране. «Я предложил ШАХУ посетить его дома и показать ему, как нужно пользоваться 35-мм фотоаппаратом, проявлять пленки и т. д., — сообщал Молодый в Центр. — ШАХ считает, что это хорошая идея». Свою поездку на уик-энд к Хаутону Молодый хотел использовать и еще с одной целью. До сих пор все оперработники знали об Этель Джи только со слов Хаутона, держали в руках якобы передаваемые ею документы, выплачивали ей причитающееся денежное вознаграждение, но никто ее лично не видел и не наблюдал характер ее отношений с Хаутоном. «Я думаю, очень важно будет увидеть АСЮ, — писал Молодый, — и удостовериться в ее существовании, так как иногда у меня возникают сомнения в том, что она действительно существует».

На этой же встрече произошел курьезный эпизод, возникший из сложившегося у Хаутона стереотипа советского представителя. Как уже говорилось, Молодый представился перед ним как сотрудник советского посольства, чтобы не раскрывать себя как нелегала, не заморочить голову англичанину окончательно и не отпугнуть его. Получилось же не совсем так, как рассчитывал Центр. Хаутон, который уже имел опыт общения с «поляками» Дерябкиным и Барановым, на этот раз неохотно поверил в русское происхождение Молодого, но не в принадлежность его к советской разведке, и даже подверг его небольшой проверке. После первой встречи один на один Молодый писал:

«ШАХ сказал, что моя речь и манеры заставили его волноваться и, если бы ДЖОН (ИВАН — Дождалев. — О.Ц.) не представил меня лично ШАХУ, последний не пошел бы на встречу. Я сказал ШАХУ, что я в течение длительного времени работал в Северной Америке и этим объясняются мой акцент и манеры. ШАХ задал Мне много вопросов о Советском Союзе, в частности спросил о пенсиях, как оплачиваются отпуска, а также задавал другие вопросы, касающиеся соцстрахования…».

На этой же встрече, как и на последующих, Молодый получил от Хаутона материалы о гидролокаторе нового типа, устанавливаемом на вертолетах. По словам Этель Джи, это была самая новая и приоритетная разработка гидролокаторов.

Относительно поставленного Молодым вопроса о посещении дома Хаутона Центр запретил пока делать это и попросил внести некоторые уточнения, связанные в большей степени с безопасностью самого Молодого как нелегала. В письме лондонскому резиденту РОЗОВУ от 29 октября 1959 года говорилось:

«Как Вам известно, в работе с ШАХОМ в настоящее время БЕН выступает как официальный работник нашего посольства. После того как БЕН принял на связь ШАХА, последний начал прощупывать БЕНА, так как его манера вести беседу и акцент несколько насторожили ШАХА. Кроме того, на встрече с ШАХОМ в августе с.г. БЕН поставил вопрос о посещении ШАХА дома, с чем ШАХ в принципе согласился. Не исключено, что все эти моменты могли натолкнуть ШАХА на мысль о том, что БЕН является необычным работником нашего официального представительства (ибо наши товарищи, которые ранее работали с ШАХОМ, никогда не ставили подобных вопросов).

После этой беседы с ШАХОМ БЕН неоднократно просил нашего разрешения на поездку к ШАХУ домой, однако мы сочли нецелесообразным это делать до проведения личной встречи с БЕНОМ и подробного обсуждения с ним легенды его поездки к ШАХУ. В связи с Этим на встрече с БЕНОМ нужно будет подробно обсудить этот вопрос».

Поездка Молодого к Хаутону домой снимала проблему регулярных поездок последнего в Лондон, для которых у него не было фактически подкрепленной легенды. С другой стороны, Молодому было необходимо как-то объяснить Хаутону, почему советский представитель считает возможным и достаточно безопасным Нарушать установленную английскими властями 35-мильную зону вокруг Лондона. Посещение Молодым дома Хаутона также сыграло определенную роль в раскрытии портлендской сети английской контрразведкой.

:

На личной встрече с Дождалевым 19 ноября 1959 года Молодый сказал, что объяснить Хаутону целесообразность его, Молодого, визитов к нему очень просто: приняв все меры конспирации и пользуясь хорошим знанием английского языка, он считает достаточно безопасным выезжать за пределы 35-мильной зоны.

Молодый навестил Хаутона и Этель Джи в начале января 1960 года. По его словам, он провел с ними около 24 часов, которые использовал для того, чтобы научить Хаутона пользоваться фотоаппаратом и обсудить возможности дальнейшего сотрудничества. Свои впечатления от Этель он суммировал следующим образом: «АСЯ хорошо знает, кто мы действительно есть. Она очень дружелюбна и разговорчива, но ужасная повариха. АСЯ имела и имеет в настоящее время доступ ко всем законченным проектам (документам), которые находятся в ее учреждении (включая копии, сделанные на синьке). Она может иметь лишний экземпляр большинства проектов, которые разрабатываются в настоящее время. Трудность заключается в том, что а) она не знает, что выносить и б) как выносить. (В учреждении АСИ имеется два контрольных пункта: один — непосредственно в помещении, где она работает, а другой — на территории, где расположено ее учреждение.)»

По пункту «а» Молодый мог помочь Этель тем, что передал список вопросов, которые интересовали Центр, а по пункту «б» — только советом соблюдать максимальную осторожность при выносе документов.

Следующие посещения Молодым Хаутона и передача материалов с индексом AS по новейшим гидролокаторам, в том числе по гидролокатору индекс 2001 на «дредноуте» — атомной подводной лодке, состоялись в конце июня (дата не указана) и 9 июля 1960 года. По причине краткости сообщений Молодого и особенностей работы в нелегальных условиях неясно, где он проводил очередную встречу с Хаутоном 6 августа 1960 года перед своим отъездом в отпуск.

Молодый задержался в отпуске, й поэтому на встречу с Хаутоном 1 октября 1960 года пришел Дождалев. Их контакт продолжался около 10 минут, в течение которых Хаутон сказал, что у них с Этель все в порядке, и передал отснятые пленки.

Вернувшись из отпуска, Молодый восстановил контакт с Хаутоном и Этель Джи 5 ноября 1960 года. Они беседовали в автомашине Хаутона в районе театра «Олд Вик», частично на стоянке, частично во время движения. Хаутон передал пленки с отснятыми материалами. Следующая встреча состоялась 18 декабря 1960 года. Молодый писал, что Хаутон не смог ответить на вопросы по переданным ему еще в августе заданиям, и поэтому он попросил его прийти на встречу в январе вместе с Этель.

О встрече 7 янавря 1961 года Молодый подготовить отчет уже не смог. Утверждение Хаутона, высказанное им Дождалеву в октябре о том, что у них с Этель все в порядке, оказалось заблуждением. О том, что произошло в этот день, Молодый вспоминал уже в 1964 году в Москве:

«В 16.29 я повернул за нужный мне угол и пошел на юг. Прохожих совсем не было. Улица просматривалась на несколько сот метров вперед, и я удивился, не увидев ШАХА. Продолжая двигаться на юг, я вдруг заметил, как он перешел улицу на мою сторону и также направился на юг несколько впереди меня… Ничего подозрительного я не заметил и, догнав ШАХА с АСЕЙ, сказал им, что очень тороплюсь и вызову их обусловленным сигналом по почте на обычное в таких случаях место. Я спросил АСЮ, могу ли я временно забрать ее хозяйственную сумку, в которой находились материалы, и она ответила: «Пожалуйста». Не успел я взяться за сумочку, как услышал звук тормозов. Оглянувшись, я увидел три небольшие автомашины темного цвета устаревших моделей и выскакивавших из них людей, человек десять — двенадцать.

Дальнейшее произошло как в третьеразрядном фильме: все они бегом рванулись на нас (тротуар был метра четыре шириной); на меня навалились человека четыре, двое схватили за кисти рук и затащили в первую машину. Никто из них не сказал ни слова. Водитель автомашины доложил по радио: «Все в порядке. Едем домой через Вестминстерский мост», — и включил повышенную скорость. Державший меня за кисть правой руки, как оказалось впоследствии, инспектор-детектив Фертусон Смит попытался было сосчитать мой пульс. Но я повернул руку таким образом, чтобы помешать ему, и спросил: «Вы что, доктор?» Он ответил: «Нет. Вы едете в Скотленд-Ярд». Кстати, мой пульс был почти нормальным. Трудно это объяснить, но особого возбуждения не чувствовалось. Паники тоже. Казалось, что все происходит как бы в кино или во сне и я наблюдаю все происходящее со стороны».

Официальной версией провала Хаутона, фигурировавшей на суде, была ссылка на то, что он жил не по средствам, чем и обратил на себя внимание контрразведки. Разработка Хаутона, начатая якобы еще в апреле 1960 года, привела МИ-5 к раскрытию всей нелегальной резидентуры Молодого. Анализ провала, сделанный в Центре, дает другую версию. Было установлено, что бывший сотрудник МВД Польши Голиневский в июне 1960 года брал для просмотра архивное дело МИРОНА (Хаутона) и выдал его американцам, а те — англичанам. То есть его разработка началась в этом случае только летом 1960 года. Арест же Хаутона, Джи, Молодого и Коэнов был осуществлен сразу после бегства Голиневского на Запад в начале января 1961 года.

Ответ на вопрос, которая из версий является пpaвдоподобной, хранится в архивах МИ-5. Английской контрразведке, естественно, выгодно было показать в официальной версии, что она без помощи предателя, лишь благодаря собственной бдительности, выявила иностранного агента. Возможно, это было и так, хотя Хаутона неоднократно предупреждали офицеры советской разведки о необходимости осторожно расходовать получаемые от нее деньги, да и сам он был человеком крайне осторожным. Если верна версия МИ-5, то в таком случае бегство Голиневского ускорило аресты из-за опасения, что, узнав о нем, советская разведка прекратит контакт с Хаутоном и Джи, выведет из дела Молодого и Коэнов, что осложнило бы возбуждение дела в суде, так как без поимки с поличным пришлось бы обнародовать улики, добытые оперативным путем. С другой стороны, держать Портлендское дело под контролем сколь-нибудь длительное время с целью дезинформации и изучения методов работы советской разведки МИ-5 тоже не могла. Дезинформация в случаях с такими материалами, как чертежи и схемы конкретных приборов, дело довольно сложное. Достаточно сказать, что советскую разведку насторожило то, что с лета 1960 года в результате неисправности (заедание шторок, неплотное закрытие крышки) фотоаппарата не все пленки были читаемы и их отправляли на экспертизу.

Версия же Центра, объясняющая провал только предательством Голиневского, справедлива только в том случае, если Голиневский уже был связан с американской разведкой, когда просмотрел дело Хаутона в июне 1960 года, или установил контакт с ней вскоре после этого. По неофициальным данным, появившимся на Западе, эта версия все же наиболее вероятна.

Но можно ли было избежать провала Молодого и супругов Коэн или хотя бы ограничить его масштабы и последствия. Теоретически рассуждая, можно сказать — да. Если бы Молодый не навещал уже взятого в разработку Хаутона дома, то с помощью некоторых приемов он мог бы, опять же теоретически, выявить установленное за англичанином наружное наблюдение при выходе его на встречи в иных местах. Жизнь и реальная практика разведывательной работы, конечно, сложнее.

Но Центр в своем анализе, не возлагая вину за провал на Молодого, все же считал, что выйти из-под удара ему самому и Коэнам было возможно. И аналитики Центра, и сам Молодый признавали, что ему не следовало оставлять на хранение в банке компрометирующие его оперативные материалы, посещать Коэнов после того, как он заметил за собой наружное наблюдение, хотя и потерявшее его (оно, по мнению Молодого, было настолько примитивным, что он счел его просто случайным стечением обстоятельств), выходить на встречу с Хаутоном после обнаружения пропажи часов у себя на квартире и попытки проникновения в дом Коэнов.

На состоявшемся в 1961 году в Лондоне судебном процессе Гордон Лонсдейл был приговорен к 25 годам, его связные Луис и Лесли Коэн — к 20 годам, Хаутон и Джи — к 15 годам тюрьмы. Для Гордона тюремное заключение закончилось в 1964 году, когда его обменяли на английского агента, осужденного в Советском Союзе по делу Пеньковского. В 1969 году Коэны также оказались на свободе в результате обмена на британского подданного Джеральда Брука. Хаутон и его подруга отсидели две трети отведенного им срока наказания и за хорошее поведение были выпущены на свободу в начале 70-х годов.

 ^{Борис Базаров — офицер царской армии  Борис Базаров с женой. «Великий нелегал» 30-х годов}

 ^{Михаил Трилиссер с женой и сыном. Начальник Иностранного отдела ОГПУ. 1922–1930 гг.}

^{Владимир Орлов. Руководитель агентурной сети белогвардейской разведки в 20-е годы  Артур Артузов с дочерью. В 30-е годы возглавлял ИНО ОГПУ — НКВД, а затем военную разведку Елена Красная. В середине 20-х годов руководила лондонской разведгруппой  Федор Карин («Джек»), Великий нелегал 30-х годов. Работал в Германии и Франции  Николай Алексеев. Первый резидент в Лондоне Теодор Малли. Разведчик-нелегал, руководивший работой «кембриджской группы» Василий Спиру. Нелегал, руководивший разведывательной сетью в Лондоне Ильк Бертольд Карлович. Создатель нелегальной разведывательной организации, простиравшейся от Лондона до Польши  Арнольд Дейч с дочерью. В истории разведки не было другого человека, который бы за 3 года работы в Лондоне завербовал 17 агентов  Эдит Тюдор Харт — сотрудница нелегальной разведгруппы в Лондоне. Известный в Англии детский фотограф Григорий Графпен. В 19 371 938 гг. резидент легальной резидентуры в Лондоне Чапский Адольф Сигизмундович. В 1936–1937 гг. резидент легальной резидентуры в Лондоне Сергей Шпигельгласс. Руководитель разведки НКВД в 1938–1939 гг. Греческий паспорт Дмитрия Быстролетова, выданный на имя Александра Галлоса Чешский паспорт Быстролетова, выданный на имя Лайоша Пирелли Д. Быстролетов — выдающийся разведчик-нелегал, работавший в Англии и на континенте. Фотография с подлинного британского паспорта на имя лорда Гренвелла Быстролетов в форме юнги во время службы на флоте Жена Быстролетова Мария с сыном Энсио}

^{Вилли Брандес с женой. Руководитель научно-технической линии в лондонской нелегальной резидентуре в 1936–1937 гг.}

^{Генри Пик — агент-нелегал. 19 341 937 гг. Иван Чичаев — резидент в Лондоне в период 2-й мировой войны Борис Берман. Заместитель начальника разведки ОГПУ — НКВД. Константин Кукин (в центре). Резидент легальной резидентуры в Лондоне. 1945–1947 гг. Барковский Владимир Борисович. Сотрудник лондонской резидентуры, добывавший секреты создания атомной бомбы, Герой России. Павел Фитин. Начальник разведки НКГБ в период Отечественной войны Ким Филби — работал в СИС по заданию советской разведки Дональд Маклин. Британский дипломат, участник «большой пятерки» Энтони Блант — сотрудник британской контрразведки. Также участник «большой пятерки» Джон Кернкросс. Поставлял ценную информацию советской разведке Гай Берджесс. Журналист и дипломат, поставлял важнейшую политическую информацию в начале «холодной войны» Михаил Шишкин. Один из руководителей «пятерки» Квасников Леонид Романович. Руководил сбором информации по созданию атомной бомбы Сергей Савченко. Руководил разведкой в 1949–1952 гг. Александр Феклисов. Работал с английским физиком-ядерщиком Клаусом Фуксом Крешин Борис Моисеевич (Борис Кротов). Работал с «кембриджской пятеркой» в Лондоне  Александр Баранов. С помощью «Шаха» проник в секретный Портлендский центр Конон Молодый. Разведчик-нелегал, прообраз главного героя фильма «Мертвый сезон» Гарри Хаутон и Этель Джи. Поставлял ценные сведения о военно-морских секретах Англии Владимир Барковский (второй слева). Легальный резидент в Лондоне в 1947–1952 гг. Николай Родин (Николай Коровин) с женой Пропуск Гарри Хаутона на военно-морскую базу в Портленде Обратная сторона пропуска Хаутона}

Временно исполняющий должность.

Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии — официальное название Великобритании.

Следует иметь в виду, что кроме насущных требований повседневной оперативной работы, как это имело место в случае с направлением Спиру на помощь Ильку, «облегченная» процедура оформления в нелегалы могла определяться тем «зеленым светом», который был дан решением Политбюро ЦК ВКП(б) от 30 января 1930 года о переводе разведки преимущественно на нелегальную основу. В это же время произошло и чудеснре превращение Д.А. Быстролетова из сотрудника советского Торгпредства в Праге в греческого коммерсанта с местом пребывания в Берлине.

Руководство разведки вполне отдавало себе отчет в тех опасностях, которые кроются в использовании людей с известным коммунистическим прошлым. Но разведка в то время был невелика (всего в 1930 году в ИНО работало 122 человека, 62 из них — за границей), не располагала ни базой, ни временем для специальной подготовки нелегальных разведчиков. Люди же с опытом и знаниями Илька, Спиру, Быстролетова, Малли, Дейча и др. представляли собой готовый или почти готовый резерв нелегалов. Из приводимого ниже письма Артузова становится очевидным осознание им определенного несовершенства тогдашней практики подбора нелегалов.

Вышеприведенная выдержка из письма Илька в Центр свидетель

Сестра Лидии — Ольга была замужем за нелегальным разведчиком Иосифом Исуриным (БАРТ). Сама Лидия, как следует из некоторых документов, в 1933 году работала в нелегальной резидентуре Базарова (КИН) в Берлине и была связана с Порецким (РАЙМОНДОМ).

Что конкретно имелось под этим в виду, можно только догадываться: скорее всего, последнее довольно резкое, полемическое письмо Малли в Центр, содержавшее, в частности, отказ от поездки в Канаду, обсуждение с Кривицким, по указанию Центра же, перспективы его работы в Англии, включая дело МАГА, раскрытие себя как разведчика на КПП «Негорелое», — О.Ц.).

Соседи — условное название разведуправления Генштаба Красной Армии.

Двойничать, двойничество — термин, принятый в разведке НКВД в 30–40-е годы и означавший работу агента на две стороны.

Абверштелле-Вена — резидентура Абвера в Вене.

Комитет XX был создан английскими спецслужбами в годы войны для работы с агентами-двойниками.

КО — «Kriegsorganisation» — так называемые «военные организации» в нейтральных и некоторых союзных государствах, создававшиеся для ведения подрывной деятельности против государств, считавшихся нацистским руководством враждебными.

Любой разведчик по достоинству оценит эту уникальную возможность взглянуть со стороны на своего источника в первую очередь с точки зрения безопасности как самого источника, так и всей операции. Маклейну было впоследствии указано на необходимость быть более осторожным.

Сведения о наличии у английской разведки источника в НКИД поступали также и от Маклейна, видевшего доклад о заседании Политбюро ВКП(б). («Роковые иллюзии». М., 1995)

Люфтваффе (Luftwaffe) (нем) — военно-воздушные силы Германии в период Третьего рейха. Третий рейх (Das Dritte Reich — «Третья империя») — официальное нацистское название режима правления, существовавшего в Германии с января 1933 г. по май 1945 г.

Техническая разведка.

Имеется в виду НАТО.

В конце мая 1951 г., спасаясь от ареста, Маклейн в сопровождении Берджеса тайно выехал в Советский Союз.

Это название служило прикрытием Британского атомного про-

КАРО — псевдоним Юргена Кучинского, руководителя группы немецких коммунистов — эмигрантов в Англии. Он не был агентом советской разведки, и присвоение ему псевдонима в оперативной переписке лондонской резидентуры с Центром было обычной мерой предосторожности в целях защиты действительно секретных источников, упоминание псевдонимов которых в увязке с его настоящим именем могло привести в определенных ситуациях к их раскрытию. Правила конспирации вообще требуют изъятия из текста оперативных документов любых конкретных указаний имени, адреса и места работы упомянутых в них лиц, объекты интереса и страны, фигурирующие в них даже в самом невинном контакте. В одну категорию с Кучинским, например, в годы войны попали Уинстон Черчилль, получивший псевдоним ПЭРА, и Трумэн, удостоившийся лишь скромного «титула» МАТРОСА. Сразу же после войны разведку потянуло на спортивную лексику, и агенты стали атлетами, американцы — альпинистами, англичане — лыжниками, французы — боксерами, а немцы — гиревиками. Другие страны тоже «преуспели» — каждая в своем виде спорта.

Документы английской разведки свидетельствуют о существовании там схожей практики в присвоении агентам помимо номеров еще и весьма забавных псевдонимов. Совершенно невозможно было бы читать перехваты немецкой разведки времен войны с ее конспиративными ухищрениями типа ДОЛОРЕС ПАПА, что означало для посвященных просто «испанский посол». Франко числился УРСУЛОЙ, а Салазар — ее подружкой ОЛЬГОЙ.

Голд несколько раз встретился с Фуксом в Нью-Йорке, но в августе 1944 года связь оборвалась: 5 августа на встречу не пришел Фукс, all августа не смог прийти Голд. Вполне возможно, что Фукс не появился 5 августа потому, что уже собирался выехать в лагерь «Y» в штате Нью-Мексико, куда он был откомандирован за свой выдающийся научный талант и где этот талант был востребован для создания первой атомной бомбы. Утерянная связь была восстановлена только 21 февраля 194S года по запасному варианту в доме сестры Фукса, проживавшей в городке Кембридж, близ Бостона. Фукс передал важные материалы. Весьма существенна также для дальнейшего развития событий просьба Фукса, с которой он обратился через Голда к советским властям:

«У «К» есть одна просьба: когда мы войдем в Киль и Берлин, он хочет, чтобы мы прочесали там архивы гестапо, нашли его досье (весьма обширное) и уничтожили, прежде чем оно попадет в чужие руки. Я обещал, что мы так и сделаем, если это вообще возможно».

На следующую встречу Голд выезжал к Фуксу в «заповедник», как называлась в НКГБ контролируемая властями зона вокруг Лос-Аламоса, и 11 июня 1945 года вернулся в Нью-Йорк с ценной информацией, в том числе о планируемом первом взрыве бомбы и его дате — 10 июля. Последняя встреча в США состоялась 19 сентября 1945 года. До следующей встречи Голда с Фуксом в декабре 1945 года дело не дошло, так как в ноябре было дано указание о консервации оперативной работы в связи с предательством Гузенко.

Канадская королевская конная полиция.

Атомный научно-исследовательский центр.

Через 44 года генерал Судоплатов и американская писательская чета Шектёр «успешно» выполнили задание советской разведки от 1950 года, назвав в своей книге Оппенгеймера, Сциларда, Ферми и Бора советскими агентами. Все документальные материалы, приведенные выше, как раз доказывает, что они таковыми не являлись.

«Пятнистая лошадь» и «Лошадиная голова»

Британская пресса во время разоблачения «портлендского дела», да и сам Хаутон в опубликованной им книге утверждали, что он был втянут польской контрразведкой в спекулятивные операции, соблазнен чарами прекрасной блондинки и завербован под давлением. Эта «легенда», как видно из его письма, не соответствует действительности.

Вы говорите по-бельгийски?