На наших юридических факультетах учат понимать суверенитет как верховенство, независимость и самостоятельность государственной власти на территории государства, независимость в международном общении, обеспечение целостности и неприкосновенности территории. Но, увы, практически не учат критически разбирать классические определения и творчески их переосмысливать. В итоге часто приходится сталкиваться с откровенной схоластикой и фетишизацией.

Согласно современным представлениям, государство есть политическая организация, предполагающая наличие трех элементов: обособленной территории, населения, проживающего на этой территории и образующего нацию, и публичной власти, которая распространяется на эту территорию и которой подчиняется это население (нация), то есть государственной власти. Государство либо учреждено его населением — нацией, либо переформатировано им через своих представителей по итогам революции, освободительной войны, реформ и т. п. Именно нация является носителем суверенитета и источником власти. Именно нация непосредственно выступает правителем-сувереном (на выборах, референдумах и т. п.), и властный аппарат в принципе подчинен и подотчетен ей. Но при этом нация в целом и каждый конкретный ее представитель в отдельности одновременно ограничены своим подчинением государственной власти (иначе какая это власть?). Получается, что она — самоограниченный суверен.

Куда логичнее, на мой взгляд, исходить из того, что объективная необходимость во власти уже есть ее источник, что носителем суверенитета выступает государство в целом, и что реализует суверенитет властный аппарат, должный выражать и защищать интересы нации и в целом быть зависимым от нее.

Однако не все так просто. Ведь в любом государстве устанавливается правопорядок, регламентирующий в том числе осуществление власти, а значит, ограничивающий суверена вне зависимости от того, кого им считать и кто им действительно является — монарх ли, нация, государство в целом. Кроме того, неизбежное вступление в международное общение — заключение договоров, участие в деятельности международных организаций, автоматически влечет ограничение суверенитета обязательствами перед другими суверенами, которые, в свою очередь, тоже ограничивают свои суверенитеты.

Многие теоретики государства считают, что самостоятельное ограничение суверенитета не влияет на само его наличие, что, самоограничивая свой суверенитет внутри себя или вовне, государство его не утрачивает и т. д. Проблема в том, что «подчиненный суверен» есть абсурд. «Ограниченный суверенитет», «самоограниченный суверенитет» — никакой не суверенитет. Это хорошо понимал Жак Маритен, выдающийся критик понятия суверенитета, писавший о трех его значениях:

1) государство обладает абсолютной независимостью по отношению к другим государствам, никакой «международный закон» не может быть воспринят непротиворечивым образом;

2) государство принимает не подлежащие обжалованию решения, обладая «абсолютно высшей властью» («И эта абсолютная власть суверенного государства (…) над народом тем более неоспорима, что государство принимают за (…) персонификацию самого народа»);

3) государство реализует власть неподотчетно.

Идея суверенитета, таким образом, противоположна идеям империи и надгосударственных объединений, более того, она изначально плохо совместима с международным правом, которое, как уже сказано, всегда ограничивает суверенитет.

Однако чем больше возрастала потребность в межгосударственной кооперации, чем больше росла роль договоров, конвенций, пактов и международных объединений, организаций, тем меньше возможностей для реализации суверенитета оставалось у государств.

Никто не отменял и того факта, что сильные всегда стремятся подчинять себе слабых, решать за их счет свои проблемы и самоутверждаться. Но даже сильные государства, способные вмешиваться в дела других, — державы — не могут считаться суверенными, поскольку выступают активными субъектами международного права и связаны им.

Практика раздела державами сфер влияния в Европе, империализм и колониализм, Версальская и Ялтинско-Потсдамская системы, деятельность Лиги Наций, а затем ООН, а также негативный опыт суверенизации многих бывших колоний (особенно африканских) и прочее постоянно опровергали классическую теорию и в целом, и в частностях.

В этой связи очевидно, что нужно выделять и разводить формальный суверенитет — декларацию, соответствующую теоретическим определениям, нормативно оформленную, — и суверенитет фактический.

О фактическом суверенитете следует говорить не как о данности, а как о претензии. Претензии политической организации на независимость, самостоятельность во внешних и верховенство во внутренних делах, признаваемой другими политическими организациями с аналогичными претензиями. Претензии, которая в полном (в описанном в теории) объеме никогда не реализуется и реализоваться не может, однако все равно должна отстаиваться всеми возможными и допустимыми способами. Претензии, позволяющей провозгласить и предъявить формальный суверенитет и реально получить ту или иную степень автономии, то есть ограниченной независимости и верховенства.

Государство до тех пор действительно государство, пока оно успешно претендует на фактический суверенитет. Именно эта претензия при ее признании и реализации в границах возможного позволяет однозначно отличить государство от любой другой политической организации.

После крушения СССР Запад достиг апогея своего могущества, США — главная западная страна — остались единственной сверхдержавой. Западноевропейские государства стали на путь уже не только фактической, а формальной десуверенизации, объединившись в Евросоюз. Одновременно стали просматриваться вполне четкие контуры куда более масштабного универсалистского проекта — системы, если угодно, глобального суверенитета, глобальной власти, осуществляемой сетевой структурой, образованной руководством западных держав, Евросоюза, транснациональных корпораций и международных организаций вроде ВТО, МВФ и прочих, своего рода мировой империи (об этом много пишут, в частности, известные неомарксисты Майкл Хардт и Антонио Негри). Можно говорить о претензиях отдельно взятых США или Запада в целом на роль метрополии в империи, при этом речь по факту идет скорее об их привилегированном положении, особой роли. Несмотря на многочисленные противоречия между западными странами, несовпадения национальных и имперских интересов, этот проект продвинулся достаточно далеко. Вместе с тем с учетом углубляющегося системного кризиса Запада, роста экономик и политических амбиций Китая и Индии, «бунта» Ирана, «левого марша» в Латинской Америке и т. п. легко представить себе в перспективе как его полный провал, так и существенную коррекцию, которая выльется в формирование совершенно полицентрической структуры. В ней Запад либо не получит привилегированного положения, либо очень быстро его утратит.

Перед Россией в начале 1990-х стоял ясный выбор: или полностью встать в фарватер Запада, или начать самостоятельно добиваться места под солнцем, сочетая заимствование и сотрудничество с конкуренцией и даже конфронтацией. Последнее означало выдвижение суверенных претензий — имея в виду, конечно, империю на основе России, — предъявление нашей страны как державы. Вряд ли кто-то мог сомневаться, что мы выберем второй путь. Вся наша история это предопределяла.

В 1990-е годы Россия претендовала на суверенитет, мягко говоря, непоследовательно и неэффективно, хотя попытки были (можно вспомнить многое — и первую чеченскую войну, и марш-бросок на Приштину и т. д.). Тогда установился режим соревновательной олигархии. Правила «соревнований» установились предельно свободные, государственная власть была слаба, экономика еще не пришла в себя после советского кризиса и «реформ» Гайдара — Чубайса. При Путине положение изменилось — соревновательная олигархия сменилась консенсусной, начала выстраиваться «вертикаль власти». Восстановительный рост, а затем ряд успешных реформ и мероприятий, осуществленных путинской администрацией и правительством, и, конечно, дорожание нефти и газа на мировых рынках помогли стабилизировать социально-экономическое положение, а последнее также позволило предъявить Россию как энергетическую державу (мне больше нравится формулировка «ядерноэнергетическая держава»).

Потребность в идеологической и пропагандистской «упаковке» этой новой реальности вызвала к жизни концепт суверенной демократии. Но это уже другая тема.[1]

Демократия — это политический режим (система организации власти — формальной и неформальной), существовавший в ряде древнегреческих городских республик и описанный античными философами и историками. Хрестоматийным примером выступает афинская демократия, практика которой была подробно обобщена Аристотелем. Античные демократии предполагали народовластие, максимальную «симфонию» народа и власти, то есть прямое управление государством народным собранием и через максимально широкое народное представительство.

Однако опыт тех же Афин показывает, что подобное возможно лишь при наличии целого ряда условий:

1) ограниченной территории;

2) ограниченной численности населения;

3) незначительного социального неравенства;

4) минимальных — в допустимых для данного (рабовладельческого) общества пределах — цензовых ограничений пассивного и активного избирательного права: в Афинах политическими правами обладали только примерно 50 тысяч местных мужчин;

5) наличия у граждан времени для участия в политической деятельности и государственном управлении (это обеспечивалось рабовладением). Следует также учитывать, что в повседневной жизни демократия легко оборачивалась господством толпы, которая, по словам Плутарха, «того, кто ей потакает, влечет к гибели вместе с собой, а того, кто не хочет ей угождать, обрекает на гибель еще раньше».

Географически Россия до Урала есть Европа, таким образом, политически континент простерся на востоке до Тихого океана. Причем мы не «продолжение» Европы, каким являются США (вместе с Западной Европой и рядом других «продолжений», в частности Канадой и Австралией, образующих Запад как единый исторический и политический субъект) или латиноамериканские страны. Мы самая что ни на есть историческая Европа. Мы были ею и тогда, когда много кого еще не было и в помине.

Изначально Европа — это христианский мир. Наталия Нарочницкая очень точно сформулировала первичную формулу европейской цивилизации, то, что объединяло немцев, русских, французов, сербов, англичан и прочих европейцев: «Отче наш», Нагорная проповедь — вот общий фундамент нашей культуры и истории. В нем — отношение к земной жизни как испытанию для жизни вечной, в нем — свобода воли (христианская, а вовсе не либеральная категория), дарованная вместе со способностью различить добро и зло, а значит, возможность дать нравственную оценку своему свободному выбору».

Европа также еще и наследник Рима, римской цивилизации. Исторически это наследие, как и христианство, принималось разными путями и в разных версиях, что предопределило разделение на несколько Европ. Была Византия, византийская Европа, была Европа варварская, ставшая затем романо-германской, — от них пошло потом много разных европейских проектов.

Русь и христианство, и «права» на римское наследие получила от Византии в X веке. Но это, естественно, не исключало общения с другими европейскими странами, и в X–XII веках оно было по меркам тех времен довольно тесным. Но постепенно в силу углублявшихся противоречий между православием и католичеством, закончившихся великой схизмой, пути Европ расходились. Но даже подчинение значительной части русских земель чингисидовской сверхдержаве, а потом Золотой Орде в XIII–XV веках и гибель Византии не отделили, да и не могли отделить русскую цивилизацию от европейской. При том что мы, будучи носителями, распространителями и защитниками правильной веры, стали претендовать на статус «единственных европейцев»: выдвинули доктрину «Москва — третий Рим», даже провели мифическую родословную Рюриковичей от Пруса, якобы брата императора Августа, подчеркивая уже не византийскую, а непосредственно римскую преемственность.

Исходно Русь, Россия — поствизантийская Европа, православная Европа, русская, российская Европа. С учетом того, что с определенного времени «полноценной», «настоящей» Европой стали считаться только западноевропейские страны, мы — другая Европа.

Технический прогресс, Великие географические открытия, запустившие колониализм и, как следствие, рост материального благополучия и могущества, вывели наших западных братьев на передовые позиции в мире. Вполне естественно, что актуализировалась тема отставания, которое надлежит преодолевать. Отсюда импорт технологий, а с ними неизбежно ценностей, идей, институтов, общественных практик.

С конца XVII века православие теряет безусловный авторитет у элиты, та все больше и больше проникается идеей ущербности и вредности российской «инаковости», российский проект размывается через «европеизацию», то есть уже не столько через необходимые заимствования, сколько через искусственное, механическое подражание «настоящей Европе». Был ли этот процесс неизбежен? Да, ведь делают жизнь по образу того, кто успешнее, или того, кто умеет подать себя в соответствующем качестве. Что с этим можно поделать?

Однако важно то, что полностью отказаться от «инаковости» в XVIII веке было невозможно. Элита элитой, но остальной народ еще долго держался за свою веру, и всерьез посягать на нее никто не пытался. Она в свою очередь создавала препятствия, которые «европеизация» преодолеть пока не могла или преодолевала очень медленно. Кроме того, несмотря ни на что «настоящие» европейцы «своими» нас не признавали: либо вообще считали «азиатами», либо объявляли «отпавшими», а потому подлежащими исправлению и сдерживанию. Почему? Во-первых, опять же из-за православия. Во-вторых, из-за очевидных успехов России и до «европеизации», и после. Ни один поствизантийский православный проект с нашим сравнить нельзя. Мы заявили претензии на статус державы и их реализовали. И нас элементарно боялись. Весь корпус западной русофобской мысли пропитан страхом.

Время шло. Протестантизм и просвещенчество породили модерн, в XIX веке сокрушивший мир традиции и навсегда изменивший Западную Европу, а затем и весь мир. Россия чему-то сопротивлялась, что-то приспосабливала к своей специфике, но в целом двигалась в модернистском фарватере. Как и везде, шло постепенное, но неуклонное освобождение человека и «человеческого» от «отживших» ограничений, разрушались старые иерархии, углублялась секуляризация и, в конечном счете, дехристианизация. Православие сдавало позицию за позицией. От российской «инаковости» практически ничего не оставалось.

В силу совпадения целого ряда исторических факторов в 1917 году власть в нашей стране перешла в руки марксистов-большевиков — сторонников одной из самых радикальных версий крайне популярной тогда на Западе левой идеологии. Промежуточной целью советского проекта было объявлено уничтожение капитализма и строительство социализма, конечной — установление коммунизма. Сами идеи социализма и коммунизма разрабатывались несколькими поколениями западных леваков. То есть этот проект в своей основе — западноевропейский. В его рамках были с высокой эффективностью произведены преобразования, входившие обязательными компонентами в любую тогдашнюю прогрессистскую программу — от индустриализации до эмансипации женщин.

Однако инерция досоветской общественной структуры, пусть и уже секуляризированной, но все еще во многом традиционной, очень быстро кардинально скорректировала проект, что дало повод исследователям говорить о «консервативной модернизации». Модернизации, при которой сохраняются — целиком или частично — многие элементы традиционного общества. Можно привести немало примеров, начиная от института колхозов, в которых продолжила жить крестьянская община, правда, основательно выхолощенная, и заканчивая коммунистической квазирелигией и практикой сакрализации высшей власти, персонифицированной в фигуре «вождя». Если совсем обобщенно, то в официально левом советском проекте оказалось слишком много правого. Но осмыслено все это было не сразу.

В 1920-1930-е мы точно оказались «впереди Европы всей» — ведь нигде более антикапиталистические революции успехом не увенчались. Для одних Советская Россия стала едва ли не землей обетованной, другие считали, что наша страна погрузилась в ад. Ни у нас, ни на Западе тогда особо не спорили о том, считать ли «советских» европейцами или нет. Граница проходила по линии капитализм — коммунизм. Хотя уже тогда начались разговоры о том, что Россия неспроста пришла к коммунизму, что за марксистской риторикой скрывается новое издание нашей «инаковости». Но после предъявления альтернативы как либерально-капиталистической модели, так и советскому проекту в виде фашизма и нацизма встал вопрос уже о единстве Западной Европы и Запада.

По итогам Второй мировой войны на лидирующие позиции в мире выдвинулись мы и американцы, и на заново запущенное противостояние «двух систем» начало накладываться соперничество двух сверхдержав, в котором идеологические противоречия чем дальше, тем больше отходили на второй план.

Тогда на заново консолидированном Западе мейнстримом постепенно стали различные синтезы социализма и либерализма, капитализм «гуманизировался» и все больше «социализировался». Сформировались новые критерии эффективности проектов: теперь, грубо говоря, нужно было не только иметь развитую промышленность, сильную армию и т. п., но и обеспечивать населению возрастающий уровень потребления и свобод (демократии).

Принято считать, что СССР, втянутый в гонку вооружений, надорвался, что его и погубило. На самом деле с хрущевских времен мы втянулись в еще одну гонку — потребления. Достойно участвовать в двух гонках одновременно не получилось. Да и не могло получиться. Это я, разумеется, не к тому, что не нужно было пытаться удовлетворять «всевозрастающие потребности советских людей». У нас тоже стало стремительно складываться «общество потребления», и власть не могла это игнорировать. А к тому, что построенная система не могла эффективно выполнять новые задачи. Она могла в сжатые сроки обеспечить разработку и производство самого продвинутого ядерного оружия, но не повсеместное продуктовое изобилие, например. Была заточена на мобилизацию, а не на обслуживание «общества потребления». И поскольку все попытки перезаточить ни к чему не привели, ясно, что проблема носила системный характер.

В уровне свобод соперничать даже не пытались — было понятно, что добром это не кончится.

«Настоящей» Европой окончательно стали считать именно и только Западную Европу потому, что там социализм в смеси с либерализмом демонстрировал всяческую эффективность. Неэффективный «тоталитарный» СССР, естественно, в Европу не вписывался. Тут как раз очень хорошо ложились тезисы про «Азию», «отпадение от Европы», извечную российскую «инаковость», только перекрашенную в красный цвет, а также раздутые мифы о какой-то инфернальной кровожадности советского режима.

В действительности советский проект — явление очень противоречивое. Он, с одной стороны, приблизил Россию к Западу, в чем-то, если исходить из стратегических тамошних трендов, сделал нас «более западными», чем сами «западники» (вспомним агрессивную дехристианизацию, введение всеобщего избирательного права для женщин), а с другой — практически до самого конца сохранял многое из того, от чего в «настоящей» Европе отказались, что изжили целиком или почти целиком. Он обеспечил не только форсированную модернизацию в кратчайший срок между двумя мировыми войнами, но и отладку мобилизационной организации, благодаря которой (главным образом благодаря которой!) была добыта победа в 1945 году, а затем достигнут сверхдержавный статус. Но в 1970-1980-е обнаружилось, что проект исчерпался.

Россия в 1917–1991 годах может считаться другой Европой, но уже не в смысле «инаковости», как это имело место до XVII века, а ввиду альтернативного движения по западноевропейскому пути.

Кризис и разрушение СССР сопровождались призывами «вернуться в Европу» и даже «вернуться к цивилизации». Go West! В переводе с антисоветско-пропагандистского языка это означало принятие некой версии социалистическо-либерального синтеза. Однако, как и в 1917 году, власть опять досталась радикалам. На этот раз жестким либералам, которые сочетали почти религиозное почитание Запада с острой аллергией к любому социализму. Именно они сформулировали и запустили новый проект — либеральный. Сегодня это наш действующий проект, в который, правда, внесено много правых и левых корректив, особенно в последние годы.

В 1990-х либеральный проект, насколько было возможно, интегрировал нас в «настоящую» Европу на вторичную позицию. Да, нас если и стали признавать за «своих», то равными все равно не считали. Но от своей «инаковости» или «альтернативности» мы отказывались, причем не только на уровне элиты, но и на «народном» уровне. Тот, кто считает иначе, либо игнорирует совсем недавнюю историю, либо просто тешит себя иллюзиями.

Однако в последнее десятилетие Запад подошел к порогу эффективности своих проектов. Перед ним встали проблемы, которые он явно не способен разрешить, — бремя welfare state, старение коренного населения, агрессивное поведение иммигрантских диаспор, небезуспешно пытающихся корректировать общественные форматы под себя, чудовищный кризис морали, порождающий всеобщее разложение, и т. д. Тот же вызов международного терроризма актуализировал тему сокращения свобод, оплачивать комфортную жизнь стало все труднее и труднее.

Поэтому в Западе начали массово разочаровываться. Тем более что параллельно укрепляются экономические и политические позиции, а значит, и увеличиваются претензии как отдельных европейских «продолжений», долгое время находившихся на периферии (Латинская Америка), так и «европеизированных», но тем не менее сохранивших собственный фундамент азиатских стран (Китай, Индия). Все идет к тому, что они перестанут признавать превосходство Запада, и в глобальной империи — если она все же сложится — у того не будет «контрольного пакета».

Россия в этом контексте сейчас переосмысляет себя. Подчиненное положение в «настоящей» Европе исключает для нас державный статус. А Россия не может не быть державой и, едва укрепившись после постсоветского кризиса, взялась восстанавливаться в этом качестве, благо сложилась крайне выгодная конъюнктура на мировых рынках нефти и газа и увеличивается зависимость многих стран от наших поставок. К тому же с нынешними «настоящими» европейцами, дошедшими уже до крайних мерзостей вроде педерастических браков, зачастую просто позорно рядом стоять.

Но легко предлагать «повернуться лицом к Азии», развлекаться всякими евразийскими или даже «византинистскими» фантазиями. Выписаться из Европы нельзя, даже если очень хочется. И сделанного за последние более чем 300 лет не вернешь.

Поэтому нужно вновь предъявить себя как другую Европу. Другую. Европу. Не противопоставляющую себя «настоящей» Европе, Западу — нечего нам кардинально противопоставить, это очевидно. Не пытаться искать альтернативные пути — нет сейчас таких, во всяком случае для нас подходящих. Да и страну под такие дела в очередной раз пришлось бы разворотить, а кто поручится, что мы это выдержим? Надо двигаться по западноевропейской магистрали, во всяком случае в среднесрочной перспективе, сотрудничать, заимствовать, но при этом стараться обходить те тупики и ямы, в которых застревают «настоящие» европейцы, стараться минимизировать объективно порождаемые этим выбором проблемы. И одновременно постоянно отстраиваться от того же Евросоюза и США. Мы с вами, но мы не ваши, а свои собственные и хотим такими оставаться. У нас свой суверенитет и своя держава.

Главное — окончательно признать и постулировать, что хотя мы, как все европейцы, приняли личную свободу человека в качестве важной и нужной ценности, но в абсолют ее не возводим и возводить не будем. Что мы знаем и понимаем, к каким негативным последствиям это привело и еще способно привести. За столетия мы переняли много разных идей, институтов, практик и еще, конечно, будем перенимать. Но все это мы не можем и не будем воспринимать как эталон, все это нуждается в адаптации, в приведении к нашему знаменателю.

Если будем успешны (а в успех надо верить, иначе зачем все?), то в один прекрасный день «настоящей» Европой сделаемся мы. Ведь «настоящий» — это, как уже говорилось, тот, кто успешнее.[4]

Империя — это государство, сделавшее с момента создания или на определенном этапе развития целью и смыслом своего существования постоянную внешнюю экспансию (политическую, экономическую, военную, религиозную, культурную, идеологическую), сумевшее мобилизовать необходимые для нее ресурсы и преуспевшее, добившееся значительного территориального приращения посредством войн, колонизации, договорных приобретений, подчинившее своему влиянию другие страны.

Империя всегда держава (или даже сверхдержава), но держава вовсе не всегда империя. Державой нужно называть государство, обладающее достаточными ресурсами для претензий на суверенитет, проведения самостоятельной внутренней и внешней политики, вмешательства в дела других государств и защиты от вторжения в дела собственные (сверхдержава может вмешиваться в дела других держав). Держава-«не-империя» не концентрируется на внешней экспансии, не стремится к территориальному расширению, довольствуется признанием остальными своего державного статуса.

Важной составляющей большинства имперских проектов выступают мифы о порядке, мире, процветании, прогрессе, которые приносят человечеству соответствующие империи. Естественно, на практике все не столь однозначно. Многие империи создавались в результате жестокого покорения пассионарными воинственными народами своих более культурных соседей, порой гораздо более культурных (хрестоматийные примеры — Ассирийская, Монгольская, Османская империи). Европейский колониализм и агрессивное прогрессорство прервали естественное самостоятельное развитие десятков стран. О Третьем рейхе можно даже не вспоминать. Так что империи, особенно в периоды своего создания и становления, могут принести все что угодно, в том числе хаос, войны, разруху и деградацию.

Из сказанного вовсе не следует, что империи есть зло. Империи, если угодно, неизбежны, а значит, необходимы. Они — главные локомотивы человеческой истории, которая сама по себе не зла и не добра.

Нация — это совокупность граждан государства (или подданных при монархиях) и одновременно совокупность народов и диаспор, живущих в государстве. Согласно современным представлениям, нация выступает одним из трех элементов государства (наряду с территорией и публичной властью) и, главное, самостоятельным политическим субъектом — источником власти и носителем суверенитета. Нация и национальность, народ в этническом смысле, то есть этнос, есть разные национальные общности.

Этнос — это общность, исторически сложившаяся на определенной территории, объединенная языком и культурой, обладающая стойким сочетанием самобытных этнических (антропологических, психологических) свойств, воспроизводимых от поколения к поколению.

Нация — это национальная общность, сформировавшаяся на базе, как правило, нескольких этносов, объединенная языком и культурой, а также тем, что называют «историческим путем», создавшая государство или модернизировавшая уже существовавшее.

Хотя довольно часто государственное строительство или переустройство и национальная интеграция шли одновременно и параллельно (как во Франции, где нация окончательно консолидировалась после революции). Теоретически в совершенно моноэтнических государствах народ и нация могут совпадать. Только где кто встречал такие?

Тот этнос, представители которого играли ключевую роль при создании государства и несут далее основное бремя по поддержанию его бытия, нужно считать государствообразующим. Обычно к государствообразующему народу (государствообразующим народам) принадлежит большинство граждан (или подданных), он выступает основой и стержнем нации и потому имеет особый формальный или неформальный статус (к примеру, только его представитель имеет реальные шансы возглавить страну).

Национализм можно определить в первую очередь как мировоззренческую установку, основанную на осознании и переживании человеком, людьми своей принадлежности к определенной национальной общности — этносу (народу, национальности, племени) или нации, к которой они принадлежат с рождения или в которую влились. Отсюда следует, что бывает национализм этнический (этнонационализм) и национализм государственный (госнационализм).

Современный этнонационализм предполагает, что в рамках нации не стираются и не могут стереться границы между составляющими ее этническими элементами, что они должны сохранять свою идентичность и иметь возможность ее предъявлять, что их собственная национальная солидарность не только уместна, но необходима, что любым попыткам покушения на идентичность положено давать однозначный адекватный отпор.

Подлинно государственнический подход исходит из единства государства и единства нации, которые сами по себе представляют общую ценность. При этом он непременно учитывает, что, как уже сказано, нацию образуют не только отдельные люди («атомарные индивиды»), но и народы. И солидарность на уровне нации достигается в том числе солидарностью этнической и межэтнической.

Таким образом, госнационализм в идеале вбирает в себя этнонационализмы в качестве составных частей и одновременно формирует над ними надстройку — ценность единства, нивелирует противоречия, не допускает сползания к национал-экстремизму.

В моноэтнических странах, где государствообразующие народы количественно составляют свыше 95 % от численности населения (как в Дании, Польше, Венгрии, Японии, обеих Кореях), провести границу между этнонационализмом государствообразующего народа и госнационализмом трудно, да это и не нужно. В многонациональных странах она прослеживается так или иначе четко.

Описанная схема — идеальная. На практике, разумеется, нередко возникают противоречия, трения, конфликты, в том числе провоцируемые как недовольством этнонационалистов реальными или выдуманными проблемами своих народов, так и чрезмерным усердием правительств по унификации культурных, языковых и прочих различий, излишне надэтническим характером госнационализма.

Национальный экстремизм есть продолжение этнонационализма, но продолжение злокачественное, оспаривающее, подрывающее, отрицающее единство нации. Это «ультраэтнонационализм», а относительно госнационализма вообще — «антинационализм».

Нацэкстремизм утверждает превосходство одних народов над другими, а в радикальном своем проявлении — нацизме — прямо требует поражения «неполноценных» в правах и даже их уничтожения. Кризисные явления часто запускают рост экстремистских настроений, которые быстро становятся самостоятельным фактором дестабилизации и разрушения государств. Так было и с Российской империей, и с СССР.

Нацэкстремизм может быть и продолжением госнационализма. Наиболее показательные прецеденты были продемонстрированы в эпоху колониализма, особенно британцами. Идея «бремени белого человека» была экстремизмом чистой воды. Особенно когда она воплощалась на практике. Можно, разумеется, ссылаться на то, что компенсацией часто выступали цивилизаторство и прогресс. В общем это так, хотя в конечном счете ответом на один экстремизм становился другой — в виде восстаний, терроризма и т. п. Последствия до сих пор приходится расхлебывать, и конца этому не видно.

Нацэкстремизм часто путают с этнонационализмом, и экстремистов такое положение дел в общем устраивает. Будучи «паршивыми овцами» и, как правило, маргиналами, они охотно презентуют, или во всяком случае пытаются презентовать, себя в качестве лидеров, идеологов и рупоров всех националистов, чем служат отличную службу либеральной пропаганде, для которой национализм — одна из любимых мишеней.

Поговорим теперь об имперских нациях и империообразующих народах. Естественно, это разные понятия. (Германские нацисты попытались практически их отождествить. С известным результатом.) Как любое государство, любая империя создавалась при преимущественном участии одного народа или нескольких народов либо этнического конгломерата, переплавляющегося в новый народ непосредственно в ходе создания империи (как монголы).

Совершенно очевидно, что империя вовсе не обязательно космополитична, как Дунайская монархия Габсбургов или США. Империя в принципе не враждебна этнонационализму, во всяком случае этнонационализму империо-образующих народов. Достаточно вспомнить здесь практику Британской, Голландской, Германской империй.

В аграрную эпоху наций в современном понимании не было, применительно к тогдашним империям уместно говорить об имперских народах — империообразующих и покоренных ими, подчинившихся. При создании империй их элиты в основном состояли из представителей империообразующих народов, в дальнейшем же элитные позиции, вплоть до самых высоких, нередко открывались в буквальном смысле для всех. Довольно показательна в этом плане римская история. Империя, собранная народом, вдохновленным, говоря современным языком, жестким этнонационализмом, впоследствии управлялась провинциалами-неримлянами и даже варварами. Так, например, 1000-летие города Рима праздновалось в правление Марка Юлия Филиппа, более известного как Филипп Араб.

После того как в XVIII–XIX веках просвещенчество и промышленная революция разбудили нации, тогдашние колониальные империи столкнулись с двумя непреодолимыми проблемами. Во-первых, не могло идти речи об интеграции всех имперских народов в единые нации. Этому препятствовали глубокие культурные и религиозные и, можно даже сказать, цивилизационные различия и этнонационализмы империообразующих народов, нередко густо замешанные на расизме. Например, англосаксы не признавали равными себе не только любых неевропейцев, но и ирландцев (шотландцев и валлийцев более-менее признавали). Во-вторых, покоренные, подчиненные народы и население колоний — при том, что немалую его часть составляли представители империообразующих народов или их потомки, — осознавали свою собственную общность и обособленность от имперских наций и начинали требовать автономии или государственности, восставать и добиваться отделения. Так рождались новые государства, новые нации. Пионерами были североамериканские колонии Британской империи.

В XX веке все колониальные империи были демонтированы. Вторая половина столетия прошла под знаком противостояния двух сверхдержав — США и СССР. Первая начинала свой путь к империи с конфедерации колоний и прошла его за полтора века. Вторая была создана на руинах разрушенной мировой войной и революцией Российской империи (которая начала формироваться с XVI века при Иване IV) как совершенно новое во всех смыслах государство, однако довольно скоро стала возвращаться к традиционной державно-имперской политике.

В обеих империях активно стимулировалось формирование имперских наций и культивировались имперские национализмы принципиально интернационального (надэтнического) характера. США считались «плавильным котлом», в СССР даже на конституционном уровне провозглашалось образование новой исторической общности людей — советского народа (слово «народ» коммунистические идеологи любили больше, чем слово «нация», а «национализм» они настойчиво нагружали сугубо негативным содержанием, хотя суть от этих терминологических игр не менялась).

США было легче — они очень молодая страна, и даже WASP[5] не могут назвать себя коренным населением, а тех, кто мог бы, то есть индейцев, большей частью перебили, выморили, оставшихся вплоть до XX века за людей не считали. Американцы практически с самого начала установили у себя достаточно широкую цивилизационную рамку, в которую более-менее успешно вписывались практически любые выходцы из Европы, начиная от ирландцев и кончая греками. Хуже интегрировались потомки черных рабов, мигранты из азиатских стран. Проблема расизма стояла довольно остро. При этом WASP в XVIII–XIX веках, да и в первой половине прошлого столетия занимали явно привилегированное положение.

В СССР все обстояло иначе. Имперские этносы жили на своих землях столетиями. Империя Романовых никогда не была «тюрьмой народов», как это обычно утверждают левые и либеральные историки, но на многих ее окраинах мечтали об отделении и создании собственных государств. После крушения старого порядка на карте появились как страны, вполне готовые к суверенному существованию (Польша, Финляндия потом это доказали), так и полуискусственные образования (на Украине, в Белоруссии, в Закавказье и т. д.). Последние в дальнейшем сами развалились либо были ликвидированы большевиками или интервентами, но, как говорится, осадок остался. Отдельную проблему представляла Средняя Азия, народы которой существенно отставали от остальных братьев по Союзу по всем ключевым позициям. Коммунистические правители даже в 1920-е годы (самый левый период российской истории) не могли игнорировать объективный империообразующий статус русского народа, однако, будучи сторонниками радикальной интернациональной идеологии, постоянно пытались это делать. Русский этнонационализм объявлялся едва ли не самым страшным злом, дескать, русским лучше забыть про то, что они русские, и быть просто советскими людьми. При этом этнонационализмы других народов, разумеется, официально не поощрялись, однако по факту их терпели, им создавали условия для развития, порой едва ли не на пустом месте. Всем мало-мальски крупным народам нарезали республики и при этом наиболее крупные из них уравняли в правах с Россией (РСФСР) в рамках Союза в качестве якобы государств, имеющих право на отделение. Хотя в 1920-е годы предлагалась вполне адекватная идея «автономизации» — включения всех республик в состав РСФСР на правах автономий. Еще можно понять причины обособления Грузии или Туркестана, но к чему было создавать Белорусскую ССР, фактически насаждать украинство?

США по названным выше причинам удалось дальше продвинуться в деле формирования имперской нации. Американцы вполне получились. Другое дело, что жизнь не стоит на месте, и в последние десятилетия «плавильный котел» фактически перестал справляться с потоками легальной и нелегальной миграции, даже потомки мигрантов зачастую не становятся американцами в обычном смысле этого слова. Пошли разговоры о расколе нации, о появлении фактически «параллельной нации», основой которой выступают латиноамериканские диаспоры, в первую очередь мексиканская. Чем это кончится, предсказать трудно, но, во всяком случае, сценарии раздела США на два или три государства уже не выглядят фантастикой.

Отдельно следует сказать о Китае. Эта фактически вечная страна, много раз бывшая империей, сейчас все чаще вновь заявляет имперские претензии. Очень вероятно, что вскоре в мире действительно появится вторая империя. К числу благоприятствующих этому факторов следует относить довольно успешную национальную политику. Ханьцы, будучи государствообразующим народом, численно превосходящим все остальные народы Китая вместе взятые, не подавляют этнонационализмы последних, позволяют им воспроизводиться (в КНР создана многоуровневая система автономий). Ханьский этнонационализм выступает опорой китайского госнационализма, никому не приходит в голову их противопоставлять, они органично сочетаются друг с другом. Китайскую практику следовало бы изучать и заимствовать в разумных пределах. Сепаратистско-экстремистские настроения среди части уйгуров, тибетцев и прочих, безусловно, представляют проблему, но ее не нужно переоценивать. Даже если бы Синьцзянь и Тибет вдруг отделились, Китай все равно остался бы мощной державой с адекватным имперским потенциалом. Хотя сейчас невозможно даже представить, что из Поднебесной кто-то вырвется.

Российская Федерация — не империя, но держава, в последние годы все настойчивее и успешнее реализующая свой державный потенциал. Сил на империю у нас пока нет. Возможно, мы их накопим и сумеем эффективно использовать; возможно, нет. Нужно помнить, что реализация имперского потенциала всегда зависит в том числе от международной обстановки. (Речь Посполитая в свое время очень стремилась стать империей и имела необходимые ресурсы, но ей не дали.)

Новая империя гипотетически может быть как космополитичной (сразу вспоминается чубайсовский фантом «либеральной империи»), так и как минимум совершенно лояльной русскому этнонационализму. В этой связи полемика между современными «имперцами» и этнонационалистами-«антимперцами» относительно принципиальной совместимости империализма (имперской идеологии и политической практики) и русского этнонационализма представляется во многом искусственной и бессмысленной. Они принципиально совместимы.

Есть довольно многочисленная группа этнонационалистов-«имперцев», которые все это прекрасно понимают. Однако, к большому сожалению, они нередко тяготеют к национал-экстремизму («русская империя!) и/или православному клерикализму («православная империя»). Между тем, на мой взгляд, должно быть совершенно понятно, что единственный оптимально возможный проект, проходящий между Сциллой межэтнических конфликтов и Харибдой космополитизма, есть гипотетический проект российской империи, многононациональной (и многоконфессиональной), российской имперской нации, предполагающей обязательное признание первенства русского народа, его государствообразующего статуса и соответствующую национальную политику.

Но о какой имперской нации можно говорить, когда в настоящее время в России нет нации как таковой? Далеко не все наши люди осознают себя гражданами России. Государство, оформленное в 1991–1993 годах, не смогло убедить в своей состоятельности. Получилось не национальное государство, а «элитное», государство для элиты. При Путине ситуация стала выправляться, но процесс идет медленно, с пробуксовками и откатами, что само по себе опять же многих разочаровывает.

Это не говоря о том, что власть в нынешней России, с одной стороны, частично продолжает советскую квазиинтернациональную политику, а с другой — до сих пор иногда руководствуется леволиберальными антинациональными идеями. К русскому этнонационализму на официальном уровне все еще нередко относятся с большим подозрением или откровенно враждебно.

Между тем никакой полноценной нации и госнационализма в России не будет, пока русский этнонационализм остается в загоне. Уже напоминалось, что государствообразующий народ выступает основой и стержнем нации. Если это до сих пор никак не хотят толком признать и сделать руководством к действию, то чего удивляться, что нации фактически нет, что государство остается довольно слабым? Прекрасно известно, что наш державный статус поддерживается ядерным арсеналом (советским наследством) и огромными запасами газа и нефти (даром Господа Бога). За 15 лет мы ничего толком не сделали и не создали и гордиться можем лишь тем, что выжили в 1990-е и сейчас более-менее оклемались. Маловато будет. Но это тема для отдельного разговора.

Мне могут возразить: дескать, в европейских странах никто этнонационализмы не выпячивает, да и в Штатах WASP на божничку не ставят. Везде сплошные госнационализмы, а за излишнее педалирование этнической тематики можно и схлопотать обвинение в «фашизме» со всеми вытекающими последствиям. В действительности все сложнее. Во-первых, в какой-нибудь Дании или Польше с этнонационализмами все в порядке. Во-вторых, во Франции, Германии, Великобритании, тех же США нации давно состоялись, а в те времена, когда они еще складывались, с этнонационализмами также было все в порядке. В-третьих, только уж совсем упертые леваки и либералы будут отрицать, что масштабные кризисные явления на Западе никак не связаны с замордованностью этнонационализмов политкорректностью, мультикультурализмом и прочими «прогрессивными достижениями».

Только совсем недавно, реагируя на события в Кондопоге и запредельно наглое поведение Саакашвили, пытающегося разжечь войну, наша власть стала наконец принимать меры, к которым давно призывали все, имеющие хоть какое-то национальное чувство. Поприжала этнический криминал (пока только грузинский, правда), взяла обязательство ужесточить миграционную политику, навести порядок на рынках. Путин публично высказался о правах «коренного населения» России. Как говорится, уже кое-что. Появился повод для осторожного оптимизма.

Пора, давно пора принимать системные меры по отделению тех, для кого Россия — Родина, кто принимает российские традиции и чтит наши законы и правила, от тех, кто лишь разбойничает, хищничает и глумится. Сходным образом следует разбираться и с внутренней миграцией. Наличие российского гражданства не может быть индульгенцией беспредельщикам. Этим решение национального вопроса, конечно, не исчерпывается. Но без подобных мер его точно не решить.

Параллельно необходимо снять табу на русскую тему в общественных дискуссиях и вывести ее из маргиналии, отобрать у национал-экстремистов. Русские люди должны иметь возможность публично заявлять: «Мы — русские!», добиваться обсуждения и решения волнующих их проблем. И не тревожиться, что всякая сволочь поднимет истерику по поводу «фашизма». В противном случае можно не только империи не дождаться, но и страну потерять.

Напоследок выскажусь об одном частном (относительно темы статьи) вопросе. О двух основных течениях русской национал-экстремистской мысли: «нацистском» и национал-изоляционистском. Сразу скажу, что на соответствующих авторов и тексты ссылаться не буду, чтобы не делать им рекламу.

«Нацисты» отнюдь не обязательно воспроизводят идеологию и риторику НСДАП (адаптированную для тех, кого Гитлер считал унтерменшенами), хотя и такие тоже попадаются. «Нацистскими» следует считать любые проекты по переделке нынешней России в «русское государство», ведь все они так или иначе предполагают поражение в правах нерусского населения.

Национал-изоляционисты исходят из того, что русским-де пришла пора «пожить для себя» и «сбросить с плеч» кавказцев, татар и другую «нерусь». Даже отколоть от России некую «Русь» или даже несколько «русей» («Поморию», «Казакию», «Ингрию» и прочие), не пускать туда мигрантов и жить долго и счастливо. Не скрывая ненависти ко всей имперской истории России и русских, изоляционисты обосновывают свои прожекты необходимостью перезагрузки «авторитарной» московской «матрицы» государственности на «демократическую» новгородскую (либо «русско-литовскую»), расписывают прелести «многополярной Гардарики» («свободной конфедерации» русских земель). Довольно показательно, что некоторые изоляционисты пытаются реабилитировать организаторов «Локотской республики» и РОНА. Эта публика легко сомкнется, уже смыкается с нерусскими национал-экстремистами, жалеющими, что Россия не разделила судьбу СССР, и живущими ожиданием нового шанса. До кучи сюда добавляются всякие безумные (но отнюдь не безвредные) фантазеры, вроде тех, кто на пустом месте изобретает «сибирский язык», создавая тем самым базу нового «украинства».

Если «нацисты» практически всегда «имперцы», то национал-изоляционисты проклинают империю. Опять же «нацисты», как правило, отвергают демократию и ненавидят Запад, зато некоторые изоляционисты подхватывают либеральные и западнические лозунги, рядясь в национал-демократов, даже в национал-либералов. Мол, уничтожим «эрэфию» и тогда появится шанс построить «нормальную цивилизованную страну» по европейскому стандарту. Некую «русскую Данию» или «русскую Австрию». Поэтому еще одни потенциальные контрагенты изоляционистов — западные националистические и национал-экстремистские организации и деятели, не имеющие «пунктиков» по поводу славян и непосредственно русских, «признающие» наш народ частью «цивилизованного мира». Общая повестка понятна: «борьба Севера с Югом», противостояние миграции из неевропейских стран и регионов, воинственный антиисламизм.

Обычно говорят, что «нацисты» более опасны, а национал-изоляционисты, соответственно, менее, по-скольку-де идеи последних из-за своей экзотичности никогда не получат широкого распространения. Русские люди слишком любят и ценят державность, а изоляционизм (любой) и саморазделение ее полностью отменяют. Следовательно на идиотов, рассуждающих о «Гардарике» или пишущих тексты на «сибирском языке», можно не обращать внимания. В общем это так и есть, но…

Надо учитывать, что товарищи, ищущие пути дестабилизации ситуации в России, и в контексте приближающихся федеральных выборов, и в стратегической перспективе пытаются и будут дальше пытаться играть на национальном вопросе. Им интересны все, кто так или иначе способен генерировать недовольство, протест, «смущать умы». Как «паладины русской империи», так и пропагандисты «компактного национального государства». Как те, кто способен организовать многолюдный митинг, так и те, кто всего лишь строчит статейки для маргинальных сайтов и морочит головы сотне-другой праздных чудаков. Все свое дело делают. Даже если их втемную пользуют.

Возможно, мой пафос излишен, но все же. В условиях, когда в мире усиливается борьба за энергоресурсы (и не за горами время, когда ценным ресурсом станет чистая пресная вода), когда все большую силу набирает Китай, без пяти минут империя, когда чем дальше, тем больше проблем создают исламисты, когда обостряются глобальные проблемы, вызванные ухудшающейся экологией, угрозами пандемий новых болезней, массовой нищетой и перманентным голодом в десятках стран, — выступать против единства Российского государства и российской нации могут только дураки или провокаторы. И те и другие — самые настоящие враги, с которыми следовало бы поступать как с врагами. России нужно оставаться Россией, русским — русскими.[6]

Со времен сокрушения традиции модерном в XVIII–XIX веках существуют три магистральных идеологии — правая, левая и либеральная. Тот факт, что они легко могут сочетаться и в убеждениях рядовых граждан, и в риториках политиков, и в идеологических установках властей, только доказывает необходимость их как можно более внятного разграничения.

Свои убеждения я определяю как правые. Я православный и считаю, что Православие должно иметь в России особый статус, вплоть до статуса государственной религии. Я патриот и националист. Никогда не забываю, что я русский и россиянин. Я державник, то есть уверен, что моя страна должна быть максимально самостоятельной в своей внутренней политике и максимально независимой в политике внешней, должна активно участвовать в международной политике, влиять на политику других стран. При этом я противник лозунгов вроде «Империя любой ценой» и не считаю экспансию самоцелью. Я государственник, сторонник экономического дирижизма и социального патернализма (но ни в коем случае не социализма и «государства благоденствия»). Я не могу назвать себя противником монархии, но совершенно не представляю себе, как можно реставрировать ее в России. Я отвергаю либерализм во всех его изводах и, мягко говоря, со скепсисом отношусь к современным западным представлениям о демократии и доктрине «прав человека».

«Идеологические» люди зачастую впадают в соблазн объявления собственных убеждений эталоном. И норовят укладывать остальных на своеобразное прокрустово ложе. Этот, мол, «наш», этот не вполне, а вот этот совсем «чужой», «неправильно все понимает». Очевидно, что это неверный подход. Поэтому правыми я считаю не только единомышленников, но и тех, кто исповедует отличные от моих или даже прямо противоположные убеждения.

Правый — не обязательно православный и даже не обязательно христианин. Правым может быть любой верующий человек, даже любой, кто просто допускает, что существует нечто надчеловеческое. Отношение к статусу религии вообще или определенной конфессии также не является принципиальным.

Правый — не обязательно российский, русский патриот и националист. История, в том числе современная, знает много примеров, когда сепаратисты, национал-экстремисты ослабляли и разрушали наше государство. Правые могли быть и были как среди тех, кто ослаблял и разрушал, не считая по тем или иными причинам Россию своей родиной, так, естественно, и среди тех, кто с ними боролся.

Правый — не обязательно державник. Изоляционисты и «имперцы» также обычно правые.

Правый — не обязательно государственник, поклонник дирижизма и патернализма. Правый может быть сторонником минимального вмешательства государства в жизнь своих граждан (компактной бюрократии, низких налогов, права на свободное приобретение огнестрельного оружия). И наоборот, он может быть ультраэтатистом, то есть полагать, что «государства мало не бывает».

Среди правых есть монархисты и республиканцы, поборники демократии (с национальной спецификой и без таковой) и те, кто вполне открыто призывает легализовать олигархию (под видом «соборности» и т. п.).

Кого тогда считать правым? Постараюсь дать общее описание «идеального правого».

Первое. Он верит в объективную необходимость надчеловеческих ценностей, задающих рамку нормального поведения людей, коллективов, государств, то есть в принципе задающих нормы.

Второе. Он патриот и националист, причем свою принадлежность к стране (родине) и нации он считает даром свыше, служение им — долгом.

Третье. Он исходно воспринимает общество традиционалистически, то есть как органическое целое, а не просто как совокупность индивидов и их коллективов.

Четвертое. Он знает, что существуют общее благо, общий интерес, которые не сводятся к благу и интересам отдельных индивидов и любых коллективов, не выводятся из них, подобно тому, как сумма частей не дает целого.

Пятое. Он считает необходимыми формализованные иерархии (в традиционном обществе) или неформализованные (в обществе современном) и отвергает равенство как универсальный принцип общественного устройства. Это распространяется и на индивидов, и на коллективы.

Шестое. Признавая важность человеческой свободы, он не менее важным признает и ее ограничение, а также принуждение ради защиты тех самых надчеловеческих ценностей, норм, иерархий, ради общего блага и общих интересов. Ограничение свободы, принуждение охватываются понятием «порядок».

Седьмое. Он презюмирует необходимость государства как особой политической организации, выступающей гарантом общего блага, общих интересов, устанавливающей и поддерживающей порядок.

Восьмое. Он как минимум не считает прогресс, «движение вперед», «обновление» абсолютным благом, он так или иначе консервативен.

Как отличить правого от левого и либерала? Тут тоже необходимы «идеальные» описания.

Для «идеального левого» не существует надчеловеческих ценностей. Ценности, нормы, общее благо, общий интерес он выводит непосредственно из человека. Человек — точка отсчета, человеческая свобода — мера всего. «Идеальный левый» вовсе не обязательно последовательный атеист, но Бога согласен «терпеть» ровно до того момента, пока тот не «посягает» на человеческую свободу.

Отрицая органическую целостность иерархического общества и иерархии в принципе, «идеальный левый» заменяет их коллективизмом равных свободных индивидов и утверждает приоритет коллектива над индивидом. Таким образом получается, что свобода человека на самом деле ограничивается, но это противоречие «идеальный левый» легко разрешает, ссылаясь на то, что «личность раскрывается только в коллективе» и т. п. «Идеальный левый» считает, что государству как «главному коллективу» и одновременно как машине коллективной власти положено регулировать экономику или непосредственно управлять ею и заботиться о благополучии и комфорте граждан. Раз все люди равны, то значит, их коллективы тоже равны, следовательно, нужно защищать маленькие коллективы от больших. Отсюда исторически левая доктрина «права наций на самоопределение», любовь «идеального левого» к различным меньшинствам.

Из левизны вырос либерализм, то есть то, что еще «левее левого». «Идеальный либерал» «освобождает» индивида уже и от коллектива. Таким образом, он более последователен. Как поборник полного и окончательного освобождения, «идеальный либерал» дополняет и даже подменяет равенство равноправием. Он выступает за превращение государства в «ночного сторожа», «поставщика услуг гражданам», ратует за свободный от внеэкономических факторов рынок. Меньшинства «идеальный либерал» тоже любит, но для него скорее любой человек — меньшинство, «имеющее право».

«Идеальный либерал» и тем более «идеальный левый» не отрицают «целесообразность» порядка, однако они никогда не уравняют порядок и свободу.

Культ человека и человеческой свободы отнюдь не исключает человекоубийства ради расчистки пути прогрессу и скорейшего установления «царства справедливости» или, соответственно, «царства свободы». Первый вообще не гуманист. Но кто за последние два столетия пролил больше крови? По-моему, это риторический вопрос.

Родина «идеального левого» там, где ему хорошо, где жизнь организована согласно его представлениям. У «идеального либерала» родины нет, поскольку она ему не нужна. Оба — интернационалисты.

Естественно, в жизни «идеальных, «химически чистых» правых, левых и либералов встретить можно нечасто. Одни люди сами толком не знают, чего хотят и во что верят. Другие — сознательные и последовательные эклектики. Третьи просто понимают, что жизнь сложнее любой книжной схемы, и в ней часто востребованы решения, основанные на разных идеологиях. Есть предел, переход которого автоматически исключает человека из правых (левых, либералов), но до этого предела можно и нужно идти на компромиссы, комбинировать, балансировать.

Сразу скажу, что такой предел, по большому счету, каждый устанавливает сам. По-моему, никак нельзя считать правым уверившего, что свобода есть главное и основное, что все люди равны не только перед Богом, но «всегда и везде», и т. п. Можно продолжить эту линию рассуждений, дойдя до совершенно конкретных позиций, к примеру, что правый не может положительно оценивать период 1990-х, и в частности деятельность тогдашних «реформаторов» и ее результаты.

Для человека правых убеждений необходимость принимать отдельные левые или либеральные установки, оценки исторических событий, подходы к актуальным проблемам вызвана в первую очередь тем фактом, что традиционное общество практически полностью разрушено (в «цивилизованных» странах), модерн победил, а сейчас вообще эпоха постмодерна. Альтернатива — мракобесие и романтические мечты о том, как бы «отмотать» время назад. Конечно, можно верить, что мир обязательно изменится, и в лучшую сторону, но в любом случае жить-то нужно здесь и сейчас.

К тому же невозможно не признавать полезность таких левых институтов, как, например, социальное страхование, и тем более необходимость всеобщего образования и доступного здравоохранения, также левых достижений (другое дело, что здесь нужна мера, социализм развращает людей и разоряет государства). Вряд ли кто-то сможет привести содержательные правые (именно правые) аргументы против принципиальной допустимости ограничения собственнических прав и присутствия государства в стратегически важных отраслях экономики. Между тем исходно это левые темы. Правые традиционно считаются принципиальными сторонниками низких налогов, хотя в общем это скорее актуально в отношении не российских, а зарубежных правых, боровшихся и борющихся с тамошними социальными государствами. В любом случае в современных условиях определенно следует диверсифицировать подходы. Проще говоря, чем ниже налоги частных лиц, предпринимателей, мелкого и среднего бизнеса, тем лучше, а большой бизнес должен платить большие налоги. С последним, кстати, согласятся и многие нынешние либералы.

Системной, я бы даже сказал, фундаментальной проблемой всех левых и либеральных проектов было и остается противоречие между совершенно объективной потребностью в рамках, в нормах и попытками формулировать их на основе человеческих («общечеловеческих») ценностей. Формулировать-то можно сколько угодно, но, как показала практика, в перспективе они практически нежизнеспособны. В итоге неизбежным оказался кризис буквально всего — государства, права, морали, нравственности. Потому что невозможно вывести из самого человека то, что будет выше его, и еще заставить человека это чтить. Иными словами, без Бога, без «высшего» в конечном счете ничего не работает. Как и без патриотизма, национализма, государственничества. А как без этого построить или хотя бы сохранять государство, да и общество в целом? Поэтому базовые правые идеи — необходимости надчеловеческих ценностей, родины, иерархий, консерватизма, порядка как противовеса свободе, и идеи, производные от них, обязательно «просачиваются» и в левые, и в либеральные проекты или прямо востребуются. Вначале их пытаются просто технологически использовать, но затем они неизбежно отвоевывают место и себе, и своим носителям. Так было и будет.

Перейдем теперь к практике. Артикулировать общественные интересы в принципе призваны партии и другие политические организации. Уже давно прошли те времена, когда партии были более-менее идейно чистыми (здесь я не имею в виду практическую деятельность партийных лидеров на государственных постах, речь идет именно о партийных идеологиях и тем более риториках). Современные партии в самом прямом смысле всеядны, поскольку стремятся заинтересовать как можно больше избирателей. Постиндустриальная социальность и новые коммуникации задают новый тип политических предприятий. Как писал Михаил Афанасьев, «партия из стабильной организации (…) превращается в интерактивный PR-проект, который задумывается, продвигается и переформатируется в зависимости от конъюнктуры политического рынка».

Очень показателен в этом плане опыт современной Европы. За редкими исключениями, все крупные влиятельные партии предлагают избирателям риторические «миксы» из правых, левых и либеральных идей. Порой трудно даже выявить, какой компонент доминирует. И чем дальше, тем больше нивелируются не только идейные различия, но и подходы к решению актуальных проблем.

Россия в этом плане не исключение, хотя на нашем политическом рынке различия между условно «левыми» и условно «либералами» более заметны. Уникальны мы в другом плане: у нас нет не то что правой партии, нет даже условно «правой».

Это тем более удивительно, если учесть два очевидных факта.

Во-первых, в России много правых. У нас много патриотов и националистов. Много государственников. Много державников и империалистов. Много тех, кто ценит порядок не меньше, а то и больше свободы. Много и тех, кто считает государство не «человеческим учреждением», призванным что-то обеспечивать, и уж тем более не «слугой», но «хозяином» и «начальником» (отсюда, в частности, отношение к высшей власти как к «царской», по поводу чего либералы исходят желчью). Люди уверены, что так «было, есть и будет», не людьми установлено и не людьми будет изменено. Логически следующая из этого «надчеловечность» не всеми формулируется, но она, если угодно, осознается на подсознательном уровне.

Во-вторых, еще в 1990-е годы в обществе обозначился правый тренд. Это проявлялось и в росте патриотических и националистических настроений, и в требованиях наведения порядка и «восстановления государства».

Вначале тренд был «одним из», но к концу десятилетия стал едва ли не доминирующим. Его пытались интерпретировать как «постсоветский», «постимперский» синдром, но поскольку он не слабеет, явно имеет место более глубокое и долгосрочное явление. Не все в нем конструктивно, национал-экстремизм тоже входит в «пакет». Но тут ничего не поделаешь. Надо просто, что называется, секатором подрезать.

Я уверен, что доля правого электората сейчас совокупно составляет никак не меньше 30–35 процентов. Но проблема в том, что в действительности многие наши правые или «правые с левым уклоном» самоопределяют себя как левых или вообще никак не самоопределяют. Здесь играет немалую роль и наследие 74 лет коммунистической власти, культивировавшей гибридный левоправый патриотизм, лево-правое государственничество, и дискредитация слова «правые» в наше время — об этом, впрочем, уже говорилось в самом начале.

Еще одна проблема — раскол правого электората. Есть правые, настроенные «протестно» по отношению к действующей власти. Есть правые лоялисты, считающие власть достаточно правой или правеющей, и те правые, которые просто поддерживают власть даже вне зависимости от соответствия ее риторики и политики их убеждениям.

Первые или не голосуют, или выбирают оппозиционные и квазиоппозиционные лево-правые партии: КПРФ, «Родину», в последнее время к ним добавилась Российская партия пенсионеров (РПП) и другие. Официально объявляя себя левыми, они активно используют правые лозунги, то есть по факту это лево-правые партии. Возьмем КПРФ. Сама себя она идентифицирует как правопреемницу не только КПСС, но даже РСДРП(б) и постоянно выдвигает социальные требования, обернутые в марксистско-ленинскую фразеологию. Однако при этом Компартия также постоянно провозглашает в качестве своих ценностей державность, государственность, русскую историю, патриотизм, даже православие. Ленина бы стошнило от такого «черносотенства». Особняком стоит ЛДПР. В риторике Жириновского круто перемешаны обрывки и левых, и правых, и либеральных идей. Публично он себя левым не позиционирует. И, к счастью, он не объявляет себя и правым.

Кстати, именно ЛДПР первой оседлала правый тренд еще в 1993 году. В дальнейшем его довольно успешно эксплуатировала КПРФ, пока в 2003-м часть правых «протестников» не перетянула «Родина».

Число правых лоялистов в начале 1990-х, безусловно, было невелико. Но с ними пытались работать еще в ходе президентских выборов 1996 года. Некоторые ельцинские лозунги были явно на них рассчитаны. По-настоящему за правых взялись в 1999 году две партии власти — «Отечество — Вся Россия» и «Единство». И вполне успешно. За них проголосовали многие «протестники». Путин в 2000 году избрался как «президент порядка», консолидировав примерно не менее двух третей всех правых голосов. Его восхождение к власти обеспечила вторая чеченская война, борьба за целостность страны. А в 2003–2004 годах триумфу «Единой России» и убедительной демонстрации президентского могущества способствовало «дело ЮКОСа» — показательный разгром олигархической группировки, обвиненной в том числе в подготовке реставрации порядков 1990-х годов. Правые не могли этого не оценить. И риторики правой тогда более чем хватало. Многие смеялись по поводу известного призыва сделать Россию единой и сильной. Действительно, он довольно кондовый. Но при этом он правый.

Если судить по риторике власти — официальной и неофициальной, транслируемой через приближенных экспертов и СМИ, — она явно правеет. Естественно, в полном смысле правой она не станет, но сам этот процесс нельзя не приветствовать. Отказа от «либерального проекта» 1990-х пока не предвидится, хотя он радикальным образом скорректирован. (Дошло до того, что слово «либерализм» и производные от него практически полностью исчезли из кремлевского политического лексикона или же используются в сугубо негативном контексте.) Хоронить проект Ельцина — Гайдара — Чубайса придется (если, конечно, придется, здесь ничего не предопределено) тем, кто окажется у власти не раньше 2012–2016 года. Тут надо быть реалистами и требовать невозможного. Смена политического поколения раньше не произойдет, а среди нынешнего много правеющих «постлибералов», но правых крайне мало.

Понятно, что на выборах 2007–2008 годов правая риторика будет активно транслироваться и всеядной «Единой Россией», и всеми остальными мало-мальски серьезными партиями. И несерьезными тоже. Также понятно, что отдельной правой или право-левой (позиционирующейся именно как правая партия и использующей некоторые левые лозунги), скорее всего, не будет. Теоретически ее можно было бы сделать из «Родины», предварительно задвинув или вообще вычистив из нее леваков вроде Шеина и выведя на первый план Нарочницкую. Еще можно было бы реанимировать Народную партию России, тем более что до фактического «закрытия» в ходе думской кампании 2003 года она подавалась как вполне себе правая. В конце концов, можно было бы новую партию создать. Но, повторюсь, похоже, что ничего этого не будет. Практически весь кремлевский ресурс уйдет на единороссов.

Откуда же тогда возьмутся правые для 2012–2016 годов? Правые политики? Они есть, они подрастают. Есть люди в «Единой России», есть в «Родине», есть у коммунистов. Кто-то пока блуждает во всяких маргинальных структурах, кто-то ходит в «молодых политиках», кто-то вообще еще к политической деятельности не приступал.

Оптимизм внушает тот факт, что только на правом идеологическом направлении сейчас кипит жизнь. Ведутся содержательные дискуссии, выходят десятки статей и книг. Правые постепенно, но неуклонно оккупируют позиции в государственном пропагандистском аппарате, получают все больше трибун и эфира. Либералы из-за невостребованности впали в тяжелейший кризис, у них осталось три темы: «кровавая гэбня», «скоро упадут цены на нефть» и «Запад нам поможет». Это не идеология и даже не риторика. Это ругань, никому особо не интересная. Они, правда, сохраняют влияние в экспертной среде, но это другое. У левых ситуация получше, однако ненамного. Никакой вменяемой альтернативы марксизму-ленинизму или по крайней мере его актуальной версии для российского потребления они не наработали («карамурзяйство» не в счет, естественно). Что-то переводят из западных леваков, что-то у них же списывают. Все, что идет на публику, у той же КПРФ — по содержанию лево-правое.

И вот вопрос. Сейчас власть определяет политическую повестку и контролирует политический процесс. На кого она в большей степени ориентирована сейчас и явно будет ориентироваться дальше? У кого она будет черпать новые идеи? И как эти идеи повлияют на нее? Кого она будет привлекать? И кому за ней наследовать?

У меня нет сомнений, что и «Единая Россия» будет праветь. И, возможно, достаточно сильно. Но и отдельная правая (право-левая) партия должна будет появиться. Современная, мобильная, «интерактивная». Это диктует и логика структурирования политического рынка, и логика дальнейшего ослабления коммунистов, и тот факт, что никакая партия власти никогда всех правых не консолидирует.

Все приходит к тому, кто умеет ждать. Правые умеют.[7]

Февральская революция — едва ли не самое позорное событие российской истории. С нею может «конкурировать» только принятие власти Лжедмитрия в 1605 году или призыв «семибоярщиной» на царский трон польского королевича Владислава в 1610-м, за которым последовала оккупация Москвы.

Российская империя к 1917 году находилась в состоянии глубокого кризиса. Царский режим обнаружил неспособность разрешить целый ряд острых социальных и политических противоречий, дестабилизировавших государство еще с конца XIX века. Объективные проблемы усугублялись субъективными: правивший с 1894 года император Николай II был человеком нерешительным, склонным к фатализму и к тому же совершенно не умевшим разбираться в людях. За редким исключением, его всегда окружали ничтожества, а то и откровенные враги. В 1905–1906 годах произошли события, сложившиеся в неудавшуюся революцию, — царизм тогда устоял, однако открывшиеся затем возможности для реформирования и укрепления власти не были реализованы и наполовину.

Зато в 1914 году Россия оказалась втянутой в мировую войну вопреки своим стратегическим интересам и в условиях неготовности вооруженных сил к затяжной военной кампании. Неудачи на фронте провоцировали широкое недовольство режимом, репутация которого и так серьезно страдала из-за распутинщины. Это недовольство всячески раздували всевозможные оппозиционеры, начиная от сторонников конституционной монархии и кончая радикалами, часть из которых по масонским или шпионским каналам была связана с правящим кругами зарубежных держав, получала от них поддержку и действовала в их интересах. В 1915 году большинство депутатов Госдумы объединились в так называемый Прогрессивный блок (октябристы, кадеты, националисты), потребовавший в первую очередь передать думцам контроль над правительством. Император демонстрировал бессилие унять тех, кто бросал ему вызов, кто строил планы свержения его самого или монархии вообще, кто публично обвинял императрицу в измене. Воли хватало только на то, чтобы дважды отправлять Госдуму на каникулы, при том что параллельно в угоду депутатам совершались кадровые «жертвоприношения».

Я нисколько не симпатизирую Николаю II как правителю. Ясно, что в перспективе его следовало отстранить от власти и провести глубокие политические реформы. Но именно в перспективе, никак не раньше чем после окончания войны. Любая радикальная реформа, а тем более революция всегда как минимум влечет временное ослабление государства. А если оно в это время воюет — ослабляет существенно и, конечно, резко увеличивает вероятность поражения. Поэтому единственным правильным выходом в 1915–1916 годах была жесткая зачистка оппозиции (тем более что она постоянно давала поводы, открыто занимаясь подрывной деятельностью), выдвижение на ключевые посты решительных людей, не боящихся испачкать руки, введение режима чрезвычайного управления хотя бы в отдельно взятых Петрограде и Москве и консервация царистского режима и власти Николая II. Возможно, что подобные меры сами по себе бы спровоцировали революционные выступления. Но даже в начале 1917 года у режима было более чем достаточно силовых ресурсов для подавления бунтов. Малое кровопускание упредило бы большую кровь…

Вместо этого Николай II дождался, пока антигосударственная агитация сольется со слухами об угрозе продовольственного кризиса в Петрограде и создастся революционная ситуация. 23 февраля начались митинги и стачки, быстро переросшие в самый настоящий бунт, к которому постепенно присоединились находившиеся в столице войска. В целом он носил стихийный характер, но оппозиция сумела его частично оседлать. Царь поначалу пытался что-то делать, даже выслал войска для подавления бунта, но быстро опустил руки. Последовала цепочка предательств среди высшего генералитета, спровоцированная в том числе пассивностью царя. В конечном счете группа либеральных деятелей и примкнувших к ним генералов без особых усилий добилась от него даже большего, чем планировала. Они собирались продавить только учреждение «ответственного правительства» и передачу власти цесаревичу Алексею с назначением регентом великого князя Михаила. Однако Николай не только согласился на создание правительства, ответственного перед «представителями народа», назначил премьером кадета Львова и подписал собственное отречение, но и отрекся за своего наследника Алексея в пользу Михаила. Лидеры левых (трудовиков, меньшевиков), непосредственно в переговорах не участвовавшие, выступали против сохранения монархии в любом виде, но тогда их позиции еще были недостаточно сильны. Тем не менее Михаил 3 марта, поддавшись их давлению, даже не отрекся, а отказался от власти, указав, что будущее устройство власти в России должно определить Учредительное собрание.

Безвольного царя и его бестолковых министров сменила камарилья революционных вождей, первым делом полностью отстранившая от власти. Госдуму. Царь успел приостановить ее деятельность своим указом от 26 февраля, а новая власть предпочла этот указ исполнить. 2 марта в результате договоренностей Временного комитета Госдумы и Исполнительного комитета Петроградского совета было создано Временное правительство (его и возглавил Львов), фактически не ответственное ни перед кем и не регламентированное никакими нормами. Все эти «органы власти» по сути являлись сборищами самозванцев и узурпаторов, утверждавших, что их «избрала революция».

В этой связи утверждения о том, что в феврале 1917 года Россия стала демократическим государством, вызывают по меньшей мере смех. Революционная власть практически никогда не бывает легитимной, на то она и революционная. Легитимная власть отнюдь не всегда демократическая (не всегда опирается на народное волеизъявление). Однако «нелегитимная демократическая власть» — это нонсенс.

В ответ на это поклонники «февральской демократии» могут сослаться на запланированные выборы в Учредительное собрание (в преддверии которых, кстати, Временным правительством было принято решение о роспуске Госдумы) и разработку и принятие конституции. Правильно, надо говорить им, какая-то демократия теоретически могла получиться по итогам этих процессов. Только по итогам этих процессов. А до этого — извините. Самозванцы и узурпаторы, как и было сказано.

Уже через несколько месяцев после падения монархии по итогам череды кризисов и волнений в Петрограде ключевые фигуры либеральной кадетско-октябристской группировки (Львов, Милюков, Гучков) были выдавлены из Временного правительства, контроль над ним перешел к эсерам и меньшевикам, верховодившим в Советах. Начала оформляться опереточная диктатура нового премьера эсера Керенского, наплевавшего и на волю Михаила, и на будущее Учредительное собрание и 1 сентября провозгласившего Россию республикой. И он, и либералы носились с идеями настоящей военной диктатуры, заигрывали с генералами. Появился претендент в «русские Бонапарты» — Корнилов.

А потом пришли большевики, у которых было для начала все в порядке с политической волей. И мало не показалось никому. Но это уже тема для отдельного разговора.

Николай II принял вместе со всей своей семьей мученическую смерть (в этом косвенно повинны «февралисты», арестовавшие бывшего царя и его семью, хотя никакой политической необходимости в этом не было) и этим искупил свою историческую вину за Февраль. Печально, что многие революционеры, в частности такие подонки, как Милюков и Керенский, благополучно удрали из страны и не понесли никакого наказания.

Что же касается перспектив повторения Февраля.

Во-первых, в некотором смысле (но только в некотором) он уже повторялся — в 1990–1991 годах, когда рушился и разрушился созданный большевиками СССР. Конечно, Горбачев, а затем группа его бывших соратников (ГКЧП) проявляли больше воли к сохранению своей власти и государства, чем Николай II. Да и Ельцин никого из «февралистов» нисколько не напоминал. Зато его тогдашние временные союзники, объединенные в коалицию «Демократическая Россия» (впоследствии разбежавшиеся в «Яблоко», «Демократический выбор России» и т. д.), — в массе прямые продолжатели и идейные потомки леволиберальных клоунов 1917 года. И они этим родством гордились и гордятся. Явлинский прямо назвал себя «наследником Февраля». Правда тот сброд, занимаясь антироссийской деятельностью, активно использовал патриотическую риторику. А некоторые, разнося государство по кусочкам, вполне искренне считали, что для Родины стараются. Многие же представители «демократической» тусовки 1990-х, напротив, прославились демонстративной смердяковщиной и «патриотизмом заграницы». В 1991–1993 годах «демократы» плотно облепили власть, обсели медиа, забились во все более-менее статусные и доходные местечки. В тогдашнем повсеместном бардаке явно чувствовался гнилой запах Февраля. Их основательно «зачистили» в последние годы, но все же не до конца.

Во-вторых, эта самая «остаточная инфекция» сейчас накануне федерального избирательного цикла вылезла фурункулом «Другой России», идеологи которой содержательно вполне по Милюкову и с керенской истеричностью мутят и путают людей, обвиняют власти в предательстве национальных интересов, всеобщем разорении, тотальной коррумпированности, развале армии и прочих нехороших вещах. Позитивная программа отсутствует, как и положено. И, по большому счету, никто всерьез и не собирается свергать власть и строить ту самую «Другую Россию». Для кого-то вся эта борьба — бизнес, кто-то просто нашел себе заделье или fun. Хотя вдруг выпади им завтра шанс порулить — не дай Бог! — с радостью возьмутся и наворотят такого, что Львов покажется Иваном III. Но не выпадет. Россия еще не восстановилась после лихолетья 1990-х, однако есть масса позитивных сдвигов. Власть за последние годы укрепилась достаточно, так что никаких неожиданностей в обозримой перспективе не ожидается. Пусть простит меня редактор: силой власти власть удержит власть.[8]

Сурков уже почти шесть лет в качестве замруководителя администрации Президента отвечает за внутреннюю политику в стране, в частности за Госдуму, «Единую Россию» и прочие партии, избирательные кампании. Именно он направляет и координирует всю борьбу с «революционной» угрозой. Именно им в прошлом году был реализован целый комплекс мер, с одной стороны, не позволивший «партии революции» преодолеть внутренние разногласия и трансформироваться в широкую антипутинскую коалицию, а с другой — мобилизовавший лоялистские и антиреволюционные силы.

Чтобы правильно понимать Суркова, нужно знать его персональную историю. В 1990-е годы он сделал карьеру корпоративного PR- и GR-щика, долго работал в структурах группы Ходорковского (МЕНАТЕП, Роспром), потом трудился в Альфа-Банке и на ОРТ. В 1999 году Сурков перешел в администрацию президента в помощники к Волошину и очень скоро был назначен его заместителем. Крупные перетряски в 2003-м (после ухода Волошина), и в 2004-м (после перевыборов Путина) только укрепили его аппаратные позиции. У него нет никакого питерского background'а, зато, как уже сказано, есть олигархический, причем будь здоров какой. С такими анкетными данными не просто удерживаться в путинском Кремле, а шаг за шагом усиливаться мог только эксклюзивно эффективный человек. Незаменимых не бывает, но некоторых очень трудно заменить.

Многие из тех, с кем Владислав Юрьевич когда-то начинал, годами вместе работал, теперь его злейшие враги. Они убеждены, что Сурков был и есть такой же, как они, «человек 1990-х» с проектно-технологическим мышлением, который просто конъюнктурно подстроился, просто служит очередному хозяину. Можно выразиться политкорректнее: он-де принял самое активное участие в установлении новых правил игры и сам по ним играет. А типа что у него в душе — на то она и потемки.

Мне же представляется, что Сурков есть пример, причем очень показательный и важный, «перековки» того самого «человека 1990-х» в «человека 2000-х». Да, естественно, он прекрасно владеет проектно-технологическим мышлением. И вряд ли можно питать иллюзии по поводу того, чем он занимался в том же Альфа-Банке. Но после победы Путина он не просто остался в администрации (там до сих пор на разных постах сидят деятели, давно уже ничего не решающие, просто «заслуженные люди» или «друзья друзей»), а принял самое активное участие в выстраивании нового режима. Путинский режим основан на элитном консенсусе ради установления и поддержания порядка. Такой консенсус, тем более в российских условиях, предполагает сплочение элиты вокруг государства, персонифицированного в фигуре первого лица. Вначале сугубо формальное укрепление государства в конечном счете неизбежно оборачивается фактическим. Само по себе сплочение вокруг государства неизбежно влечет своего рода «огосударствление» сознания, его «патриотизацию». И, с учетом неизбежной ротации элиты, ключевые позиции достаются или сохраняются за теми, кто наиболее «огосударствился» и «патриотизировался».

К тому же Сурков еще до прихода в Кремль начал развивать у себя идеологическое мышление. Это признают те, кому доводилось общаться и работать с ним в 1990-е годы. Я сам знаю многих PR-щиков и политконсультантов, которые со временем пришли к пониманию, что одними проектами и технологиями обходиться невозможно, что нужно развивать идеологию, причем идеологию государственническую. А идеи — даже если ты изначально к ним обращаешься в сугубо прикладных целях и не собираешься принимать близко к сердцу — легко могут тебя захватить. И очень сильно изменить. Кто сказал, что это все не про Суркова в том числе?

Конечно, попытки формулировать какие-то государственнические идеи не раз предпринимались и в ельцинское время. Но при тогдашней соревновательной олигархии они были обречены на неудачу. При новом режиме стали открываться качественно иные возможности.

До 2004 года Сурков лишь дважды выступал публично. Первый раз в 2000-м, когда дал интервью «Коммерсанту», расцененное некоторыми комментаторами как «черная метка Березовскому».[10] Второй — в 2003-м после думских выборов. Интерфаксу он тогда объяснил, что «Яблоко» и СПС теперь в прошлом. Также в 2002 году пресса обсуждала подробности его выступления перед активом единороссов, в котором он критиковал их за отсутствие амбициозности. Правда, оно было закрытым и стенограмма официально не публиковалась. Тогда, видимо, считалось, что для идеологического обеспечения вполне достаточно президентских посланий и прочих выступлений, официальных документов «Единой России», заявлений ее лидеров и т. п.

Однако Путин как глава государства, как «царь», обычно обращается ко всем россиянам, поэтому идеи им подаются в максимально сжатой и упрощенной форме и перемешиваются с презентациями практических инициатив, оценками текущих событий и прочим. А партию власти общественное мнение нередко воспринимает как несамостоятельного субъекта, к тому же единороссы практически никогда не озвучивают ничего по-настоящему оригинального, прорывного, и все к этому привыкли.

Для политически активной части общества нужен был отдельный канал, причем имеющий априорный статус первоисточника, через который можно было бы получать подробные разъяснения позиции власти по ключевым вопросам, если угодно, идеологические установки.

В 2004 году Кремль инициировал крупную реформу системы власти в стране — отмену прямых выборов региональных глав и выборов думцев в одномандатных округах. Этот радикальный шаг объективно требовал не только обычного PR-сопровождения, но и идеологического обоснования. А вскоре обозначилась угроза попытки устроить в России «революцию» по грузино-украинским лекалам, начались разговоры о формировании «объединенной оппозиции», которая выдвинет в том числе «общедемократические» лозунги, получит финансирование от зарубежных правительственных и неправительственных структур и бросит вызов Кремлю в ходе выборов 2007–2008 годов. После Майдана все окончательно убедились, что политическими технологиями можно не только выборы выигрывать и репутации уничтожать, но и имитировать революцию. И что противостоять этому безобразию надлежит не только применяя административный ресурс и все те же политические технологии, но и формулируя внятную идеологию.

Совершенно логично, что Сурков оказался здесь на переднем крае. И с осени 2004 года[11] он начал регулярно обращаться к элите и интересующимся политикой интеллектуалам (некоторые его выступления носили закрытый характер, но их стенограммы потом попадали в СМИ). А в своей февральской лекции свел все идеи, выдвинутые Путиным и его окружением, в единую доктрину.

Сразу скажу, что лично мне в ней близко не все, с некоторыми тезисами я не согласен. И дальше постараюсь объяснить, с какими и почему. Однако нельзя в принципе не приветствовать, во-первых, уже сам факт появления этой доктрины, во-вторых, изначально заявленное желание «объяснить» не только российское настоящее и ближайшее будущее, но и новейшую историю.

Исходный теоретический тезис Суркова, прежде уже озвученный Путиным в последнем Послании Федеральному Собранию, — Россия есть часть европейской цивилизации.

Наш народ вместе с остальными европейцами всегда в первую очередь стремился к свободе, справедливости и материальному успеху. То, что Россия исторически есть часть Европы, совершенно бесспорно. Разумеется, можно поспорить относительно перечня общих ценностей, в частности о том, исчерпывается ли он названными тремя. Очевидно также, что современная Европа и современная Россия при единых корнях и тех же общих ценностях все же имеют серьезные различия. В частности, идею личной свободы человека в России не воспринимают как абсолютную и, хочется надеяться, никогда не будут так воспринимать. Она как минимум корректируется идеей порядка, то есть необходимого ограничения свободы. Впрочем, нельзя не обратить внимания на то, что реалии и достижения «нероссийской Европы», в первую очередь, естественно, Западной, по Суркову, не эталон, которому нужно непременно соответствовать, а лишь именно реалии и достижения. А у нас — свои реалии и достижения. Тоже европейские. По-моему, очень правильная мысль.

Другой исходный тезис — демократия есть достижение общеевропейского прогресса: распространения знаний, развития массовых коммуникаций и т. д. «От принуждения общество постепенно переходит к технологиям убеждения, от подавления — к сотрудничеству, от иерархии к сетям горизонтальных связей». Если понимать под демократией комплекс правовых и политических институтов, призванных обеспечивать гражданам определенный набор личных, политических, экономических и прочих прав и свобод, участие всех желающих граждан в управлении государством, учет их интересов и мнений при выработке, принятии и реализации государственных решений, то это даже не общеевропейское, а общемировое достижение. И сам Сурков далее говорит, что «баланс современной цивилизации смещается в сторону умения убеждать и договариваться, с тем чтобы как можно большее количество людей осознанно принимало то или иное решение и, по возможности, добровольно» и «нельзя себе представить современное общество (…), которым можно просто командовать, ничего не объясняя». Любое государство, достигнув определенного уровня развития, начинает использовать демократию, соответствующим образом отформатировав свои институты.

Вспомним, кстати, еще раз последнее послание Путина. Он заявил, что Россия «сама встала на этот (демократический. — В. И.) путь и (…) сама будет решать, каким образом — с учетом своей исторической, геополитической и иной специфики — можно обеспечить реализацию принципов свободы и демократии. Как суверенная страна, Россия способна и будет самостоятельно определять для себя и сроки, и условия движения по этому пути».

От теории Сурков перешел к новейшей истории. Он разъяснил, почему «Советский Союз не заслуживает какого-то огульного осуждения». Во-первых, СССР успешно вел идеологическую работу в планетарном масштабе, и, несмотря на все издержки, невозможно отрицать ни длительную популярность советского проекта у западных интеллектуалов «самого демократического толка», ни его стимулирующее влияние на гармонизацию социальных отношений в странах Запада и ликвидацию колониальной системы. Во-вторых, советская индустриализация создала огромную материальную базу, которая досталась нам в наследство. Тут, кстати, можно было еще сказать о масштабных социальных и культурных инновациях, произведенных при советской власти (обеспечение всеобщей грамотности, а потом — всеобщей доступности высшего образования и т. д.).

В другой части лекции Сурков напомнил и о победе СССР в Великой Отечественной войне, которая сделала его одной из мировых держав, что было формализовано в статусе постоянного члена Совбеза ООН. Этот статус Россия также унаследовала. Нельзя плевать в колодец, из которого пьешь.

Вместе с тем Сурков считает, что советское общество «вряд ли можно назвать свободным или справедливым». Видимо, поскольку подобная точка зрения, мягко говоря, не близка очень многим (по разным причинам), он не стал на ней подробно останавливаться. Зато им выставлена точная оценка состояния элиты в позднем СССР — «в один из самых драматических моментов развития Советского Союза» на самом верху оказалась «малообразованная и мало отдающая себе отчет в своих действиях группа товарищей». Номенклатурный механизм формирования элиты дал фатальный сбой. Еще одна принципиальная констатация: советская система не могла обеспечивать гражданам достойный уровень жизни. (Пусть не по всем позициям, но по многим и лишь в последние десятилетия. — В. И.) А общество этого требовало. «Ну и кому нужна была такая империя, которая не могла дать своим гражданам ни хлеба, ни зрелищ?» Жаль, что Владислав Юрьевич не остановился на системных пороках советской национальной и федеративной политики, при первом же серьезном ослаблении центральной власти обернувшихся эскалацией этнонационализма и сепаратизма в союзных и автономных республиках. Тогда его описание кризиса СССР было бы более полным.

Президент в последнем послании назвал крушение СССР «крупнейшей геополитической катастрофой века». Сурков высказался по этой теме подробнее. Он считает, что в определенный момент наш народ увидел, что в «поисках свободы и справедливости» зашел «не туда». И тогда он якобы вспомнил о своем общеевропейском пути, а также о демократических ценностях, которые декларировались в советских конституциях (можно добавить — в программах КПСС и выступлениях советских вождей). Иными словами, люди захотели получить то, о чем им постоянно твердили, но не давали. И упразднили СССР. Сами выбрали свою судьбу. Без всякого внешнего участия. Невозможно обойти здесь вопрос последствий. И Сурков говорит: «Потеря территорий, потеря населения, потеря огромной части нашей экономики — это жертва, это цена. И невозможно сказать, какая она, большая или маленькая, но это то, что наш народ более или менее осознанно заплатил за выход на верный путь».

Здесь согласиться я не могу.

Во-первых, СССР разрушался своей элитой и народом, которые зачастую совершенно не ведали, что творят. И не столько руководствовались какими-то конституционными декларациями, сколько накручивали себя мифами о западном благополучии. Грубо говоря, люди хотели джинсы и жвачку, а «демократию» понимали как их синоним. Элиты Запада одобряли происходившее и помогали рушить советскую систему изо всех сил. Это не «теория заговора», это правда.

Во-вторых, путь, выбранный тогда, был не столько «верный», сколько единственно возможный в сложившейся ситуации.

В-третьих, уплаченная цена — огромна, жертва — колоссальна. Об этом невозможно забыть.

Сурков старается «примирить эпохи». И это правильно. Но все сгладить не получается и не получится. Следует просто признать, что СССР был обречен. СССР разрушили. Мы сами, но не без внешней помощи. С какой стороны ни посмотри — это была трагедия.

По Суркову получается, что крушение СССР было следствием банкротства советского проекта, неспособности тогдашней элиты найти адекватные ответы на вызовы времени и общего народного недовольства. Новый российский проект в идеале предусматривал строительство более свободной, более справедливой и более богатой страны, установление настоящей демократии через возвращение на европейский путь. Но его реализация уперлась в проблемы, порожденные разрушением советской системы, преодолеть которые оказалось непросто. Из-под развалин СССР Россия выбралась сильно ослабленной, и ей пришлось еще долго болеть. Пришлось пережить еще один неизбежный кризис.

Да, Россия могла не пережить период 1990-х, могла рухнуть вслед за Союзом. Два таких кризиса подряд — это огромное историческое испытание. Но пережила. Теперь можно говорить: то время не должно вернуться, и оно не вернется, но оно действительно не было потерянным. Как у Ницше: «То, что нас не убивает, делает нас сильнее».

Целый раздел лекции Суркова посвящен мероприятиям путинского режима, направленным на стабилизацию ситуации в стране и наведение элементарного порядка. Останавливаться на этом я не буду, отмечу только два общих принципа, которыми, по словам Суркова, руководствуется власть. Первый можно назвать «принципом опоры на большинство». «Как известно, главный принцип демократического общества — оно устроено и основывается на мнении большинства», про режим 1990-х никак нельзя было сказать, что он выражает мнение большинства населения, а политика Путина пользуется поддержкой большинства. Второй — «принцип легализма». Он сформулирован так: «Выполняйте то, что здесь написано, вот Конституция, там написано "это", выполняйте "это"». Например, если конституционно прописан принцип разделения властей, то значит, главам регионов нечего делать в палате парламента. Если частный медиахолдинг набрал долгов, то его владелец должен их вернуть или отдать кредитору свой бизнес, а не вопить об «угрозе свободе слова» и т. д. Сурков убеждает, что в итоге все получается очень демократично и уж во всяком случае демократичнее, чем было в 1990-е годы.

Конечно, можно много спорить о структуре путинского рейтинга, о конституционности тех или иных реформ, об их реальном политическом содержании. Очень интересные споры получаются. Но все они в данном случае вторичны. С точки зрения теории демократии, оба этих принципа практически безупречны. Пусть кто-нибудь попробует доказать, что при демократии должно править меньшинство или, тем более, что из Конституции следует право Гусинского не платить долги.

Переходя к настоящему и будущему, Сурков сказал, что политика Путина «очень ясна», желающему ее понять достаточно обратиться к посланиям президента и его выступлениям. Однако, тем не менее, он счел необходимым дать подробные разъяснения: что есть «суверенная демократия», «энергетическая сверхдержава» и т. д. Тезисы у него изложены достаточно последовательно, их можно свести к следующей цепочке.

1. Россия должна быть страной процветающей, а значит, демократической и суверенной.

2. Демократия необходима, поскольку, во-первых, «только общество, основанное на соревновании и сотрудничестве свободных людей, может быть эффективным и конкурентоспособным»; во-вторых, «если мы не будем открытым демократическим обществом, если мы не будем широко интегрироваться в мировую экономику, в мировую систему знаний, то мы не получим доступа к современным технологиям Запада, без которых (…) модернизация России невозможна»; в-третьих, в демократическом обществе жить комфортнее, чем в недемократическом. Демократизация немыслима без развития институтов гражданского общества: партий, местного самоуправления, общественных организаций. И действующая власть старается делать в этом направлении все, что в данный момент возможно и необходимо.

3. Враг демократии — коррупция. Она сейчас пронизывает все системы нашего социального организма. С ней боролись, борются и будут бороться. Но нельзя верить тем, кто утверждает, что Россия коррумпирована в значительно большей степени, чем большинство других стран мира. «Нам пытаются вдолбить это в голову, чтобы дискредитировать власть и внушить нам, что мы люди, мало способные к цивилизованной жизни».

4. Враг демократии — бедность. Если мы не снизим всерьез уровень бедности в нашей стране, то наше общество не сможет быть устойчивым. Борьба с бедностью предполагает обуздание коррупции, сокращение лазеек, позволяющих уклоняться от уплаты налогов, а главное — «более справедливое распределение национального продукта» (последний тезис Сурков, увы, не расшифровал. — В. И.).

5. Суверенитет необходим, поскольку современный мир — глобальный мир, а выгоды от глобализации распределяются неравномерно, и «когда нам говорят, что суверенитет — вещь устаревшая, как и национальное государство, мы должны все-таки задуматься, а не разводят ли нас». Поэтому, во-первых, защищать и укреплять свой суверенитет любому государству «просто выгодно», в противном случае его «разденут до последних ботинок». Во-вторых, только тот, кто отстаивает свое право на самостоятельное развитие, может быть конкурентоспособным, поэтому «суверенитет — это политический синоним конкурентоспособности». В-третьих, «русские, россияне, уже 500 лет являются государствообразующим народом, мы нация, привыкшая к государственности». Можно добавить — привыкшая к суверенитету. В отличие от каких-нибудь прибалтов, которые, едва рухнул СССР, принялись искать себе новую метрополию, нового хозяина. «Я не представляю себе русских, россиян, которые думают так же: "Сейчас мы в ком-то растворимся, к кому-то убежим, и там уж нас обласкают, обогреют и будут нами руководить"».

6. Защищать и укреплять свой суверенитет Россия может, только будучи в числе государств, которые принимают ключевые решения по вопросам организации мирового порядка, то есть в числе держав. Самоизоляцию на радость некоторым «патриотам» или внешнеполитическое самооскопление на радость либералам страна не может себе позволить. Во-первых, наше геополитическое положение таково, что, если даже мы захотим в своем доме тихо сидеть, «к нам все равно придут и спать нам не дадут». Во-вторых, уход России из глобальной политики, отказ от попыток влиять на ключевые решения приведет к тому, что эти решения будут приниматься ей в ущерб.

7. При этом следует помнить, что тот же статус постоянного члена Совбеза ООН достался России в наследство от СССР. А председательство в G8 представляет собой аванс, который выдали, «чтобы нас из виду не упустить». И мы живем между наследством и авансом. Нынешние поколения не могут похвастаться ни одним крупным экономическим или социальным достижением. «Пока мы не заработали реально, сами, своим трудом статус ведущей мировой державы».

8. Главные угрозы российскому суверенитету — международный терроризм; угроза военного столкновения (гипотетическая, к счастью); неконкурентоспособность экономики; мягкое поглощение по современным «оранжевым технологиям» при снижении национального иммунитета к внешним воздействиям.

9. «Основа суверенитета» — армия и военно-морской флот и, безусловно, ядерные силы.

10. «Экономический рост у нас большой, довольно впечатляющий, но, надо вспомнить, от какого уровня мы растем, и не особо зазнаваться. Структурная перестройка экономики чудовищно затянулась, и рано или поздно эта проблема, плавно ли, жестко ли, но даст о себе знать. И огромные государственные расходы, и неэффективная бюджетная сфера, и слабое развитие передовых отраслей экономики — это проблемы. Адепты "либерального мракобесия" предлагают просто все либерализовать до крайней степени, и само все вроде как образуется…» Ничего этого не будет. Еще часто призывают делать ставку на высокие технологии и тому подобное, как-то забывая пояснить, грубо говоря, откуда они возьмутся. Экономическая политика будет основываться на использовании тех ресурсов и развитии тех конкурентных преимуществ, которые уже есть. «Потому что, если у вас сильные ноги, вам лучше прыгать в длину, а не в шахматы играть. А если у вас большая голова, то, может, лучше и в шахматы играть».

11. ТЭК дает львиную долю национального продукта. Отсюда концепция «Россия — энергетическая держава». Речь ни в коей мере не идет о том, что надо быть и оставаться «сырьевым придатком». Задача в том, чтобы, максимально используя наши возможности, развить их и качественно улучшить наш ТЭК, причем не только путем закупки оборудования на Западе. Для начала мы должны научиться добывать нефть и газ более современными способами. Ведь, к примеру, наши нефтяники не умеют работать на шельфе. «Нам нужны знания! Нам нужны новые технологии!»

12. В некоторых отраслях ради сохранения суверенитета необходимо преимущественное влияние национального капитала. Национальный — не обязательно государственный. ТЭК, стратегические коммуникации, финансовая система, оборонная промышленность должны быть преимущественно российскими. Остальные отрасли нужно открывать по максимуму для зарубежных инвестиций, для глубокой модернизации. «Мы должны стремиться к участию в глобальной экономике в составе новых мультинациональных корпораций. Именно многонациональных, а не транс-, сверх-, над- и вненациональных. Экономическое будущее не в исчезновении великих наций, а в их сотрудничестве».

Отвечая на вопрос об идеологии российской элиты, Сурков признал, что она пока только создается (в действительности — меняется), но при этом сформулировал ряд тезисов об объективной необходимости и даже «неизбежности» идеологии.

Их изложение следует предварить некоторыми пояснениями.

В нашей Конституции закреплен запрет на установление государственной идеологии. Но его надо понимать лишь как запрет на установление обязательности для всех и каждого тех или иных идей, ценностей, установок и тем более на их целенаправленное насаждение. Никакая конституция не отменит и не может отменить необходимости идейной основы существующего государства, его политической, экономической, правовой и прочих систем (и та же действующая Конституция идеологична, она насквозь пропитана идеями, увы, в основном либеральными и левыми), равно как и идейной платформы, определяющей содержание или по крайней мере систематизирующей и объясняющей политику действующей власти. И то и другое — государственные идеологии. Первая, условно говоря, — стратегическая, а вторая — тактическая. Обе, естественно, подвержены всяческим изменениям и взаимно корректируют друг друга.

С одной стороны, посредством государственных идеологий власти стараются, насколько возможно, объединять и элиты, и нации в целом, то есть делать свои идеологии «идеологиями элит» и «национальными идеологиями». С другой — следует учитывать, что любая адекватная власть артикулирует общественные запросы — государственные идеологии, как правило, не есть нечто внешнее. Также, разумеется, никогда и нигде государственные идеологии не разделяются всеми и во всем, всегда есть различные оппозиции, вплоть до самых радикальных. Плюрализм тоже «неизбежен».

В России стратегическая государственная идеология представляет собой либеральный проект 1990-х годов, существенным образом «отредактированный», особенно в 2003–2005 годы, в левом и правом ключе. Тактическая идеология тем более синкретична, но в последние годы в ней все заметнее правая составляющая. В условиях консенсусного политического режима нынешние изводы государственных идеологий, по крайней мере публично, господствуют среди элиты и в общем позитивно воспринимаются большей частью общества.

Хотя Сурков такие различия не проводил и вообще не использовал приведенные понятия, по сути говорил именно о государственных идеологиях.

Что он конкретно сказал?

Первое. «Глубочайшее заблуждение, что тоталитарные режимы идеологичны, а демократические нет. Ровно наоборот. В тоталитарных режимах не нужна идеология, там есть страх, с помощью которого можно людей заставить повторять все что угодно и даже иногда верить в это. А демократии, где репрессивный аппарат все-таки приводится в действие в самом крайнем случае и где все-таки стараются люди объясниться друг с другом, демократии, конечно, сохраняют свою форму, мне кажется, на основе общих образов и общих ценностей, на добровольной основе».

Безусловно, здесь нужно спорить, поскольку отрицание «идеологичности» тех режимов, которые принято называть «тоталитарными», есть как минимум полемическое упрощение. Идеологии (или хотя бы их «наброски») есть у любых государств, у любых режимов. Другое дело, цельны они или нет, жизнеспособны или нет, популярны или нет и т. д. У нас и в 1990-е годы шла идеологическая работа внутри власти. Результаты были убогими, но они были. Никуда от идеологии не денешься.

Кстати, в февральской лекции Сурков высказался более взвешенно.

Второе. Необходимо найти «объяснение происходившему в последние 20 лет». Разумеется, «не очень хочется признаваться себе в том, где ты был и что ты делал в злополучные 1990-е. Не очень хочется объяснять себе, почему мы потеряли такую огромную страну. Не очень хочется признавать свои ошибки и свои глупости просто-напросто. Но нация наша должна объясниться сама с собой, должна объяснить все, что случилось недавно, и понять, что будет с ней происходить дальше».

Здесь можно только согласиться. Одна из целей идеологии — моделирование прошлого и его «объяснение».

Третье. «…Без ведущего слоя, понимающего цели и задачи, созданного, сформированного на конкурентной основе в открытом обществе, у страны, конечно, нет будущего».

Тоже нечего возразить. Можно, впрочем, добавить, что элита должна быть главным носителем и транслятором государственной идеологии. Чем больше людей в это вовлечено, тем лучше.

Четвертое. «…Наше знаменитое строительство вертикали власти, которое все время обсуждается, было абсолютно необходимым и остается необходимым на сей момент. Но бюрократическое скрепление страны, оно недолговечно. И если мы сейчас не обогатим эту вертикаль власти признаваемой всем народом идеологией, то целостность страны, целостность нации невозможно будет обеспечить. Невозможно удерживать административно то, что должно удерживаться образом будущего, идеалами, ценностями, верой».

Иными словами, государственная идеология, по крайней мере тактическая государственная идеология, должна окончательно обрести национальный статус. Задача амбициозная, но вполне решаемая.

Сурков разграничил понятия «управляемая демократия» и «суверенная демократия». Сразу нужно сказать, что его подход к управляемой демократии оригинален, но тут тот случай, когда дефиниция еще не вполне устоялась и догматизм вряд ли уместен.

Управляемая демократия по Суркову — «это навязываемая некоторыми центрами глобального влияния, навязываемая всем народам без разбора, навязываемая силой и лукавством шаблонная модель неэффективных, а следовательно, управляемых извне политических и экономических режимов».

Здесь в одном определении, как представляется, смешаны два. С одной стороны, управляемая демократия может рассматриваться как методология глобального управления или же как технология решения конкретных политических, экономических и прочих задач посредством «демократизации» — мягкого внедрения или прямого навязывания определенного набора западных демократических стандартов. С другой — управляемой демократией нужно называть политический режим в стране, успешно подвергнутой «демократизации» и отказавшейся либо принужденной отказаться от суверенных претензий, пусть не полностью, но в немалой части.

Суверенной демократией также можно назвать и технологию, используемую режимом, и режим как таковой. Демократия в самом общем смысле представляет собой комплекс правовых и политических институтов, призванных обеспечивать гражданам набор личных, политических, экономических и прочих прав и свобод, участие всех желающих граждан в управлении государством, учет их интересов. С технологической точки зрения суверенная демократия предполагает самостоятельное (максимально самостоятельное) определение форматов демократических институтов. И назвать суверенно-демократическим можно лишь тот режим, который отстаивает собственную самостоятельность и соответственно самостоятельность государства настолько, насколько это целесообразно и возможно в современном мире. «Мы хотим (…) сотрудничать (…) по справедливым правилам, а не управляться извне», — в этой формулировке едва ли не вся суть и суверенной демократии, и нашего практического подхода к суверенитету.

Одного из корреспондентов эти разъяснения не удовлетворили, и он прямо задал вопрос: мол, если Россия — часть Европы, а у той «некий паттерн демократий», причем работающий, то почему бы его просто не заимствовать? И, дескать, чем российское понимание демократии отличается от европейского?

На это Сурков ответил, что, во-первых, никаких принципиальных различий в понимании демократии в России и Европе нет и «паттерны не отличаются». Следовательно, к чему заимствовать то, что уже есть? Во-вторых, суверенитет не означает ни отказа от восприятия чужого политического опыта, ни тем более самоизоляции.

Отдельные институты и стандарты институтов как перенимались, так и будут перениматься. В-третьих, в данном случае быть суверенным — значит самостоятельно решать, что перенимать, а что нет, что переносить на свою почву сразу и целиком, а что постепенно и частично. Сурков здесь довольно последователен: «…в ряде важнейших нюансов демократия в Германии отличается от демократии во Франции не по сути, не паттернами, а схемами своего функционирования. Есть разные традиции, разные уклады (…) Почему с этим никто не хочет считаться? Почему мы должны получать чей-то чертеж и тупо ему следовать? Мы что, не вправе его интерпретировать?».

Однако такой «творческий копиизм» отнюдь не исключает и сугубо собственного «демократического творчества». Оно было и будет. Это уже, что называется, между строк.

На брифинге были в очередной раз прокомментированы обвинения России в откате от демократии. Для начала Сурков привел пару цитат из западных СМИ конца 1990-х годов, иллюстрирующих общее в то время мнение о нашей стране как о совершенно недемократической. Только тогда нас порицали за слабость власти, конфликты между президентом и парламентом, наглое поведение бизнес-олигархов. Теперь ситуация прямо противоположная, зато в моду вошло восхваление периода 1990-х как времени успешного демократического строительства. Можно было бы над всем этим смеяться или вообще игнорировать, если бы претензии не были запредельно назойливыми, не сопровождались призывами и угрозами «наказания» и тем более, если бы за ними не проглядывалось явное желание устроить нам «демократизацию».

Сурков дипломатично признал, что часть высказываемой сейчас критики конструктивна. Кремль на нее реагирует «с пониманием». Но «преодоление 1990-х» будет продолжаться, и коли кто-то считает это откатом, то да, будем дальше откатываться. И попытки Запада посредством «демократизации» решать, в частности, проблемы своей энергетической безопасности, давить на нас ради получения хотя бы частичного контроля над недрами и трубопроводами получат жесткий отпор.

Касаясь «демократизации углеводородов», Владислав Юрьевич не удержался от гротеска: «…у меня есть ощущение, что если бы в Москве пришли к власти даже людоеды, но они при этом бы отдали кое-что кое-кому, то эти людоеды сразу были бы признаны очень демократическим правительством». Западным friends, несомненно, милы все же не людоеды, а грантоеды, но у последних тоже ничего не выйдет.

Еще один корреспондент воспринял близко к сердцу информацию о том, что только «Единая Россия» поддерживается российской властью и морально, и материально (что есть полная неправда, разными видами кремлевской поддержки пользовались и пользуются очень многие партии, правда, масштаб, конечно, несопоставим). И он предположил, что Кремлю следовало бы «поддерживать либо все партии, либо вообще никого не поддерживать».

Суркову пришлось провести ликбез. Он напомнил про то, что поддержка главой государства той партии, которая поддерживает его, равно как и многолетнее доминирование одной партии на политической сцене и тем более в парламенте, полностью соответствует базовым представлениям о демократии и политической практике многих государств.

Все бы ничего, но в его словах есть одно явно уязвимое место. И Буш, и Блэр, и Ширак, и Меркель — все они сами состоят в партиях, в них делали карьеру, от них баллотировались и избирались. У нас же Путин в «Единой России» не состоит. И она ему обязана всем, включая факт собственного существования.

Не дожидаясь дополнительного вопроса, Сурков двинул тезис о неформальной принадлежности к партии, причем так его изложил, что и его самого теперь можно считать «неформальным единороссом» (это в общем соответствует действительности): «"Единая Россия" — да, это партия, которой мы — кто формально, кто неформально, — принадлежим». Более того, охарактеризовав беспартийность президента как издержку департизации, проводившейся в начале 1990-х (декоммунизации), он предположил, что «в ближайшей исторической перспективе» глава российского государства будет состоять в какой-нибудь партии.

Последние слова недобросовестные журналисты и эксперты немедленно истолковали в том ключе, что Сурков пообещал скорое вступление Путина в «Единую Россию». Этого, наверное, совсем исключать нельзя. Но речь шла в данном конкретном случае явно о преемнике Путина.

На самом деле есть свои плюсы и в партиизации института президентства, и в сохранении его принципиальной беспартийности, а по сути надпартийности. В первом случае устраняется двусмысленная неформальность в отношениях власти и партии власти (если мы имеем в виду властную систему в ее нынешнем виде). Во втором — консервируется существенный внешний элемент «царистской» конструкции высшей власти.

И тут мы снова возвращаемся к теме «путинского консенсуса» и положения «Единой России» в политической системе.

Сохранение консенсусного олигархического режима предполагает сохранение «Единой России» в статусе партии власти и «главной партии». И тогда вполне логично, если президент (преемник) в нее вступит и ее возглавит.

Если же мы будем двигаться в сторону соревновательной модели (естественно, без реставрации порядков 1990-х годов, иначе какой смысл такого движения?), и пройдет определенная децентрализация политической системы, ни о каком партийном президенте не может быть и речи.

«Царь» может быть партийным, когда есть «царь-партия». Когда ее нет — нужен просто «царь».[14]

Несколько последних месяцев одной из самых популярных тем в экспертном сообществе была подготовка программы «Единой России». Все обсуждали споры единороссовских вождей между собой и с кремлевскими кураторами по поводу ее содержания, хотя мало кто мог похвастаться знанием подробностей этих споров или имел доступ к черновикам проектов.

Наибольший интерес вызывала судьба идеи «суверенной демократии», которая была поднята на щит заместителем руководителя кремлевской администрации Владиславом Сурковым и заранее презентована как основа и стержень программы. После того как первый вице-премьер Дмитрий Медведев в июльском интервью «Эксперту»[16] заявил, что понятия «суверенитет» и «демократия» находятся в разных плоскостях, немедленно пошли слухи, что Кремль списывает «суверенную демократию» в утиль. Однако в сентябре Владимир Путин в ходе встречи с зарубежными политологами из клуба «Валдай» открыто высказался за дискуссию о суверенной демократии, тем самым опровергнув все предположения насчет какого-то «списания».

Безусловно, внутри руководства «Единой России» и кремлевской администрации велись и ведутся перманентные споры. В том числе по поводу суверенной демократии. Одному просто не нравится сама формулировка, другой выдвигает альтернативные предложения, третьему идеологическая работа вообще представляется делом сомнительным и ненужным и т. д. Но перевозбуждаться по этому поводу не следует. Ту же КПСС, «партию-государство», «партию-церковь», сейчас принято считать чуть ли не нерушимым тоталитарным монолитом, хотя на самом деле в ней постоянно велись идеологические и политические дискуссии. Что уж говорить про «Единую Россию», партию власти, а точнее партию при власти, в которой, напомню, нет единого лидера, зато есть несколько конкурирующих групп?

И главное, конечно, не сам спор, а то, что и кто в итоге в нем победил.

Проекты программных документов готовились сразу несколькими автономными друг от друга коллективами. Но в итоге, как это обычно бывает в подобных случаях, были забракованы все и лишь некоторые отдельные наработки попали в окончательный текст, написанный в последние дни.

«Понимая масштабность стоящих перед страной задач, партия «Единая Россия» провозглашает стратегию качественного обновления страны как суверенной демократии», — говорится в Программном заявлении.

Вряд ли нужно объяснять, чья это победа.[17]

Первое достоинство документа, которое сразу бросается в глаза, — это его объем. Всего 20 с лишним тысяч знаков с пробелами, умещающиеся примерно на 10–11 страницах. Традиционно принято считать, что программа партии (или кандидата) должна быть «солидной», поэтому все стараются выдавать как минимум брошюру. Их читают, правда, только эксперты и пиарщики конкурентов. Программное заявление явно осилит более широкий круг.

Этому поспособствуют и вполне простой язык, и стиль. Опять же, проблемой большинства предвыборных программ часто оказывается совершенно неуместная «наукообразность». В действительности же программа должна быть написана так, чтобы ее мог читать в том числе тот, кто плохо учился в школе и «университетов не кончал».

Текст разбит на три части. В первой перечисляются основные достижения последних шести лет и наиболее актуальные проблемы. Во второй разъясняется суть суверенной демократии и заявляются три «приоритетные задачи» и десять обязательств партии перед избирателями, вместе составляющие «стратегию обновления». В третьей выписан некий образ «идеальной России», к которому следует всемерно стремиться.

Содержательно наиболее удалась вторая часть. Суть суверенной демократии раскрыта довольно подробно («право народа делать свой выбор, опираясь на собственные традиции и закон», «безоговорочное признание универсальных демократических ценностей при понимании многообразия национальных моделей их реализации», «условие нашей исторической конкурентоспособности»). К «приоритетным задачам» отнесены: создание экономики инновационного типа, борьба с коррупцией и «сбережение российского народа». В общем, подборка достаточно адекватная — темы инноваций, коррупции и демографии обществом более чем востребованы. Особенно последняя. Показательно, что применительно к ней акцент сделан не только на стимулировании рождаемости, но и на сокращении смертности и увеличении продолжительности жизни. «Партия провозглашает принцип бережного отношения к каждой человеческой жизни как бесценному достоянию», — даже такая формулировка есть.

Перечень партийных обязательств, как и следовало ожидать, открывается «социальными» обязательствами — «кардинальное повышение качества и уровня жизни большинства россиян», реформа системы здравоохранения с целью повышения качества и доступности медицинской помощи, «вывод страны на позиции одного из мировых лидеров по качеству образования», проведение новой молодежной политики («…не только создание равных условий для самореализации каждого молодого человека, но и активное продвижение именно молодых граждан на все этажи власти и во все сферы управления»).

«Экономические» обязательства не исчерпываются обещаниями государственных инвестиций в производственную инфраструктуру, господдержки сельского хозяйства и жесткого ограничения тарифов естественных монополий. Единороссы собираются проводить промышленную политику «в рамках государственного стратегического планирования». Привет либералам, короче. Также партия намерена инициировать новую административную реформу (вместо грефовско-козаковской, успешно проваленной) и усилить контроль над региональной властью, введя порядок формирования субфедеральных правительств партиями, победившими на выборах (до сих пор на большинстве выборов побеждала «Единая Россия»).

О партийном правительстве на федеральном уровне ни слова не сказано, ведь эту идею, весьма популярную среди верхушки единороссов, в свое время забраковал Путин.

Учитывая, что на реализацию «стратегии обновления» партия берет десять лет (о чем сказано трижды), ее нельзя назвать невыполнимой. Срок большой. Были бы воля и ресурсы — и не такое можно сделать.

Что касается образа «идеальной России», то не могу не высказаться по поводу заявки на мировое лидерство, также востребованной обществом.

Вот ключевые тезисы:

Как исповедующий правые взгляды, я не могу одобрить ссылку на гуманистические ценности, тем более как на мировоззренческую основу мироустройства, а как реалист считаю, что даже идеальные цели (которых трудно или невозможно добиться) должны быть более реалистичными. Лидерство само по себе еще не предполагает ответственности за обеспечение глобальной стабильности и тем более за судьбы мира. И в нашем случае не должно предполагать. Мало нам было этой «ответственности» в хрущевско-брежневские времена…

Но в конце концов идеология «Единой России» — не правая, она лишь включает отдельные правые элементы (отсюда ссылки на патриотизм, духовные и моральные ценности, сильное государство и прочее). К тому же программа немыслима без пафоса и некоторого фантазерства и бравады. Иначе она будет просто скучной и в принципе не способной выполнить свою мобилизационную функцию.

В документе, увы, ничего не сказано о национальном вопросе и угрозе национал-экстремизма. Разбросанные то тут, то там декларации про общую Родину и развитие всех российских народов не в счет, их можно как угодно толковать. Так что упреки по поводу «страусиной позиции» тут более чем уместны. От таких проблем еще никому убежать не удавалось.

Однако как бы то ни было, но единороссы отстрелялись. Теперь очередь их соперников.[18]

Прежде Сурков никогда не давал определения суверенной демократии. «Мы хотим быть открытой нацией среди других открытых наций и сотрудничать с ними по справедливым правилам, а не управляться извне», — заявил он на брифинге для иностранных журналистов 28 июня. Понятно, что такие формулировки, равно как и разъяснения сути демократии и суверенитета и их взаимосвязи, на полноценное определение не тянули. Теперь этот пробел восполнен.

Сразу хочу сказать, что личность МБХ не вызывает у меня никаких симпатий, а судьба — сочувствия. Он вор и жулик. Он преступник. Ни у одного человека, который пребывает в здравом уме (если только он не трудится в «Открытой России» и тому подобных местах), не может быть сомнений по поводу его виновности. У тех, кто мало-мальски знаком непосредственно с историей бизнеса МЕНАТЕПа, Роспрома и ЮКОСа, — тем более.

Да, Ходорковского разорили и посадили потому, что он и его люди обнаглели настолько, что решили на равных разговаривать с Кремлем, практически открыто ему угрожая. Потому что не наказать его означало продемонстрировать всем, что такое поведение находится в пределах допустимых значений, а оно на самом деле недопустимо. Потому что он показал себя недостойным владеть тем добром, которым владел, и нашлись те, кто был сочтен достойным. Но это нисколько не отменяет того, что Ходорковский действительно совершил все те преступления, за которые его судили. И того, что он заслужил гораздо более длительный срок, чем ему дали.

Вот перед нами очередной райтерский продукт под названием «Левый поворот-2».[22] Он начинается с обращения к тем представителям российской элиты, которые спят и видят себя преемниками Путина в 2008 году. Дескать, а понимаете ли вы, убогие, с чем вам придется иметь дело? Для автора очевидно, что не понимают и не способны понять, поскольку исповедуют «паразитический подход» и интересуются только тем, как «что-нибудь осязаемое получить». Коли так, он им рассказывает про износ национальной инфраструктуры и демографический кризис, про проблемы ВПК и фундаментальной науки и фактическую утрату контроля над ситуацией на Кавказе, про «крах наших вооруженных сил» и «паралич переведенной на подножный корм силовой системы». И, риторически замечая, что перечислил не все, задает вопрос: «Вы еще хотите в Кремль, дорогие преемники Путина?».

Все эти проблемы не выдуманы и даже не слишком раздуты. Но мы о них слышим уже почти 15 лет. Вначале нас пугали «демократы», разрушавшие советскую власть и КПСС, потом коммунисты и прочие борцы с ельцинизмом. Кое-что признавали даже сам Борис Николаевич и его помощники. Путин более свободен в риторике, поскольку получил страну в том виде, в каком получил, и его оценки тех или иных проблем порой еще жестче, чем у его критиков. К ним, кстати, в последние годы добавились наследники «демократов» — либералы, более не считающие, как в 1990-е годы, что «в целом все идет правильно», поскольку многих из них из власти давно вычистили. Так что в списке Ходорковского нет абсолютно ничего нового и прежде не известного. Новоприобретенный соратник МБХ Проханов в каждой передовице своего «Завтра» о них пишет, причем куда образнее и трагичнее.

Какие-то проблемы за последние годы усугубились, это правда. Издержки других научились или пробуют купировать. Ясно, что большинство из них не решить без окончательного отказа от «либерального проекта» 1990-х, да и то после придется еще долго лечиться. Так что «Левый поворот-2» не откроет глаза потенциальным преемникам Путина и уж точно их не шокирует. Всё они прекрасно знают. И, несмотря ни на что, каждый из них мечтает, чтобы Владимир Владимирович выбрал именно его. Не только чтобы получить «что-то осязаемое». Ходорковскому ли не знать, что такое власть, что она самоценна сама по себе, что нет на свете ничего прекраснее? И, кроме того, вряд ли среди тех, из кого отбирают преемника, нет таких, кто искренне готов пытаться разбираться с проблемами, хотя бы для приличного места в истории.

Естественно, что все рассуждения о никчемности путинской элиты нужны только для обоснования проекта передачи власти элите «ответственной». О том, где предлагается ее взять, мы еще поговорим, а сейчас речь о другом. Сам МБХ еще три года назад владел одной из ведущих компаний страны, занимал крутейшую позицию в путинской элите, активно сотрудничал с Кремлем, а значит, несет немалую долю личной ответственности за состояние страны. Из прежних текстов Ходорковского следовало, что он якобы прозрел и отказался от многих заблуждений. Его именем даже призывали тех же либералов покаяться за 1990-е годы. Теперь фактически призывают покаяться всю действующую верхушку и уйти, очистить место. «Если нынешняя правящая элита трансформируется демократически, мы получим мирную смену власти». Подобное даже невозможно себе представить. Нигде и никогда элита добровольно не уходила. Это не хорошо и не плохо — это естественно, как то, что лев ест мясо, а корова траву. Значит, ее нужно будет выгонять, «зачищать» силой, «немирно». Значит, нужна цветная революция, нужно сорвать пролонгацию президентства Путина или передачу власти его преемнику в 2007–2008 годах, в том числе посредством уличных акций (как было в Грузии, на Украине, в Киргизии). Прямо об этом в статье не сказано, но из формулировок вроде «спокойно мириться (…) не можем, не хотим и не собираемся» все понятно. И никто меня не заставит поверить, что сам Ходорковский хоть на йоту допускает мирный исход. Впрочем, с другой стороны, а что ему терять?..

О том, что «революция» как способ решения российских проблем сравнима с тушением пожара керосином, я уже писал не раз, например в «Антиреволюционере». Повторяться не хочется. Гораздо интереснее разобраться с тем, что, по мнению МБХ, должно произойти после того, как «левая энергия получит возможность выйти на поверхность». Опять-таки нигде открыто не заявлены претензии Ходорковского на место лидера «ответственной» элиты и/или «вождя революции», на президентство. Однако если таковых нет, то зачем большую часть статьи посвящать изложению «программы будущей правящей элиты России»?

Программа Ходорковского также еще «социальная» или «социально-либеральная». Она предполагает «мобилизацию всего народа», причем мобилизацию не «лагерную», а «творческую», которая-де востребует интеллектуальные ресурсы десятков миллионов сограждан. Красиво сказано, но тема творческой мобилизации далее никак не раскрыта, если не считать каких-то совершенно пасторальных рассуждений о «демократических методах управления страной», «государственном патернализме» и «преодолении отчуждения между элитами и народом». Наверное, это тема «Левого поворота-3».

Потом следует конкретика. Да еще какая! Нам, оказывается, надо в очередной раз радикально реформировать систему власти — перейти к президентско-парламентской республике, усилить парламент и правительство за счет сокращения президентских полномочий, восстановить прямые выборы глав регионов, а также ввести прямые выборы сенаторов. Понимает ли МБХ, что это предложение, если вдруг оно будет хотя бы частично реализовано после успеха «революции», оставит Россию вообще без власти? Понимает ли он, что от его имени проповедуется совмещение всех прелестей 1992–1993 и 1996–1999 годов — перманентное противостояние законодательной и исполнительной властей в центре при бесконтрольности региональных глав? Что опять придется заниматься не столько реформами, не решением тех самых проблем, которые в том числе им самим перечислены, а разводками и «схемами»? Почему бы «революционерам» не оставить себе «вертикаль власти», пусть слегка ее отрегулировав? Остается думать, что поставлена задача сработать на западную публику, которая оценит «демократичность» проекта. Или таким незатейливым способом пытаются послать российской элите сигнал a la Kasianoff, мол, «и при мне все будет, как при дедушке». Или же просто руководствуются глубоким тезисом «если Евтушенко против колхозов, то я за», раз Путин власть «вертикализировал», то «революционеры» обязаны проповедовать ее деконцентрацию и децентрализацию. Какому-нибудь Рыжкову или Каспарову такое простительно, но от Ходорковского ожидалось нечто более конструктивное и оригинальное.

Дальше — больше. Надо будет увеличить численность России до 220–230 млн. человек посредством стимулирования рождаемости денежными выплатами. То, что это со всей очевидностью в первую очередь приведет к увеличению рождаемости (на деле и на бумаге) в Кавказском регионе и вообще среди российских мусульман, новоявленные специалисты по борьбе с депопуляцией не учитывают.

Еще надо перейти от «экономики трубы» к «экономике знаний» и для этого создавать свободные и особые экономические зоны, технопарки, формировать венчурные фонды, раздавать государственные и частно-государственные гранты. Примерно обо всем этом постоянно дебатируют в администрации президента и правительстве. Жалко только, что «национальные проекты» не упомянуты. Надо полагать, что у Фрадкова — Медведева — Шувалова — Кудрина — Грефа — Фурсенко «каменный цветок» никак не выходит, а у «революционеров» во главе с Ходорковским выйдет непременно. Причем в условиях «послереволюционной» деконцентрации власти. То же самое можно сказать и в отношении планов влить значительные инвестиции в развитие Восточной Сибири и Дальнего Востока, в развитие систем образования, здравоохранения, социальной защиты, фундаментальной науки.

Кстати, пожалуй, я был неправ, заподозрив авторов текста в желании отпиарить своего патрона перед западниками и во всем противопоставлять его Путину. Все, что упоминалось в предыдущем абзаце, меркнет по сравнению с предложением разом выделить «на создание новой армии» 50 млрд. долларов. Судя по всему, дополнительно к уже имеющимся военным расходам, которые, следует напомнить, постоянно увеличивались в последние годы. Это от души! Просто новый Петр Великий!

Если серьезно, то почему я должен верить, что Ходорковский окажется эффективнее и ответственнее Путина? Потому что он налоги часто не платил и сбросил с баланса компании почти всю социалку? Потому что в свое время юкосовские лоббисты — кстати, одна из наиболее влиятельных группировок в прежней Госдуме — протащили такие «государственнические» решения, как установление НДПИ с плоской шкалой, минимальная индексация НДПИ с 1 января 2004 года, введение предельных ставок пошлин на экспорт нефти и тому подобное? Потому что такая суперуспешная компания, как «ЮКОС», со своим суперуспешным менеджментом, взявшись инвестировать в отрасли, не имеющие отношения к нефтянке, не осилила в свое время даже проект по развитию розничной торговой сети, по открытию мини-маркетов на своих АЗС (сеть «Копейка» была куплена в 2002 году и спустя полтора года продана обратно прежнему владельцу)?

Мне скажут: так делали все, точнее, так бы, видимо, делал на его месте любой. Правильно, только не все и не любой, а именно Михаил Борисович теперь презентуется в качестве левого лидера и учит нас Родину любить.

Но вернемся к программе. До сих пор речь шла только о тратах. Совокупно они должны составить 400 млрд. долларов государственных инвестиций и 500 млрд. долларов инвестиций частных. О государственных доходах рассказано отдельно. Из Стабфонда следует брать 60–70 млрд. долларов в год (то есть надо понимать, что Ходорковский не согласен с Касьяновым, который недавно заявил, что «справедливая цена» на нефть не должна быть больше 20–25 долларов за баррель). Еще 30 млрд. долларов нужно собрать за счет поступлений от специального компенсационного налога на «легитимацию приватизации». И до 20 млрд. долларов дополнительного дохода обеспечат темпы экономического роста. Обратим внимание: Ходорковский подписался под текстом, в котором утверждается, что рост нашей экономики на 12–15 процентов в год «вполне достижим». Видимо, сознавая явную запредельность этого пункта, райтеры не стали его развивать (хотя тема крайне интересная!) и быстро съехали к выводу, что «финансовых источников достаточно». Ну-ну. Жалко, что Остап Бендер был слабо образован в экономике и не имел под рукой пиарщиков, а то финал знаменитого «сеанса одновременной игры» в Васюках был бы, наверное, иным.

После этого уже в общем спокойно воспринимается и отсутствие в тексте слова «инфляция» (почти триллион предлагается потратить, а об инфляции ни слова, нет вообще такого явления). И предложение установить «приватизационный» налог в размере «реального» оборота компании в год ее приватизации, подкрепляемое железобетонным аргументом «я знаю, как это сделать» (кто б сомневался!). И уверение, что после выплаты этого налога, соответствующую собственность общество сочтет наконец «законной и честной».

По поводу источника «ответственной элиты» вообще анекдот. Всего-то надо «пригласить самых умных, образованных, а значит, амбициозных». И тогда «никаких проблем с профессионалами у нас не будет». У меня предложение к самым умными и амбициозным: пишите письма в ИК-10. И никаких проблем с трудоустройством у вас не будет. Правда, только после того, как МБХ «откинется».

Нет, я все понимаю. Возить тексты на согласование через Читу и Краснокаменск тяжело. Вполне возможно, что это даже не делается, что кому-то выдана «понятийная» доверенность на утверждение текстов. Но это ж не повод позорить патрона. Чем гнать вал, может быть, стоит подумать о качестве текстов? А то их скоро только «Завтра» и «Крокодил» брать будут[23].

Сразу хочу сказать, что творчество Панюшкина вызывает у меня брезгливость. Из всех колумнистов и публицистов либерального направления он едва ли не самый бесстыжий и отмороженный. Достаточно вспомнить его февральскую колонку в GQ, в которой русский народ сравнивается с бешеной собакой. («Бешеная собака смертельно больна, ей осталось жить три, максимум семь дней. Но она об этом не догадывается… При этом собака очень мучается, и мучения ее окончатся, когда ее пристрелят».[24])

Честно говоря, приступая к чтению «Узника тишины», я предполагал, что книга окажется очередной пафосной одой из серии «знаете, каким он парнем был». Тот, кто читал хотя бы пару текстов Панюшкина, согласится, что такого от него следовало ожидать в первую очередь.

Что представляет собой книга? Тринадцать глав с прологом и эпилогом. В каждой главе берется отдельный период жизни героя, начиная с комсомольской юности, сообщается набор фактов, разбавленный комментариями близких Ходорковского, его сотрудников и клиентов, а в отдельных местах также Немцова, Явлинского и адвоката Падвы. Обильно цитируются выходившие за подписью МБХ статьи, которые им в лучшем случае редактировались и утверждались. Кстати, Панюшкин заявляет, что склонен верить в авторство Ходорковского, хотя пару раз цитирует его жену, которая в нем сильно сомневается.

Пафос, конечно, присутствует. Особенно в главах, посвященных аресту, следствию и суду. И, думаю, даже почитателей Ходорковского утомят вставки с умильными рассказами про его личную скромность и непритязательность, авторскими версиями о моральных мотивах тех и иных поступков МБХ, описаниями детского интерната «Кораллово» и тому подобное.

Однако основное место отведено рефлексиям самого Панюшкина, который деконструирует как некомплиментарные версии истории Ходорковского и ЮКОСа, так и пропагандистские мифы их пиарщиков. Автор часто полемизирует со своим героем, иногда ловит его на недоговорках, попытках представить те или иные события в выгодном свете. В этой связи забавно, что название книги явно диссонирует с неофициальным гимном поклонников Ходорковского («Я свободен, я забыл, что значит страх!»). Так что выходит, что однозначно обвинить автора в предвзятости вроде как нельзя. Но, разумеется, от этого книга объективной не становится.

Показательно, что из всех недругов, «гонителей», критиков Ходорковского, подробно опрошен и цитируется только корреспондент НТВ Малков, который сделал четыре откровенно пропагандистских фильма. Он прямо назван «солдатом». Понятно, что ни Путин, ни Сечин, ни Устинов, ни Абрамович, ни следователь Каримов с обвинителем Шохиным нипочем не стали бы разговаривать о «деле Ходорковского». Однако найти пару источников, которые согласились бы, пусть на условиях анонимности, изложить позицию «противоположной стороны», а также каких-нибудь независимых экспертов все же было можно и даже нужно. Добавило бы веса. Но Панюшкин есть Панюшкин.

Занятно, что если тему комсомольских корней МЕНАТЕПа обойти не удалось, равно как и дальнейшей прямой зависимости всех успехов Ходорковского от его тесных связей с властями, то о криминальных структурах, которые так или иначе участвовали в любом серьезном бизнесе в 1990-е, не сказано ни слова. Точнее, Панюшкин лишь немного упоминает о том, как полученный ЮКОС чистили от облепивших его бандитских фирм. Как теперь говорят, «незачОт».

От имени МБХ период 1990-х уже не раз был проклят, и Панюшкин с явным энтузиазмом продолжает сводить с ним счеты. Одна из глав, посвященных событиям прошлого десятилетия, называется «Отравленные». Имеется в виду, что все жившие тогда были «отравлены». Любопытно, что Панюшкин довольно жестко высказывается о тогдашней «свободе слова»: «В девяностые годы они (СМИ. — В. И.) не стали, как принято думать, свободнее, они, наоборот, были дополнительно отравлены ядом обмана». Он признается, что и сам «отравлен навсегда», и все его слова с тех пор «не журналистика, а пропаганда (сам сказал!!! — В. И.)».

Ходорковский — «один из тех, кто готовил зелье», который и сам сполна хлебнул яда. Однако примеров юкосовских проступков и преступлений практически не приводится. А если приводятся, то такие, за которые и осудить затруднительно. Ну да, воевал Ходорковский с «гринмейлером» Дартом в 1998-1999-м, используя по полной программе суды и СМИ, и т. д. Однако с волками же жить — по-волчьи выть. Особняком стоит, пожалуй, только трогательная история театрального режиссера Враговой, у которой банк «МЕНАТЕП» по беспределу отобрал квартиру. Но это подается как мелкий грешок. Подчеркиваю: ни одной конкретной истории заходов МЕНАТЕПа и ЮКОСа на разные предприятия и в регионы (о, столько там всего интересного!), лоббистских операций или политических инвестиций между 1996-м и 2003-м Панюшкин не рассказывает. Еще один «незачОт».

Совсем неубедительно подано «просветление» героя. Цитируется тюремное письмо автору, в котором Ходорковский рассказывает, как в 1998 году после дефолта его «скорлупа дала трещину». Мол, понял, что «бизнес — это не игра, не шахматы, — это люди, за которых ты отвечаешь, за их семьи, за их пенсии». А поскольку в бизнесе «надо быть готовым к жестокости и бескомпромиссности», то размякший Ходорковский решил постепенно смещаться в сторону общественной деятельности. Во-первых, совершенно непонятно, почему эта нехитрая мысль не посетила его раньше. Поводов задуматься более чем хватало. Во-вторых, «смещение» что-то затянулось. В общем, и Панюшкин это косвенно признает, уделив целую главу войне с Дартом, он подводит к тому, что она непосредственно подтолкнула Ходорковского к смене имиджа компании и своего собственного. И вот уже, преобразив себя и компанию, МБХ решил взяться за общество. Открыл ЮКОС, открыл себя и стал открывать Россию посредством «Открытой России».

Предположим, что это так, хотя и после «открытия» еще много кто был съеден, разорен, много всякого протащили через парламент и правительство. Вряд ли этими процессами рулил человек, у которого треснула какая-то скорлупа. В конце концов бизнесмен, а не общественный деятель лоббировал строительство нефтепровода в Китай, задумал слияние с Сибнефтью и продажу части акций объединенной компании зарубежному мэйджору.

На самом деле в конце 1990-х бизнес-олигархи поняли, что развиваться, а значит, выживать, они могут, только если облагородят свои компании, как-нибудь отмоют репутацию и двинутся на Запад. Конкретные поводы несущественны — это был объективный тренд. Просто Ходорковский уловил его одним из первых. И вся благотворительность, по крайней мере изначально, преследовала сугубо утилитарные цели — улучшение репутации. А потом ему элементарно захотелось большего. Причем уже не в бизнесе.

Так, «Открытая Россия» разворачивала один за другим новые дорогостоящие проекты. Панюшкин — то ли всерьез, то ли чтобы показать моральное перерождение МБХ — пишет, что изначально он хотел лишь воспитывать новую элиту, тех, кто будет зарабатывать 100 000 долларов в год (странный критерий «элитности». — В. И.). Но «Открытая Россия» на определенном этапе якобы «вышла у Ходорковского из-под контроля» и даже стала влиять на него сильнее, чем он влиял на нее. И в итоге ее программы охватили тех, кто никогда не зарабатывал, и не будет зарабатывать 100 000 долларов, и даже стали воспитывать нежелание быть элитой. На выходе получались просто «свободные люди». Если отбросить ничем не доказанный тезис про «перерождение», то получается, что Ходорковский «попал». Хотел «элиту», а получил «свободных людей», зря деньги потратил. В реальности же, думается, он играл в «российского Сороса», одновременно отмывал репутацию, создавал сеть для будущих политических проектов и тешил тщеславие. И вовсе не «попал», все так и планировалось.

Панюшкин пишет, что Ходорковский пытался вывести бизнес из зависимости от власти, сформировать оппозицию, дальше растить свободное поколение. И он-де не побоялся прилюдно намекнуть Путину, что его ближние люди — коррупционеры. Давая деньги «Единой России», МБХ из личных средств финансировал «Яблоко» и СПС и отказался препятствовать инвестициям неких акционеров ЮКОСа в КПРФ. В итоге власть невероятно разъярилась, оживились желающие прихватить юкосовские активы и последовал невиданный по масштабам наезд, завершившийся полным разгромом. Автор признает, что выстоять против государства у Ходорковского не было ни малейшего шанса. И бизнес его не поддержал, и те, кто зарабатывает 100 000 долларов в год, не поддержали, и даже «свободных людей», выходивших к Мещанскому суду, было многократно меньше, чем кормившихся от щедрот «Открытой России». А СПС и «Яблоко» перегрызлись на выборах и в Госдуму не прошли.

Полное поражение.

Трагедия!

В действительности все, конечно, было и так, и совсем не так. Ходорковский реально хотел добиться независимости от режима, но он также хотел изменить режим под себя. Я уверен, что он глубоко презирал Путина и его окружение и искренне верил, что куда лучше знает, «как надо». То, что благотворительная деятельность «Открытой России» в 2002–2003 годах стала все больше приобретать политическую направленность, широко известно. Как тем более то, что в 2003 году политменеджеры Ходорковского и ЮКОСа не только договорились о финансировании «Яблока», КПРФ и СПС, но и раздавали деньги десяткам кандидатов-одномандатников (многие шли от «Единой России»). Планировался если и не «захват» Госдумы, то во всяком случае формирование в ней огромного юкосовского лобби.

Ходорковскому приписывают мечту о конституционной реформе и переформатировании Российской Федерации в парламентскую республику. Я вполне допускаю, что мечта была, но уверен, что ее не удалось бы воплотить в жизнь. Зато возможности блокировать путинские инициативы в парламенте, шантажировать и прессовать власть, добиваться от нее самых разных уступок открылись бы огромные. Что в сочетании с контролем над одной из крупнейших нефтяных компаний (а кто сказал, что в таких условиях ЮКОС не открыл бы охоту на других нефтяников?) и квазиобщественной сетью, выстроенной «Открытой Россией», превращало Ходорковского как минимум во второго человека в стране. В таких условиях вовсе не обязательно уже становиться премьером, пытаться избираться президентом (такие желания МБХ тоже часто приписывают). Огромной властью он бы обладал и так.

Только идиот может считать, что Путин должен был расслабиться и спокойно наблюдать за приготовлениями Ходорковского. Он президент, причем президент России, страны с глубокими «царистскими» традициями. Он был обязан примерно наказать того, кто вздумал посягать на его власть. Из этого уже с необходимостью следовало и изъятие бизнеса в пользу доверенных «государевых людей», и уголовные репрессии. Тем более что Ходорковский действительно много воровал и много жульничал, и восемь лет для него — еще довольно небольшой срок. В тех же США за уклонение от уплаты налогов гораздо больше дают. Избирательность правосудия не означает, что «избранный» — невиновен.

Можно поверить, что Ходорковский добивался по-настоящему большой власти в том числе для того, чтобы заниматься глубокими преобразованиями российского общества. И можно спорить относительно того, насколько эти преобразования были бы пользительны. Но нельзя не признать, что он бросил вызов власти.

Уверен, что после ареста Ходорковский вначале верил, что просидит в СИЗО недолго, что будет сильное давление с Запада («сам Буш позвонит»), что Путин просто струсит. Но Запад его сдал, как говорится, с потрохами, а Путин не струсил.

Моя версия «дела Ходорковского»: это история крутого человека, который захотел слишком многого, не рассчитав силы, бросил вызов еще более крутым и вчистую проиграл. Он не маленький мальчик, знал, на что шел. Обязан был знать. А раз недооценивал опасность, то увы ему.

А версия Панюшкина — история крутого человека, который неожиданно превратился в идеалиста-неудачника, возжелавшего всем или почти всем сделать хорошо. Хорошо настолько, насколько было доступно пониманию человека, «отравленного» 1990-ми. Его разорили и раздавили. Апология, конечно. Но сомнительная какая-то.[25]

Кто есть Рогозин исторически? Выходец из хорошей московской семьи, выпускник журфака МГУ, которого, сохранись СССР, ждала бы карьера по комсомольской или дипломатической линии. Однако пришло иное время, и он избрал путь профессионального политика преимущественно патриотического направления. Неудачником его не назовешь, но и успехов он поначалу особых не снискал. Только в 1997 году избрался в Госдуму — на довыборах по одному из округов в Воронежской области. Напомню, что многие, как и он пришедшие в политику в начале 1990-х, к тому времени уже, наоборот, из парламента вымывались. Примерно тогда же началось его сотрудничество с Лужковым. В 1998 году рогозинский «Конгресс русских общин» (КРО) стал одним из учредителей «Отечества». Но спустя год, перед выборами в Госдуму, Рогозин непублично перешел на сторону Кремля, публично рассорился с Лужковым и повел КРО отдельным списком. Он, разумеется, провалился, зато Рогозин в своем округе переизбрался.

Настала золотая пора. Кремлю он служил преданно и с большим рвением, благо награды были регулярными и щедрыми. Рогозина сделали одним из основателей группы «Народный депутат», а затем включили в руководство образованной на ее основе Народной партии. Он также получил пост председателя комитета по международным делам, ему доверяли озвучивать внешнеполитические темы в качестве спецпредставителя президента. Перед выборами 2003 года «народников» было решено слить, а Рогозина Сурков запланировал сделать новым лидером «Единой России». Однако мстительный Лужков и ряд других видных единороссов легли костьми, чтобы этого не допустить. Хотя Дмитрий Олегович даже успел получить «медвежий» билет.

Сидеть без дела долго не пришлось. Его послали «смотрящим» к Глазьеву в лево-правую «Родину» (изначально «Товарищ»). Этот блок слепили из Партии российских регионов (ПРР) Скокова, «Народной воли» Бабурина и Социалистической единой партии России (СЕПР) Мухиной и Шестакова. Глазьев и Рогозин были внедрены через ПРР. Изначально проект предназначался для раскалывания электората коммунистов, но в итоге собрал голоса в том числе разочарованных в либералах городских интеллигентов и среднего класса. Глазьева в ходе избирательной кампании старались особо к телеэфиру не подпускать, зато Рогозин получил возможность отпиариться по полной программе. Крупной победы блока не ожидал никто — ни сами родинцы, ни их заказчики. Когда к концу кампании она стала очевидной, Кремль даже испугался своего голема и попробовал его притормозить. Но было поздно.

Победа ударила в голову обоим лидерам «Родины». Первым взбунтовался Глазьев. Возомнив себя «вторым политиком в стране», он бросился еще в декабре 2003-го выдвигаться в президенты, хотя раньше многократно обещал этого не делать. Кремляне его показательно «раздели», лишили поста лидера думской фракции родинцев и выгнали из ПРР. Причем Рогозин проявил в этом деле совершенно неприличный энтузиазм. Еще бы, ведь он наследовал все.

В разгар борьбы с Глазьевым ПРР была переименована в «Родину» и Рогозина назначили единственным официальным лидером этой партии. Правда, фактически ее совладельцами стали крупнейший спонсор блока российско-украинский бизнесмен Бабаков и бывший лидер ПРР Скоков. Заметную роль играет и Денисов, профессиональный студенческий босс, чьи люди возглавляют многие региональные отделения. Кстати, затея с переименованием очень не понравилась Бабурину, усмотревшему в этом одностороннюю приватизацию общего добра. Это оказалось бомбой замедленного действия.

Почти весь 2004 год Рогозин наслаждался. Он — руководитель думской фракции, пусть мелкой, но зато включенной в кремлевский пул, лидер популярной парламентской партии, которой позволено развиваться, которая активно, а главное успешно, участвует в региональных выборах (бизнес-структуры охотно приобретали родинскую франшизу). Ничего подобного у него никогда не было. Казалось бы, живи и радуйся. Однако, как известно, любая марионетка рано или поздно норовит удрать за золотым ключиком. Применительно к политике все это актуально вдвойне. И не все же такие умные, как Жириновский.

Все началось с того, что «Родина» — как в силу исходной политической ориентации многих своих депутатов (среди них много леваков), так и ради PR — взялась критиковать проект реформы системы социальных льгот и выдвигать разные собственные предложения. Они были проигнорированы. Речь не о том, что позиция родинцев была кругом неправильной, скорее наоборот. Просто их посадили в Госдуму не для того, чтобы они там на что-то всерьез влияли. Лоббировать какие-то локальные вопросы — пожалуйста, но все крупные дела положено решать парламентскому большинству. Остальных особо не спрашивают, иначе зачем всю эту систему выстраивали? Рогозин и его окружение с некоторых пор об этом забыли и принялись обижаться, когда единороссы указывали им на место. Кремлянам пришлось время от времени проводить «психотерапию», чтобы не доводить до скандалов.

Дальше была «оранжевая революция» на Украине. Как рассказывают, Бабаков перепугался, что оранжевые начнут отбирать у него активы, и Рогозин, чтобы защитить интересы партнера, поехал в Киев «дружить» с будущей властью. С этим он перестарался. Его появление на Майдане в оранжевом шарфе выглядело откровенно неприлично. Впрочем, Кремль простил.

Потом в России случилась «революция пенсионеров». В январе 2005 года по стране прокатилась волна протестных выступлений бывших льготников. Некоторым деятелям, перевозбудившимся после «оранжада», тогда показалось, что путинский режим рухнет или сейчас, или чуть-чуть погодя. В их числе оказался Рогозин. Он явно решил, что настало время выйти из-под кремлевской руки и начать играть свою игру.

И пошло-поехало. Голодовка в здании Госдумы, публичные заявления о том, что власть есть «идейный враг» и «Родина» более никакой не «президентский спецназ» (знал ли Путин, что у него есть «спецназ»?), бурная избирательная кампания в Воронежской области, по итогам которой был обещан «майдан» (но в итоге то ли струсил, то ли опять «договорился»). Рогозин всячески поносил «Единую Россию», которую когда-то чуть не возглавил, грозился «убить дракона», презентовал планы альянса с КПРФ, задорно шутил, что, мол, если бы родинцы стреляли в Чубайса, то не промахнулись бы. По слухам, он даже начал искать подходы к бизнес-эмиграции, готовой вкладывать деньги в «революцию».

В Кремле до поры до времени «отжиги» воспринимались как временное затмение, мол, побесится и успокоится. «Диму» не записывали во враги и ограничивались превентивными мерами, вроде отлучения от телеэфира или организации PR-кампаний вокруг «антисемитского письма», отказа Бабурина вливать «Народную волю» в партию «Родина» и так далее. Тем более что он сам не прекращал общение с тем же Сурковым. Если бы с Рогозиным взялись разбираться всерьез, то раскололи бы фракцию и партию. Ничего подобного всю первую половину прошлого года не делалось.

Выходки Рогозина явно свидетельствовали о его желании стать лидером «партии революции». Точнее, о попытке сесть на два стула. С одной стороны, стать «первым революционером», этаким «русским Саакашвили» (благо внешне похож, да и родились они в один день), а с другой — с этой позиции выгодно торговаться с Кремлем.

Многих «революционеров» бунт «Родины» всерьез окрылил. Перспектива включения в «революционный проект» электорально перспективной партии заставляла забыть и об ее прошлом, и о прошлом самого Рогозина. Невзлин, например, высказывался в том ключе, что «Дима, конечно, фашист, но Мишу выпустит» и де поэтому ему можно помогать. Более того, родился проект некоей «протокоалиции» Рогозина и «либерал-революционеров» вроде Каспарова или Рыжкова. Типа, вместе режим валить веселее. Именно об этом практически открыто говорилось в статье «Левый поворот», подписанной Ходорковским.[26] МБХ также заявлял, что у него есть в «Родине» сторонники.

Однако прожектеры «протокоалиции» прекрасно отдавали себе отчет, что, поскольку главные спонсоры «революции» — западные правительственные и неправительственные структуры, «Родину» следует переформатировать из антилиберальной «социал-державной» партии в «социал-демократическую», «обобщечеловечить». Что предполагало в первую очередь отказ от резкой державнической и националистической риторики, заявления о примате «демократических ценностей», необходимости «политической конкуренции» и прочем.

Но на столь радикальные шаги Рогозин не пошел. Испугался растерять красно-коричневых сторонников, а также окончательно испортить отношения с Кремлем. Соответственно, ни о какой «протокоалиции» и речи по факту не зашло.

Между тем подошел срок выборов в Мосгордуму, которые считались (на мой взгляд, безосновательно) репетицией выборов в Госдуму. Было понятно, что Лужков не хочет видеть в своем парламенте родинцев и будет их всячески мочить, тем более если во главе списка встанет Рогозин. А Кремль, в свою очередь, желает немного «подраконить» мэра и, возможно, завести хоть какую-нибудь оппозицию в Мосгордуме.

В итоге Рогозин решил не рисковать ни списком, ни собой и выдвигаться не стал. При этом он договорился с администрацией президента (на втором месте в списке был откровенно кремлевский кандидат). Казалось, что блудный сын вернулся и отец прощает его. Сделать такой вывод мешало только согласие Кремля на проект Бабурина по разделу фракции (с лета прошлого года в Госдуме две фракции с названием «Родина») и поощрение попыток отнять у рогозинской партии некогда односторонне присвоенный бренд. Впрочем, эти решения, видимо, были приняты еще до окончательной договоренности по московской кампании.

Но вскоре Рогозин все испортил окончательно.

Своей главной темой на выборах «Родина» сделала национал-экстремизм, для приличия завернутый в «борьбу с нелегальной миграцией». Последнее моментально сделало партию уязвимой для обвинений в «фашизме». Да, играть с национализмом и нелегальной миграцией разрешили, точнее не запретили, но никто не рассчитывал, что он так далеко зайдет. Однако победить хотелось любой ценой, а весьма электоральную тему — приватизировать. Так появился шедевральный ролик с кавказцами, поедающими арбуз в московском дворе и разбрасывающими во все стороны корки, и слоган: «Очистим наш город от мусора!».

В ноябре многие заговорили, что «Родина» может не просто победить, а победить по-крупному (набрать 12–14 процентов и более голосов), а значит, существенно повысить свою капитализацию и уровень амбиций. Ей косвенно помогали раскручиваться волнения мусульманской молодежи во французских городах, о которых трубила пресса, а затем истерика либералов по поводу угрозы «фашизма». Поводами для нее стали как «арбузный ролик», так и «Правый марш» 4 ноября, к которому «Родина», кстати, никакого отношения не имела. Как и положено в таких случаях, чем сильнее ее ругали за «фашизм», тем больше росла ее известность и поднимался рейтинг. А вот это все уже было Кремлю совершенно не нужно. Тем более что и договоренности о «большой победе» не было.

И когда мэрия сняла список родинцев с выборов через Мосгорсуд, Верховный суд его не восстановил. В каком-то смысле москвичи не оставили кремлянам выбора — ведь если бы «Родину» восстановили, то крупная победа была бы ей практически гарантирована. Свою роль, конечно, сыграл и «фашизм», ведь положительное решение Верховного суда было бы проинтерпретировано как поддержка фашистов федеральными властями. Да еще на выборах в столице.

Поэтому, что бы кто ни говорил, решения о снятии «Родины» и ее невосстановлении были абсолютно правильными. Они поставили Рогозина в ситуацию, когда любое действие только ухудшало положение. Еще в самом начале кампании родинцы грозились ответить на «несправедливость» (тогда под нею подразумевался «недосчет» голосов) уличными акциями. Правда, на самом деле к ним никак не готовились, ни морально, ни материально. Это было прекрасно известно. И если бы Рогозин сгоряча все же призвал своих сторонников выходить на улицу, то получилось бы недоразумение, которое сгребли бы ОМОНом за несколько минут. Поэтому он осадил своих ребят, в первую очередь щенков из молодежного союза «За Родину!», рвавшихся в бой. Рогозин даже не стал призывать избирателей «Родины» бойкотировать выборы. Более того, он выпустил заявление, в котором говорилось: «Мы не пойдем ни на какие провокации, ни на какие сценарии изображения массового недовольства. Попадаться на удочку всяких массовых действий, устраивать подобные «майданы» — это не наши методы». Утерся, заткнулся, предстал перед всеми болтуном и слабаком.

Способный придумать более жесткий способ само-исключения из кандидатов на место лидера «партии революции» — пускай придумает.

Кстати, своим «фашизмом» Рогозин закрыл себе путь к любому открытому альянсу с «либерал-революционерами». Если бы он все же позвал на улицу, то помогать пришли бы только какие-нибудь отморозки из каспаровского ОГФ или из «Обороны». И то не факт.

Что следовало делать Рогозину после выборов в Мосгордуму? Осталась, собственно, одна дорога. Окончательно отречься от «революционных» соблазнов, проклясть оранжевых — как зарубежных (благо, в начале года имелся отличный повод — «газовая война» с Украиной), так и местных, в первую очередь либералов, а также покаяться за «арбузный ролик», «антисемитское письмо» и прочее и пообещать впредь подобного не допускать. А затем развернуться вправо, начать переформатировать партию в умеренную право-левую. (Тут прошу не путать с КПРФ — та лево-правая, то есть у нее левая доминанта в риторике, а у «Родины» она должна бы быть правой.)

Дмитрий Олегович начал двигаться в этом направлении. Тем более что его подталкивали другие совладельцы партии, удрученные сложившейся ситуацией. Появились проекты новой партийной программы (рабочее название «Сбережение, развитие и приумножение нации», многие тезисы, кстати, похоже, заимствованы у Российской партии жизни), в которой делался акцент на необходимости достижения целей конституционными методами. Однако Рогозин чересчур старался смягчить последствия неизбежного перепозиционирования и, главное, не смирил гордыню, не стал далее отрекаться и каяться. И в тех же проектах программы много говорится об опасности «установления диктатуры коррумпированной бюрократии и олигархии» и необходимости борьбы с ней. Более того, родинцы устроили совершенно топорную провокацию — когда после нападения озлобленного геймера Копцева на московскую синагогу в СМИ вновь стали припоминать Рогозину и его партии экстремистские выходки, в Интернете был выложен «темник», якобы составленный на Старой площади, в котором расписывалось, как следует порочить «Родину».

И в Кремле было принято окончательное решение. Мол, хватит с Димой нянчиться, он русского языка не понимает, надоело с ним договариваться. Устали. Вначале вообще планировалось разгромить партию в рамках общей линии борьбы с национал-экстремизмом и ксенофобией. 22 января 2006 года на первом заседании Общественной палаты Путин заявил о недопустимости участия в политической жизни тех сил, которые разжигают национальную рознь. Заработала вся властная вертикаль — «Родину» начали снимать со всех региональных выборов, был проведен мониторинг партийных организаций, показавший, что до половины из них готовы выступить против вождя, из рогозинской фракции стали выводить депутатов, пошли слухи, что уже согласились всячески «сотрудничать» и Скоков, и Денисов, и Бабаков и т. д. Удары сыпались за ударами. Вспоминалось бессмертное гоголевское: «Стой и не шевелись! Я тебя породил, я тебя и убью!».

Но, утолив первый гнев, Кремль решил попробовать сохранить и партию, и фракцию. В конце концов там же хватает готовых играть по правилам. Если передать контроль им, то «Родину» можно будет вписать в сценарий выборов 2007–2008 годов. Собственно, сейчас родинцев подталкивают проявить «волю к жизни» и элементарное благоразумие. Кремлян вполне удовлетворят изменения в руководстве и, соответственно, в риторике партии. В противном случае могут и передумать…

Рогозин прекрасно понимает, что кольцо вокруг него сжимается. «Новые известия» опубликовали его весьма любопытное интервью,[27] из которого видно, как перед угрозой крушения карьеры он разрывается между желанием «отморозиться» и надеждой в очередной раз договориться. Для начала он ошарашивает признанием, что «внутренне» был не согласен со штампом «Родина» — спецназ президента», потому что «это была неправда». Те, кто знает историю блока и партии и общались с Дмитрием Олеговичем в 2000–2004 годах, должны оценить. «Я ведь руководитель фракции, лидер партии. Я хочу, чтобы меня уважали. Сам хочу себя уважать», — так Рогозин поясняет причины своего «бунта». Это уже явно из Достоевского: «Тварь ли я дрожащая, или право имею…»

Хорошо бы еще напомнить, кто сделал его и лидером партии, и руководителем фракции, и много кем еще. Потом Рогозин повторяет несколько расхожих «революционных» тезисов: про «свободу слова», которая «уходит», про «каток застоя», который «надвигается на страну» (хорошо хоть, что не ГУЛАГ), про желание Кремля на «зачищенной поляне «избрать» какого-нибудь зайчика новым руководителем страны» и прочее. Но есть на что надеяться, ведь «через три-четыре года тотальный кризис неизбежен» и «свою роль сыграет и рост националистических настроений». Впрочем, дальше он откатывается на безопасные позиции: «я пытаюсь работать в националистической среде, чтобы загасить наиболее радикальные экстремистские проявления, локализовать их». Типа полезный.

Рогозин отрицает, что собрался выдвигаться в президенты, поясняя, что «все будет зависеть от того, сможем ли мы сохранить нашу организацию», «сможем ли получить достойное количество голосов на парламентских выборах, чтобы сформировать свою фракцию». То есть могут и не сохранить, и не получить, и он это признает.

Рогозин не справился с искушением попробовать одним махом перескочить из холопов в политические олигархи. Он забыл, что все приходит к тому, кто умеет ждать, заврался и сорвался. Я считаю, что как партийный лидер он обречен. Если «Родина» не согласится с тем, что его надо убрать или по крайней мере подвинуть, то она тоже обречена. Раздавят. Сейчас или чуть попозже. До 2007 года времени полно.[28]

Рогозин засел за книгу практически сразу после добровольно-принудительной отставки с поста председателя партии «Родина». Вскоре в политической тусовке стали распространяться слухи, что свой опус обиженный политик собирается издать уже осенью. «Это будет бомба!» — утверждали особо впечатлительные «пикейные жилеты», ссылаясь на неких знакомых, которым довелось почитать черновики отдельных глав.

И вот книга готова. Называется «Враг народа». В ней изложены политическая биография Рогозина и его взгляды на основные проблемы, стоящие перед страной и патриотическим движением. Не скрою, лично я ждал в первую очередь откровенного рассказа об истории отношений Рогозина и Кремля. Сейчас Дмитрий Олегович, с одной стороны, мягко говоря, свободен от многих прежних обязательств, а с другой — должен понимать, что двери в большую политику для него закрыты если не навсегда, то довольно надолго. Так что можно было не отказывать себе в удовольствии и оттоптаться от души.

Но Рогозин, похоже, рассуждает иначе. Типа случившееся не фатально. Не все, но многое можно будет попробовать вернуть. А потому этой книгой он, видимо, попытался одновременно поддержать свой имидж крутого оппозиционера, статус серьезного игрока в левопатриотическом сегменте политического рынка и одновременно послать сигнал (конечно, не первый и не последний) о частичном осознании своих ошибок и желании вернуться в систему.

Именно этим, на мой взгляд, можно объяснить отсутствие даже претензий на какую-то сенсационность и откровенность. «Бомбы» нет и в помине. Никаких «лишних» подробностей и имен (ссылка на то, что Рогозин не хочет нарываться на суды, не принимается, поскольку практически любое известное имя можно прямо не называть, но так описать соответствующие события, так передать беседы, что всем все будет ясно). Достаточно сказать, что на страницах книги ни разу не упоминается замруководителя администрации президента Сурков. Персональные наезды разной степени агрессивности четко канализированы на тех деятелей, критику которых Кремль либо приветствует (Горбачев, Березовский, Лебедь-старший, лидеры либералов), либо не запрещает (Ельцин, Лужков, Шаймиев, Зурабов). Во всех остальных случаях неистово бичуются безликие «чиновники», «бюрократия», «олигархи», «воры» и прочие. Очень много злобной антизападной и антилиберальной риторики.

Высказываний о Путине по определению избежать невозможно. Но здесь Рогозину не удалось соблюсти меру. Начнем с того, что книга посвящена Путину(!). В предисловии автор призывает президента сделать правильный моральный выбор между «наглой и льстивой камарильей, облепившей его с головы до ног» и «собственным народом, мысли которого он так часто и так удачно высказывает вслух». Попсовая разводка на тему «добрый царь и злые бояре» проходит красной нитью. Кроме того, Рогозин, явно желая одним показать, а другим напомнить, что некогда Путин хорошо к нему относился, увлекается и рассказывает очевидно неправдоподобные истории. Оказывается, к примеру, в 2003 году президент лично предложил ему возглавить генеральный совет «Единой России», а потом, когда против этого решения восстал Лужков, чуть ли не прямо поручил создать «серьезную и современно мыслящую левую партию» (и это дало толчок к формированию блока «Родина»). Понятно, что глава государства непосредственно партстроительством и выборами не занимается и конкретные решения по этим вопросам принимаются им в исключительных случаях. Скорее всего, дело было так. Рогозин получил от Суркова предложение возглавить генсовет, а затем, когда дело не выгорело, был переброшен на новый проект. В обоих случаях он попытался заручиться путинским благословением. Президент сказал что-нибудь вроде: «Попробуйте, я не возражаю». И все.

В целом у Рогозина не вышло ни нормальной программы для левопатриотического сообщества, ни внятного «прошения о помиловании». Первое не то чтобы совершенно исключает второе, но все же желание «соблюсти грань» слишком бросается в глаза. Не есть хорошо. К тому же в программных главах книги нет ни одной свежей оригинальной идеи. Я не к тому, что рогозинские предложения, к примеру, по изменению внешней политики или по решению демографических проблем неверны или вредны. Там все как раз вполне себе в порядке. Но дело в том, что эти идеи он уже озвучивал и вбрасывал ранее, либо они вообще уже давно являются общим местом. И не только в оппозиционных кругах, но и во властных и околовластных. Рогозин не придумал ни одной креативной «фишки» вроде «природной ренты», на которой Глазьев, а затем и «Родина» в свое время неплохо пропиарились. А поэтому его тезисы всего лишь пополнят свалку всевозможных «русских доктрин», «проектов России», «путей выхода из тупика» и прочих.

Что же до помилования, то трудно на него рассчитывать, когда поклоны Путину сочетаются с заявлениями, что в России произошел «антидемократический переворот». У нас можно свободно критиковать «власть», «режим» и «бюрократию». Можно критиковать Кремль и «Единую Россию». Но нельзя повторять любимые формулировки отмороженных зарубежных «демократизаторов» и доморощенных бузотеров вроде Каспарова или Касьянова и ждать, что с тобой потом будут разговаривать. Тем более что Рогозин пострадал как раз в первую очередь за явно «оранжевые» призывы, за то, что фактически начал изображать из себя «русского Саакашвили».

Еще одной причиной показательной расправы с Рогозиным, как все помнят, стали его заигрывания с «фашизмом», а точнее, попытки консолидировать национал-экстремистские настроения. Само по себе это некритично, но в сочетании с «революционным» настроем получается крайне опасная смесь. И здесь он тоже до конца урок не усвоил. Так, например, он рассуждает о том, что к «основным задачам русского национального движения» относится возвращение русским власти как политической («Парламент и иные федеральные и региональные органы власти страны должны формироваться на основе национально-пропорционального представительства»), так и экономической («Итоги грабительской приватизации должны быть пересмотрены, собственность, незаконно изъятая у народа, — возвращена государству»). Красно-коричневые идеологи фантазируют на подобные темы уже как минимум 15 лет. Но Рогозину такое заявлять в его нынешнем положении — только дразнить.

(В одном месте Рогозин откровенно подставился. В главе первой, названной «Моя борьба», он возмущается тем, что в ходе антиродинской кампании его посмели сравнивать с Гитлером. Тут тот случай, когда надо или плавки надеть, или крестик снять. Если так не нравится аналогия, — в самом деле натянутая, — то к чему играться и провоцировать? Даже дети знают, кто написал «Mein Kampf».)

И наконец, трудно не отметить тот факт, что Дмитрий Олегович, проклиная олигархов, довольно мягко, если не сказать больше, высказался о Ходорковском. По его мнению, в тюрьму Михаила Борисовича привело незнание, с кем деньгами можно делиться, а с кем — нет. Это любимый тезис «ходорофилов», мол «самого человечного человека» посадили за финансовую поддержку оппозиции. Вряд ли нужно пояснять, что это легко можно истолковать в том ключе, что Рогозин не исключает для себя финансового сотрудничества с людьми Ходорковского и на всякий случай послал сигнал и им. Не забыл, видать, как в прошлом году в одной из подписанных Ходорковским статей рекомендовалось объединять левых и либералов в единый антипутинский фронт.

Получается, что старался Дмитрий Олегович не выйти за флажки, но все равно вышел.

Любой нормальный человек себя уважает и любит, но. Вот несколько типичных пассажей из «Врага народа».

«Выступая перед сверстниками и учителями, я осваивал науку публичного выступления, изобретал приемы аргументации своей позиции перед большой аудиторией, совершенствовал устную речь и учился великому искусству владения Словом», — это, если кто не понял, о школьных годах героя.

А вот о временах работы в комитете молодежных организаций: «…Я рассмотрел все плюсы и изъяны западной модели демократии, расшифровал коды холодной войны, понял, почему мы ее проигрываем». Не больше и не меньше.

20 августа 1991 года. Рогозину случайно довелось выступить с балкона Белого дома перед огромной толпой, собравшейся защищать «демократию» от «путчистов». Описание этого события достойно того, чтобы привести его полностью.

«Мне казалось, что я всю жизнь готовился к этой минуте, я ждал и искал ее. Все переживания за мою огромную и несчастную Родину, за ее будущее, скрытое плотным туманом, за судьбу Союзного договора, который необходимо защитить, несмотря на провокацию ГКЧП и мятежи национал-сепаратистов, все эти важные для меня слова срывались с моих губ и падали в волны народного океана. Океан чувств подхватывал их, и мне казалось тогда, что сотни тысяч людей, собравшихся в тот день на площади у Верховного Совета России, сплотились в единую нацию. В этот день во мне рождался политик».

И еще одна цитата, на этот раз о совсем недавнем эпизоде: «25 марта 2006 года на съезде «Родины» я сделал заявление о добровольной отставке со всех постов в партии. Делегаты съезда стоя прощались со своим лидером. Это была сильная и одновременно трогательная сцена, показавшая единство партии и неразрывную связь ее актива с лидером «Родины». На фоне недавней презентации грядущего присоединения родинцев к мироновским «пажам» это очень уместное воспоминание, ничего не скажешь.

Слов нет, читатель должен усвоить, что Рогозин человек необыкновенный, без его участия не обходилось ни одно важное историческое событие в новейшей истории. Никто и ничто не перечеркнет его величия. Но края-то видеть надо.

Помимо себялюбивого пафоса, заставляющего заподозрить автора в мании величия, невероятно раздражает то бесстыдство, с каким Рогозин отредактировал свою биографию, исключив из нее все, что плохо вписывается в сусальный образ «выдающегося политического и государственного деятеля» (многочисленные фактические ошибки и неточности не в счет). Вероятно, он держит всех за дураков, которые ничего не знают и не помнят.

Так, довольно подробно рассказывая о своем первом политическом опыте, приобретенном в микробиологической Конституционно-демократической партии — Партии народной свободы (КДП-ПНС) Астафьева, он ничего не говорит о том, как и почему ушел из нее. Формальной причиной тогда назывался дрейф КДП-ПНС в сторону коммунистов, но фактически, по-видимому, проблема была в полной бесперспективности сотрудничества с Астафьевым — Рогозин рвался делать карьеру, а тот не мог предложить ничего, кроме маргинальных посиделок. Вину за поражение на думских выборах 1995 года своего детища — блока «Конгресс русских общин» (КРО) — Рогозин аккуратно сваливает на всех подряд, начиная от Скокова, возглавлявшего список, и кончая политтехнологами Заполем, Гельманом и Павловским. Выглядит это довольно сомнительно. Мол, я — д’Артаньян, а остальные известно кто. Ответственность там общая, и не надо увиливать.

Не упоминает Рогозин и о своей долгой работе на Лужкова. Хотя довольно широко известно, что, к примеру, в 1998 году он по лужковскому поручению занимался организацией «черной» кампании против своего бывшего товарища Лебедя на губернаторских выборах в Красноярском крае (столичный мэр тогда считал генерала опасным соперником). Ссора с Лужковым накануне выборов 1999 года подана Рогозиным как сугубо политический конфликт, никак не прокомментированы популярные версии о том, что его элементарно оттерли от процесса формирования блока «Отечество — Вся Россия» и параллельно у него активизировались контакты с Кремлем, в то время жестко конфликтовавшим с мэром. Дмитрий Олегович даже не упоминает о том, что был в 2001–2003 годах зампредом Народной партии. От «народников» он немедленно сбежал, когда возникла тема с генсоветом единороссов. О том, что ему тогда выписали «медвежий» партбилет, тоже ни слова не сказано.

История создания блока «Родина», кампании 2003 года, последующих событий, включая нещадную порку Глазьева за самовыдвижение в президенты, переименование в «Родину» одной из трех блокообразующих партий (Партии российских регионов) в обход остальных, прошлогоднего «бунта на коленках» и прочего изложены настолько лживо, что просто тошнит. Это даже комментировать не хочется.

Книга Рогозина многих разочарует. Рядовые читатели (если таким в руки случайно попадет «Враг народа») будут постоянно спотыкаться о пылкие признания автора в большой и светлой любви к самому себе. Историки, политологи и журналисты только посмеются над вольным обращением с фактами, над натужными попытками выпячивать собственную роль. Несостоявшиеся товарищи по «партии революции» из числа либералов не порадуются, в очередной раз прочитав, что они «дискредитировали либерализм, превратили его в доктрину национальной измены, опозорили слово «демократ» и утеряли моральное право находиться у власти». Патриотическую оппозицию огорчат реверансы в адрес Кремля и отсутствие креатива. А кремлян, в свою очередь, рассердят уже цитировавшиеся «революционные» и экстремистские призывы.

Поденщику, неожиданно вознесенному на олимп и затем безжалостно низвергнутому, очень хочется снова стать большим политиком. Но он не знает, что ему делать. То ли идти босиком в рубище к Спасской башне и сутками там вымаливать прощение, то ли отморозиться и жить надеждой, что однажды «оковы тяжкие падут». Поэтому книга у него получилась такой противоречивой и, прямо скажу, бессмысленной и глупой. Во всех смыслах лишней.

Зачем было такое писать? Тем более зачем публиковать? Рогозин, наверное, решил, что надо о себе напомнить, не то забудут. Хотя, по-моему, лучше оказаться забытым, чем позориться, замусоривая книжные развалы.[29]

Если кратко, суть ее сводится к следующему. Во-первых, Кремль взял на вооружение идею суверенной демократии, она активно используется им для обоснования антиконституционного сворачивания демократических свобод. Во-вторых, истинный суверенитет — народный суверенитет, он также есть одновременно и истинная демократия. И в сложившейся ситуации народу следует сопротивляться власти и бороться за восстановление своих суверенных прав. В том числе повторяя опыт грузинской и украинской «революций», то есть посредством массовых протестных акций.

Теперь подробнее. Несмотря на саму формулировку «суверенная демократия», Рыжков убежден, что эта идеология основана на противопоставлении суверенитета и демократии: «Непостижимым образом их столкнули друг с другом, противопоставили и развели в разные стороны». В качестве доказательств он приводит несколько старательно подобранных цитат. Хотя на самом деле даже из них следует совсем другое: демократия и суверенитет являются ценностями равнозначными. Именно об этом говорил Путин в последнем послании: «Россия — это страна, которая выбрала для себя демократию волей собственного народа. Она сама встала на этот путь и, соблюдая все общепринятые демократические нормы, сама будет решать, каким образом (…) можно обеспечить реализацию принципов свободы и демократии. Как суверенная страна Россия способна и будет самостоятельно определять для себя и сроки, и условия движения по этому пути».

То же по сути, только в более откровенной форме, якобы высказано Сурковым на встрече с активом «Деловой России» (17 мая 2005 года):[31] «Я часто слышу, что демократия важнее суверенитета. Мы это не признаем. Считаем, что нужно и то, и другое. (…) Я уверен, что российские люди в широком смысле слова способны к демократии и способны в ней жить и ее создавать, способны наслаждаться ее плодами».

Можно спорить о содержании понятий «суверенитет» и «демократия», можно верить или не верить Путину и Суркову, как угодно к ним относиться, но попытки приписать им публичное отречение от демократии в пользу суверенитета иначе как «полемическим наперстничеством» назвать нельзя.

Но Владимир Александрович не смущается. Размявшись на цитатах, он начинает сложно и запутанно объяснять, почему идея суверенной демократии — антиконституционная. Здесь у него шарик порой просто вылетает из-под наперстка прямо в глаз читателю.

Так, он напоминает, что в Конституции закреплены основные политические права граждан. И, разумеется, действия, которые препятствуют осуществлению этих прав, неконституционны. Далее следует передергивание. Перечислив ряд новаций в политическом законодательстве, инициированных администрацией президента и ЦИК и реализованных парламентским большинством в последние годы, Рыжков объявляет их препятствующими осуществлению конституционных политических прав, а значит, неконституционными. Причем не приведено ни одной ссылки на конкретную норму Конституции, которая таким образом нарушена, ни одного примера политического права, реализация которого заблокирована. И понятно почему.

Что на самом деле? В Конституции установлены права граждан участвовать в референдумах, избирать и быть избранными; в частности, избирать президента и депутатов Госдумы. Эти права никто не отменяет и не препятствует их осуществлению. Об этом еще можно было бы говорить, если бы, например, производилась передача права избрания президента какой-нибудь коллегии выборщиков (как в США) или Госдума была бы распущена без назначения новых выборов. Но ничего подобного даже не планируется и не обсуждается.

С другой стороны, в Конституции никак не прописаны ни порядок проведения референдума, ни требования проводить выборы в Госдуму по одномандатным округам, избирать высших должностных лиц регионов и членов Совета Федерации, ни тем более пределы процентного барьера для выборов по партийным спискам. Все эти и прочие подобные вопросы той же Конституцией оставлены на усмотрение законодателя. Он вправе установить одни правила, затем их пересмотреть, скорректировать, ввести новые. И соответствующие законы не раз изменялись не только в путинский, но и в ельцинский период (выборы в Госдумы все четыре раза проводились по разным законам, глав регионов «массово» начали избирать в 1996 году, до этого большинство из них были назначенцами, Совфед в 1993–1995 годах состоял из избранных населением депутатов, затем их сменили члены по должности и так далее). Рыжков не может всего этого не знать и не понимать.

Я не собираюсь доказывать, что все кремлевские новации содержательно безупречны, в том числе и с точки зрения конституционности. Споры о соответствии Конституции тех или иных законодательных норм ведутся среди специалистов постоянно, это совершенно нормально. Но я утверждаю, что отмену прямых выборов глав регионов или замену смешанной системы выборов депутатов Госдумы на пропорциональную нельзя характеризовать как нарушение Конституции.

Если Рыжков думает иначе — как гражданин и как депутат он может обратиться в Конституционный суд. Однако об этом в статье и речи не идет. Вместо этого он апеллирует к суверенитету, а точнее, к народу. Ведь суверен России — российский народ, так гласит часть 1 статьи 3 Конституции.

С понятием суверенитета, кстати, у Рыжкова довольно странные отношения. Характеризуя его, он ссылается на Бодена, который хотя и был первым теоретиком суверенитета, но обосновывал все же суверенитет монарха. Цитирует Рыжков и Еллинека, описывавшего суверенную власть как «не знающую над собой никакой высшей власти». При этом опускаются принципиальное для еллинековского подхода к суверенитету указания на способность власти к «самоограничению путем установления правопорядка» и на необходимость такого самоограничения.

Рыжкову, учитывая то, к чему он подводит, больше бы пригодился Руссо, который как раз разработал теорию народного суверенитета и отстаивал право народа на восстание, или даже Шмитт, писавший, что суверенен только тот, кто вправе вводить чрезвычайное положение, ломать существующий правопорядок.

Путаясь сам и запутывая читателя, Рыжков далее начинает теоретизировать сам: обнаруживает противопоставление суверенитета народа и суверенитета государства, затем объявляет его «абсурдом» и заключает, что «суверенитет — это и есть демократия». А, следовательно, ограничение демократии есть попытка «приказчика» (государственной власти) узурпировать права народа-суверена.

Само отождествление понятий «демократия» и «суверенитет» — верх безграмотности. Хотя они, безусловно, связаны. Если рассуждать сугубо теоретически, то принадлежность власти всему народу в принципе действительно предполагает «безграничность» этой власти в смысле возможности лишь ее самоограничения. А противопоставление народа и власти в условиях представительного правления, регулярных выборов лишено всякого основания. То, о чем пишет Рыжков, куда логичнее истолковать как проявление того самого самоограничения. Народ, будучи сувереном, самоограничивает свою власть, принимая конституцию или поручая принять ее своим представителям, создавая систему органов государственной власти и местного самоуправления, избирая должностных лиц. Согласно российской Конституции, народ осуществляет свою власть непосредственно и через органы власти. Продолжая эту линию рассуждения, можно прийти к выводу, что и народ самоограничивает свою власть, самоограничивает демократию так же непосредственно и опосредованно. И можно долго спорить о том, есть ли пределы, за которыми при самоограничении не остается никакой демократии, каковы они и так далее.

Это, повторюсь, чистая теория. На практике мы имеем набор политических реформ, инициированных властью. Они не нарушают Конституцию, реализованы посредством легитимных процедур. Официальная позиция состоит в том, что демократии от этого меньше не стало. Рыжков и другие оппозиционеры утверждают обратное. И, по большому счету, это тот случай, когда по-своему правы все. Есть разные подходы к так называемым демократическим стандартам, и при необходимости можно легко обосновать, что современная Россия очень демократическая страна или что вовсе даже и недемократическая. Все зависит от критериев и от того, кто и на чьи деньги будет их применять.

Как Рыжков предлагает народу бороться с «узурпацией»? Надлежит вспомнить о своем «неотменимом» праве на неповиновение власти, на сопротивление власти. Надо проводить несанкционированные митинги, чтобы восстановить свое якобы попранное право на собрания, надо верить, что итоги будущих выборов могут быть сфальсифицированы, а значит, готовиться бороться за их отмену. Забавно, что о многовековом российском опыте «неповиновения» ни слова не сказано. Зато дана ссылка на статью 20 основного закона ФРГ, фиксирующую, что все немцы имеют право на сопротивление каждому, кто попытается устранить конституционный строй, если другие средства невозможны. Дескать, вот как с этим обстоит у цивилизованных людей… А в нашей Конституции ничего подобного нет (еще бы Ельцин позволил такое вписать в 1993 году!). В грузинской и украинской конституциях тоже нет, но там, согласно Рыжкову, народы-суверены свои нарушенные права восстановили, и это было «абсолютно и бесспорно конституционно». Об обращении за помощью к другим государствам и иностранным неправительственным структурам прямо ничего не сказано, но само упоминание грузиноукраинского опыта это автоматически предполагает. Да и ссылка на германскую конституцию, что называется, показательна.

Прямо написать о праве на восстание, видимо, смелости не хватило, побоялся, что это могут истолковать как призыв к захвату власти. В самом конце он даже откровенно «проложился», сославшись, что лучшим выходом все же являются свободные и честные выборы в установленные сроки. Но главное уже сказано. Даешь «революцию»! Как в Грузии и на Украине! Это хорошо и правильно!

Вполне естественно желание лузеров, объявляющих себя противниками режима, взять реванш. Как же так, еще вчера они могли пиариться, мороча людям головы обещанием провести референдум (как «Яблоко» на теме ввоза отработанного ядерного топлива (ОЯТ) в 2001 году), могли слепить из любого подручного материала избирательный блок, могли торговать поддержкой на губернаторских выборах, а главное — имели представительство в Госдуме, с ними считались, их приглашали в правительство… Кое-кто тешил себя надеждой побывать в премьерах, а то и в президентах. Теперь всего этого либо нет вообще, либо остались жалкие огрызки — есть от чего взвыть! Отсюда же и эти попытки растормошить «простого народного человека»: это не у нас отняли статус и возможность хорошо зарабатывать, а у тебя, дурака, отобрали… Стоп, что отобрали? Самые продвинутые кричат, что льготы и Родину. Но далеко не из каждых уст, не за любой подписью воспринимается левая или патриотическая риторика. Есть те, кому кроме «светлого храма демократии» любить-то больше и нечего. Приходится выкручиваться. В этом отношении нужно отдать должное Рыжкову — ему удалось сказать новое слово. Заявлять, что власть не просто лишает народ «демократических завоеваний», а узурпирует его суверенные права, ранее никто не додумался.

Рыжков, вероятно, оживился не только потому, что приближается осень и такому честолюбивому деятелю, как он, не пристало молчать, когда уже успели высказаться многие «революционеры», начиная с Ходорковского, ставшего «левым», и кончая Лимоновым, вновь «продающим» идею бойкота выборов. Дело в том, что с учетом временного ухода из политической жизни Касьянова, переживающего разоблачение его дачной махинации, освободилась вакансия «ставки Запада», считавшейся зарезервированной за экс-премьером. Рогозин ее занять не может, во всяком случае пока, поскольку слишком связан своим позиционированием как социал- и национал-патриота. В такой ситуации почему не может попробовать себя Рыжков, имеющий уже не один год стажа в антипутинской оппозиции (он у него больше, чем у какого-нибудь Немцова, Хакамады или того же Рогозина), возглавляющий пусть мертвую, но «незапятнанную» Республиканскую партию, умеющий нравиться западным friends? Соответственно статья в «Ведомостях» может рассматриваться как конкурсная заявка.

Есть и другая версия, правда, не исключающая, а дополняющая первую. В революционном community многие подозревают Рыжкова в желании договориться с Кремлем. Если допустить, что какие-то переговоры все же проводились, либо готовились, либо была надежда, что они могут состояться, то публикация «России и свободы» означает, что они или завершились неудачно, или сорвались, или надеяться надоело.

В следующую Думу одномандатник Рыжков явно не попадает. Стоит ли удивляться, что между колумбарием и баррикадами он заранее выбирает последние?[32]

То, что Илларионов — «революционер», то есть сторонник разрушения нынешнего режима и хотя бы частичной реставрации порядков 1990-х, все знали давно. Пафос и содержание его заявлений не оставляли возможности иной интерпретации. Но пока Андрея Николаевича держали в Кремле, провоцируя воспоминания о таких достойных персонажах русской истории, как Иван Балакирев или князь Голицын-Квасник, он все же немного сдерживался. Присоединись он открыто к призыву того же Лимонова «восстать к чертовой матери против всей этой подлоты», получилось бы приглашение восстать в том числе и против Илларионова, что отдавало бы или BDSM, или шизофренией. А теперь можно ни в чем себе не отказывать.

И из «Другой страны» (кстати, программная книга Лимонова, посвященная в том числе проповеди промискуитета, называется «Другая Россия») можно узнать, что, во-первых, «шанс на перемены связан со сменой власти», во-вторых, «в условиях ограниченных свобод она (смена власти. — В. И.) принимает вид «мягких» («бархатных», «цветных») революций — таких, как в Чехословакии в 1989 году или на Украине в 2004-м», и, наконец, в-третьих, «революция может быть (…) не бархатной». В общем, «трепещите, коронованные тираны».

Однако я забежал вперед. Разумеется, Илларионов начал не с угроз тиранам, а с перечисления их вины перед российским народом и мировой общественностью и вообще с анализа состояния страны. Сразу скажу, что практически ни одной оригинальной идеи у него нет, а уровень аргументации местами просто обескураживает. С бывшего советника президента по экономике спрос по определению больше, чем с Альбац или Латыниной. Манифест, конечно, не научный доклад, но зачем писать откровенные глупости?

Илларионов считает, что в 1990-е годы Россия была неустроенной, суматошной и бедной, а сейчас стала более богатой и одновременно «несвободной». Он воздержался от того, чтобы списать нынешнее благополучие на одни только высокие мировые цены на нефть и газ. Но куда интереснее другое: прямой связи между богатством и несвободой он не провел. И можно предположить почему. Рассуждения о ней могут завести далеко, причем туда, где «революционерам» станет неуютно.

Как богатство в принципе влияет на свободу? Возьмем самый простой пример. Бедный, но беззаботный студент, постепенно превращаясь в обеспеченного клерка или преуспевающего предпринимателя, с одной стороны, приобретает массу новых обязательств и проблем, то есть теряет значительную часть своей свободы, «свободы от». Условно, упиться и остаться ночевать у случайной подружки, проспав потом все и вся, или уехать «потусоваться» на несколько дней в другой город без каких-либо последствий он уже не может. С другой стороны, повышение собственного статуса и доходов не только делает доступными многие покупки и развлечения, о которых он раньше только мечтал, но и постепенно открывает возможность реально «пробовать на прочность этот мир», генерируя новые идеи, запуская проекты. Следовательно, открываются новые горизонты свободы, уже «свободы для».

Вполне уместно предположить, что именно отказ, сознательный или несознательный, от юношеской «свободы от» при определенных усилиях выводит на путь «свободы для». Богатство, а если подходить широко, то возможность накапливать, тратить и инвестировать ресурсы, составляет важнейший фактор такой перемены. Также следует иметь в виду, что ситуации, в которых люди жертвуют «свободой от», чрезвычайно разнообразны, как и «параметры» этой жертвы. Единого шаблона нет.

Все сказанное применимо не только к отдельным людям, но и к целым нациям, государствам.

Но вернемся к Илларионову. Подняв темы богатства и несвободы и никак их не связав, он принимается уже за обличение. Для начала он «просвещает», что, мол, Российское государство изначально было «открытым акционерным обществом», которое в последние шесть лет властная «корпорация» превратила в «ЗАО». С чего вдруг граждане оказались «собственниками» государства, и как «корпорация» сумела лишить их «акций», никак не поясняется. Это предложено считать очевидным. Хорошо, если угодно рассуждать в такой «парадигме», то почему бы не предположить, что «собственники», к примеру, передали свои «акции» в доверительное управление или даже продали (соответствующим образом проголосовав на выборах)? Такая версия даже не рассматривается. И получается пересказ на юридическо-экономическом жаргоне старой байки про демократию, растоптанную чекистским сапогом.

Итак, захватив государство, «корпорация» установила режим «корпоративизма». Ведущим фактором, определяющим место при нем, является лояльность, а не опыт, профессионализм или «заслуги перед отечеством или государством» (последняя сентенция из-под пера либерала выглядит откровенным глумлением). «Главное поощрение члена корпорации» по Илларионову — «десантирование в государственную компанию, размер финансовых потоков которой — наиболее точная оценка его места в корпоративной иерархии». Более того, он фактически утверждает, что «корпорация» в данный момент не занимается ничем, кроме «массированных интервенций в частный сектор». При перечислении «жертв оккупации» походя свалены в одну кучу и отобранный Юганскнефтегаз, и добром переданный менеджерам Рособоронэкспорта АвтоВАЗ, и купленная Газпромом за огромные деньги Сибнефть. Бумага, в том числе «коммерсантовская», все стерпит.

Илларионов не потрудился дать внятное определение или описание «корпорации», и мне придется за него это сделать. Ее составляют чиновники, предприниматели, топ-менеджеры, профессиональные политики и их интеллектуальная, силовая и прочая обслуга, сплотившиеся вокруг Путина — собственно, практически вся элита страны. «Корпоративизм», так удручающий экс-советника, есть в действительности установленный общим согласием порядок, консенсус вокруг понимания, что России необходима стабильность, а значит, нужен «царь», и этот «царь» — Путин. Кроме того, Андрей Николаевич искренне не понимает или сознательно игнорирует тот факт, что элементарное наведение порядка всегда предполагало, предполагает и будет предполагать сплочение элиты вокруг государства, пусть хотя бы и формальное. В России такое сплочение исторически принимало и в принципе способно принимать самые разные формы. Но чтобы усмотреть в происходящем сейчас «установление госкапитализма», а тем более «реставрацию советских порядков», «подражание Китаю» (об этом уже не Илларионов, но другие деятели рассказывают), надо обладать крайне развитой фантазией и хорошими жонглерскими навыками.

Илларионов негодует по поводу селективности, «своизма» и «нашизма», когда одним компаниям, к примеру, запрещается продавать акции зарубежным инвесторам, а другим разрешается. Сюда же подверстывается и жесткое лицензирование политической деятельности, и создание Общественной палаты (якобы «по модели» Муссолини), и даже привлечение Шрёдера к работе с Газпромом. Тоном открывателя Америки экс-советник провозглашает, что «своизм» — «это идеология защиты «наших» не потому, что они правы, а потому, что они «свои» (…) это идеология агрессии по отношению к «чужим» (…) потому, что они «чужие». Можно проще сказать: «своим» все можно, а «чужим» ничего нельзя». Вроде как нехорошо звучит. Но если понимать под «своими» всех, кто принимает правила игры, участвует в их разработке и совершенствовании, а под «чужими» — тех, кто ими недоволен, кто их нарушает, то все становится на свои места. Правила и санкции за их нарушения могут быть разными, и крайне жесткими, и предельно мягкими. Но это уже вторично. Первичен сам принцип отношения к ним. Он практиковался и практикуется везде и всегда, и нечего выдавать «своизм» за какое-то специфически путинско-кремлевское know-how.

Итог, к которому подводит Илларионов, совершенно предсказуем. Цели правящей «корпорации»-де противоречат целям страны. И вообще «нынешняя экономикополитическая модель развития России — это исторический тупик». Такое новое издание зюгановской темы «антинародного режима», если кто не понял. Тут он уже «забывает» про то, что страна в последние шесть лет стала более богатой (сам про это написал вначале, никто не заставлял). Зато напоминает, что на национальные проекты выделено около 5 млрд. долларов, в то время как госкомпании в прошлом году потратили на приобретение новых активов 22 млрд. Последнее особенно забавно. Вполне допустимо истолковать его слова как критику «корпорации» за экономию на народе, дескать, мало тратят на него. Неужели Андрей Николаевич теперь стал сторонником увеличения госрасходов или даже «левого поворота»? И еще рак свистнул на горе? Или просто очень хотелось пнуть Кремль, а ради такого счастья можно пожертвовать и собственными убеждениями? Если серьезно, то сравнивать бюджетные расходы и траты Газпрома, мягко говоря, некорректно. Любой экономист это знает. Но Илларионова просто несет.

Частно-государственное партнерство он объявляет проявлением «госкорпоративизма». И утверждает, что ни одна страна, чья экономика основана на экспорте энергоносителей, «не стала ни более богатой, ни более сильной, ни более развитой». Что, и в Западной Европе, например в Великобритании, тоже «госкорпоративизм» насаждают через частно-государственное партнерство? И монархии Персидского залива или Норвегия, пойдя по пути petrostates, не стали ни богаче, ни развитее?

Илларионов пугает «бархатной революцией», пугает настоящей революцией. Но сам не верит в реальность своих угроз. Манифест, особенно его последние абзацы, проникнуты пессимизмом. На выборы 2007–2008 автор не надеется, прямо пишет, что «сейчас трудно сказать, когда и как произойдет смена власти». И далее: «Для того чтобы получилось Дело, вначале должно прозвучать Слово. А важнейшие средства массовой информации находятся под контролем корпорации». Единственное практическое предложение — «начать кампанию гражданского неучастия в делах корпоративистского государства». Но эта тема не раскрыта, непонятно, предлагается ли уходить в скиты, как раскольники, устраивать акции «ненасильственного сопротивления» по технологии Ганди или же просто не голосовать, не платить налогов и не иметь дел с чиновниками.

На кого эта чушь рассчитана? Разумеется, на «партию революции» и ее зарубежных симпатизантов. На последних даже в большей степени. Понятно, что Илларионов не рассчитывает занять какие-то лидерские позиции среди «революционеров». Он имеет репутацию чрезвычайно конфликтного деятеля, и это исключает запуск собственного политического проекта (партии, движения, клуба) или вхождение в чужой. Да и все это ему вообще вряд ли интересно. Он не Каспаров и не Хакамада. И соревноваться с Белковским или Делягиным за место «идеолога революции», клянчить подачки у «смотрящих» от Ходорковского и Невзлина, скорее всего, побрезгует. Ясно, что Илларионов хотел бы продолжать занимать позицию профессионального критика путинизма, «независимого эксперта», ориентированного на западную публику. Среди нее же есть спрос на предсказания кризиса в России, краха Путина, «русского майдана», есть те, кто готов оплачивать гастроли российских «кассандр», приглашать их на различные форумы, заказывать им статьи и доклады. Работа непыльная, безопасная и весьма приятная. И чем дольше просуществует нынешний режим, тем дольше у Илларионова будет чем заниматься, чем крепче власть «корпорации», тем «героичнее» (как ему самому кажется) выглядит ее обличитель.

Завершая эту статью, я еще раз перечитал илларионовский текст. И понял, что это манифест лишь по форме. По сути это оферта. От пожеланий ее автору скорейшего акцепта считаю нужным воздержаться.[34]

Литературную карьеру он делал в 1970-1980-е годы на Западе, в частности в США и Франции став одним из многочисленных представителей «грязного реализма» — направления, зародившегося в литературе еще после Первой мировой войны. Он всего лишь продолжатель, а точнее подражатель Миллера, Буковски, Селина и пр.

Любая копия всегда слабее оригинала, тем более что цинизмом, натурализмом и ненормативной лексикой в 1980-е в той же Франции никого уже удивить было невозможно. Так что особых лавров Лимонов не снискал. Сохранись СССР и советский строй, он так бы и состарился в парижских кафе и был бы забыт еще при жизни. Но грянула перестройка, рухнули все запреты и ограничения. Матерщинная проза стала актуальной и модной. И воспитанные на классике и соцреализме «совки» принялись с жадностью глотать «злые» тексты, в которых Лимонов расписывал свои сексуальные и наркотические опыты и сводил счеты с бывшими благодетелями, женами и любовницами. Малоизвестный литератор-эмигрант неожиданно для себя оказался «известным русским писателем». В дальнейшем этот статус не раз выручал его в трудных ситуациях…

Однако вернувшись в Россию, Лимонов с головою ушел в оппозиционную политику. Его тогдашние взгляды можно определить как левофашистские, с изрядной примесью революционно-террористического романтизма и элитизма. Впрочем, это довольно условная оценка. Более правильно, наверное, сказать, что им проповедовалась гремучая постмодернистская смесь из фашизма, нацизма, анархизма, троцкизма, маоизма, идей «новых левых» и «новых правых».

От «приличных» партий и движений, искавших и находивших свое место в системе, Лимонова быстро оттеснили. В 1994 году он скооперировался с Дугиным, выдающим себя за философа и знатока традиционализма. Вместе они основали Национал-большевистскую партию (НБП). Изначально это было нечто среднее между арт-проектом, фан-клубом и тусовкой прибогемленных хулиганов, бредивших историями про Че Гевару и «красные бригады». Среди актива НБП преобладала молодежь, имманентно падкая на красиво упакованный протест. «Партия» до сих пор остается преимущественно молодежной. С одной стороны, это влечет постоянную текучесть актива — повзрослев и поумнев, ребята разочаровываются в «национал-большевизме» и уходят. С другой — всегда есть вполне себе пассионарный «пластилин», почти дети, глупые, влюбленные в «вождя» и готовые практически на все.

Все попытки превратить нацболов в настоящую политическую организацию успехом не увенчались, всерьез их никто принимать не хотел. Дугину все это надоело и в 1998 году он ушел, уведя своих сторонников. Лимонов остался единственным «фюрером». Тогда он уже окончательно умер как писатель (даже поклонники его творчества признают, что написанное им в последние годы литературой назвать нельзя).

В конце 1990-х НБП, как казалось, нашла свою нишу — борьба с антирусской политикой властей Украины, Казахстана, прибалтийских стран. Приходилось не раз слышать, что подобная деятельность осуществлялась в тесном контакте со спецслужбами. Если это так, то на определенном этапе нацболы, видимо, чем-то очень разочаровали своих кураторов. Похоже, что имел место эксцесс исполнителя, некая несанкционированная активность.

В 2001 году Лимонова обвинили в попытке создания незаконного вооруженного формирования. Его арестовали, заключили в СИЗО, судили и дали четыре года колонии. Правда, уже в конце 2003-го он вышел на свободу.

Уголовное преследование озлобило его, превратило в непримиримого противника кремлевского режима. К тому времени «борцы с путинизмом» стали востребованы на политическом рынке, Березовский тогда уже вбросил проект «объединенной оппозиции». Затем последовали цветные революции в Грузии и на Украине, активное участие в которых приняли молодежные политические организации. Возник спрос на российский аналог «Кхмары» и «Поры».

На позицию человека номер два в партии во время лимоновской отсидки выдвинулся бывший порнограф из Риги Линдерман («Абель»). Он, как рассказывают, долгое время пытался придумать, как конвертировать хулиганский экстремизм актива НБП в PR и деньги и в целом раскрутить партию как «реальную оппозиционную силу». И в августе 2004-го был организован захват кабинета Зурабова. Фактически это была самая натуральная оферта, адресованная лидерам и спонсорам антипутинской оппозиции, и одновременно публичное перепозиционирование нацболов. Мол, ищете русскую «Кхмару»? Так вот же она! Эта акция обернулась арестом семи активистов НБП, замаячила перспектива немалых сроков. В декабре того же года нацболы захватили общественную приемную администрации президента. Лимонов и «Абель» отправили в тюрьму еще 39 нацболов. Параллельно прежняя национал-социалистическая программа НБП была заменена по сути леволиберальной, нацболы теперь должны бороться не за «тотальное государство» и национальное возрождение, а за демократические ценности.

Оферта была акцептована. И с PR, и с деньгами все получилось. Либеральные политики, мечтающие о цветной революции в России и оппозиции СМИ, весьма обрадовались появлению в своих рядах пассионарных нацболов. Лимонова и «Абеля» начали постоянно приглашать на тусовки «респектабельных» оппозиционеров, стало модно рассуждать о том, что «нацболы изменились» и что «теперь они хорошие». Информированные люди рассказывают, что в партийную кассу стали поступать взносы от Березовского, а затем от Невзлина. Апогеем стало приглашение Лимонова войти в инициативную группу по выдвижению Ходорковского в депутаты Госдумы и братание лидера НБП с Касьяновым на недавней конференции «Другая Россия».

В общем, Лимонов наконец дорвался до политического признания, вошел в число оппозиционных деятелей как равный. Однако есть разные мнения относительно искренности его разворота в сторону либерализма и демократии.

Одни не верят, что человек, который во множестве статей, практически во всех своих книгах упражнялся в ненависти к либерализму, западному обществу, современной демократии, на седьмом десятке хотя бы частично перековался. Дескать, сейчас ему просто выгодно болтать про свободные выборы и гражданское общество, ведь это хорошо оплачивается и позволяет получить трибуну. А славить Гитлера или Пол Пота — не комильфо. Некоторые либералы (Новодворская, в частности) даже пытаются «открывать глаза» коллегам, призывают выгнать блудного козла из «светлого храма демократии». Но кто еще способен поставлять «политзаключенных»? Вот и приходится терпеть «Эдичку», зажимая нос.

Другая версия основывается на предположении, что Лимонов действительно проникся демократическими ценностями. И лично я это вполне допускаю. Он же эклектик. И, конечно, не сбросил с пьедестала прежних кумиров, не отрекся. Просто в его собственном пантеоне «священных монстров» рядом с Паундом и Мэнсоном теперь также прописались Ходорковский с Белковским.

Но проблема не в том, что Лимонов всю жизнь мечется и коллекционирует в своей голове разные «красивые» идеи. А в том, что в последние годы он сделал заложниками своего тщеславия несколько сотен молодых ребят. В том, что он превратился в подлого растлителя и провокатора, ломающего молодые жизни. К сожалению, до сих пор никто не взялся за него всерьез. Призываю «не отпустить седины его мирно в преисподнюю».[35]

Воспетая им украинская «принцесса Лея» Юлия Тимошенко не только публично назвала Путина «прекрасным, достойным лидером страны», но и явилась в Москву для дачи показаний Главной военной прокуратуре. И, как рассказывают, она тут не только с прокурорами общалась.

Еще в январе накануне назначения Тимошенко премьером в «Ведомостях» была размещена подписанная ею статья «Россия не проиграла».[36] Стилистически и кое-где даже содержательно она подозрительно напоминала опусы президента Института национальной стратегии. Из статьи следовало, что Тимошенко — большой друг России и готова всячески сотрудничать, при этом само предложение было сформулировано с позиции силы. Дескать, мы победили, деваться вам некуда, давайте дружить, мы не страшные, а я — так вообще.

Понятно, что этой статьей и прочими публичными акциями попытки выстроить коммуникацию не исчерпывались и что «майданники», и особенно Тимошенко, — не те люди, которым Кремль мог позволить разговаривать с собой на равных.

Тогда же Белковский направо и налево прогнозировал, что после неизбежного раскола оранжевых Тимошенко объединится с политическими силами юго-востока Украины и станет главным политическим игроком, от которого никто никуда не денется. Теперь все видят, что никаким союзом не пахнет, а тот же Янукович договаривается с Ющенко, при этом явно предварительно сверив планы с Москвой. В итоге самой Тимошенко пришлось наконец трезво оценить, кто она и где. И ехать сдаваться и кланяться.

Разрушилась старательно выстраиваемая легенда о нравственном превосходстве «революционеров», тимошенковской мощи и деградировавшем Кремле, который больше ничего не решает, никому не нужен и лишь трясется в ожидании 2008 года. Конечно, можно было еще жирнее перечеркнуть все, что в последнее время говорил и писал Станислав Александрович о ситуации в России и на Украине, — например, если бы Тимошенко несколько дней приходила на Красную площадь в рубище, босая, стояла там часами на коленях и перед телекамерами вымаливала прощение.[37] Но это, как говорится, слишком. Без того все ясно.

Есть от чего взвыть. После развала оранжевой коалиции многие ее симпатизанты взялись прикрывать чужой срам (да и свой собственный), доказывая, что ситуация, когда вся верхушка страны публично обвиняет друг друга в некомпетентности и коррупции, скандалит и истерит, а затем толпой отправляется в отставку, и есть высшее торжество демократии. Как в лучших домах. А, мол, в России сплошное холопство и красота не ценится. Но на фоне всяких геворкянов и альбацев надо ж было еще выделиться. И доказать, что хоть прогнозы не сбываются, а советы не слушают, «мы были правы» и моральная победа за нами. Доброе старое прибежище всех неудачников — «моральная победа»…

Вот что пишет Белковский о «камарилье», позволившей себе критиковать святое — «постреволюционную» Украину: «…Она очень напоминает клуб импотентов, профессионально и грамотно рассуждающих о чудовищном вреде секса. «Вы слышали, Сидоров заразился СПИДом?» «А Рабинович — того вообще любовница до крови покусала!» «Нет, мы всегда знали, что быть импотентом — лучше всего. Никаких проблем. Полная стабильность!» И хрен в дышло тем, кто все еще по неопытности и глупости соблазняется заморской радостью секса».[38]

Вот такая политическая сексология. Уел, типа. Что же, ответим.

Политическую стабильность на самом деле правильно сравнить с обычным браком, с нормальной семьей. Иногда скучно, случаются ссоры, но это по определению есть достойный образ жизни. А нестабильность, перевороты, «революции» — самый натуральный блуд, растление и порнография. Давно замечено, что закоренелые развратники и извращенцы не способны понять, как люди могут жениться, заводить и растить детей, дожидаться внуков, не изменять супругам. Более того, порой их это сильно раздражает. И они нервно хихикают над чужой «неполноценностью», «убогостью», пытаются разузнавать, а нет ли все же каких грешков, и бурно радуются, если таковые вдруг обнаруживаются. «Ага, мы же говорили, что все одинаковые!» А особенно им сладко подбивать чистого человека на порок. Зло соблазнительно, интересно — ведь на то оно и зло. Как там у Александра Поупа:

Так легче переживать собственное паскудство.

Белковский из тех, кто пытается изо всех сил совращать элиту, и не только «революционными» прелестями: «Признайтесь лучше честно: вам ведь (…) тоже хотелось бы так: ругать своего президента, да еще по главному национальному телевизору, со сладким слюнотечением наблюдать, как президент собачится с премьером, наконец, выходить к народу, пытливо ждущему в урочищах площадей, и простыми словами, не лишенными правды, вести его за собой, туда…» С каким эротическим восторгом написано!

Естественно, если ты не хочешь наблюдать, как президент собачится с премьером, то, значит, импотент. А может, ты еще жену любишь, болезный? Ха-ха-ха! Безнадежный импотент!

По-моему, очевидно, у кого тут проблемки. Исцелись сам, как говорится.

P. S. В последнее время Белковский подбивает клинья к Назарбаеву, пытается получить контракт на борьбу с тамошней оранжевой угрозой. А что, здесь и в Киеве он за «революцию», в Казахстане — против. Профессионал. Любой каприз за ваши деньги. Страшно становится за Нурсултана Абишевича, ну как уболтают его. Во-первых, нанять Белковского, во-вторых, сделать что-нибудь им придуманное.[39] Шучу, конечно. Вряд ли казахскому хану потребен «политсексолог».[40]

В 2000–2004 годах в России был выстроен консенсусный политический режим, предполагающий объединение элиты вокруг фигуры президента неформальной хартией лояльности. Разумеется, объединение было не всегда добровольным, к тому же консенсус предполагает четкое распределение элитных позиций и ролей и существенное сокращение пространства для соперничества, конкуренции.

Некоторые влиятельные фигуры «прежнего царствования» по тем или иным причинам не попали в число участников хартии (как Гусинский, к примеру), или своими действиями спровоцировали исключение из нее (Березовский, Ходорковский и его партнеры, Касьянов), или же остались недовольными отведенной ролью (Рогозин, Явлинский, Рыжков и пр.). У каждого такого деятеля есть своя клиентела, «дворня», состоящая из политиков второго-третьего разряда, политтехнологов, бывших журналистов. Что они все думают о путинском консенсусе, хорошо известно.

Естественно, что нынешний режим в целом или частично не устраивает и часть «простых граждан», обычно называемых «протестниками». Одни пострадали или считают себя пострадавшими от реформ (ельцинских, путинских), другие, будучи приверженцами той или иной идеологии (правой, левой, либеральной), предъявляют режиму претензии за нежелание ей следовать или «непоследовательность», третьи просто не любят власть и не ждут от нее ничего хорошего по определению. Если они ходят на выборы, то их голоса достаются различным оппозиционным и квазиоппозиционным операторам. Логично, что «революции» в Грузии и на Украине возбудили наиболее радикально настроенных «протестников».

Как мы помним, 2005 год начался с массовых выступлений против реформы системы социальных льгот. Одновременно на Украине окончательно победили оранжевые. И у многих возникла иллюзия слабости российской власти, слабости режима. Мол, еще чуть-чуть — и все полетит в тартарары. Надо только подтолкнуть.

Тогда и началось публичное предъявление отечественной «партии революции». Слово «партия» в данном случае условно, но если иметь в виду, что изначально оно обозначает «союз одних лиц против других, у коих иные побуждения» (Владимир Даль), то оно вполне уместно. «Партия революции» — это неформальная и практически неорганизованная коалиция противников нынешнего режима, считающих необходимым прервать преемственность власти, не допустить или как минимум осложнить передачу президентского поста в 2007–2008 годах.

«Революция» предполагает конфликтные думские и президентские выборы с последующей попыткой делегитимации их результатов всеми доступными путями, в том числе массовыми уличными акциями. Для проведения по-настоящему конфликтных кампаний «революционерам» нужны как минимум одна партия и один кандидат в президенты, раскрученные и популярные, а также политическая машина и медийный ресурс. Соответственно, уже на первом этапе необходима коалиционная работа, фандрайзинг, развертывание организационных сетей и прочее. Так было и в Грузии, и на Украине.

Предъявление «партии революции» происходило через выступления политиков (напоминавших, к примеру, о «праве народа на восстание»), публикации в печатных и электронных СМИ, протестные акции, в которых принимали участие активисты левых и либеральных партий и объединений. Самые последовательные «революционеры» наряжались в оранжевое и ездили в Киев «принимать эстафету».

Нужно, однако, отметить, что в «партию революции» целиком не вошла ни одна из официальных партий. «Революционеры» имеются и в КПРФ, и в «Родине», и в СПС, и в «Яблоке», но нигде они не составляют большинства. Более того, Зюганов, Явлинский, многие авторитетные деятели из СПС и «Родины» давали понять, что ни за что не вступят ни во что «оранжевое».

Тем не менее в начале 2005 года многие предполагали, что «партия революции» довольно быстро сможет развиться в формальную либерально-лево-правую коалицию или хотя бы в «протокоалицию» (координируемую через некий постоянно действующий форум или комитет) и подмять под себя остальную оппозицию. Ожидалось, что обозначатся и претенденты на лидерство в «партии», то есть потенциальные кандидаты в президенты.

Последние действительно скоро появились — Рогозин и Касьянов. Также «интегратором» заделался бывший спортсмен Каспаров (на президентство не претендует и не претендовал, всему ж есть предел), запустивший — в основном на деньги Невзлина — движение «Объединенный гражданский фронт» (ОГФ). Он с самого начала позиционировался как «ультрареволюционный» проект, в котором найдется место любым, даже самым одиозным радикалам.

Что касается остального. Сейчас, по прошествии более чем года, нельзя не констатировать глубочайший кризис «революционного» проекта.

Во-первых, власть довольно быстро управилась с протестными выступлениями льготников, увеличив социальные расходы и исправив закон о монетизации. И многие болезненные реформы были приостановлены.

Во-вторых, Кремль стал не просто защищаться, а нападать. Ужесточено избирательное и партийное законодательство (в том числе запрещено создание межпартийных блоков и выдвижение по списку одной партии кандидатов другой), развернута мощная «антиреволюционная» пропаганда, выдвинуты новые идеологические концепты. Это наступление основательно деморализовало «революционеров» и одновременно мобилизовало сторонников стабильности и преемственности.

В-третьих, события в Киргизии и Узбекистане, а также сентябрьский кризис на Украине (поставивший точку в многомесячной грызне оранжевых) начисто разрушили пропагандистский миф о «революции» как о красивом историческом событии, которое приносит много хорошего и избавляет от всего плохого. О поражениях оппозиции в Азербайджане, Армении, Казахстане, Белоруссии здесь можно не говорить.

В-четвертых, после актуализации «фашистской угрозы» в ходе выборов в Мосгордуму (спасибо Рогозину и его «арбузному ролику») многие «либерал-революционеры» наперегонки бросились бороться с «фашистами», среди которых обнаружилось немало «правых» и даже левых совершенно «революционного» настроя. После этого говорить о формальной коалиции и даже «протокоалиции» с участием той же «Родины» или какого-нибудь ДПНИ стало неприлично.

И т. д. и т. п.

А раз нет коалиционной работы, то нет возможности вести полноценный фандрайзинг, строить организационные сети. Таким образом, проект забуксовал еще на первой стадии.

Мне возразят: да, мол, нет «протокоалиции», но есть же отдельные «революционные» проекты. Это сильно сказано.

Рогозин попытался усидеть на двух стульях — заигрывал с «революцией», грозился «убить дракона», принимал комплименты от Ходорковского, советовавшего ему союзничать с либералами, и одновременно не разрывал отношения с кремлянами. Но в конечном счете «за зубцами» решили, что «Родина» слишком непредсказуема, и организовали кампанию, по итогам которой Дмитрий Олегович отрекся от претензий на лидерство в «партии революции» и удалился в полудобровольное изгнание, а новый лидер «Родины» Бабаков пообещал, что впредь с партией проблем не будет. Рогозин был фигурой, на которую ориентировались многие как левые, так и правые «революционеры». Естественно, после его выдавливания с политической сцены они свои взгляды не поменяли. Однако эта публика явно лишилась пусть во многом формального, но все же представительства в «революционной» верхушке. Из «нелибералов» там теперь остался едва ли не один Лимонов, который, впрочем, настолько извертелся в попытках покрепче сдружиться с либералами и их зарубежными друзьями, что его уже трудно как-то идейно идентифицировать. К тому же многие леваки, не говоря уже о правых, «Эдичку» на дух не переносят, уж больно дедушка пахуч.

У Касьянова тоже все плохо. Он практически с самого начала заявлял, что хочет объединять и либералов, и левых. Но если у Рогозина была партия (некогда подаренная Кремлем), то «Михмиху» надо было начинать с нуля. Актив, сторонников можно привлекать собственной харизмой, политическими перспективами и, наконец, деньгами.

Всю свою «харизму» Касьянов исчерпывающе продемонстрировал в ходе прошлогоднего «дачного скандала». Он тогда долго прятался за границей. Так себя не ведут не только харизматики, но вообще любые сколь-либо серьезные политики со сколь-либо серьезными амбициями. Перспективность сотрудничества с ним все оценили после феерической истории с попыткой приобрести Демократическую партию России. Рассказывают, что лидер и фактический хозяин ДПР Богданов пообещал ему ее продать, взял предоплату, а затем кинул. Бывший премьер утерся. В итоге Касьянов пошел стопами Каспарова и создал движение «Народно-демократический союз» (НДС). Декларировавшиеся его окружением планы переманить (перекупить) как минимум часть «дееспособного» актива СПС и «Яблока» вылились пока лишь в рекрутинг небольшой кучки либеральных маргиналов, которые в разное время состояли в тех или иных либеральных партиях и организациях, в том числе в СПС. И проблема здесь даже не столько в том, что Касьянов, мягко говоря, неубедителен как лидер, сколько в том, что не оправдал надежд его кошелек. Тусовка уверена, что у него много денег, и ждала золотого дождя. Не дождалась. Ну и кому такой «вождь» нужен? Только тем, кто «же не манж па сис жур» в почти прямом смысле.

ОГФ же тем временем, несмотря на все потуги и на немалые затраты, также не перешел уровень маргинального либерального междусобойчика. Единственное заметное «интеграторское» достижение — выстраивание тесного партнерства с НБП.

Что выходит в остатке? Ни одной официальной партии, чтобы участвовать в выборах «всей силою», у «революционеров» нет. Формальной коалиции или «протокоалиции», на основе которой можно было хотя бы имитировать какое-то партстроительство, тоже нет. Более того, время на запуск и раскрутку нового партийного проекта давно упущено. По логике, он должен был бы заявиться еще на весенней серии региональных выборов.

Касьянов, от которого кое-кто наивно ждал попытки преобразования НДС в партию, вновь разочаровал. Да, он заявил, что некая партия при нем появится, но сам он не собирается ни вступать в нее, ни тем более становиться ее лидером. Республиканская партия Рыжкова не перерегистрирована и не будет перерегистрирована. «Республиканцы», видимо, попробуют объединиться с СПС. Но в этом случае Рыжкову придется резко снизить градус своей «революционности», поскольку, с одной стороны, нынешний номинальный лидер СПС Белых давно всячески дистанцируется от «революционеров», а с другой — если последний вдруг будет оттеснен радикалами, то Кремль поступит с объединенной партией по «законам военного времени». С «Яблоком», прошедшим перерегистрацию, все давно понятно. Ведутся переговоры о встраивании этого кадавра в конфигурацию кампании 2007 года.

Об использовании в «революционном» проекте «Родины», а тем более КПРФ говорить не приходится.

Из этого со всей очевидностью следует, что в выборах в Госдуму «революционеры» никакого участия принять не смогут. Им остаются только президентские. Тот же Рогозин, полагаю, еще до конца не угомонился и лелеет надежду восстать Фениксом. Касьянов откровенно затачивается на 2008 год, рассчитывая на раскол путинской хартии, а следовательно, на разбалансировку кремлевской политической машины. Само собой, если не он сам, то часть его окружения закладывается и на то, что на Западе захотят поиграть против путинского наследника. Тогда, дескать, «мы повеселимся всласть».

«Всласть» никак не получится, поскольку на Западе до сих пор не принято никакого внятного решения об участии в российских выборах. Это очевидно. Если бы хотели делать «революцию», то уже бы давно вкладывали. Впрочем, с другой стороны, вкладывать-то и не в кого. Даже если бы и захотели и решили, то кому помогать? Наивные люди везде встречаются, но кто поверит в то, что ОГФ, НБП, НДС могут всерьез поколебать позиции нынешнего режима? В оранжевых и в триумвират Жвания — Саакашвили — Бурджанадзе вкладывали потому, что они были явно равновеликими соперниками соответственно Януковича со товарищи и Шеварднадзе. А тут? Нет, теоретически у них был некий шанс превратиться в реальную силу. Но, как уже сказано, им давно выставлен заслон, да и без него вообще-то они вряд ли на практике сподобились бы на что-то серьезное. (Это я, разумеется, отнюдь не к тому, что заслон ставить не надо было — береженого Бог бережет.)

Собственно вот в такой обстановке и созывалась «Другая Россия». В чистом виде «сбор всех погибших частей».

Разумеется, в преддверии саммита «Большой восьмерки» должен был быть проведен «антисаммит», призванный лишний раз опорочить Кремль на Западе и привлечь внимание к «революционерам». Естественно, его взялись организовывать Каспаров и Касьянов. Естественно, что КПРФ, «Родина», «Яблоко» и СПС официально отказались участвовать в «антисаммите». Естественно, что пришли многие «революционеры» из этих партий (только от «Родины» никого не было). Вожди связаны своими статусами и договоренностями, а с какого-нибудь идиота Пионтковского что взять?

Главными «героями» оказались нацболы, Касьянов даже публично побратался с их «фюрером». О последнем надо бы высказаться немного подробнее. Мне встречалось много возмущенных комментариев по поводу самого названия конференции, заимствованного именно у Лимонова (так называется его программная книга), многочисленного представительства нацболов, поручения им охранных функций и прочего. Неужели кто-то другого ожидал? Нет, конечно, тот же Михаил Михайлович долгое время сторонился нацболов, ведь два с половиной года назад они в него яйцом запустили (и попали!). Но с девственностью все рано или поздно расстаются, тем более в политике. Ему давно объясняли, что чистоплюйство — тяжкий грех, а Лимонов — нужен.

Я лично знаю одного «касьяновца», горячо выступающего за самое тесное сотрудничество с НБП. Он на полном серьезе говорит и пишет, что нацболы давно уже никакие не фашисты и даже не прибогемленные хулиганы, а… Кто бы вы думали? Правозащитники! Во как! То есть Ковалеву и Алексеевой давно пора бы освободить место для Лимонова и «Абеля» (того сейчас депортировали по месту прописки в Латвию, но он обещал вернуться).

Но корень «лимонофилии», разумеется, не в чьих-то галлюцинациях на тему нацбольской правозащиты. И началась она вовсе не на «Другой России» и не перед нею, а еще в 2004-м, когда прошли первые выступления либералов в поддержку нацболов, арестованных за бесчинства в присутственных местах. Почему? Во-первых, у «Эдички» есть многочисленный актив, во-вторых, актив особенный. У кого еще такой человеческий материал, который готов если не на все, то на почти все, который можно оптом в тюрьму сдавать? Кто из либералов готов садиться? Кто из них готов становиться «мучеником»?

А в условиях, когда «Другую Россию» проигнорировали все сколько-нибудь заметные оппозиционные партии, НБП автоматически выдвинулась на первый план. Не забудем и о том, что нацболы сейчас тесно сотрудничают с ОГФ и очень стремились повязаться с Касьяновым. Но пришли бы туда Зюганов (хм.) или Явлинский — совсем иная картина получилась бы.

Не могли они туда прийти, поскольку это было собрание не оппозиции и даже не актива «партии революции», а ее останков, которые, вероятно, правильно уже назвать «партией бузы».

«Революции» не будет. Не получится. Но может быть востребована, а значит, и профинансирована именно буза — серия провокаций перед выборами и непосредственно в дни голосований, какие-нибудь мероприятия по понижению явки, параллельные подсчеты итогов голосования с целью обязательного обнаружения фальсификаций. Этакий «воздушный поцелуй» Кремлю от некоторых членов «Большой восьмерки». У нас же, по мнению многих, очень плохи дела с демократией. Вот и помогут. Благо есть добровольные исполнители. Та же кампания Касьянова, скорее всего, сведется к такой бузе (если «Михмих» не одумается и не соскочит или если его не соблазнят каким-нибудь интересным предложением, ведь в каком-нибудь госбанке деньги «пилить» всяко лучше, чем с Лимоновым тусоваться).

К тому же есть и будет несомненный интерес к выращиванию «революционеров» или хотя бы «сильной оппозиции» к следующим выборам 2011–2012 годов и так далее. В рамках этого, несомненно, будут выделяться финансовые, организационные, медийные ресурсы.

И в этом отношении «Другая Россия» была очень показательной. Туда удалось завлечь несколько статусных фигур из США и Евросоюза. НДС, ОГФ НБП и прочие публично заявили им оферты. «Выбери меня, выбери меня, птица счастья завтрашнего дня». Выберут, наверное. Это ж не те, кому власть передавать, а те, кого на пакости разные подписывать. Тут даже Лимонова можно не стесняться.

Своей стране не нужны, зато чужим сгодятся.[41]

Заявление Путина на заседании Совбеза 22 декабря, как представляется, свело воедино, в один большой проект целую цепочку важнейших событий 2005 года. Он включает в себя консолидацию контрольного пакета Газпрома в руках государства, покупку газовой монополией Сибнефти, передачу Юганскнефтегаза Роснефти, презентацию проекта СЕГ с привлечением к нему в качестве одного из руководителей Шрёдера, начало освоения новых месторождений газа, а также повышение значения энергетической составляющей во внешней политике и внешнеполитической риторике России, в том числе на постсоветском пространстве. Разумеется, каждый из перечисленных шагов имел собственное официальное объяснение, совершался с необходимой PR-поддержкой. Но теперь мы вроде бы окончательно узнали, зачем это все. Россия должна стать энергетической державой.

Кроме того, в 2005 году контроль над «Силовыми машинами» перешел к РАО ЕЭС, «Объединенные машиностроительные заводы» достались менеджерам Газпромбанка, а АвтоВАЗом теперь руководят люди из Рособоронэкспорта. С учетом упомянутых сделок с Юганскнефтегазом и Сибнефтью появился повод рассуждать об «огосударствлении» бизнеса. Официально власть здесь не признает какой-то системности, во всяком случае, никаких обобщающих заявлений и разъяснений не было.

Есть два базовых подхода к интерпретации «энергократических» претензий российской власти и практики «огосударствления». Одна исходит от либералов-западников, наиболее полно она изложена в статье Шевцовой «Россия-2006: как удержать стабильность».[42] Другая предложена Институтом национальной стратегии Белковского (его взгляды трудно идентифицировать, но точно можно сказать, что он не либерал) в докладе «Обналичивание власти: финальная стратегия российского правящего слоя».[43]

По мнению Шевцовой, путинский режим вовсю трудится над превращением России в petrostate, то есть в государство, чье существование целиком или в значительной степени построено на экспорте энергоресурсов. Ссылаясь на западных ученых, Шевцова пытается убедить, что путь petrostate неизбежно приводит к зависимости от стран-потребителей, а следовательно, к «десуверенизации», чудовищной коррупции, паразитизму элиты и в конечном счете к полному загниванию и развалу.

Понятно, почему либералы не любят petrostates, — благополучие многих из них опровергает «единственно верное учение», заставляет изворачиваться, подменять аргументы заклинаниями.

Но главное даже не это. В зависимость от экспорта нефти и газа попал еще СССР, а его крушение только усугубило эту ситуацию. И с «десуверенизацией», паразитизмом и развалом в 1990-х у нас обстояло куда веселее, чем сейчас. То есть получается, если буквально следовать Шевцовой, как раз тогда мы строили настоящее petrostate, а при Путине оно теперь у нас выходит какое-то «неправильное».

По поводу «огосударствления» Шевцова пишет, что Путину-де удалось «обвалить олигархический капитализм». В последние два года в России якобы окончательно оформился «государственно-аппаратный капитализм», и на протяжении 2005 года стали очевидны его основные свойства. Чиновничество перешло «от косвенного контроля за экономикой через назначенных им же олигархов к непосредственному контролю». По версии Шевцовой, Кремль вдохновляется опытом государственного капитализма и дирижизма стран Восточной Азии, и в частности Китая. Не поясняя ни то, как можно совмещать подражание «азиатским тиграм» со строительством petrostate, ни что между китайским и, к примеру, южнокорейским опытом есть крайне существенные различия, она и здесь немедленно переходит к страшилкам. Оказывается, пытаясь повторить китайский сценарий, Россия «рискует совершить откат на уровень доиндустриального общества». Всерьез подобное разбирать невозможно.

Остановимся только на забавном прокрустовом ложе. Поскольку в России процветают частные металлургические корпорации, бурно развиваются ритейл, телекоммуникационный бизнес, работают крупные иностранные компании, то нужно пояснить, как это соотносится с тезисом о победе «государственно-аппаратного» капитализма. А вот так. Если Путин лоббирует интересы отечественных промышленников в ходе своих зарубежных визитов, то здесь имеет место фаворитизм, а фавориты «не могут иметь постоянного статуса и твердой перспективы». Да и вообще «существование империй Потанина и Дерипаски противоречит логике системы, даже если сами Потанин и Дерипаска ведут себя системно». А «Система» Евтушенкова и «Альфа» сочтены Шевцовой «временным недоразумением». «Не менее, даже более чужеродным элементом» для нынешней модели российской экономики является сохранение российско-британской ТНК-BP. Надо полагать, что всех скоро «раскулачат».

О дирижизме уместно говорить применительно к правительственным проектам «частно-государственного партнерства» и госинвестициям. Но пока с ними со всеми действительно куда больше разговоров, чем дела.

Белковский куда более радикален. Он считает, что, во-первых, «в настоящее время происходит легализация олигархической собственности посредством ее выкупа государством по максимальной цене». Во-вторых, проводится институционализация колониально-сырьевого статуса России «через установление прямого контроля иностранных собственников над энергетическими ресурсами и инфраструктурами, имеющими для них стратегическое значение».

Собственно, прецедент выкупа олигархической собственности по максимальной цене на сегодняшний день один. Это покупка 72 процентов акций Сибнефти у Millhouse Capital. Безусловно, условия этой сделки, в первую очередь цена (13 млрд. долларов), не могут не провоцировать самых некомплиментарных комментариев. Многие специалисты считают, что Газпром переплатил. И если не в оправдание, то хотя бы в объяснение произошедшего можно сослаться на следующие обстоятельства.

Первое. Абрамович хотел продать Сибнефть. Ранее он продал практически все свои российские активы. Если бы компанию у него не купил Газпром, то мог бы встать вопрос о ее продаже какому-то западному мейджору. Да, тот бы не заплатил ему таких больших денег, но от тяготившего его бизнеса он бы избавился. Кремль такой сценарий явно не устраивал. Это к вопросу об «установлении прямого контроля иностранных собственников» над нашим ТЭК.

Второе. Несмотря на все проблемы Газпрома, эта сделка не являлась для него столь разорительной, как ее пытаются представить. При нынешних ценах на газ, да с учетом продажи Роснефтегазу 10,7 процента своих акций за 7,5 млрд. долларов он достаточно быстро сумеет расплатиться с кредиторами.

Третье. Отнюдь не факт, что Абрамовичу достались все деньги, выплаченные за Сибнефть. И это, как говорится, может многое объяснить. То есть выкупалась не собственность «старого» олигарха (хотя Роман Аркадьевич скорее «средний», он «поднялся» в конце 1990-х), точнее, не только его.

Кто будет спорить, что Юганскнефтегаз у ЮКОСа отобрали, причем организовано это было безобразно? Не выкупали? Не выкупали. Кстати, Ходорковский, которого так сейчас любит Белковский, совершенно точно собирался продаваться мейджору.

«Силовые машины» Потанин пытался продать очень давно, мотивируя тем, что не может с ними управляться. Компанию хотел купить Siemens. Но ему, видимо, придется довольствоваться только блокирующим пакетом. Сейчас у него 4,3 процента. Это тоже к вопросу о «распродаже России». Интеррос продал РАО ЕЭС 22,4 процента за 101,4 млн. долларов, по мнению многих аналитиков, продешевив (а вовсе не за 500 млн. долларов, как утверждается в докладе ИНС). У потанинского холдинга остался 51 процент, из которых 30,4 процента просто переданы РАО в управление. А вот это уже к вопросу об «обналичивании».

42,1 процента акций ОМЗ выкупали у Бендукидзе и его партнеров, которые загнали свой бизнес в яму, набрав долгов, и тоже давно хотели от него избавиться. К тому же сумма сделки там по нынешним временам совсем мелкая (около 77 млн. долларов), и сравнивать ее с заплаченной за Сибнефть просто смешно. А сам Бендукидзе, работающий министром у Саакашвили, никак не может считаться близким Кремлю олигархом, у которого бы по дружбе стали выкупать пакет, да еще по максимальной цене. По-моему, это чистый бизнес, просто продавец наконец нашел покупателя (или покупатель «убедил» продавца).

С АвтоВАЗом история темная. Но совсем не похоже, что Каданников и его команда выгодно перепродали завод. Похоже как раз, что они его отдали.

Ну и где «обналичивание» России? Сибнефть типа «обналичили». Но Сибнефть — не Россия. А слухи про то, что выкупят «Норильский никель», пока только слухи и есть. После разгрома ЮКОСа множество серьезных экспертов и просто «пикейных жилетов» высчитывали, кто же следующий. «Следующий» так и не появился. Нет, я вполне допускаю, что в ближайшие годы госкомпании что-то еще купят, например пакет Сургутнефтегаза. Поскольку эта компания считается частично или даже целиком «путинской» (контролируемой людьми президента), то это будет означать, по-видимому, в том числе легализацию контроля.

Итак, с «обналичиванием» Белковский нас дурит. А как насчет «колонизации»? В оправдание своего тезиса, что путинский petrostate станет сырьевой колонией, он ссылается в первую очередь на либерализацию рынка акций Газпрома, то есть на отмену 20-процентного лимита на продажу акций иностранцам и на принцип расчета обязательной доли государства (50 процентов плюс одна голосующая акция), предполагающий суммирование доли собственно государства и долей компаний, более 50 процентов акций которых принадлежат государству.

По мнению Белковского, «в результате данных изменений иностранные покупатели (…) получат возможность контролировать тарифно-ценовую политику Газпрома и влиять на формирование управляющих структур компании». Это, собственно, якобы и будет типа означать «колонизацию» России.

Вопрос даже не в том, удастся или нет иностранцам консолидировать блокирующий пакет (что весьма сомнительно), и не в том, что блокирующий пакет не дает контроля над компанией и, в частности, ее тарифно-ценовой политикой (на то он и не контрольный). А в том, что все ключевые решения по Газпрому — политические и принимаются не в Газпроме. Формальный контроль не безделица, безусловно, но фактический в данном конкретном случае многократно важнее. Это ж не заводик в провинции, на который можно приехать с решением арбитражного суда и нанятыми ментами. И у меня не хватает фантазии представить себе ситуацию, при которой Кремль, потративший, кстати, немало сил на зачистку Газпрома от всяких автономных деятелей, с кем-то станет делить один из самых важных своих ресурсов. Но если бы даже вдруг до этого дошло, то речь бы шла в первую очередь о политических уступках, а не распределении пакетов акций и мест в совете директоров.

И еще. Белковский не объясняет и не способен объяснить, почему режим, якобы готовящий страну к сдаче Западу, не только обзаводится там не просто союзниками, а друзьями, но и постоянно демонстрирует свою самостоятельность? То по Ирану, то по Китаю, то по Белоруссии, то по Украине. Зачем испытываются новые ядерные ракеты и строятся новые стратегические подлодки? Зачем вообще из года в год увеличивается военный бюджет?

Насколько можно судить, проект по превращению России в энергетическую державу задуман и реализуется в первую очередь в целях обороны государства и режима. Обороны в политико-экономическом плане. То есть защиты от вмешательства во внутренние дела, по крайней мере регулярного и по любому поводу, и от покушений на российские позиции — хотя бы в странах ближнего зарубежья. Естественно, это никак не отменяет и сугубо деловых («шкурных») интересов отдельных групп и персон. Однако следует признать, что они не противоречат стратегическим интересам элиты и государства.

Можно тешить себя воспоминаниями о советской военной и технологической мощи, можно и, безусловно, необходимо стараться наверстывать отставание и пытаться делать прорывы в высокотехнологических отраслях. Но все это дело прошлого или будущего. А живем мы сейчас. И проблемы надо решать сейчас. Да, у нас есть развитая металлургия, электроэнергетика, химпром, и сохранился достаточно сильный ВПК, способный выпускать уникальное оружие, мы продолжаем космические программы. Да, мы обладаем крупнейшими запасами леса и пресной воды. Но для остального мира все это уже или еще пока не критично. Наше ядерное оружие само по себе не страхует от внешнего давления. Его боятся, но оно также провоцирует дополнительные попытки вмешательства с целью упреждения угроз. В этой ситуации наш газ и наша нефть оказываются тем единственным, в чем жизненно заинтересованы многие развитые страны и относительно чего они готовы идти на самое широкое сотрудничество.

Россия просто обязана, не теряя времени, всеми путями усилить зависимость от себя как от поставщика нефти и газа, проще говоря, покрепче «подсадить», тем более что цены пока высоки, а потребности в нашем экспорте в той же Европе и так объективно растут. И есть еще огромные китайский и индийский рынки. К тому же США и та же Европа в последнее время столкнулись с целым рядом новых проблем, и их возможности давить на нас сократились. Кто знает, что будет через три — пять лет?

С другой стороны, правы те, кто указывает на изношенность нашей добывающей и транспортной инфраструктуры, на необходимость масштабных инвестиций в геологоразведку и внедрения новых технологий. Совершенно очевидно, что без иностранцев здесь не обойтись, а значит, не обойтись без глубокой интеграции нашего ТЭК в мировой, без продолжения внедрения зарубежных стандартов бизнеса.

Поэтому встает задача одновременно активно привлекать иностранцев в наш ТЭК, но не позволить им в нем хозяйничать и в целом использовать нашу зависимость от них для увеличения их зависимости от нас. Задача не из легких, и никто не говорит, что она непременно будет решена в полном объеме, без ошибок и провалов. Переплата за Сибнефть и чрезмерные заимствования госкомпаний — это факты. Но, как ни банально, не ошибается только тот, кто ничего не делает. Усиление формального государственного присутствия в ТЭК и разработка перечня стратегических месторождений, доступ к освоению которых для нерезидентов будет ограничен, являются верными шагами, как и либерализация рынка акций Газпрома и планируемый вывод Роснефти на IPO, как и строительство СЕГ и повышение цен на газ для стран СНГ и Балтии.

Теперь об «огосударствлении» бизнеса. Мы уже выяснили, что оно носит выборочный, а вовсе не системный характер. Были сделки, цель которых состоит в том числе в усилении позиций государства и госкомпаний в ТЭК. Это покупки Юганскнефтегаза и Сибнефти. Сюда же можно добавить выбивание Газпромом 51 процента акций в Нортгазе и несколько аналогичных сюжетов. Была сделка, затеянная с целью недопущения установления контроля нерезидента над «Силовыми машинами» — стратегически важной компанией. И была передача контроля над АвтоВАЗом представителям Рособоронэкспорта. Но если бы не астрономическая цена покупки Сибнефти, то говорить было бы особо не о чем. Мало ли кто чего за год покупает и продает. Например, чуть больше года назад государство продало 7,6 процента акций ЛУКОЙЛа ConocoPhillips и 17,8 процента акций ММК менеджменту комбината, но никто не делал из этого вывода, что Россия устроила распродажу своего добра (и обратим внимание на то, что эти сделки также не вписываются в концепцию «обналичивания» Белковского).

Путинский консенсус к концу года укрепился. Но не столько за счет «огосударствления», не за счет того, что чиновники якобы потеснили предпринимателей, а тем более заменили. Мне уже доводилось писать, что у нас вообще порой очень трудно определить, где кончается предприниматель и начинается чиновник, и наоборот. Одно продолжено в другом. Просто если в прошлом году и в начале этого в элите и ее верхнем слое — олигархате — отмечалось некоторое незначительное брожение, спровоцированное в первую очередь украинским «оранжадом», то сейчас всем совершенно ясно, что режиму нет альтернативы. Если грубо, то все сплотились и каждый занимается своим делом. Да, пока непонятно, уйдет ли Путин на самом деле в 2008 году и если уйдет, то как именно это оформят. И это не дает ощущения полной стабильности. Но понятно, что будет сделано все необходимое для сохранения преемственности. И серьезная угроза этому может возникнуть только извне.

У путинского режима куда более амбициозная цель, чем строительство petrostate. Да и в принципе petrostate с ядерными ракетами (и с соответствующими технологиями и производствами) — это не petrostate вовсе, а ядерно-энергетическая держава, которая вполне сможет при благоприятных условиях перейти от обороны к самой настоящей экспансии. И «огосударствление» отдельных бизнесов проводится одновременно с приватизационными сделками и протежированием частным компаниям в их экспансии внутри страны и за ее пределами.

В нашем капитализме вообще очень густо замешаны самые разные капиталистические формы, в том числе государственная и «олигархическая». И нельзя, во всяком случае пока, утверждать, что какая-то компонента доминирует. Тем более нечего морочить людям головы сказками про «евразийскую Нигерию» и «русский Китай». Здесь — Россия.[44]

Буш-младший 16 марта обнародовал очередную Стратегию национальной безопасности США (предыдущая публиковалась в 2002 году). Она, как и прежние, представляет собой послание конгрессу и гражданам США, в котором от имени президента излагаются и разъясняются идеологические установки американской внешней политики, подводятся некие итоги выполнения ранее поставленных задач, формулируются цели на будущее и так далее.

Собственно, ничего принципиально нового в Стратегии не содержится. Будто кто-то не знает, что Соединенные Штаты претендуют на мировое лидерство, ведут борьбу с глобальным терроризмом, всемерно распространяют демократию, точнее собственные представления о ней, сокрушают тирании.

Те, кто потрудился прочитать документ целиком, обращают внимание на конкретные заявки, в том числе на продолжение вмешательства в дела ближневосточных стран и давления на Иран и Северную Корею, которые дерзко претендуют на статус ядерных стран, укрепление партнерства с Индией, заключение двусторонних и региональных соглашений о зонах свободной торговли, диверсификацию глобального энергетического рынка — как по источникам, так и по видам энергии. Естественно, всеми отмечается то, что Китаю в Стратегии уделено едва ли не столько же места, сколько всем остальным державам вместе взятым: ясно, что Поднебесную янки боятся больше всего. Но опять же, что в этом всем нового?

К тому же всем прекрасно известно, что поводов красоваться и трубить в фанфары у американцев, мягко говоря, немного. В Афганистане и Ираке не удалось не только демократию запустить, но даже элементарный порядок навести. В Палестине же с демократией все получилось настолько славно, что к власти пришел ХАМАС.

Ряд государств, в числе которых не только нищие Куба и Северная Корея, но и нефтяная Венесуэла, проводят откровенно антиамериканскую линию, и ничего с ними сделать не получается. Нападать на Иран и хочется, и вроде как надо, но последствия могут оказаться поистине фатальными. Шествие цветных революций на постсоветском пространстве затормозилось, а те страны, где успели «выбрать свободу», доставляют своему заокеанскому патрону сплошные огорчения и беспокойства. (Кстати, о Грузии, Украине и Киргизии в Стратегии сказано лишь, что они «принесли новые надежды на свободу на евразийских пространствах». Весьма показательно.)

Другие констатируют, что до президентских выборов в США осталось два с половиной года, промежуточные выборы в конгресс пройдут уже в ноябре, а между тем рейтинг Буша падал и падает. Только 40 процентов американцев в настоящее время поддерживают его внешнюю политику, что на 9 процентов ниже, чем в прошлом году. Всего 35 процентов сейчас одобряют иракскую авантюру. Мол, понятно, зачем понадобилась попытка очередной мобилизации посредством деклараций из серии «все делалось и делается правильно», зачем американцам в очередной раз напомнили, что они мировой гегемон и несмотря на все очевидные издержки должны дальше нести это бремя. А сторонников «неоизоляционизма» и реалистов отправлять подальше.

Все это, конечно, весьма интересно, но хотелось бы поговорить о другом.

В последние год-полтора российская власть активно занялась собственной идеологией и риторикой. Естественно, нельзя сказать, что раньше не было никакой идеологии и риторики, однако невооруженным глазом видно, что теперь к ним подходят на качественно ином уровне. Кремль действует как напрямую — наиболее важные идеи озвучивает Путин или замруководителя его администрации Сурков, так и через «Единую Россию». Общий тон — все чаще мобилизационный, иногда даже воинственный. Разработаны и вброшены целый ряд концептов, в том числе «суверенная демократия» и «энергетическая держава». Недавно был обнародован доктринальный свод всех разработок — в виде лекции Суркова, прочитанной слушателям единороссовского Центра партийной учебы и подготовки кадров.

Как и положено, со стороны «партии революции», обычной оппозиции и просто вечно всем недовольных «пикейных жилетов» поднялась волна критики. (Тут я должен сказать, что сам не в восторге от самой формулировки «суверенная демократия», как минимум не разделяю пафоса ни по поводу суверенитета, ни по поводу демократии. Однако признаю определенный эвристический потенциал этих понятий для науки и тем более их важность для идеологий, PR и пропаганды.) Чаще всего звучат три претензии.

Первая. Призывать население к мобилизации есть в принципе удел лишь дремучих недемократических режимов, вроде венесуэльского, зимбабвийского или белорусского. Значит, Кремль расписывается в своей дремучести и недемократичности. «Не случайно пропагандистским соловьям этих режимов так полюбилось слово «война», — со всей дури лупит Илларионов, заделавшийся теперь «революционным» глашатаем. — Они надеются, что уже ведущиеся и развязываемые войны все спишут, покроют любое насилие и преступление. Им нужны войны — гражданские и внешние, потому что только в условиях войн, ведущихся против внутренних врагов, во имя «территориальной целостности», ради империй — ушедших в историю, «либеральных», энергетических — можно терроризировать людей».[45]

Вторая. Кремляне не знают современного политического лексикона, от их идей несет нафталином. Откровеннее всего эту позицию высказала известный «оппозиционный политолог» Шевцова: «…слова «суверенитет», «территория», «мощь», «державность» уже выброшены из политического лексикона».[46] Она же: «…российская элита продолжает считать военную мощь, территорию и суверенитет, то есть атрибуты прошлого века, единственно возможным способом существования государства, потому что по-другому она править не научилась…».[47]

Третья. Власть пугает нас ложными угрозами и призывает к бессмысленным действиям, дескать «все это похоже на какую-то разводку». Вот что пишет зампредседателя федерального политсовета СПС Гозман: «Невозможно разделять идею угрозы суверенитету России. Через страхи такого рода проходили многие страны, но ведь давно прошли. Неужели мы должны наступить на все те грабли, на которые до нас наступали другие? Бороться сегодня за суверенитет России — это то же самое, что готовиться к отражению нашествия марсиан или, ссылаясь на опыт прибрежных Нидерландов, строить дамбы где-нибудь на Урале».[48]

А теперь возьмем Стратегию. Она начитается словами: «Мои дорогие американцы, Америка находится в состоянии войны» («My Fellow Americans, America is at war»). Причем далее разъясняется, что речь идет не об иракской кампании, в которой США формально участвуют в качестве лидера международной коалиции. Все гораздо серьезнее. Американцы воюют с целым скопищем жутких врагов, среди которых террористические сети, диктаторские режимы, распространители оружия массового уничтожения и носители тоталитарной идеологии, основанной на «извращении гордой религии».

Хорошо бы спросить Илларионова, с чего это пропагандистским соловьям из Белого дома полюбилось слово «война» (они про нее постоянно твердят)? Какие именно насилия Буш и его окружение надеются покрыть, кого уже терроризируют или еще только собираются? Во имя чего они воюют? Впрочем, на последний вопрос ответ дается в самой Стратегии. Воюют, разумеется, ради Америки и заодно всего прогрессивного человечества, ради свободы, справедливости, демократии, прогресса и вообще ради всего хорошего. С остальным — к Илларионову (хотя более компетентный ответ дадут специалисты).

В действительности мобилизационная идеология или риторика не есть достояние каких-то определенных режимов — «демократических» ли, «недемократических», «дремучих», «просвещенных». У любого режима может возникнуть в них потребность. Примеров масса, и отнюдь не всегда они были непосредственно связаны с вооруженными конфликтами. И выбор реальных или мифологических врагов, степень накручиваемой воинственности, агрессивности зависит от множества факторов, включающих в том числе культурный уровень соответствующих правителей, их интеллектуальной обслуги и населения, исторических условий, текущей обстановки и так далее.

С первой претензией разобрались. Что до второй, то Шевцовой и тем, кто разделяет ее уверенность по поводу отсталости кремлян, я тоже очень рекомендую внимательно перечитать некоторые фрагменты Стратегии. Понятие «суверенитет» (sovereignty) устарело, говорят? Продвинутые люди его не используют? А вот в Вашингтоне тоже живет темнота, которая при описании так называемых эффективных демократий (effective democracies) указывает, что те должны в том числе осуществлять «эффективный суверенитет» (effective sovereignty) и поддерживать порядок внутри своих границ. Еще, рассказывают, забыто понятие «мощь» (strength). Кем-то, наверное, забыто. Но не мракобесами с берегов Потомака. «Мы должны поддерживать военную мощь, не имеющую себе равных», — вот как объясняет Белый дом одну из своих задач. Странно, что Шевцова позволяет себе писать столь откровенные глупости, она же часто в США бывает…

Дошла очередь и до Гозмана, которого зря пугают, ведь ему все равно не страшно. Но вот лично меня тревожит, когда не стесняются заявлять, к примеру, такое: «Мы боремся со своими врагами за границей, а не ждем, когда они доберутся до нашей страны. Мы стремимся придать миру свою форму, а не просто ждем, когда он сформирует нас, мы хотим изменить события к лучшему, а не зависеть от их милости».

Или еще такое: «…наш подход идеалистичен в отношении наших национальных целей и реалистичен в отношении средств их достижения» (и потом отдельно на полутора страницах перечисляются все возможные средства продвижения демократии, включая «использование иностранной помощи для поддержки свободных и справедливых выборов» и «создание творческого партнерства с неправительственными организациями и другими голосами гражданского общества для поддержки и активизации их работы»).

Естественно, держава на то и держава, что может вмешиваться и вмешивается в дела других государств. А США — вообще сверхдержава, то есть способны давить на державы. Но как можно в таких условиях считать покушения на суверенитет столь же реальными, как вторжение марсиан, а попытки выстраивания линий обороны сравнивать с сооружением дамб в Уральских горах? Или Гозману все же страшно и его следует понимать так, что он в действительности с большим подозрением глядит на красную планету и на всякий случай вырыл дома убежище, заготовил запасы еды и воды?

Выше уже упоминалось понятие «эффективная демократия» (effective democracy). Хочу остановиться на нем отдельно, поскольку многочисленные критики «суверенной демократии» указывают, что-де демократия или есть, или нет, а всякие довески к определению — от лукавого.

В Стратегии подробно рассказывается, что «эффективная демократия» есть всем демократиям демократия, при ней власти уважают и поддерживают основополагающие права человека, реагируют на мнения населения и подчиняются воле народа, защищают независимые судебные системы, наказывают за преступления, признают верховенство закона, борются с коррупцией. Еще, как указывалось, при эффективной демократии осуществляется эффективный суверенитет. Иными словами, эффективная демократия — это суверенная демократия.

Привет Кремлю!

Демократия также бывает «незрелой», «недоразвитой» (immature). Что это значит, толком, правда, не объяснено. Указано лишь, что она может быть нестабильной и «уязвимой для использования террористами». США берутся помогать незрелым демократиям избежать авторитарных соблазнов. Следовательно, такие соблазны им, видимо, имманентно присущи.

И еще. Нашу страну традиционно попрекают имперскими амбициями. Иногда основания есть (как для упреков, так и для всего лишь констатации амбиций), но чаще всего они надуманы, раздуты. «…История показала, что другие страны вносят свой вклад только когда мы вносим свой. Америка должна и впредь быть лидером» («…History has shown that only when we do our part will others do theirs. America must continue to lead»), — вот так незамутненно авторы Стратегии высказывают свои амбиции.

Понятно, что им все можно, а остальным ничего нельзя. Сверхдержава, как и было сказано. Но на самом деле Россия вносила свой вклад в историю, когда никаких США еще в планах не было, и много кого за собой водила и водит до сих пор. Так что нам тоже можно. [49]

Американская политика сильно заидеологизирована теми, кто исповедует, что у США есть уникальная миссия нести человечеству свободу и демократию. Это не только мистифицированные неоконсерваторы, частично направляющие политику нынешней администрации. Неоконы — всего лишь одна из фракций в Республиканской партии, причем не самая крупная. Есть другие группы республиканцев-«демократизаторов», неоконам вовсе не дружественные. В Демократической партии, естественно, тоже полно желающих всячески переделывать мир (и переделывавших его при Клинтоне), и среди них тоже нет единства подходов.

Если упрощенно, все американское «демократизаторство» идейно восходит к протестантскому и иудейскому мессианизму и леволиберальному универсализму. Общность корней, разумеется, совершенно не исключает довольно глубоких тактических и стратегических разногласий, соперничества на межпартийном и внутрипартийном уровне, вражды и конфликтов. Однако в стратегическом отношении все они так или иначе выступают строителями «сияющего града на холме», некой глобальной «империи демократии». Все они так или иначе готовы приносить, приносили и приносят в жертву своей мечте сугубо национальные интересы Америки, жизни ее граждан, ее ресурсы. И пусть даже кто-то из них всерьез верит, что это будет «американская империя» или хотя бы что США станут главным центром силы и субъектом власти в «мировой империи». Уже совершенно очевидно, что даже если с «империей» начнет вдруг получаться, американцы окажутся носителями огромного бремени, которое их быстро раздавит. Собственно, оно их уже давит, хотя с глобальной демократией дела обстоят не слишком хорошо, мягко говоря.

«Демократизаторам», охваченным квазирелигиозным пафосом, противостоят изоляционисты и реалисты разных толков, каковые также имеются и в Республиканской партии, и в Демократической. Изоляционисты, как везде, большей частью оттеснены в маргиналию, а реалисты, опять-таки как везде, хорошо представлены в исполнительной власти.

Но точно определить, где кончается «демократизатор» и начинается реалист и наоборот, можно далеко не всегда. Большинство «демократизаторов» вполне понимают, что решение проблем международного терроризма или распространения оружия массового уничтожения (ОМУ) несводимо к одному только экспорту демократии. Поэтому высказываются и действуют соответственно. В свою очередь реалисты упаковывают свои предложения, направленные на отстаивание национальных интересов, в «демократизаторскую» риторику. Они не скажут: «нам нужны чужие ресурсы». Они скажут что-нибудь вроде: «гарантом укрепления демократических институтов в глобальном контексте станет международный контроль над нефте- и газодобычей».

Грубо говоря, доклад наполовину написан «демократизаторами», наполовину — реалистами.

Авторы доклада констатируют, что нынешняя Россия — «уже не та страна, в которой президент Владимир Путин пришел к власти в мае 2000 года». И американо-российские отношения изменились настолько, что концепция «стратегического партнерства», сформулированная в 1990-е «уже не кажется реалистичной».

На сегодняшний день, по их мнению, в актив можно записать только сотрудничество по повышению безопасности ядерных материалов и секретных технологий; совместную работу по сдерживанию ядерных амбиций Ирана; рост торговли и инвестиций, обогащающий американцев и «способствующий социальной и экономической модернизации России». Правда, дальше, в другом разделе доклада авторы дают более пессимистичную оценку, мол, истинную значимость в двусторонних отношениях имеют борьба с терроризмом, энергобезопасность и нераспространение оружия массового уничтожения (ОМУ). И-де лишь последнее остается примером «настоящего крепкого сотрудничества».

Что же произошло? В России произошла рецентрализация власти, якобы обернувшаяся отходом от политического плюрализма и, в конечном счете, «раздемократизацией». Она немедленно обернулась ужесточением внешней политики, активизацией соперничества с США и Западом в целом. И это в то время, когда «президент США назвал демократию целью американской внешней политики»!

Очевидно, что американцев (и отнюдь не только авторов доклада) раздражает если не само по себе улучшение ситуации в России, то пересмотр внутренней и внешней политики на приоритетах собственных ценностей и интересов. Их язвят заявления о суверенной демократии и энергетической державе.

«Раздоры берут верх над согласием», — провозглашается в докладе. Партнерствовать с Россией нельзя ни сейчас, ни в обозримом будущем, поскольку нет и не может быть взаимного доверия! Иными словами, нам нельзя доверять, потому что российская политика стала более российской. При том, что мы официально ни от какого партнерства не отказывались. И с 2003 года, когда Россия вместе с целым рядом европейских стран не поддержала иракскую кампанию, в наших отношениях не было никаких открытых обострений.

И как же поступать американцам? Докладчики выделяют два неверных подхода, которые-де часто обсуждаются.

Один предполагает концентрацию на одном-двух интересах, например на нераспространении и полном отказе от какого либо вмешательства во внутрироссийскую политику. Дескать, пусть она там себе «раздемократизируется» сколько душе угодно. Кстати, именно в попытках реализовывать этот подход обычно обвиняют реалистов из команды Буша.

Второй — настаивать на жестком размежевании, в том числе на изгнании России из «Большой восьмерки» и из международных организаций, в рамках которых развитые демократии отстаивают общие ценности.

Почему эти подходы неверны? Во-первых, нельзя выбирать ценности в ущерб интересам или интересы в ущерб ценностям. Во-вторых, умиротворением разногласия не перекрыть. В-третьих, проблематика энергобезопасности и терроризма представляет слишком большую важность для США, и оставлять такие вопросы за скобками не дело.

Отсюда следует необходимость сочетания «избирательного сотрудничества» и давления. Сотрудничать нужно, например, по «высокоприоритетному вопросу» иранской ядерной программы или в борьбе с терроризмом, то есть когда и цели и ценности общие. А давить — когда Россия отстаивает свои ценности и интересы, не совпадающие с американскими, и тем более осмеливается соперничать.

Такие сюжеты тоже разведены на две категории в зависимости от степени давления. «США не могут уповать на надежды о взаимодействии в тех случаях, где Россия стала частью проблемы». Указано, что Россия уже стала «частью проблем» энергобезопасности и роста мощи и амбиций Китая. Тут надо давить мягко. Пока. А жестко там, где разрыв между российским и американским подходами очевиден. Это наша политика на постсоветском пространстве и, конечно, внутренняя политика.

В докладе откровенно признается, что «США мало могут влиять на процесс усиления авторитаризма в России». Читай — у них нет ресурсов для полномасштабного вмешательства в наши внутренние дела. Однако «авторитаризм» есть такое зло, которое положено давить в любом случае, не идя ни на какие компромиссы. Этого докладчики прямо не пишут, но из всего ими высказанного иное вывести невозможно.

Способов предложено два.

Первый — консолидировав усилия с европейцами, продолжать травить российское руководство всякий раз, когда оно задумает или сделает нечто «авторитарное».

Здесь ничего нового. Уже привыкли.

Второй — устроить в России цветную революцию.

Нет, разумеется, таких слов в докладе тоже нет, даже ссылки на грузинско-украинско-киргизский опыт отсутствуют. Однако набор предлагаемых мер при их реализации в сумме обернется как минимум попыткой «революции».

«…Весьма реален риск того, что после 2008 года российское руководство будет рассматриваться как нелегитимное как в стране, так и вне ее», — предупреждают докладчики. При этом они целомудренно «забыли» добавить, что, собственно, это-то Америке и нужно.

Они также не раскрыли и принципиальную тему последствий провала. Что делать, когда накачанная деньгами и прочими ресурсами оппозиция выйдет на выборы? Насколько сможет их отмониторит, обнаружит необходимые несоответствия заданным критериям, но все равно объективно намного отстанет от партии власти и путинского преемника? Давать согласие на «русский Майдан»? С ним или без оппозиция все равно проиграет. Тогда что, не признавать результаты выборов и делать из России «вторую Белоруссию»? Подвешивать за волосок все те же темы энергобезопасности, нераспространения и прочие? Даже самые отъявленные «демократизаторы» на такое не решатся. Но тогда придется утираться, а это тоже нездорово.

В этой связи логично предположить, что «революционный» проект серьезной поддержки получить не может. Ко всему прочему времени на его подготовку не осталось (надо было начинать летом — осенью прошлого года). Конечно, деньги выделят и благополучно освоят, оппозицию будут лелеять и растить на будущее. Но не более того.

Вряд ли сами докладчики верят в перспективы «революции». Они написали то, что написали, потому как «надо», как уже сказано, «авторитаризм» давить направо и налево ради «светлого храма демократии». Даже если давить, по большому счету, нечем.

Однако сам факт, что американские эксперты позволяют себе открыто обсуждать способы дестабилизации одной из ядерных держав и члена «Большой восьмерки», уже отдает каким-то инфантильным экстремизмом. На этом фоне их рассуждения об «избирательном сотрудничестве» выглядят откровенным издевательством над здравым смыслом.

После «революционного» проекта уже спокойно воспринимаются советы, опять же скооперировавшись с Европой, травить Кремль еще и за империалистические маневры на постсоветском пространстве, фактически затянуть принятие России в ВТО, противопоставить нам в рамках «Большой восьмерки» добрую старую «Большую семерку» и даже неким образом «понизить» наш статус, не исключая, однако, из нее. Чем-то из этого Буш и прочие лидеры Запада явно воспользуются. Но не только и не столько ради «демократизации».

Очевидно, что «демократизация», пусть даже осуществляемая в форме не военных интервенций и цветных революций, а дипломатического давления, на практике означает десуверенизацию. Лишение страны реального суверенитета либо его ослабление.

Разбираемый доклад, как уже говорилось, составлялся не одними «демократизаторами», озабоченными победой демократии во всем мире. Наиболее важные его разделы определенно писали самые настоящие реалисты, которые хорошо отдают себе отчет в том, что сейчас нужно Америке. И обсуждение тематики десуверенизации России за «авторитаризм» ее нынешнего руководства для них не более чем дымовая завеса. Что за ней?

«Если Америка и ее союзники не располагают последовательной стратегией по увеличению поставок энергоресурсов, диверсификации поставщиков и транспортных маршрутов, развитию энергоэффективности, они лишь подстегнут возможности России по использованию своей позиции на рынке в политических целях».

Выше мы уже приводили оценку России как «части проблемы» американской энергобезопасности. В сочетании с приведенными цитатами она практически с головой выдает главные причины столь пристрастного внимания США к нам. Не столько «авторитаризм» их заботит, сколько та уникальная роль, которую наша страна играет и будет играть на мировых рынках энергоресурсов.

Россия — единственная страна, которая входит в тройку лидеров сразу по четырем показателям — по запасам нефти и газа, а также по их добыче. Конечно, данные отличаются в зависимости от того, кто производит оценку и какую методику использует. Но что российские, что американские эксперты оценивают запасы нашей нефти примерно в 10–12 процентов от планетарных. По запасам газа мы на первом месте, располагая не менее 28 процентами планетарных запасов. Россия первый газодобытчик в мире и второй нефтедобытчик, а также важный транзитер — через нашу территорию углеводороды из Центральной Азии поставляются в Европу.

Интерес к российским запасам растет по мере увеличения мировых цен на нефть и газ. На энергетических рынках наступает «эпоха продавца», и Соединенные Штаты не хотели бы от этого пострадать. Если называть вещи своими именами, то их программа-минимум предполагает установление хотя бы частичного контроля над добычей, транспортировкой и продажами российских энергоресурсов, а программа-максимум — лишение России контроля над нефтегазовыми провинциями. Для этого и нужна «демократизация».

После российско-украинской «газовой войны» общим местом в западной риторике стали тезисы как о диверсификации источников энергоресурсов, так и о потенциальной независимости от поставок из России. Если почитаете ту же европейскую прессу или побываете на конференции по нефтегазовой проблематике в любой из столиц ЕС, вы с удивлением узнаете, что Россию легко «заменить». Хотя найти замену поставщику порядка 190 млн. тонн нефти и 160 млрд. куб. метров газа в принципе нереально. Никакая Нигерия, никакой Алжир и тем более Иран с Ираком не помогут.

Потребление энергоресурсов в Америке растет довольно быстрыми темпами, и там не испытывают никаких иллюзий относительно Азии или Африки. Буш открыто призвал снизить зависимость страны от ближневосточной нефти. Кроме того, на глазах рушатся остатки системы, построенной на «доктрине Монро», что ставит под вопрос поставки из Латинской Америки. Достаточно вспомнить Венесуэлу, президент которой Уго Чавес уже практически открыто шантажирует США. Так что Россия оказывается весьма перспективным источником нефти и сжиженного газа для Америки.

Давайте посмотрим на цифры: в 2004 году США импортировали 501,2 млн. тонн нефти, из них из России — только 7,2 млн. тонн. В 2005 году импорт из России планировался на уровне 20 млн. тонн, а в ближайшие годы должен превысить 50 млн. тонн.

Начинать надо с «малого». Вот еще одна цитата из доклада, достойная того, чтобы привести ее целиком: «Поскольку российские энергокомпании во все большей степени находятся под контролем государства, их должны тщательно проверять финансово-регуляторные службы западных правительств. Расширение доступа контролируемых государством российских компаний к международному капиталу не послужит интересам Запада, если только они не продемонстрируют более высокий уровень корпоративного управления и соблюдение ими норм бизнеса. Ведь это будет означать, что международные инвесторы финансируют усиление власти и контроля со стороны российского государства».

Тут так и напрашивается в ответ какая-нибудь грубость, вроде «хотеть не вредно».

Есть и еще один важный фактор. Все прогнозы относительно будущего развития мира в США сейчас строятся на основе сценариев конкуренции и соперничества с Китаем. Он рассматривается как главный противник США в среднесрочной перспективе. Как дядя Сэм мог бы победить дракона? Очень просто — лишив его топлива. Китайская экономика весьма энергозависима. Быстрые темпы роста делают обеспечение энергоресурсами проблемой номер один для нее. По прогнозам западных экспертов, в 2020 году потребности Китая в импорте нефти могут превысить 350 млн. тонн, а газа — 80 млрд. куб. метров.

Вот и в докладе констатируют, что «наиболее важная страна, расположенная на границе с Россией, — это, конечно же, Китай». Страх велик. «Будущая политика и развитие России и Китая определят, будет ли группа ведущих мировых держав поделена на два блока на основе различий в политическом режиме (демократические и авторитарные государства) или даже на два военных блока. Пока все еще далеко до такого развития событий, но есть некоторые аспекты российско-китайских отношений, которые в случае быстрого расширения сотрудничества усилят эти тенденции».

Накручивая себя китайской темой, докладчики так увлеклись, что начисто отбросили и «демократизацию», и «революцию», и план понижения нашего статуса в «Большой восьмерке». Казалось бы, им надо призывать поскорее десуверенизовать Россию, пока до Китая трубопроводы не дотянули и тем более блок не создали. Но они наступили на горло собственной песне: США, оказывается, «следует указать российскому руководству на преимущества членства в едином «клубе» великих держав, а также на угрозы, которые возникнут в случае его раскола». Начали за упокой, а кончили за здравие.

Так и хочется попросить: господа мироустроители, вы разберитесь, что делать хотите? Если мы — бывшие партнеры, которым отказано в доверии, которых нужно давить и «демократизировать», то это одно. В таком случае остается действительно лишь «избирательное сотрудничество», но лишь по тем вопросам и в тех форматах, которые интересны не только вам, но и нам. При этом мы в любом случае оставляем за собой право «избирательно сотрудничать» со всеми, с кем пожелаем. Если же вам так нужны энергоносители и вы боитесь нашего альянса с Китаем, то тогда оставьте все спекуляции на тему «авторитаризма», уймите «демократизаторский» пыл, и многое можно будет решить к взаимной выгоде. Иначе шизофрения какая-то получается.

Доклад — наглядный ответ тем российским «экспертам», которые любят порассуждать о том, что понятия «суверенитет» и «мощь» устарели и должны быть исключены из политического лексикона и что России нужно почаще уступать США и Европе, поскольку это очень полезно для дела нашей и мировой демократии.

Укрепив единство государства изнутри, проводя все более самостоятельную внешнюю политику, заново предъявляя себя в качестве ядерно-энергетической державы, Россия идет по единственно верному для себя пути. И негативная реакция, зафиксированная в том числе в разбираемом докладе, более чем убедительно доказывает нашу правоту.

Надо и дальше укреплять оборону страны и того политического режима, который сформировался в последние пять лет, от «демократизаторов», мечтающих об «империи демократии», и от реалистов, «всего-навсего» норовящих нас обыграть и раздеть. Если российская политика будет последовательна и непоколебима, то уже нам будут уступать.

Отдельно необходимо высказаться по ситуации в ТЭК. Мы знаем, как он важен для нас, и видим, насколько он интересен другим. Работа должна вестись на нескольких направлениях.

Первое — законодательство. Нам нужны иностранные инвестиции, но это не значит, что мы, как африканцы, должны передавать любые недра в эксплуатацию западным концернам, фактически отказываясь от своих суверенных прав. Необходимо как можно быстрее принять новый закон о недрах, закон о доступе иностранных инвесторов в стратегические отрасли экономики, а также определиться с условиями применения режима соглашений о разделе продукции, чтобы четко зафиксировать удобные и выгодные условия работы иностранных компаний на российской территории.

Второе — увеличение добычи. Известно, что рост добычи нефти и газа в последнее время замедлился. А нам нужно как обеспечивать потребности растущего внутреннего рынка, так и увеличивать поставки западным и восточным потребителям. Это предполагает в том числе активное освоение новых месторождений в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке. Оно имеет большое значение и в контексте «новой индустриализации» этих регионов.

Третье — технологии. Речь идет о прорыве, который позволит вести добычу в сложных условиях, в первую очередь на шельфе северных морей или на полуострове Ямал, а также сократить потери при добыче и транспортировке. Безусловно, без партнерства с западными компаниями тут не обойтись, но это должно быть именно партнерство.

Четвертое — транспорт. Имеется в виду открытие новых маршрутов экспорта нефти и газа, как в западном, так и в восточном направлениях. Прежде всего это уже спроектированные и строящиеся газо- и нефтепроводы (Северо-Европейский газопровод, удлиненный «Голубой поток», ВСТО, «Харьяга — Индига»), но нужно также обязательно протянуть трубы в Китай и Корею.

Пятое — цены. Россия обязана непосредственно влиять на процесс ценообразования на энергетических рынках. Для этого нашим компаниям важно расширять прямые продажи, сокращать, где это возможно, зависимость от посредников. Не случайно Газпром старается приобретать перерабатывающие, транспортные и сбытовые активы в Европе через обмен активами со своими партнерами. Евросоюз этим, кстати, весьма недоволен и пытается всячески препятствовать.

Шестое — геополитика. Нашей власти и бизнесу необходимо в той или иной форме обеспечивать контроль за транзитом российских энергоресурсов до потребителей в Европе через территории сопредельных государств (Украины и Белоруссии) и за транзитом из Центральной Азии. Если говорить прямо, то это важная составляющая энергетической державности России.

Все давно привыкли к неподражаемому сочетанию незамутненности и пафоса в американской политической риторике. У того же Буша-младшего что ни выступление, то песня. Но такие высказывания о России, какие позволил себе второй человек в США на Вильнюсской конференции по региональному сотрудничеству, ранее были прерогативой лишь политических журналистов, экспертов и отдельных парламентариев, вроде сенатора Маккейна. Им действительно можно не выбирать выражения в адрес ядерно-энергетической державы, постоянного члена Совбеза ООН и председателя «Большой восьмерки». Точнее, до сих пор считалось, что только им такое можно — как не несущим ответственности за повседневное руководство страной.

Поначалу казалось, что Чейни не выйдет за рамки стандартного менторства и морализаторства, похлопываний по плечу «молодых демократий», обещаний непременно разобраться со всеми тиранами и террористами и, главное, разъяснений, что, несмотря на всю критику дома и за границей, политика нынешней администрации очень правильна и успешна. Собственно, большая часть его речи именно из этого и состояла, комментировать там особо нечего.

Что же до пассажей, посвященных России, то из слов вице-президента США следует, что Америка и вместе с ней «вся Европа» не считают нашу страну «здоровой живой демократией». Дальше — больше. У власти в России сейчас находятся «оппоненты реформ», которые «пытаются обратить вспять достижения последнего десятилетия». Но особенно Чейни возмущают использование зависимости от поставок российской нефти и газа в целях «запугивания» и «шантажа» и действия, «которые подрывают территориальную целостность соседа или мешают демократическим движениям». Если кто не понял, то это он про зимнюю «газовую войну» с Украиной, по итогам которой свободолюбивые соседи лишились возможности получать дешевый газ, и внешнеполитические мероприятия российского руководства по упреждению или сокращению ущерба от «демократизаторской» активности тех же США на постсоветском пространстве. По оценке Чейни, это не отвечает законным интересам ни одной страны. Так и хочется добавить: зато отвечает интересам России.

«Успех» и «большее уважение со стороны других наций» российскому народу обеспечит, естественно, возвращение на путь демократизации. «Сейчас россияне заслуживают возрождения своих мирных чаяний при правительстве, которое поддерживает свободу в стране и строит хорошие отношения с заграницей». В переводе с американского на русский это означает, что в России следовало бы сменить власть, провести реставрацию порядков 1990-х и обеспечить возвращение внешнеполитического курса в фарватер западных стран, в первую очередь США.

Но не судьба. И Чейни в общем это признал, в завершение констатировав, что Россия вовсе не обречена «стать врагом». Он не смог даже косвенно пригрозить попыткой устроить в России оранжевую революцию. Уже ясно — в 2007–2008 годах она не получится, время для подготовки чего-то серьезного упущено. Да и начни американцы готовиться, шансов на успех, прямо скажем, было бы немного, а ресурсы потребовались бы огромные. К тому же подталкивать нашу страну на путь Белоруссии или Венесуэлы в принципе себе дороже. Газ и нефть нужны слишком многим, ядерный статус никто не отменял, а перспектива российско-китайского альянса уже давно стала одним из ночных кошмаров вашингтонских стратегов. Значит, несмотря на постоянное увеличение перечня спорных тем, по большому счету, остается только разводить, кошмарить и обкладывать в надежде, что Кремль где-то прогнется. Поэтому Чейни однозначно определился с позицией в дискуссии о целесообразности исключения России из «Большой восьмерки», продолжавшейся несколько последних месяцев. Этого, по его мнению, быть не должно. (Мало кто сомневался, что в нынешних условиях нас не посмеют исключить, хотя бы только для того, чтобы не потерять ресурс как для сотрудничества, так и для давления. Но нервы помотать, как говорится, всегда полезно.)

При этом ведущие демократические страны обязаны дать понять, «что России нечего бояться, что она только выиграет от наличия сильных, стабильных демократий на ее границах и что, равняясь на Запад, Россия присоединится ко всем нам на пути к процветанию и величию». Иными словами, Путину в очередной раз рекомендовали сбавить обороты и пригрозили устроить головомойку на июльском саммите «восьмерки» в Петербурге. Причем, повторюсь, сделал это не какой-нибудь клоун или отставной чиновник Госдепартамента, а заместитель Буша. Хотя то, что один из самых статусных западных политиков опустился до наездов и угроз, демонстрирует не силу, а слабость. Там, где кончаются аргументы и реальные рычаги, всегда начинается хамство.

Велик соблазн вообще списать весь этот сюжет на амбициозность Чейни и его неадекватность. Как политик куда более опытный, чем Буш, он, получив исторически декоративный пост вице-президента, считает себя соправителем единственной сверхдержавы. При этом у него довольно одиозная репутация «супер-ястреба» и «покровителя неоконсерваторов», он неоднократно был фигурантом скандалов, подозревается в коррупции (в связи с протежированием Halliburton — корпорации, которой он руководил в 1995–2000 годах), лично ответственен за многие внешнеполитические авантюры американской администрации, включая вторжение в Ирак.

В рамках дипломатического политеса уместно и предположить, что Чейни просто плохо подготовили помощники (наш министр иностранных дел Лавров так и сделал). Но очевидно, что дело не в чьей-то неадекватности или в нерадивости. Пусть даже нечто подобное имеет место. У Маккейна или Бжезинского, а теперь и Чейни, на языке то, что на уме у подавляющего большинства американских политиков. Они озабочены российским подъемом, ищут пути, как бороться с такой напастью, накручивают друг друга, элементарно злятся. Здесь круто замешаны известная зацикленность немалой части элиты США на «демократизаторском» мессианстве, ее имперские претензии и стратегические и конъюнктурные интересы (по вопросам отношений с Евросоюзом и постсоветскими странами, по проблеме Китая, по тематике глобальной энергетической безопасности). Это как лакмусовая бумажка. Раз американцы недовольны, то значит, мы на верном пути. Звучит грубо, но именно так все и обстоит на самом деле.

Наши «революционеры» было обрадовались вильнюсской речи, типа она не слабее фултоновской, но, полагаю, внимательно ее прочитав, огорчились. В обозримом будущем им не дождаться ни объявления крестового похода за восстановление «демократии» в России, ни международной блокады, ни бюджетов на римейк «оранжада» или чего повеселее. Будут подбрасывать «на жизнь», приглашать на международные конференции, трепать за щечки. Кремлю предстоит еще много про себя выслушать и прочитать. Но какой-нибудь Касьянов явно надеялся на что-то большее.

Так сложилось, увы, что российская власть, а вместе с ней политизированная часть общества склонны чересчур переоценивать значение внешних форм международной политики, в том числе таких мероприятий, как саммиты глав государств, официальные визиты и прочее. Разумеется, одни знают, а другие так или иначе догадываются, что реального содержания там куда меньше, чем «ритуала». Но все равно накручивают себя и других всевозможными версиями вначале о том, как все будет, потом о том, как все было «на самом деле», надеются, радуются, пугаются, разочаровываются. Чуть ли не делят жизнь на ту, что была «до», и ту, что «после».

Но это еще полбеды. Любая встреча Путина с тем же Бушем рассматривается либо как «экзамен», который надо «достойно» выдержать, либо как «последний и решительный бой», либо как «момент истины». Фон вокруг питерского саммита и «нанизанных» на него встреч и переговоров был в этом плане более чем показателен.

Оставим за скобками наших либералов и «революционеров», им положено молиться на Запад и призывать его обрушить на Россию десять казней египетских. Настоящая проблема в том, что «экзаменами» или «боями» саммиты, визиты и прочее считают и объявляют также люди вполне патриотических взглядов, те, кто любит порассуждать о суверенитете, державе, даже империи. Более того, соответствующие настроения подчас едва ли не культивируются государственной пропагандой. Несколько месяцев нагнеталась тема вероятного «наезда», тем более что в США, и в Европе, и у нас велись чрезвычайно содержательные дискуссии о праве России состоять в клубе ведущих держав и о том, как реагировать на наши державные замашки и «сворачивание демократии». Надо-де Россию жестко наказать отменой саммита и исключением. Нет, исключать не надо, но следует от души пропесочить, чтоб себя не забывала. Нет, толку от выговоров не будет, лучше надавить, но мягко. Такие были разговоры.

Всем более-менее адекватным наблюдателям было понятно, что, во-первых, ни о каком исключении и даже открытой критике не может быть и речи. Обстановка в мире и конкретно во многих странах «восьмерки» сейчас не благоприятствует столь радикальным акциям. Да и если бы благоприятствовала.

Толкать члена Совбеза ООН, обладающего вторым по величине ядерным арсеналом и огромными запасами нефти и газа, на путь Белоруссии, в объятия Китая, Ирана — это, как говорится, too much. И следует различать выходки вроде той, что позволил себе Чейни в Вильнюсе, или обещания продвигать демократию во всем мире в бушевской Стратегии национальной безопасности и те заявления, которые американский «император» способен сделать на собрании мировых лидеров, проходящем как раз в России. Есть в конце концов определенные дипломатические нормы.

Во-вторых, сам факт проведения саммита вовсе не означает какой-либо «капитуляции» Запада, снятия всех известных претензий и отказа от попыток вмешиваться в наши дела, давить на нас, в том числе ради укрепления собственной энергобезопасности. Державам положено пикировать друг на друга, и никакие тусовки лидеров ничего тут не отменяют.

В-третьих, страшилки на тему исключения, выговоров, все недавнее буйство русофобов, «демократизаторов» и откровенных «пикейных жилетов» преследовали, помимо прочего, конкретную практическую цель — нас подраконить и спровоцировать на невыгодное позиционирование. И тут, надо это признать, они своего частично добились.

Ничто так не доказывает зависимость, «вторичность», как демонстрация повышенного внимания к чужому мнению, нервозность, оправдания, встречные упреки. Они, конечно, могут улучшить тактические переговорные позиции (оппонент может быть подавлен, дезориентирован напором), и в нашем случае получилось именно так. Но в стратегическом ключе такое поведение ущербно.

Тот, кто претендует на суверенитет, на державность, должен демонстрировать прямо противоположное. Спокойствие и равнодушие. Никуда не денетесь, приедете и не станете гадить в доме хозяина, разве только по-мелкому. (Американцы не были бы американцами, если бы не организовали челобитье правозащитников и энпэошников Бушу и не прислали нескольких товарищей на сабантуй «Другая Россия», на котором «либерал-революционеры» братались с НБП. Но, впрочем, это по современным меркам скорее не более чем «воздушный поцелуй», де «вот такие вот мы…».) А потом продолжится и «демократизаторство», и realpolitik. Мы это знаем, вы это знаете, так что все хорошо. Вот это следовало транслировать. А еще правильнее было бы вообще никак не реагировать. Есть официальная повестка саммита. Темы «Плохое поведение России» в ней нет. На нет и разговора нет.

Хочется надеяться, что мы изживем этот провинциальный комплекс. Иначе о какой суверенной демократии можно говорить?

Что до непосредственных итогов, то они именно такие, какие должны были быть.

Главной темой была энергобезопасность, то есть в первую очередь проблема постоянного роста цен на нефть и газ, вызванная перманентной нестабильностью во многих нефтегазодобывающих регионах при одновременном неуклонном росте потребления и сокращении запасов. Это корреспондирует с предъявлением России как энергетической державы.

Подходы Запада и России к понятию энергобезопасности принципиально различаются. Для нас (как и для других стран-производителей) высокие цены есть безусловное благо, и разговоры о безопасности лишь слегка маскируют логичное желание воспользоваться нынешней ситуацией для получения доступа к транспортным, перерабатывающим и сбытовым активам в странах-потребителях и в конечном счете для укрепления обороны существующего режима, предъявления дополнительных державно-суверенных претензий и усиления объективной сырьевой зависимости европейских государств.

На Западе же считают, что если не снижение цен, то их стабилизацию лучше всего обеспечит контроль со стороны ведущих стран-потребителей над месторождениями и транспортными мощностями в странах-производителях. Идеальный вариант — чтобы они эксплуатировались западными компаниями при минимуме вмешательства со стороны соответствующих правительств. Но еще с 1970-х страны-производители научились как минимум заставлять с собой делиться, и хорошо делиться, а как максимум — диктовать свою волю. И потребителям приходится уступать.

Неофициально обсуждаются разные радикальные варианты вплоть до использования вооруженных сил для обуздания наиболее «наглых» режимов и установления чего-то вроде «международного суверенитета» над некоторыми нефтегазоносными регионами. Официально продвигается «идеология» свободных и прозрачных энергорынков, предполагающая, однако, чуть ли не обязательную отчетность производителей перед потребителями.

Впрочем, западные власти и компании фактически часто соглашаются и на нелиберальные и «непрозрачные» условия, если они, как говорится, не запредельны и ресурсов для давления нет. Терпят же и Чавеса, и Моралеса, и славных своими средневековыми нравами саудитов.

Налицо два разных подхода. Из одного следует российская концепция долгосрочных контрактов, заключаемых под государственным патронажем, и размена сырьевых активов на сбытовые в европейских странах. Из другого — предложения Евросоюза открыть свободный доступ к нашим трубопроводам.

Европейцам наш газ очень нужен. Да и от нефти они не могут отказаться. Американцы в перспективе будут закупать у нас все больше нефти, а также и сжиженный газ (отсюда их интерес к Штокману и Сахалину). Еще их крайне беспокоит наше сотрудничество с Китаем в энергетической сфере. Но ресурса навязать нам свои правила игры ни у кого нет. Естественно, у нас тоже нет аналогичного ресурса. Неизбежен перманентный торг, в котором, однако, у нас более удобные позиции. У кого запасы-то? Поэтому Газпром успешно разворачивает экспансию (подписаны соглашения об обмене активами с германскими BASF и E. ON, куплена британская Pennine Natural Gas и так далее), поэтому состоялось IPO Роснефти.

В таких условиях «Большая восьмерка» — объединение семи крупных потребителей и одного крупнейшего производителя (и транзитера) — не может выработать никакой общей стратегии энергобезопасности. А для согласования отдельных проектов и сделок необходимы конкретные переговоры, причем большей частью непубличные, а никак не саммиты.

Стоит ли удивляться, что в подписанном в Стрельне плане действий «Большой восьмерки» по достижению энергобезопасности есть все и нет ничего?

Остальные темы саммита можно не затрагивать ввиду их явной протокольности. Тем более что изначальную повестку изрядно скорректировала очередная «замятня» между евреями и арабами, грозящая перерасти в очередную ближневосточную войну.

Срыв подписания соглашения с США о вступлении России в ВТО (его хотели провести накануне саммита) сейчас порой интерпретируют как «мягкое наказание» России. Получается, что высказывать в лицо ничего не стали, но сделали так, что «все всё поняли».

По другой версии, Буш прислушался к мнениям, что его приезд на саммит и так будет многими подан как большой подарок Путину, а одновременное подписание соглашения по ВТО — это уж слишком. На самом деле не приехать он не мог, все разговоры об этом суть спекуляции, рассчитанные на не слишком компетентных читателей и телезрителей. С другой стороны, Белый дом поощрял и даже сам (в лице Чейни и прочих) участвовал в дискуссиях на тему «удушения демократии» и разгула империализма и сам загнал себя в рамки, когда любое дружественное или хотя бы «невраждебное» действие в адрес России может быть интерпретировано в том числе как «сделка с дьяволом». А тут на носу как раз промежуточные выборы. Вот и пришлось давать отбой по ВТО.

Все это в порядке вещей. Только некоторые не в меру хитромудрые продавцы иногда сталкиваются с тем, что покупатель устает с ними спорить, плюет и уходит.

Показательно, что синхронно выскочил Саакашвили, вздумавший нас пугать пересмотром грузинской позиции о нашем приеме в ВТО. Вероятно, он получил информацию о том, что подписание не состоится, перевозбудился (впрочем, у него и так сейчас очередное обострение) и решил внести свою лепту. Понятно, что с ним не о чем разговаривать, все вопросы — к хозяину. Если с ним договоримся, то и в Тбилиси немедленно заткнутся.

В принципе же членство в ВТО в нашем случае означает как определенные выгоды, так и изрядные неудобства. И горевать по поводу того, что мы еще не вступили в Организацию, уж точно не стоит (это как в случае провала сделки Северстали с Arcelor; впрочем, там уж точно радоваться надо, поскольку в перспективе перехода одной из крупнейших металлургических корпораций де-факто под международный контроль не было ничего хорошего).

Актуальной темой в последнее время стало расширение «восьмерки». Причем соответствующие заявления делают уже не абы кто, а, в частности, Блэр. Он предложил принять в клуб ведущих держав Китай, Индию, Бразилию, Мексику и ЮАР. Насчет последних двух можно спорить. А вот даже формально и ритуально обсуждать глобальные проблемы без Китая, Индии, да и Бразилии бессмысленно уже сейчас. Не случайно, выпроводив коллег по «восьмерке», Путин провел встречи с Ху, Сингхом и Лулой, которые тоже приехали в Питер.

Сама постановка вопроса о расширении клуба выходит за сугубо дискуссионно-тусовочные рамки. Да, он не может и не должен в перспективе объединять лишь государства, приверженные современным западным представлениям о демократии и рыночной экономике (впрочем, у Японии они всегда были довольно специфическими, а Россию в свое время приняли даже до официального признания страной с рыночной экономикой), или лишь развитые постиндустриальные государства (суммарный ВВП «восьмерки» более чем в 6 раз превосходит суммарный ВВП всех названных Блэром претендентов, хотя при этом индустриализированный Китай занимает четвертое место в мире по объему ВВП после США, Японии и Германии и третье место по торговому обороту, уступая США и Германии). Но все это лишь внешнее отражение куда более глубокого и важного процесса, смысл которого в постепенном разбавлении, размывании западноевропейской основы надгосударственного «имперского» проекта, который реализовывается в последние десятилетия.

Пусть при множестве противоречий и трудностей, но складывается, выстраивается система глобальной власти, если угодно, глобального суверенитета, который реализуется сетевой структурой, образованной руководством ведущих держав, транснациональных корпораций и международных организаций вроде ВТО. Многим казалось, что это будет «империя демократии» и США в ней отводится роль условной метрополии, пусть не единственного центра, но такого, который «равнее» остальных. Однако чем дальше, тем очевиднее (в том числе на фоне углубляющихся расхождений между Америкой и Евросоюзом), что утвердится совершенно полицентрическая структура, и постхристианскому леволиберальному Западу придется с этим мириться.

У России есть все шансы сыграть в этом процессе одну из ключевых ролей и обеспечить себе выгодные позиции в глобальной «империи». Надо просто ничего не бояться и не стесняться.[52]

Реформу 2004 года часто интерпретируют как отмену или игнорирование конституционной нормы о выборах глав регионов. Люди, утверждающие подобное, обнаруживают свою некомпетентность как в правовых, так и в исторических вопросах.

Формироваться он начал еще до крушения СССР, примерно начиная с 1989 года. КПСС тогда уже разваливалась, возникло «демократическое» движение, к которому относилось множество антикоммунистических и антисоветских тусовок и клубов, многие из которых объявляли себя партиями.

Тут нужно сразу указать, что с сугубо правовой точки зрения вплоть до принятия соответствующего закона в 2001 году политических партий в России не было. Точнее, они были, но по своему статусу мало отличались от других общественных объединений, а позже — от политических общественных объединений.

Согласно закону об общественных объединениях 1990 года партии были обязаны иметь не менее 5000 членов, в них не могли состоять иностранцы, лица без гражданства, а также коллективные члены. Однако участвовать в выборах — выступать в качестве избирательных объединений, образовывать избирательные блоки могли не только партии. Поэтому партиями называли любые общественные объединения (общероссийские и региональные), занимавшиеся политической деятельностью или имитировавшие таковую.

В 1995 году ввели разделение общественных объединений на общественные организации, общественные движения, а в 1997–1998 годах установили, что партии есть политические общественные организации. И что наряду с иными политическими общественными организациями и политическими движениями они официально называются политическими общественными объединениями и имеют право организованно участвовать в выборах. Соответственно можно было спокойно именовать партией любое политическое общественное объединение, а также любое избирательное объединение или блок.

И дальше, описывая события до 2001 года, я тоже буду использовать слово «партия» в том числе как синоним общественного объединения, политического общественного объединения, избирательного объединения, избирательного блока.

В 1990 году прошли первые свободные выборы народных депутатов РСФСР и региональных и местных советов (первые и одновременно последние более-менее свободные выборы в новейшей истории России). Активное участие в них принимала коалиция «Демократическая Россия» (ДР). Она была довольно рыхлой, но на общей революционной волне сумела убедительно победить. Ее кандидаты получили треть мандатов народных депутатов и взяли под контроль многие советы. Впоследствии на базе ДР был сформирован одноименный депутатский блок, в который входили несколько фракций и депутатских групп, и движение, объединившее в том числе в качестве коллективных членов несколько партий.

В 1991 году ДР была одной из главных действующих сил августовских событий, завершившихся разгоном КПСС и окончательным разрушением СССР. Ельцин, многим обязанный «демократам», однако не стал делать из ДР новую партию власти. Не получив новый статус и лишившись единственного, что его на самом деле объединяло, — общего врага, движение быстро раскололось.

Тогда же, естественно, во множестве плодились «антидемократические», как их обычно называли ельцинисты, «красно-коричневые» партии — коммунистические, социалистические, националистические. Они тоже объединялись — самым успешным опытом было создание в 1992 году «Фронта национального спасения» (ФНС), в который вошли все более-менее заметные противники «демократов». В октябре 1993 года ФНС выступил на стороне Руцкого и Хасбулатова и вместе с ними проиграл.

Реально на политическом рынке в 1990–1993 годов не было практически ни одного игрока, который хотя бы отдаленно напоминал то, что мы сегодня подразумеваем под словом «партия». Даже КПРФ, созданная (по официальной легенде — возрожденная) в 1992–1993 годах, тогда еще только собирала силы. Были лишь одни натуральные «партии-коробейники», эксплуатировавшие революционный или контрреволюционный энтузиазм масс, с разной степенью успешности «продававшие» перевозбудившемуся населению красивые лозунги и «правду» о прошлом и настоящем. Собиравшие многие тысячи участников митинги «демократов» и «антидемократов» — это аналог тогдашних «диких» рынков, на которых, казалось, торговала вся страна. Были не нужны ни профессиональные оргструктуры, ни бюджеты, ни политконсультанты. Учредить «партию», а фактически обозвать так тусовку единомышленников и участвовать в политическом процессе в условиях предельно либерального законодательства, практически полного отсутствия контроля и, главное, общей атмосферы вакханалии было легче легкого. Именно тогда же стало в порядке вещей свободно менять партии чуть ли не по нескольку за год, а то и совмещать членство в нескольких.

«Демократическая» революция победила, контрреволюция проиграла, произошло массовое разочарование с обеих сторон, и энтузиазм улетучился. И как вывелась стихийная торговля, так и канули в Лету абсолютное большинство партий (и политических деятелей) начала 1990-х. Нет, кое-какие из них формально существуют до сих пор (даже ФНС), не имея, правда, статуса партии. Но это уже загробная жизнь в плохом смысле этого слова.

Думские выборы в декабре 1993 года проводились, что называется, на скорую руку, к тому же на фоне пепелища Белого дома. Ельцинский Кремль на них вывел две партии (юридически два избирательных блока, еще раз обращаю внимание) — «Выбор России» (ВР) Гайдара и Партию российского единства и согласия (ПРЕС) Шахрая. Разумеется, в выборах участвовали и многочисленные оппозиционные партии, в том числе КПРФ. Первое место тогда, как мы помним, заняла считавшаяся маргинальной ЛДПР — 22,9 процента, ВР получил 15,5 процента, КПРФ — 12,4 процента, ПРЕС — 6,7 процента. Также прошли пятипроцентный барьер провластные «Женщины России» — 8,1 процента, оппозиционная Аграрная партия России (АПР) — 7,9 процента, полулояльное «Яблоко» — 7,8 процента, и оппозиционная Демократическая партия России (ДПР) — 5,5 процента. Таким образом, власть те выборы проиграла. Впрочем, ее утешало принятие новой Конституции — выборы были совмещены с референдумом.

К выборам 1995 года все уже готовились заранее. Кремль опять двинулся двумя колоннами, организовав «Наш дом — Россия» (НДР) во главе с Черномырдиным и Блок Ивана Рыбкина (БИР).

Нужно заметить, что в то время «демократами» именовали уже, как правило, исключительно либералов (при том, что исторически либералы составляли только часть той же «Демократической России»). Кремль от них дистанцировался, памятуя об итогах кампании 1993-го. НДР позиционировался как лояльная власти центристская партия, а БИР — как левоцентристская. Остатки ВР образовали «Демократический выбор России» (ДВР), он вышел на выборы отдельно. При этом самостоятельно участвовали и ПРЕС, и всякие карлики, вроде движения «Общее дело» Хакамады и прочих. Всего в бюллетень было включено 43(!!!) списка.

В итоге из всех кремлевских и «постдемократических» партий в Думу прошли только НДР с 10,1 процента голосов и «Яблоко» с 6,8 процента. ЛДПР собрала 11,1 процента, а КПРФ — 22,3 процента. Последнее заставило говорить об угрозе «красного реванша».

Перед выборами 1993-го и особенно 1995 года партии уже искали инвесторов, старались обзаводиться аппаратами, отстраивать сети региональных организаций, привлекали политконсультантов. Вместо «партий-коробейников» появились лучше организованные и управляемые «партии-палатки», которые предлагали рядовому избирателю некую риторику, а людям с деньгами кое-что поинтереснее и посерьезнее — политическую и лоббистскую поддержку, помощь в разрешении проблем с правоохранительными органами. За два года работы первой Думы был отработаны пробные лоббистские и спонсорские механизмы. Перед выборами 1995-го на системную основу был поставлен такой бизнес, как торговля местами в списках и партийной поддержкой в одномандатных округах.

Обычно принято клеймить за политическую коммерцию ЛДПР и лично Жириновского, но на самом деле уже в те времена ею занимались очень многие, причем как на федеральном, так и на региональном и местном уровнях. Политики также освоили такой прием, как «развод спонсора», когда выдвижение списка или кандидата преследовало одну цель — собрать деньги на кампанию, для виду что-то потратить, а остальное положить в карман или «распилить» с политменеджером спонсора.

А потом были прекрасные президентские выборы 1996-го, окончательно развратившие всех и вся огромными деньгами и политическими технологиями. И вскоре уже никто не удивлялся, зачем коммунисты поддерживают на каких-нибудь выборах успешного капиталиста или менеджера олигархической структуры или почему в партийных списках обнаруживаются деятели с парой «ходок» и чуть ли не наколками «Не буди!» на веках. Губернаторы, крупные бизнесмены или криминальные авторитеты для своих нужд скупали или захватывали региональные организации партий. Избирательное законодательство и правоприменительную практику постепенно ужесточали (уж слишком много случалось беспредела, да и вообще: чем больше совершенствуется правопорядок, тем больше ограничений), но лазеек все равно оставалось множество.

Думская кампания 1999-го впервые принесла победу Кремлю, хотя уже и не вполне ельцинскому. И причем в схватке не столько с коммунистами, сколько с олигархической коалицией Лужкова и Примакова, выдвинувшей блок «Отечество — Вся Россия» (ОВР), которой не дали объединиться с КПРФ. Кремляне с союзниками тогда слепили буквально из всего, что оказалось под ногами, блок «Единство», собравший в том числе много голосов левых протестников. В пуле с ним действовали либеральный блок «Союз правых сил» (СПС), публично присягнувший премьеру-наследнику Путину (к Лужкову или Примакову либералы пойти никак не могли), и «Блок Жириновского» (ЛДПР). Блоки взяли соответственно 23,3, 8,5 и 6 процентов голосов. ОВР досталось лишь 13,3 процента, ЛДПР (тогда — «Блок Жириновского») — 5,9 процента, «Яблоко» — 5,9 процента. КПРФ, правда, собрала 24,2 процента, но с учетом прохождения в парламент не четырех избирательных объединений и блоков, как в 1995-м, а шести, коммунистам досталось меньше мандатов.

Следует обратить внимание на то, что после выборов 1999 года в России было уже три партии (КПРФ, ЛДПР и «Яблоко»), каждая из которых трижды проходила барьер и накопила изрядный опыт парламентской работы и политического бизнеса. Возвращаясь к предложенной в самом начале аналогии, можно констатировать, что на месте «палаток» стали устанавливать «павильоны»…

Избрание Путина Президентом России в 2000 году открыло путь к постепенной трансформации соревновательной олигархии 1990-х в олигархию консенсусную. Тут нужно заметить, что к «путинской хартии» олигархат в основном присоединялся добровольно, но и принуждение также имело место. Естественно, этот процесс не мог не затронуть партийный рынок. Его жесткая структуризация и «зачистка» были предопределены самой логикой смены режима.

Практически сразу после выборов началось формирование парламентского большинства из фракций «Единство» и ОВР и депутатских групп «Регионы России» (состояла из депутатов, избранных от ОВР) и «Народный депутат» (включала независимых одномандатников). В 2001 году «Единство», предварительно развернутое в политическое общественное объединение, фактически присоединило к себе «Отечество» и «Всю Россию», и была учреждена партия «Единая Россия», что стало одним из видимых проявлений сложившегося консенсуса.

В том же году был принят закон о партиях. В нем, собственно, во-первых, прописали институт партии как особую форму общественного объединения, создаваемого для участия граждан в политическом процессе. Во-вторых, исключительно за партиями закрепили право на участие в федеральных и региональных выборах. В-третьих, установили требования к общей численности партии — не менее 10 000 членов и к количеству региональных отделений — не менее 45, при этом в каждом из них должно было быть не менее 100 партийцев (в остальных не менее 50). В-четвертых, заложили сложный порядок государственной регистрации партий и достаточно широкий перечень оснований для приостановления их деятельности и ликвидации. В-пятых, предусмотрели бюджетное финансирование парламентских партий, а также партий, набравших более 3 процентов голосов на думских выборах (или выдвинувших кандидата в президенты, набравшего не менее 3 процентов). В 2002 году также приняли закон об обязательном введении в регионах смешанной избирательной системы (выборов части депутатов по партийным спискам).

Закон о партиях (в начальной редакции) многие пытались представлять совершенно драконовским. То, что он изначально был направлен на наведение порядка на партийном рынке, никто и не скрывал. Но результаты его применения обескуражили. Достаточно напомнить, что в думских выборах 2003 года приняли участие 18 партий и 5 блоков. В выборах 1999-го участвовали 26 избирательных объединений, так что сокращения участников фактически не произошло.

Выборы 2003 года принципиально отличались от предыдущих. У Кремля не было сильного врага. Он практически не помогал СПС (на базе блока в 2001 году создали партию) и даже «слил» Народную партию (учрежденную в том же 2001-м на базе группы «Народный депутат»), целиком сосредоточившись на продвижении «Единой России». При этом главной своей мишенью он выбрал ослабленную КПРФ, с ней бились единороссы, ее голоса отъедал специально созданный блок «Родина». «Яблоко», которое накануне легло под Ходорковского, оказалось на периферии кампании.

Результат был в общем предсказуемым. «Единая Россия» — 37,5 процента, КПРФ — 12,6 процента, ЛДПР — 11,4 процента, «Родина» — 9 процентов. «Яблоко» и СПС барьер не преодолели. «Родина» набрала многовато, но то, что это случится, было очевидно еще до конца кампании. Ведь блоку Глазьева — Рогозина отошли голоса не только коммунистов, но и либералов.

По итогам партийная система четко разделилась на четыре уровня. На первом находится «Единая Россия». На втором — остальные парламентские партии, то есть имеющие фракционное представительство в Госдуме, — КПРФ, ЛДПР и три партии, образовавшие в 2003 году блок «Родина» («Родина», до 2004 года она называлась Партией российских регионов, Социалистическая единая партия России (СЕПР) и «Народная воля»). Третий уровень занимают «Яблоко», СПС, ДПР, Аграрная партия, Народная партия — непарламентские партии, некогда бывшие парламентскими, сохраняющие некие остатки популярности и/или привлекательности для инвесторов. На четвертом — все остальные.

Иными словами, есть большой «супермаркет», есть несколько «павильонов», одни почище, другие погрязнее, и со старых времен осталось некоторое число «палаток», которые скоро закроются.

Создав единую партию власти и сформировав в Госдуме постоянное конституционное большинство (первый прецедент в новейшей истории), Кремль нисколько не успокоился. В настоящее время на базе «Единой России» построена огромная политическая машина, пронизывающая федеральную, региональную и местную власти. Заявленная численность партии уже превышает 1 миллион человек. Практически в каждом регионе теперь есть не только отделение «Единой России», но и фракция в парламенте. В партию вступили уже несколько десятков президентов и губернаторов. На любых выборах, как правило, побеждают единороссы.

Следующие выборы в Госдуму пройдут только по партийным спискам и при повышенном семипроцентном барьере. Барьер повышают и в регионах. Формирование избирательных блоков впредь не допускается. «Партминимум» увеличен до 50 000, а минимальная численность с 45 региональных отделений до 500 (остальных до 250), при этом партии обязали сдать документы для перерегистрации согласно новым требованиям к 1 января 2007 года.

Единороссам от всего этого ни жарко ни холодно, а остальные парламентские партии могут утешать себя лишь тем, что имеют теперь право выдвигать кандидатов на выборах всех уровней без сбора подписей и внесения залога. Жизнь непарламентских усложняется еще и тем, что для отказа в регистрации Избиркому теперь будет достаточно обнаружить 10 процентов недостоверных подписей, а не 25, как раньше. В общем уничтожается бизнес мелких партий и их «регионалок», продававших себя под блокостроительство, а также профессиональных «рисовальщиков подписей» (их услугами пользовались очень и очень многие).

Также практикуются индивидуальные «зачистки». Например, челябинский бизнесмен Гартунг лишился Российской партии пенсионеров (РПП). Он сам отнял РПП у ее создателя Атрошенко в 2004 году. И немедленно развил бурную активность на региональных выборах, действовал так, будто всем по-прежнему можно все. Гартунгу объясняли, что он неправ. Он не слушался и не хотел договариваться. В общем, больше РПП он не возглавляет. Допрыгался и Рогозин — все идет к тому, что на весеннем съезде «Родины» ему придется как минимум согласиться на введение в «Родине» института сопредседателей, а как максимум — уйти в отставку.

Разумеется, невозможно не признать, что ситуация на партийном рынке поменялась кардинально. Там, где 15 лет назад было гуляй-поле, а пять лет назад не имелось даже единой партии власти, теперь действуют даже излишне жесткие правила. И могут ведь еще ужесточить.

Однако вряд ли правы те, кто обещает в ближайшее время сокращение числа российских партий до 4–5. Их явно будет никак не меньше 10. И потому, что Кремлю, и не только Кремлю, так надо. И потому, что на партийном рынке у нас работает немало умельцев. Найдут способы и подходы.

Я вполне могу понять тех, кто тоскует по веселым временам «ларечной демократии». Особенно тех, кто «с рук торговал» или «держал палатку» и кого теперь в «супермаркет» не пускают на порог. Помню, например, как в 1996 году в моем родном Красноярске на выборах в горсовет группа прохиндеев создала блок, в названии которого фигурировало имя фаворита одновременно проводившихся мэрских выборов. Тот ровным счетом никакого отношения к ним не имел, но сделать ничего не мог. Практически никакой кампании блок не вел (денег не было!). Но ребята заняли первое место, собрав 25,4 процента!!!), и четыре года заседали в горсовете. Правда, потом им выписали волчьи билеты.

Надо понимать, что происходящее сейчас есть необходимая плата за политическую и экономическую стабильность, за некую гарантию, что лелеемая некоторыми мечта устроить здесь Украину так и останется вредной фантазией. Можно не любить «Единую Россию», однако надо понимать, что реставрация «многопартийности» и «политической конкуренции» образца даже 1999–2000 годов автоматически предполагает не только возвращение на Охотный Ряд Явлинского и Немцова с Хакамадой (это еще можно перетерпеть), но и Гусинского с его паскудным НТВ, Бориса Абрамовича и прочих достойнейших людей в российскую политику. Мне многое не нравится из того, что делается, но вот ЭТОГО я категорически не хочу.

Пусть пока будет так, как есть. А дальше посмотрим.[58]

В начале нужно высказаться о «Родине». Я был одним из немногих публицистов, открыто призывавших снять эту партию с выборов, и поэтому не могу не радоваться тому, что соответствующее решение было принято. Еще раз: надо было ее снять, и прекрасно, что сняли.

«Родина» опасна не столько тем, что поставила первым пунктом своей повестки тему национализма (а фактически — национал-экстремизма), для приличия обернутую в «борьбу с нелегальной миграцией». И не тем, что попыталась эту тему монополизировать. Рогозин, начиная с января, взялся играть с «революционной» риторикой, дескать власть прогнила и не выдержит хорошего удара с ноги. А вот это уже не шутки.

Еще весной в политические и экспертные круги была вброшена тема возможного союза Рогозина с «революционно» настроенными либералами, в первую очередь из юкосовской клиентелы. Вполне открыто этот проект был презентован в статье «Левый поворот», подписанной Ходорковским. Однако объективным условием такого союза выступает некоторое «обобщечеловечивание» рогозинской партии, ее смещение в сторону социал-демократии, социал-либерализма. Но на это «Родина» пойти не может, поскольку велик риск потерять часть ядерного электората — тех, кого раньше называли «красно-коричневыми», — без гарантий привлечения новых избирателей из числа левых либералов.

К тому же Рогозин весь этот год пытался усидеть на двух стульях. С одной стороны, как сказано, он заделался крутым «революционером», даже обещал «убить дракона». А с другой — продолжал бегать в Кремль, полагая, что теперь стал стоить дороже. Постоянно ходили слухи о том, что Рогозин ведет переговоры с представителями Ходорковского, Невзлина и Березовского. Но уже не слух, а факт то, что изначально на московских выборах «Родина» выступала в своем роде кремлевским агентом (иначе как на втором месте в ее списке оказался выдвиженец Кремля Антонец?), главной задачей которого было сделать так, чтобы мэрии жизнь малиной не казалась.

Так что идти на открытое сотрудничество с либералами против власти Рогозин не мог не только по объективным, но и по сугубо конъюнктурным соображениям. А тут еще органичная «Родине» тема национализма, как ясно доказывали политконсультанты и социологи, оказалась весьма электоральной. Какая там еще «социал-демократия», какие либералы? Очистим Москву от мусора!

Кремль считал допустимым и даже желательным прохождение «Родиной» 10-процентного барьера или занятие ею второго места без прохождения барьера (в этом случае партии по закону тоже полагаются мандаты). Дескать, пусть у Лужкова будет оппозиция в Мосгордуме, она может пригодиться. Между тем националистическая кампания родинцев спровоцировала в целом выгодные для них публичные дискуссии о миграции, актуальность которых усугубили широко освещавшиеся СМИ ноябрьские бунты во Франции. Возникла угроза, что партия Рогозина получит как минимум 12–14 процентов, а скорее всего, даже больше.

Какие последствия это бы имело? Политическая капитализация «Родины» выросла бы, и одновременно эта партия стала бы более «интересной» бизнес-эмиграции и, может быть, даже отдельным зарубежным структурам, правительственным и неправительственным (не зацикленным на «демократии»). В конце концов, хоть Рогозин и не послушался, вместо социал-демократии выбрал «фашизм», но зато у него есть шансы на победу в 2007-м, в отличие от всех касьяновых — рыжковых — каспаровых. Таким образом, победа «Родины» в Москве (а второе место с результатом более 12 процентов — это победа для нее, даже с учетом того, что в 2003-м блок «Родина» собрал 15,3 процента) укрепила бы и амбиции Рогозина (он немедленно забыл бы обо всех предвыборных договоренностях с Кремлем), и желание известных персонажей попробовать устроить «майдан» в 2007 году. А учитывая, что его лозунги в такой ситуации непременно оказались бы преимущественно «красно-коричневыми», мы могли бы получить Киев, и Бишкек, и Париж «в одном флаконе»…

Известно, что список «Родины» сняли по указанию Лужкова, ненавидящего Рогозина еще с 1999 года (тот тогда в угоду Кремлю вывел свой КРО из «Отечества») и не желавшего видеть в парламенте ни его людей, ни вообще какую-либо неконтролируемую оппозицию. Администрация президента, понятное дело, изначально была против — это тоже известно. Почему же тогда Верховный суд подтвердил позицию Мосгорсуда? Все понимали, что снятие списка привлекло к «Родине» дополнительное внимание электората, дополнительные симпатии, а значит восстановление чревато еще более высоким результатом, чем прогнозировался до снятия (чуть ли не 20 процентов). Со всеми вытекающими последствиями. К тому же Рогозин уж слишком заигрался с «фашизмом» и заступничество за него означало по факту поддержку «фашистов». Да и с Лужковым, пусть он и набеспредельничал, открыто ссориться не захотели.

На самом деле уже не важно, почему сделали то, что сделали. Важно, что сделали правильно.

Теперь собственно о результатах выборов. Сразу напомню, что Мосгордума впервые избиралась по смешанной системе (прежде использовалась только мажоритарная) и по воле Лужкова был установлен предельный 10-процентный проходной барьер и не разрешено голосование против всех — мэр не хотел никаких сюрпризов.

Явка составила 34,75 процента, что, конечно, немного. Но, впрочем, московские власти и не старались ее поднять. 5,4 процента бюллетеней были испорчены. Можно предположить, что их большая часть изначально предназначалась «Родине» и кандидату «против всех».

Партия власти собрала 47,2 процента по общегородскому округу и взяла все одномандатные округа. Все совершенно закономерно, иного никто не ожидал. Единороссы были обязаны не просто победить, а существенно превзойти собственный результат 2003 года — 34,4 процента. И они его превзошли аж на 12,8 процента.

Конечно, федеральная и московская политическая машина поработали на славу, но списывать этот действительно крупный успех на один лишь административный ресурс, по-моему, неправильно. Ясно, что много голосов принесло включение в список «паровозом» популярного Лужкова. К тому же очевидно, что число сознательных лоялистов в последние годы увеличилось и, ставя крестик в бюллетене за «Единую Россию», многие избиратели на самом деле голосовали не за эту партию, не за Платонова с Метельским и даже не за Лужкова, а за стабильность.

Однако главные победители, конечно, коммунисты. В 2003-м, напомню, они собрали 7,7 процента. А сейчас все 16,7. Много. К тому же прежде коммунисты никогда в Мосгордуму не попадали (Лужков не пускал). Впрочем, это довольно специфическая победа. Безусловно, за эти два года КПРФ поднарастила собственный электорат. Но ни в коем случае не на 9 процентов (тем более в Москве!), что бы сейчас Зюганов с Мельниковым ни рассказывали. Очевидно, что 5–6 процентов голосов, отданных за КПРФ, — это голоса Рогозина. Хотя и без них коммунисты бы попали в столичный парламент, заняв третье место после «Единой России» и «Родины».

Можно порассуждать о некоем условном «отмщении», ведь в 2003 году Кремль создал родинцев в первую очередь для борьбы с КПРФ, и они действительно оттянули у коммунистов часть голосов. Второй важный фактор коммунистической победы — «неприкасаемость». КПРФ никто не трогал в ходе кампании. Ни кремляне, ни москвичи. Вспомним для сравнения тот же 2003-й, когда из Компартии сделали грушу для агитпропа. Сами коммунисты до поры вели себя тише воды ниже травы и лишь немного активизировались в последние дни перед голосованием. Выжидали. И дождались.

Коммунисты, разумеется, очень довольны. Им теперь на полгода темы для PR хватит. Это, как говорится, на здоровье. Главное, что сейчас к ним могут побежать те, кто в иной ситуации бросился бы к Рогозину. И тут нужно высказать два соображения.

Первое: КПРФ ни при каких условиях не станет «революционной» силой. Да, на последнем партийном съезде «красный Гена» наговорил такого, что его можно заподозрить в желании перекраситься в оранжевого. Но это всего лишь слова.

Второе: в Компартии помнят 2003 год, хотели бы за него сквитаться, но куда больше они обрадуются гарантии того, что тот ужас более не повторится. Коммунисты же ведь тогда как раз взяли деньги у юкосовцев. И теперь в объятия «революционных» экс-олигархов коммунистов может толкнуть только однозначно враждебная позиция Кремля. Но если же тот предложит достойные условия, то Геннадий Андреевич с удовольствием вновь сыграет в «оппозицию его величества», будет анафематствовать «оранжевых» и выпустит в гудок немало «революционного» пара.

«Объединенные демократы» («Яблоко» и примкнувший к нему СПС) с огромным трудом переползли барьер (11,1 процента). Получилось это опять-таки только благодаря снятию «Родины» (им досталось от нее, думаю, 1–2 процента протестных голосов, кстати) и доброте Лужкова, который, в отличие от Кремля, их не мочил. И также на самом деле благодаря Кремлю, который вначале своей активностью поспособствовал консолидации остатков либерального электората, а затем просто не стал добивать «Яблочный СПС». Одни комментаторы сейчас говорят, что «демократов» в Мосгордуму «пропустил» Лужков, другие вообще утверждают, что он им помогал, «натягивая голоса». Пусть это неправда, но такие слухи сами по себе показательны.

Сами СПС и «Яблоко» во время кампании сделали все, чтобы провалиться. Они постоянно грызлись между собой, причем часто публично. «Яблочники» братались с нацболами, «правые» в это же время выгнали из своих рядов одного из идеологов объединения (Сергея Жаворонкова) — как раз в том числе за пропаганду сотрудничества с НБП. Но особенно порадовал Чубайс (он, кстати, был категорически против объединения, но московское отделение СПС его ослушалось), который за несколько дней до выборов пообещал зимой что-нибудь в Москве обесточить, не разбирая, платит потребитель или нет.

Как известно, формировать объединенный список на базе «Яблока» решили потому, что в 2003 году эта партия взяла в Москве 10,2 процента, в то время как СПС — только 7,9. Результат этой кампании — 11 процентов — не намного превышает тогдашний результат отдельно взятого «Яблока». Даже с учетом озвучиваемых самими «демократами» данных про якобы набранные ими 14 процентов получается, что их электоральная база за эти два года съежилась. Даже в Москве. Выводы очевидны.

Лужковская логика в общих чертах понятна. С московскими «яблочниками» и «правыми» мэрия давно сработалась, их проходные кандидаты Бунимович с Новицким — давние клиенты Тверской, 13. К тому же Лужков не мог не оценить того, что «объединенные демократы», обвиняя Путина в авторитаризме, старались ни словом не обидеть лучшего мэра всех времен и народов, который Москву «выстроил» еще в те времена, когда Владимир Владимирович трудился в Питере. А кремляне после истории со снятием «Родины», возможно, просто махнули рукой и на «демократов», и на выборы в целом. Или посчитали, что лучше бросить им кость, вреда не будет точно, а польза вполне вероятна.

Ведь что сейчас будет происходить в либеральном стане? Явлинский, который пытается подминать под себя Белых, вновь начнет раскручивать себя как самого авторитетного лидера «демократов» и главного объединителя. Против этого будут вовсю бороться сразу три группы.

Во-первых, лоялисты из СПС во главе с Чубайсом и Гозманом, совершенно не желающие признавать претензии презираемого ими «Гриши» (они явно в ближайшее время проведут с Белых серию воспитательных мероприятий).

Во-вторых, невзлинская тусовка, в первую очередь Литвинович с Каспаровым, которым «Яблоко» и СПС сильно мешают. Ведь ни Явлинский, ни Чубайс нипочем не собираются делать «революцию», а «поляну» занимают.

В-третьих, начинающий политик Михаил Михайлович Касьянов. Он собирается приобрести некогда подзамороженную Демократическую партию России (ДПР) и сделать из нее свою объединительную площадку для «демократов». Хакамада и Стариков, как рассказывают, уже подписаны на участие в этом проекте. Касьянову не нужен Явлинский, потому что Явлинскому не нужен Касьянов. И с невзлинцами они оба рано или поздно обязательно сцепятся.

Остается вопрос: а участвовал бы во всех этих разборках Явлинский, когда бы «Яблоко» вовсе провалилось? А даже если бы и участвовал, то разве слушал бы его кто, кроме Митрохина с Иваненко? Скорее всего, он бы просто «ушел в закат», предоставив невзлинцам и Касьянову резвиться в свое удовольствие с радикализировавшимися «демократами».

Кто победил? Победил Кремль, который провел «Единую Россию», а также, вне зависимости от отношения тех или иных его функционеров к «Родине», в конечном счете принял по ней верное решение. Пусть даже последнее было «победой над самим собой».

Победил Лужков, получивший работоспособную (по московским меркам) и предельно лояльную Думу и утерший нос Кремлю.

Победили единороссы, оправдавшие надежды и вложения Кремля и Лужкова.

Победили коммунисты, за здорово живешь повысившие свою политическую капитализацию.

Кто проиграл? Проиграла «Родина» и лично Рогозин. Все его угрозы вывести тысячи людей оказались блефом, который запомнят и его инвесторы, и избиратели. На ближайшее время ему бы лучше заткнуться и не смешить людей декларациями про «настоящую оппозицию».

Проиграли «Яблоко» и СПС, собравшие вместе чуть больше, чем одно «Яблоко» в 2003 году.

Проиграла «партия революции», в частности Невзлин с Ходорковским, их PR-обслуга и «революционные» крылья той же «Родины», «Яблока» и СПС. Ни один их проект по-настоящему не «выстрелил».[59]

Парламентские выборы в регионах уже давно проводятся по смешанной системе и поэтому считаются партийными кастингами в преддверии думской кампании 2007 года. Но не «праймериз», нет. (Этим словом наши эксперты откровенно злоупотребляют, характеризуя как «праймериз», к примеру, прошлогодние выборы в Мосгордуму. Да, увы, выборы в столице, в которой результаты голосования никогда не совпадали с общероссийскими, причем прошедшие аж за два года до федеральной кампании, на голубом глазу объявляют «праймериз».) Именно кастингами, то есть отбором наиболее сильных, востребованных властью, частными инвесторами и избирателями партий. Понятно, что первые места везде берет и будет дальше брать «Единая Россия». Никто уже с этим и не спорит. Но второе и третье места, само по себе прохождение барьера, тем более если он составляет 7 процентов (такой барьер будет на следующих думских выборах), безусловно, тоже представляют собой «призы», за которые нужно бороться.

Федеральная кампания все ближе, конкуренция обостряется, а тут еще единый день голосования, позволяющий получить довольно адекватный срез информации об общем состоянии партийного рынка, работе политических машин и настроениях электората. Ведь избирались сразу восемь парламентов, причем в самых разных субъектах Федерации, начиная от бедной и малоразвитой Республики Алтай и кончая такими «опорными краями», как Нижегородская область и ХМАО. Кроме того, власть добавила интриги, поснимав списки «Родины» в семи регионах (хотели снять везде, но в конечном счете этой партии все же разрешили участвовать в алтайских выборах, дескать, вот ваше место, товарищи). Таким образом, был назначен еще один кастинг — претендентов на место «Родины».

Порог явки в Калининградской, Кировской, Курской, Нижегородской областях и ХМАО составлял 20 процентов, в Адыгее, Алтае и Оренбургской области — 25 процентов.

Адыгея, Калининградская и Курская области установили проходной барьер в 7 процентов, Кировская область — в 6. Остальные регионы сохранили барьер в 5 процентов.

Сводные данные об итогах всех восьми кампаний я для удобства читателей свел в таблицу (см. табл. 1).

Средний показатель явки — 42,1 процента. Для региональных выборов это довольно приличный показатель, если учесть, что парламенты, как правило, не пользуются авторитетом у населения.

«Единая Россия», как уже говорилось, везде взяла первые места, средний результат у нее — 37,4 процента, что несколько ниже ожидавшегося (40 процентов).

В ХМАО она собрала рекордные 54,6 процента. В Нижегородской области результат 43,9, в Оренбургской — 40,4. Видно, что губернаторы Филиппенко, Шанцев и Чернышев, ставшие «паровозами» списков, в целом консолидировали элиты и хорошо отладили политические машины. Правда, у нижегородцев слишком успешно выступили коммунисты — 17,8 процента. А в ХМАО неприлично много голосов подано против всех — 11,7 процента. Похоже, что практически повсеместно произошел переток электората «Родины» КПРФ или кандидату «против всех», просто в указанных регионах это проявилось наиболее «рельефно».

Эту гипотезу подтверждает то, что на Алтае, где «Родину», напомню, не сняли, самые низкий результат КПРФ — 8,9 процента и самый низкий результат голосования против всех — 6,1. В том, что произошел такой переток, регионалов можно винить только частично. В случае отдельно взятого Шанцева следует еще сделать скидку на то, что он получил область недавно.

Похуже показатели у курского главы Михайлова (возглавлял список) — 37,3 процента и его калининградского коллеги Бооса (не возглавлял, вместо него поставили спикера облдумы Никитина) — 34,1 процента. У последнего еще 16,7 процента избирателей проголосовали «против всех». Очень сомнительный рекорд.

Курская область долго была красной, и бывшему коммунисту Михайлову тяжело пришлось. Областная верхушка единороссов его, мягко говоря, не любит, между ними постоянно возникали трения. Федеральное руководство ввело частичное внешнее управление кампанией, судя по всему, именно это помогло избежать провала.

Калининградская область — весьма строптивый регион, и Георгий Валентинович там тоже новый человек. Ему еще долго порядок придется наводить, и не факт, что преуспеет. Кстати, «протестные» голоса там в основном изначально предназначались не «Родине», а Народной партии, список которой (его вел популярный местный оппозиционер Рудников) тоже сняли с выборов.

Плохие результаты у партии власти в Адыгее. Президент Совмен не только отказался возглавить список, но и откровенно дистанцировался от кампании. Впрочем, он не слишком популярен в республике, а главное, довольно слабо контролирует ситуацию в ней. Так что его участие бы мало помогло. Республиканское отделение единороссов, несмотря на помощь Москвы, смогло обеспечить только 33,7 процента. Для кавказской республики это очень мало.

Кировский Шаклеин, хотя и встал во главе списка, фактически сосредоточился на кампаниях одномандатников и местных выборах. Не удивительно, что у него список «Единой России» набрал только жалкие 28,5 процента.

В маленькой, но исторически довольно фрагментированной Республике Алтай, где недавно тоже сменился глава (Бердников, «паровозом» его делать не стали), единороссы получили 27,2 процента, второе место заняла «Родина» с 10,5 и прошло еще четыре(!) партии. В общем, полное безобразие.

Что можно сказать об остальных партиях?

КПРФ. Жив курилка! Сколько раз коммунистов хоронили, а они все еще живее всех живых. Они прошли барьер во всех восьми регионах, в пяти заняли вторые места. Средний результат — 13,6 процента. Впрочем, их же не мочили нигде особо, дали спокойно торговать местами, вести агитацию, еще «Родину» почти везде поснимали. Все логично.

ЛДПР. Шесть побед. Очень хороший результат для партии, которая долгое время постоянно проваливалась в регионах. Бизнес Владимира Вольфовича процветает. Судя по результатам, ЛДПР сохраняет хорошие шансы преодолеть барьер в 2007 году.

Российская партия пенсионеров (РПП). Четыре попадания, причем в том числе в Нижегородской области и ХМАО. Партия эта одновременно и левая, и правая, и никакая. Достойный претендент на замену «Родине». Тем более что ее федеральное руководство подконтрольно Кремлю — осенью 2005 года «зачистили» амбициозного и недоговороспособного хозяина РПП Гартунга, заменив его на вменяемого Зотова.

АПР. Тоже четыре попадания. Весьма хорошо, тем более что у партии сейчас трудности с деньгами. Она по факту бесхозная — в прошлом году ее председатель Плотников умудрился прогнать последнего крупного инвестора и фактически совладельца партии Чепу. В принципе Кремлю следует определиться: если он сохраняет «Родину» (при условии «зачистки» Рогозина) и держит в резерве РПП, то АПР можно и нужно попробовать растворить в «Единой России». На полноценного дублера «Родины» она все равно не тянет из-за своего нишевого позиционирования как партии сельских жителей.

Кстати, неожиданный прорыв Российской объединенной промышленной партии (РОПП) в Адыгее объясняется тем, что эта партия выступила «крышей» оппозиционного Совмену «Союза славян Адыгеи», консолидирующего голоса русского населения республики.

Теперь о неудачниках. К ним я отношу в первую очередь РПЖ Миронова и «Патриотов России» Семигина. Обе партии имеют в активе по два попадания. Но в их случае слово «попали» означает отнюдь не только «попали в парламенты». Результаты совершенно неадекватны затраченным ресурсам — даже по «белым» расходам «семигинцы», потратившие 37 млн. рублей, заняли второе место после «Единой России» (102 млн.), а РПЖ с 28 млн. — третье. Кстати, в Кировской области франшизу РПЖ приобрела «Ренова» (Вексельберг, Зарубин), желавшая получить в парламенте чуть ли не контрольный пакет. Но, несмотря на приличные инвестиции, список не преодолел барьер.

«Яблоко» и СПС. Эти провалились везде. И там, где шли отдельно, и там, где объединились. Политические мертвецы, как и было сказано. Бренчат костями, пугают всех пустыми глазницами. Никто приличный с ними связываться не захотел.

«Единую Россию» можно ругать сколько угодно. Да, Кремль и губернаторы проталкивали свою партию, никого и ничего не стесняясь. Да, административный ресурс использовался направо и налево. Да, если бы единороссов поставили в одинаковые условия со всеми остальными, то они получили бы меньше голосов (хотя все равно практически везде были бы первыми). Но там, где «любители демократии» и «революционеры» ставят точку, мол, «все ясно», на самом деле надо ставить как минимум запятую.

Я не хочу впадать в банальности, но вот вопрос: стала бы лучше жить страна и отдельно взятые восемь регионов, в которых проходили выборы, набери единороссы везде процентов на 10 меньше? Было бы лучше, когда бы вместо клонов нынешней Госдумы получались «цветущие сложности», а то и «рассадники оппозиции»? Веселее — да. Но не лучше. Когда чуть ли не под любой мало-мальски серьезный вопрос, к примеру, утверждение бюджета или согласование кандидатуры регионального премьера, надо сколачивать коалиции, торговаться, причем без гарантии успеха, политическая жизнь бьет ключом. Журналисты и эксперты-регионоведы в восторге. Ну а практически что? Как это отражается на рядовых гражданах? (Впрочем, тут следует сразу указать, что известны случаи, когда по итогам победы «Единой России» парламентское большинство в парламенте оказывается вполне самостоятельным относительно исполнительной власти региона или же фиктивным, реально дробящимся на недружественные группировки.)

Прошу простить за некоторое отступление, тем более, что оно «в тему».

В 1999–2000 годах в моем родном Красноярском крае сложилась мощная оппозиция исполнительной власти. Тогдашний губернатор Лебедь-старший, чужой и чуждый Красноярью человек, был бестолковым политиком и никудышным администратором, окружавшим себя откровенными жуликами. Это провоцировало широкое общественное недовольство.

Стоп. Нет, все было не так.

Лебедь, десантировавшись в край в 1998 году, не пожелал считаться с политическими и коммерческими интересами старой элиты, постоянно пытался ее ослабить и подчинить. Но не преуспел. Когда выяснилось, что губернатор не так силен и страшен, как казалось, ему начали огрызаться и сопротивляться, настойчиво апеллируя к общественному мнению, соответствующим образом накручивая «простых народных людей». Благо губернаторская команда настроила против себя большинство СМИ и журналистов.

Цитаделью оппозиции стал краевой парламент, избранный до прихода Лебедя к власти. Оппозиционное большинство «мочило» губернатора и его администрацию от всей души, на каждом шагу вставляло им палки в колеса, буквально дня не давало спокойно прожить. В 2001-м, когда в регионе началась очередная избирательная кампания, спикер Усс, считавшийся наиболее авторитетным лидером оппозиции, не сумев договориться о франшизе «Единства», сформировал собственный блок «Наши!» (в крае с начала 1990-х была внедрена смешанная избирательная система). Финансировать его согласились рассорившиеся с губернатором федеральные корпорации. Блок продавал избирателям жесткую антигубернаторскую и регионально-патриотическую риторику. И так удачно продавал, что в итоге занял первое место.

В целом в парламент прошло еще больше противников губернатора, чем их там было раньше. От этого удара Лебедь уже не оправился (а в 2002 году он погиб в авиакатастрофе). Усс, правда, не смог развить свой успех на губернаторских выборах, несмотря на всю пафосную пропаганду из серии «вставай, край огромный». Власть досталась Хлопонину, представлявшему «Норильский никель». Но это отдельная история.

Мне до сих пор иногда приятно вспоминать те времена. То веселье и тот драйв. Однако объективно анализируя происходившие события, я прихожу к выводу, что, в частности, Лебедь со товарищи не были уж такими жуткими злодеями, какими их представляли. Бестолочи, неудачники, интриганы — все это про них. Но не злодеи. При этом многие деятели «антигубернаторской оппозиции» по своим профессиональным и моральным качествам от «лебедят» нисколько не отличались. И ничего хорошего для региона, для красноярцев они не сделали и не пытались делать. Например, все разрекламированные сражения за краевую собственность, которую бездарно разбазаривал Лебедь, не просто проиграли, а цинично сдали, в некоторых случаях просто договорившись с претендентами на нее (то есть выбив долю или «компенсацию»). Много болтовни об «интересах края» и «красноярском патриотизме», много шуму, много грязи. И все. Зато у нас типа была «политика». Этакая маленькая сибирская «украина».

В последние годы в крае все изменилось. Когда я туда приезжаю погостить, то поражаюсь скуке и «благостности». Все в общем поделено. И «политика» практически исчезла. Вчерашние непримиримые соперники, разве что в скотоложстве друг друга не обвинявшие, теперь скопом состоят в «Единой России» и целуются в десны. Сплошной консенсус. Упрощаю, конечно, но, поверьте, ненамного.

С другой стороны, деятельность и парламента, и администрации стала осмысленнее и даже конструктивнее. И, главное, моих земляков более не поднимают на борьбу «за край родной», не морочат особо, не дурят. Очевидно, что от такой «деполитизации» они никак не пострадали, скорее наоборот.

Теперь вернемся к тому, с чего начали. Сейчас в регионах, некогда живших или все еще живущих при соревновательных олигархиях, с переменным успехом насаждаются или укрепляются консенсусные режимы (консенсусная фигура — действующий глава). Делается это в том числе посредством сгона элит в «Единую Россию». При всех издержках такие режимы более дружелюбны к «дорогому россиянину», чем режимы соревновательные. Его, по крайней мере, меньше дурят.

Конечно, установить элитные консенсусы получится не везде, во многих регионах баталии между местными боссами будут и далее продолжатся, в том числе выливаясь в соперничество на парламентских выборах. Но в принципе, чем меньше подобных баталий, тем лучше. И правильнее.[60]

Начнем с уточнения понятия. Есть то, что называется «протестные настроения». То есть недовольство населения властью, ее действиями, инициативами, планами. На выборах протестные настроения оборачиваются неявкой на участки, порчей и уносом избирательных бюллетеней или протестным голосованием. Последнее возможно в виде голосования:

1) за оппозицию — тех, кто открыто заявил претензии на консолидацию «протестников», мобилизовывал их и накручивал (впрочем, эту работу за них может выполнить сама власть, не вполне отдавая себе в этом отчет);

2) за «третью силу», «новичков» — тех, кто отстраивался и от власти, и от оппозиции или соответствующим образом спозиционировался в силу стечения обстоятельств;

3) против всех, если законодательство предусматривает такое голосование.

Если сложить все, что обсуждается в последние дни, то выходит следующая картина. Бабаков, согласно договоренностям с Кремлем, с одной стороны, и Рогозиным — с другой, в марте возглавил «Родину». Однако было очевидно, что будущего у партии нет и что Кремль продолжает рассматривать ее как потенциальный источник проблем. После отставки Рогозина ее перестали жестко «мочить», но ни о какой поддержке, вроде той, что оказывалась в 2004–2005 годах, и речи быть не могло. В современных условиях это означает, по сути, эвтаназию.

Миронов имеет прямой выход на президента и автономен от кремлевской администрации, в том числе от тех ее руководителей, которые отвечают за внутреннюю политику. Он такой не один. Но вряд ли найдется среди «автономников» более активный и беспокойный деятель. Помимо прочего Сергей Михайлович еще в 2002-м запустил свой личный партийный проект. Ни о какой объективной востребованности РПЖ политическим рынком речь не шла, просто Миронов решил, что у него должна быть партия.

Поначалу на нее смотрели сугубо как на игрушку тщеславного провинциала, разом перескочившего несколько карьерных ступенек и всерьез вообразившего себя третьим человеком в стране. Но сейчас, по прошествии четырех лет, нельзя не признать, что на выходе получилось нечто большее.

РПЖ занимает уникальную нишу в российской политике. Это одновременно совершенно пропутинская партия, ведь в преданности Миронова президенту трудно усомниться, и совершенно «антикремлевская». Она не встроена в систему, предполагающую доминирующую роль партии власти, то есть «Единой России», и вторые роли и «политические резервации» для «конструктивной оппозиции». Уже несколько лет РПЖ подает себя одновременно в качестве «второй партии власти» (в первую очередь региональным элитам) и одной из левооппозиционных сил. Больших успехов добиться не удалось. Электоральные показатели соответствующие — так, прошлогодние выборы в Мосгордуму РПЖ проиграла, хотя, по имеющимся сведениям, на кампанию было потрачено чуть ли не 10 млн. долларов, по итогам мартовской серии выборов она «взяла» лишь два региона из восьми — Курскую область и Алтай. Впрочем, Миронов не унывает и, по-видимому, считает, что капля камень точит и «все еще будет».

В чем-то он, пожалуй, прав. В нынешней ситуации у РПЖ есть шансы укрепить свои позиции в регионах и успешно поучаствовать в думских выборах.

Во-первых, Миронов привлекает значительные средства, за счет которых содержит сеть региональных организаций, оплачивает избирательные кампании и партийный PR.

Во-вторых, близость спикера к президенту позволяет, как уже говорилось, позиционировать РПЖ в качестве «второй партии власти» (которой она не является), проще говоря, дурить головы провинциальным политикам и бизнесменам, и одновременно страхует ее от попыток давления со стороны кремлевских партстроителей и региональных руководителей. Это особенно интересно, если учесть, что РПЖ постоянно нападает на «Единую Россию» (вспомним, к примеру, московскую кампанию). Таким образом, у партии нет проблем ни с деньгами, ни с людьми, ни с допуском к выборам.

В-третьих, в отличие от единороссов, на которых возложено много различных задач, начиная с проведения эффективных кампаний на осенней серии региональных выборов (8 октября будут избираться девять региональных парламентов) со средним результатом в 45 процентов и кончая поддержкой и продвижением президентских инициатив, РПЖ ни за что не несет ответственности. А потому может маневрировать совершенно свободно. И пока ее цель — просто проходить семипроцентный барьер.

В-четвертых, мироновцы помимо прочего застолбили актуальную для горожан тему «качества жизни», то есть способны выступать некоей «партией потребителей». То, что у них пока ничего в этом направлении не получалось, отнюдь не значит, что не будет получаться никогда.

В-пятых, несмотря на то, что РПЖ моложе «Единой России» всего на год, она все еще часто воспринимается как новая партия. А новички, если они активны, всегда привлекают дополнительное внимание.

И, наконец, в-шестых, опыт неудач (на тех же выборах) может чему-то научить даже совсем «необучаемых»…

Таким образом, Миронов и Бабаков, что называется, друг друга нашли. Первый решительно настроен на победы на осенних выборах и дальнейшую раскрутку РПЖ. И он не особенно щепетилен в выборе новых союзников, партнеров и клиентов. Второй, вложивший в «Родину» немало денег и личного труда, несомненно, хочет хотя бы частично вернуть свои инвестиции (сохранить некое политическое влияние, возможность решать вопросы на региональных выборах, получить места в новой Госдуме для себя и своих людей). Из кремлевской системы партия выпала, за что надо сказать спасибо Рогозину. Значит, остается одно — сдать ее «антикремлевскому» Миронову. Авантюра? Да. Но альтернатива ей, как уже сказано, — эвтаназия.

Вброшено мнение, что у Бабакова могут быть проблемы с проведением решения о сотрудничестве с РПЖ, а тем более об объединении через официальные партийные органы. Действительно, партию целиком он сейчас не контролирует. Но, в конце концов, одних он выстроит, других убедит, третьих просто выгонит. Антибабаковская фронда в «Родине» может иметь успех лишь в случае появления у нее кремлевских спонсоров. Куда реальнее трения и конфликты между «пажами» и родинцами в ходе предстоящих выборов (кандидатские списки в основном уже составлены, кампании исходно спланированы), а затем при формировании единых региональных организаций.

Понятно, что как бы ни были формально распределены руководящие функции в коалиции, а затем и объединенной партии, Миронов будет номером один, а Бабаков отойдет в тень, так ему и привычнее, и комфортнее. Но вот не сцепится ли он с «серыми кардиналами» РПЖ, в частности с Левичевым (первым зампредом партии)?

Поглощение «антикремлевской» РПЖ некогда совершенно кремлевской «Родины» легко интерпретируется как создание противовеса «Единой России», то есть «второй партии власти» или ее дублера — «потенциальной второй партии власти». Ведь «Родина» при всей своей безнадежности — не «пустышка», а парламентская партия, имеющая кое-где вполне работоспособные организации и фракции.

Никто не сомневается, что объединительный проект благословил сам президент. Иначе зачем к нему ходили Миронов с Бабаковым? Дальше можно додумывать. Тем же, у кого слабое воображение, кто сомневается, приходят на помощь пиарщики РПЖ. Они уже вовсю разносят соответствующие слухи.

Правда, надо иметь в виду, что подобное уже транслировалось и когда создавалась эта партия, и когда она шла на думские выборы в 2003 году.

Путин, безусловно, действительно одобрил поглощение. Но невозможно поверить в то, что принято решение делать из них «вторую партию власти».

В контексте передачи президентской власти в 2008 году обеспечение формирования лояльного думского большинства в 2007-м есть задача едва ли не более актуальная, чем в 2003-м. Под нее уже заточена «Единая Россия». И сколько бы проблем с ней ни было, усложнение ситуации предоставлением партии Миронова — Бабакова статуса «второй партии власти» обернется еще большими проблемами. Расщепление административного ресурса в большинстве случаев его девальвирует. Но дело не только в этом.

Уже зазвучали разговоры про возможное повторение опыта 1999 года, когда Кремль выдвинул вместе с «Единством» СПС. Или же «ремейк» блока «Родина» 2003-го (слепленного из трех малоизвестных партий, одна из которых позже переименовалась в «Родину»), который продвигался Кремлем параллельно с «Единой Россией».

Однако «правые» никаким противовесом «медведям» не были, они шли не как партия власти, а фактически как клиенты власти. Почувствуйте разницу. Основной ресурс был употреблен на «медведей», «правые» довольствовались остатками. И у «Единства» и СПС был общий враг — «Отечество — Вся Россия». Тем более в 2003-м не шла речь ни о каком противовесе «Единой России» в виде «Родины». Блок использовался лишь как орудие против КПРФ (другое дело, что собрал он голоса не только левых и правых, но и бывших либералов). Что «пажи», что родинцы (при Бабакове), как по объективным, так и по субъективным причинам позиционируются как анти-единороссы, по факту же они выступают «новыми путинцами», «альтернативными путинцами». Можно конечно, к примеру, попробовать включить объединенную партию в кремлевскую систему и бросить ее на борьбу с той же КПРФ. Но тогда она, в общем, лишается перспектив. Миронова это не устроит.

«Единая Россия» работает с «путинским большинством», пытаясь вырывать куски умеренно-оппозиционного электората. РПЖ и делает набеги на «путинское большинство», и заигрывает с левыми «протестниками». «Родина» исторически успешно работала с левыми и с правыми «протестниками». Заявлено, что новая партия претендует на объединение левых сил. Значит, ее риторика должна быть более левой, чем единороссовская. Но ориентация на одних «протестников» сделает вероятность прохождения семипроцентного барьера практически нулевой. Ведь придется соперничать как с КПРФ, так и с Российской партией пенсионеров, вполне себе конкурентоспособной, и с «Патриотами России» Семигина. Поэтому предопределены претензии на часть «путинского большинства», а значит, новые атаки на «Единую Россию».

Текущие рейтинги РПЖ и «Родины» крайне низкие. Так, Левада-Центр насчитал в июле первой меньше одного процента, а второй — три. ФОМ намерял «Родине» еще меньше — 2 процента. Вряд ли граждане массово возбудятся от презентации грядущего слияния или даже от самого слияния.

Во все времена политические моськи раскручивались за счет слонов, в том числе разгоняли им антирейтинг и затем пытались его консолидировать. Последнее получалось далеко не всегда. Думаю, излишне объяснять, что «Единой России», конечно, весьма навредят наезды со стороны объединения РПЖ и «Родины». Если ему будет предоставлен статус «второй партии власти» (предполагающий в том числе доступ к федеральным телеканалам), то масштаб ущерба увеличится кратно. Но самим «объединившимся» все это, скорее всего, не поможет, и значительная часть единороссовского антирейтинга отойдет коммунистам и прочим. Тем, кто более убедителен в качестве оппозиции.

Соответственно с высокой долей вероятности столкновение двух партий власти чревато тем, что обе они получат меньше мандатов, чем получила бы одна.

Ну и кому это надо? Понятно кому. Тем, кто желает ослабления и разрушения нынешнего консенсусного режима.

Путин в их число не входит.

Зачем тогда Путин вообще позволял РПЖ жить? И почему разрешил ей поглощать «Родину»? Оставим за скобками его дружеские отношения с Мироновым. Это важная составляющая, но не единственная.

Путин более демократичный политик, чем принято считать. Запрещать партию, лидер которой к тому же ему предельно лоялен, он не станет. Пусть даже деятельность этой партии наносит вред действующему режиму. Не станет, и все. Обсуждать тут что-либо бессмысленно.

Миронов также мог добиться согласия президента на объединение, упирая на тему объединения левых сил под эгидой РПЖ. Типа «Родина» — это только начало. Путин не может не понимать специфику ситуации Бабакова, равно как и того, что Миронов — тот еще левый лидер. Но кого-то, глядишь, соберет. Тоже хлеб.

Многие эксперты утверждают, что Путин недоволен «Единой Россией». Допустим, что это так. Другой партии, подготовленной к победе в 2007 году, у Кремля нет. Так что если единороссы чем-то разочаровывают, то это лишь повод принять соответствующие «стимулирующие» меры. В этой связи показательное одобрение альянса РПЖ и «Родины» логично интерпретировать как попытку «подбодрить» обитателей Охотного Ряда и Банного переулка. Само собой, она должна была выглядеть правдоподобно, иначе зачем огород городить? Миронову и Бабакову должны были не просто разрешить распушить хвосты, но прямо предписать это сделать.

Все бы ничего, но они-то сами хотят большего и сейчас явно используют эту ситуацию для окучивания элит в регионах, главным образом, естественно, в тех, в которых предстоят выборы. Будут всем рассказывать про «вторую партию власти», путинское одобрение и тому подобное. И найдут массу благодарных слушателей. Полно ведь амбициозных товарищей, которым не хватило места в «Единой России», которых по тем или иным причинам отказались в нее брать, которых взяли, а потом выгнали. Им хочется заниматься политикой, хочется избираться, причем именно от партии власти. Более того, уже начинают нервничать губернаторы и мэры, отмобилизованные на обеспечение кампаний «Единой России». Еще совсем недавно им не рекомендовали сотрудничать с РПЖ и приказывали бороться с «Родиной». Очевидно, что теперь некоторые начнут страховаться, яйца в разные корзины раскладывать. Тем более что кое-кто и раньше игнорировал рекомендации и запреты. В итоге результаты «Единой России» могут оказаться меньше запланированных. Будет новый повод ее «тонизировать». Круг замкнется.

А еще говорят, что нет у нас политики, что «все задавлено». Если так и дальше пойдет, то в 2007-м нас ждет изрядное веселье.[62]

Напомню, что в прошлом тексте («Вместе веселее») констатировались три принципиальные данности.

Первое. РПЖ одновременно совершенно пропутинская партия, ведь в преданности Миронова президенту трудно усомниться, и совершенно антикремлевская. Она не встроена в единую систему, предполагающую доминирующую роль партии власти «Единой России», и вторые роли и «политические резервации» для «конструктивной оппозиции». Уже несколько лет РПЖ подает себя одновременно в качестве «второй партии власти» (в первую очередь региональным элитам) и одной из левооппозиционных сил.

Второе. На самом деле никакой партией власти она не является, поскольку «несистемная партия власти» есть оксюморон, абсурд. РПЖ — личный проект Миронова, благословленный Путиным. Не менее, но и не более.

Третье. Нынешнее публичное позиционирование РПЖ и будущей объединенной партии сугубо как умеренно левой, ориентирующейся на «протестников» (на тех, кто не голосует за партию власти), никого не должно сбивать с толку. Чтобы пройти семипроцентный барьер в 2007 году, ей необходимо вторгнуться на электоральное поле «Единой России», предъявлять себя элитам и избирателям в качестве якобы «второй партии власти». Это чревато снижением потенциального результата единороссов. При том что прохождение «актуальными левыми» (предварительное самоназвание объединенной партии) барьера и в этом случае отнюдь не предопределено.

Касаясь непосредственно РПП, нельзя, разумеется, не отметить перспективность этого проекта, неоднократно преодолевавшего барьеры на региональных и местных выборах. На весенней серии парламентских кампаний «пенсионеры» прошли в четырех регионах из восьми. («Родину» тогда вовсю мочили за рогозинские эксперименты с оранжевым и коричневым, и поэтому ее списки были сняты с регистрации везде, кроме Алтая. Поэтому только там она и прошла. А вот РПЖ никто не трогал особо, но она преодолела барьер только в Курской области и на том же Алтае.)

Следует учесть, что «Родина» и после снятия Рогозина со всех руководящих постов оставалась парией, фактически осужденной Кремлем на эвтаназию, и ее бросок в объятия Миронова вполне логичен. С РПП ситуация совсем иная. После «зачистки» в прошлом году ее лидера и хозяина Гартунга она была очень плотно интегрирована в кремлевскую систему. Просто так ее оттуда выдернуть было невозможно, нынешние лидеры «пенсионеров» — люди подневольные. Учтем и то, что Гартунг, когда его судьба уже была предрешена, пытался сдать партию именно спикеру Совфеда.

С другой стороны, главная ценность РПП — ее ультрасоциальный бренд. Грубо говоря, эта партия успешна только потому, что в ее названии упоминаются пенсионеры, самые активные и дисциплинированные избиратели. У нее относительно неплохая сеть региональных организаций, но при объединении это скорее проблема, поскольку функционеры обязательно будут претендовать на руководящие посты в центральном аппарате и «регионалках» новой партии, а также на квоты в списках и доли в бюджетах и всячески биться с «коллегами» из РПЖ и «Родины». Заткнуть их разом вряд ли получится. Неизбежны конфликты, в том числе публичные. Так что, еще раз повторюсь, бренд есть главная ценность РПП. Но объединение в данном случае явно предполагает ребрендинг. Вопрос только в том, удастся ли донести до избирателей, что новая партия — это в том числе та самая РПП, за которую кое-кто из них даже уже голосовал? Это вовсе не очевидно. С брендом «Родины», кстати, та же ситуация.

Мне думается, что Миронов получил РПП в рамках некоего пакта между ним и его союзниками и кремлевскими партстроителями. Не исключено, что через сдачу РПП кремляне пытаются получить в мироновском проекте некий блок-пакет. Или же им пришлось отдать «пенсионеров» после указания свыше, но одновременно они настояли на достижении неких договоренностей о сосуществовании и ненападении. Иначе в таких ситуациях просто не бывает.

Условия для РПЖ, скорее всего, были примерно такие. Во-первых, не объявлять себя «второй партией власти», во всяком случае публично. Во-вторых, не вести контрагитацию против «Единой России» и не покушаться на ее электорат. В-третьих, не претендовать на административный ресурс, особенно в тех регионах, где осенью должны пройти выборы. В-четвертых, не переманивать VIP-активистов партии власти и не давать приюта исключенным или вышедшим из нее, хотя бы опять же в регионах, где идут кампании. В-пятых, всячески микшировать разногласия с партстроителями, насколько возможно демонстрировать единство подходов и планов.

Встречно «пажам» могло быть еще раз обещано никак не мешать их кампаниям и объединительному процессу (впервые указание не обижать РПЖ было дано еще несколько месяцев назад). Передача РПП, как уже сказано, тоже могла быть частью соглашения.

Если такие условия были выставлены, то Миронов в принципе не мог на них не согласится. Ведь у него нет путинского разрешения строить «вторую партию власти».

Отдельно взятый первый пункт уже практически лишен смысла. Журналисты, эксперты, политтехнологи и прочие с радостным гоготом подхватили тему «второй партии власти», разогретую мироновскими пиарщиками в ходе презентации объединения РПЖ с «Родиной» и при обсуждении судьбы РПП. Интегрировать эту публику в реальность практически невозможно. И даже если пиарщиков одернут (в чем лично у меня серьезные сомнения), тема будет жить самостоятельно. Вместе с тем, однако, ее негативный эффект нивелируется активной реализацией пятого пункта (спешную публикацию упомянутой стенограммы на сайте РПЖ нужно толковать именно в этой логике). Многие уже вполне готовы поверить, что «актуальные левые» — совместный проект Кремля и Миронова. Хотя кое-кто договорился до того, что Сурков-де решил сделать противовес «Единой России». Смешные люди.

Впрочем, значение пактов ни в коем случае нельзя переоценивать. Их обычно заключают, чтобы вскоре начать нарушать.

В далекой Тыве — там тоже в октябре парламентские выборы — РПЖ перешла в открытую конфронтацию с партией власти. На прошлой неделе спикер Законодательной палаты Великого хурала Оюн и его зам Вальков официально возглавили список РПЖ. Накануне они вышли из «Единой России». Оюн — злейший недруг тывинского президента Ооржака, возглавившего список единороссов и пообещавшего обеспечить ему результат не ниже 80 процентов. Накануне спикер много месяцев интриговал, пытался разными путями потеснить главу. Не вышло. Отжали его самого. Ясно, что теперь Оюн будет в первую очередь вредить «Единой России», метя в Ооржака. Ресурсы для этого у него есть.

Нет, понятно, что Миронов хочет, чтобы РПЖ прошла барьер в как можно большем количестве регионов. Выполнение всех кремлевских условий объективно снизит шансы. Оюн может собрать оппозиционный (антиооржаковский) электорат и перевести РПЖ через барьер. Так что пакт в данном случае выгодно нарушить.

Кремляне, безусловно, прекрасно понимали, что договоренности с Мироновым не стоят ничего. И история с Оюном их вряд ли удивила. Теперь интересно одно: дойдет ли до попыток снятия тувинского списка РПЖ или же Оюна просто будут усмирять, привлекая того же Миронова? Как бы то ни было, но кампания в Туве теперь уж точно будет веселой.

И это, конечно, не последний подобный случай. Кроме того, в Свердловской области список РПЖ возглавил популярный в Екатеринбурге депутат Госдумы Ройзман, а в Липецкой — сам Миронов. В Астраханской области сильны позиции «Родины», которую ведет еще один думец — Шеин. Так что поводов для трений и конфликтов будет предостаточно. Остальные пункты пакта тоже, скорее всего, будут нарушены.

Хотели политической конкуренции? Вот она. Ешьте.[63]

В Карелии, Чувашии, Приморском крае, Астраханской, Липецкой, Новгородской областях и ЕАО введена смешанная система, то есть по спискам избирается не более половины депутатов, остальных выбирают в одномандатных округах. В Свердловской области, где парламент двухпалатный, областная дума (нижняя палата) целиком избирается по пропорциональной системе, при этом каждые два года она обновляется наполовину. И в этот раз, соответственно, избиралась только половина депутатов нижней палаты. А в Тыве парламент (Великий хурал) также двухпалатный, но при этом законодательная палата (нижняя) формируется по смешанной системе, а палата представителей — по мажоритарной (избирались обе).

Порог явки в Тыве составлял 33 процента, в Свердловской области 25, в остальных регионах 20. Везде для партий был установлен проходной барьер в 7 процентов.

Федеральный закон, исключающий возможность голосования против всех списков и кандидатов, вступил в силу уже после назначения выборов. И в каждом регионе вопрос о допустимости такого голосования решался индивидуально. В Карелии, Приморье и ЕАО, а также в Тыве на выборах в законодательную палату Великого хурала проголосовать против всех было уже нельзя.

Для удобства читателей я вновь составил таблицу, в которую свел все наиболее важные данные (см. табл. 2).

Вряд ли можно согласиться с мнением, что серьезно снизилась явка избирателей. Если на весенней серии выборов средний показатель явки по стране составил 42,1 процента, то на этой серии — 39,7. То есть снижение, конечно, есть, но в общем некритичное. Заметно низкая явка отмечена лишь в Свердловской области (27,9 процента), хотя в этом нет ничего удивительного, если учесть, что областные власти, мягко говоря, не старались ее обеспечить, посчитав, что чем меньше избирателей придет на участки, тем больше получит «Единая Россия». Более того, они позволили одному из лидеров местной оппозиции депутату Госдумы (члену СПС и думской фракции единороссов) Бакову устроить кампанию по срыву явки — он призывал пенсионеров в целях борьбы за увеличение пенсий в 2,5 раза отказаться от участия в голосованиях на любых выборах. Это называлось «пенсионной забастовкой». Ко всему прочему в день голосования в Екатеринбурге открылся торговый центр «Мега», и десятки тысяч избирателей потратили свое время и силы на шопинг.

Если на прошлой выборной серии кандидат «против всех» получил от 6 до 16 процентов за счет, по-видимому, перетока электората «Родины», снятой практически повсеместно, то на этот раз 6 процентов избирателей проголосовали против всех только в Астраханской области (5,7 — в Свердловской области).

«Единая Россия» на этой выборной серии добилась в целом большого успеха, достаточно сказать, что если средний результат мартовской серии составлял 37,4 процента, то этой — уже 46. В самой партии, отмечу, ставили задачу добиться 45-процентного среднего результата.

Все списки единороссов возглавляли действующие главы регионов. Единственное исключение — ЕАО, но и тамошний глава Волков активно работал на партию.

Единороссам удалось заметно превысить плановые показатели в Чувашии (планировали 44, получили 51,9 процента), Приморском крае (37 и 48,2) и ЕАО (50 и 55,3). Если в Чувашии заслуга в первую очередь принадлежит президенту Федорову, полностью контролирующему республику (он, кстати, уже заявил о своем желании поскорее пополнить ряды партии власти), то в дальневосточных регионах, особенно в Приморье, высокую эффективность показала модель частичного внешнего управления кампаниями со стороны федерального исполкома партии (нужно отметить, что у самого Дарькина в команде есть очень опытные политконсультанты, и они тоже сложа руки не сидели). При этом Федоров и Волков явно не мешали коммунистам, с региональными лидерами которых у них давно выстроены отношения. Забегая вперед, замечу, что именно в Чувашии и ЕАО КПРФ добилась наилучших результатов (19,5 и 18,5 процента соответственно).

Выполнен или почти выполнен план в Астраханской области (40 и 38,7), Липецкой области (50 и 50,6) и Новгородской области (45 и 43,7). Недобрали в Карелии (45 и 38,9) и Свердловской области (45 и 40,5), сильно просели в Тыве (70 и 46,3).

Тыва — особый случай, мы к нему еще вернемся. Что же касается других регионов, то в Карелии, учитывая «фактор Кондопоги», а также обозлившее часть электората снятие списка «Яблока» (его возглавлял популярный политик и предприниматель Попов, это был исключительный случай, когда «Яблоко» имело хорошие шансы на победу), результат мог быть еще хуже.

Свердловский губернатор Россель и его премьер Воробьев просто недофинансировали кампанию и ошиблись, сделав ставку на низкую явку.

В Астраханской области прогнозировался более худший результат, поскольку губернатор Жилкин, как считается, протежировал «Родине» и РПП и не позволил вести жесткую контрагитацию.

В Липецкой области были проблемы из-за сотрудничества главы области Королева с Мироновым, поставившем себя первым номером в списке РПЖ. К тому же для кампании в этом регионе РПЖ получила разрешение Путина на использование в целях агитации его изображения и положительных высказываний о партии.

В Новгородской области не исключались неожиданности из-за невысокого рейтинга губернатора Прусака.

Отдельно нужно отметить, что в Карелии, Астраханской, Липецкой и Свердловской областях у глав либо натянутые, либо откровенно враждебные отношения с мэрами региональных столиц, которые также были задействованы в кампаниях.

Коммунисты участвовали во всех выборах, провалились они только в Тыве. Минимальный результат у них на Свердловщине (7,2 процента), а максимальный в Чувашии (19,6). Средний результат КПРФ составляет 12,7 процента, в мартовскую серию был 13,6. В принципе, конечно, можно говорить, что она удерживает свое положение «партии номер два». Вопрос в том, долго ли это будет продолжаться.

Жириновцы, как и единороссы с коммунистами, выдвинули списки во всех девяти регионах, но прошли только в трех, причем в Новгородской области едва перескочили барьер (7 процентов), в Карелии и Чувашии получили около 9. В одном случае они должны благодарить жителей Кондопоги, а в другом — президента Федорова. Наиболее болезненны для «либерал-демократов» провалы на Дальнем Востоке, где Жириновского всегда любили. Похоже, что голоса у ЛДПР стали оттягивать РПП, а также РПЖ. Впрочем, это пока гипотеза. Владимиру Вольфовичу нужно крепко задуматься и принять меры, иначе в марте 2007-го его партию постигнет аналогичная неудача, и тогда встанет вопрос уже о прохождении ЛДПР в Госдуму.

«Родине» впору окончательно выписать свидетельство о смерти. Эта партия прошла только в Астраханской области, заняв, правда, второе место (16 процентов). Но там иначе в принципе быть не могло. Во главе списка стоял авторитетный в регионе депутат Госдумы Шеин, поддерживающий хорошие отношения с губернатором Жилкиным.

РПП показала себя очень хорошо. Она участвовала в шести кампаниях и везде преодолела барьер. В Свердловской области они даже вышли на второе место, собрав 18,7 процента. За это им, конечно, нужно благодарить, с одной стороны, единороссов, которые сосредоточились на борьбе с РПЖ и основательно в ней преуспели (с РПП начали бороться только в самом конце кампании, и то вполсилы), а с другой — упомянутого Бакова, дополнительно мобилизовавшего пенсионерский электорат своей «пенсионной забастовкой».

Обратим внимание, что нигде у «пенсионеров» не было ярких лидеров. В качестве относительного исключения можно рассматривать лишь их астраханский список, который возглавлял сын покойного губернатора Гужвина (он был довольно популярен в области).

А вот РПЖ, на мой взгляд, выступила не слишком убедительно. Мироновцы выдвинули семь списков. В ЕАО, Приморском крае и Новгородской области провалились. Их успех в Карелии — 16,2 процента — в значительной степени объясняется снятием «Яблока» (Попов призвал своих сторонников голосовать именно за РПЖ). В противном случае не факт, что они вообще бы преодолели барьер. На победу в Липецкой области было брошено все. Как уже говорилось, Миронов лично возглавил список, выпросил у президента разрешение использовать в целях агитации его изображение и положительные высказывания, фактически добился распыления административного ресурса. И в итоге удалось собрать только 11,7 процента. Мало. И это еще слабо сказано. РПП без портретов Путина и спикера Совета Федерации во главе списка набрала там 11,1 процента.

В Свердловской области список РПЖ возглавлял Ройзман — независимый депутат Госдумы, сделавший себе имя на активной публичной борьбе с наркоманией, наркомафией и коррупцией в правоохранительных органах, считающийся перспективным кандидатом на пост мэра Екатеринбурга.

Плюсы Ройзмана в его широкой известности в областной столице и бьющей через край энергии.

Минусы — недостаточная известность в области и большая уязвимость для критики и черного PR. В молодости он сидел, недруги утверждают, что его общественнополитической карьере всячески способствовало ОПС «Уралмаш», много вопросов вызывают практикуемые им методы лечения и реабилитации наркомании и борьбы с наркоторговлей.

Долгое время Ройзман пользовался благосклонностью Росселя, которому явно хочется, чтобы кто-нибудь наконец одолел его старого врага мэра Чернецкого (очередные выборы в городе должны пройти в следующем году). Но «Единой России» нужно было выигрывать, губернатор поручился за результат и возглавил список, Чернецкого обязали обеспечить кампанию в Екатеринбурге. Так что ни о какой поддержке Ройзмана Росселем не могло быть и речи. Областная избирательная комиссия с явного согласия губернатора даже отказалась регистрировать список РПЖ. Добиться регистрации удалось только через Верховный суд. Ясно, что без вмешательства Миронова тут не обошлось. Но триумфа у Ройзмана все равно не вышло. Единороссы провели жесткую контркампанию, широко оповестив общественность о противоречивой биографии лидера РПЖ. Результат — всего 11,5 процента, третье место. А ведь хотелось как минимум 15 (есть гипотеза, что часть избирателей, поначалу возбужденная социально-оппозиционной риторикой РПЖ, в конце концов побоялась голосовать за «криминал» и предпочла наиболее близкую по риторике РПП).

Ройзман проиграл важный раунд борьбы за место лидера регионального отделения партии, которая должна быть создана по итогам поглощения «пажами» РПП и «Родины». Будет справедливо, если его отдадут Артюху, нынешнему лидеру свердловских «пенсионеров» или даже их главному спонсору Конькову (хозяину строительной корпорации «Маяк»). Вместе с тем от мэрских амбиций Ройзман вряд ли откажется, и кто знает, как в дальнейшем поведет себя Россель. Чернецкий ему враг, и врагом останется.

В «индивидуальном» порядке прорвались «Свободная Россия» и «Свобода и народовластие».

Первая — проект екатеринбургского предпринимателя Рявкина, взятый под крыло чиновниками со Старой площади и обильно спонсируемый одним из совладельцев Ростсельмаша Бабкиным. Свои списки свободороссы выдвинули в Новгородской и Свердловской областях. Их возглавили соответственно Бабкин и Рявкин. Для организации новгородской кампании был привлечен все тот же Баков (он еще и политконсалтингом занимается). Он и обеспечил там 11-процентный результат.

Что до второй, то это личная партия скандально известного экс-мэра Владивостока и депутата Госдумы Черепкова. Дарькин и единороссы не хотели пропускать его список, но у них не получилось.

О тывинской истории нужно рассказать отдельно. Подоплека случившегося там — слишком далеко зашедший элитный конфликт. Если упрощенно, то в последнее время в республике боролись три группы:

1) президента Ооржака, поддерживаемого хозяином Межпромбанка (и сенатором от Тывы) Пугачевым;

2) секретаря регионального отделения «Единой России» Кара-Оола, входящего в клиентелу Шойгу;

3) спикера законодательной палаты Оюна.

Кара-Оол и Оюн некогда входили в ооржаковскую команду, оба, как положено, в свое время вступили в «Единую Россию», оба давно мечтают занять президентское кресло. Когда в Москве решался вопрос о том, кого сделать главным ответственным за выборы, исключения для Тывы делать не стали и поставили на действующего главу. Кара-Оолу и Оюну (к тому времени уже исключенному из партии за борьбу с Ооржаком, но поднявшему вопрос о восстановлении членства) выделили места в списке и округа для их людей и предложили работать на общую победу.

Миронов вскоре после презентации грядущего слияния РПЖ и «Родины» заключил неформальный договор с администрацией президента о дальнейшем сосуществовании. Одним из условий было обязательство не принимать под крыло перебежчиков-единороссов. В свою очередь Ооржаку лидер РПЖ пообещал, что его партия не будет участвовать в оппозиционных играх против него.

А что потом? Потом во главе списка «пажей» был поставлен Оюн, уже нашедший себе спонсора, готового вложить в кампанию серьезные деньги (тверского миллионера Урбана, пожелавшего стать сенатором). Нарушение договоренностей налицо. Поэтому список РПЖ сняли с выборов. Однако Миронов добился его восстановления опять же через Верховный суд.

Дальше последовала совершенно запредельная избирательная кампания. Забавнее всего было то, что Ооржаку победа «Единой России» была куда нужнее, чем региональному отделению партии. Кара-Оол, похоже, больше всего хотел, чтобы всем стала очевидной политическая несостоятельность президента. Есть мнение, что он саботировал кампанию и чуть ли не подыгрывал Оюну. А тот просто отвязался, благо имел самый большой предвыборный бюджет (по некоторым данным — до 3,5 млн. долларов, фантастические деньги для нищей Тывы). Утверждают, что покупалось все и вся — СМИ, сотрудники администраций, члены избиркомов и избиратели, разумеется.

В результате вместо обещанных Ооржаком 70 процентов (первоначально он взялся обеспечить 80, но из-за форс-мажора с переходом Оюна в РПЖ плановое задание было снижено) «Единая Россия» получила 46,3 процента, а РПЖ — 32,5. Задача для социологов: сколько «пажи» оттянули у «Единой России» и сколько у КПРФ? Почему-то мне кажется, что единороссы больше пострадали. Это не говоря о том, что люди Оюна выиграли не менее половины одномандатных округов.

В общем, ждем теперь кризис власти в приграничном национальном регионе.[64]

Всего этого могло бы не быть, не восстанови Верховный суд список РПЖ и вообще не предоставь она свою «франшизу» Оюну со товарищи.

Хоть пиши теперь пособие по методике дестабилизации территорий. Самое главное, что от повторения этой истории никаких страховок нет. Договариваться бессмысленно. А ведь в марте следующего года у нас выборы в 14(!) регионах.

Хотели политической конкуренции? Да, да. Вот она, родимая.[65]

Согласно принятому в 2001 году закону партия была обязана иметь не менее 10 000 членов и отделения как минимум в 45 субъектах Федерации. При этом, опять же как минимум, в 45 регионах в отделениях должны были состоять не менее 100 членов (в остальных не менее 50). Предполагалось, что эти ограничения вкупе с другими — так, только партии были впредь наделены правом выдвигать кандидатов на федеральных и региональных выборах (при сохранении права граждан на самовыдвижение) — позволят навести порядок на партийном рынке. Там с начала 1990-х буйствовала «цветущая сложность». Получить входной билет не стоило практически ничего, и поэтому, к примеру, на выборах в Госдуму в 1995 году участвовали 43(!) избирательных объединения и блока.

Однако даже закона 2001 года оказалось недостаточно. Напомню, что в 2001–2004 годах через регистрационное сито были пропущены 60 партий. Нужно, правда, учесть, что после регистрации устава новой партии в течение шести месяцев следует зарегистрировать необходимое количество региональных отделений (45), а в случае если их окажется недостаточно, то регистрация устава будет аннулирована. То есть по факту регистрационная процедура разделяется на «предварительную регистрацию» и «окончательную регистрацию». Несколько партий (Национал-державная партия России и Всероссийская коммунистическая партия будущего, например) «окончательную регистрацию» не прошли.

Чтобы радикально уменьшить явно неадекватное здравому смыслу число партий, а заодно накрепко перекрыть дорогу в серьезную политику маргиналам и экстремистам, в 2004 году в закон о партиях внесли поправку, увеличившую «партминимум» до 50 000 членов. В 45 отделениях теперь положено иметь не менее 500 членов (в остальных не менее 250). На приведение себя в соответствие с новыми требованиями партиям был отпущен срок до 1 января этого года.

Было понятно, что уж эти требования смогут выполнить далеко не все. Некоторые даже и пытаться не стали, тем более что в 2005-м было запрещено формировать избирательные блоки, что окончательно лишило мелкие партии каких-либо перспектив.

Российская партия самоуправления трудящихся (РПСТ) предпринимателя и лоббиста Чахмахчяна (недавно вляпавшегося в серьезный коррупционный скандал) была преобразована в общественное движение «За самоуправление трудящихся». Бывших членов РПСТ Чахмахчян призвал вступить в Российскую партию жизни (РПЖ) спикера Совфеда Миронова. Аналогичным образом поступили лидеры Национал-патриотических сил Российской Федерации и Евразийской партии — Союза патриотов России, соответственно Дзоблаев и Ниязов. Только они легли не под Миронова, а под Семигина, бывшего спонсора КПРФ, сколотившего в 2004 году собственную партию «Патриоты России» (Дзоблаев с ним потом разругался).

Ряд партийных проектов прикрыли в судебном порядке еще до 1 января 2006 года. В частности, Объединенную российскую партию «Русь», образованную накануне думских выборов 2003-го некогда известным полит-консультантом Кошмаровым-Трубецким (есть версия, что изначально «Русь» предлагалась на роль «партии Касьянова»), ликвидировали с формулировкой «из-за неустранимых нарушений при создании».

В итоге в этом году Росрегистрации пришлось проверять только 35 партий. Выбракованы 16. Среди них «Развитие предпринимательства» бывшего депутата Госдумы Грачева, «Свобода и народовластие» бывшего мэра Владивостока, а ныне думца Черепкова, Социал-демократическая партия России (СДПР) бизнесмена Кишенина (в 2004 году он приобрел ее у самарского губернатора Титова, до этого Кишенин успел поруководить Партией социальной справедливости). Теперь им всем нужно до 1 января следующего года преобразоваться в общественные движения или иные общественные организации либо самораспуститься. Естественно, параллельно экс-партийцы могут организованно или в индивидуальном порядке переходить в те партии, которые проверку успешно прошли.

Первый вариант сумела реализовать пока только лишь Российская объединенная промышленная партия (РОПП), исторически «партия Вольского» и партийный интерфейс «доолигархического» РСПП. Согласно достигнутым договоренностям, после самоликвидации РОПП ее актив пополнит ряды партии власти. Лидер «промышленников» Панина, депутат Госдумы от одного из московских округов (и член фракции единороссов), теперь может быть спокойной, ей гарантирована не только пролонгация мандата, но и квота в партсписке, пусть и маленькая. Такую же комбинацию пыталась реализовать Республиканская партия России (РПР). Она планировала присоединиться к СПС, несколько месяцев велись переговоры, но, насколько можно судить, к согласию прийти не удалось.

Теперь в нашей стране 17 партий. Проверку прошли 19, но необходимо учитывать официально презентованное слияние РПЖ, Российской партии пенсионеров (РПП) и «Родины» (на базе последней) в «Справедливую Россию».

Цифру «17» уже не стыдно озвучивать. Впрочем, очевидно, что из 17 партий далеко не все представляют собой серьезные проекты, способные дожить до выборов-2007, а тем более пережить их. При том что закон обязывает партии под угрозой ликвидации в обязательном порядке регулярно участвовать в выборах.

Не у всех бренды электорально перспективны, а значит, привлекательны для инвесторов, а избирательные кампании — недешевое удовольствие. Какой смысл в партии, которая не способна привлечь ни голосов, ни денег?

Вот перечень партий, которые, на мой взгляд, не имеют шансов преодолеть семипроцентный барьер в 2007 году:

Тринадцать из семнадцати. Все эти партии исторически либо натуральные кремлевские големы (СПС, НПРФ, ПВР), списанные или переведенные в резерв, либо «независимые» проекты, имеющие сложную историю отношений с Кремлем. Мало кто сомневается, что реальная численность всех этих партий меньше 50 000 (некоторых — намного меньше). Но либо они объективно нужны, либо считается, что они могут пригодиться, либо их лидеры/хозяева просто имеют хорошие связи.

Среди экспертов в последнее время распространилось мнение, что-де к 2007 году может упасть ниже 7 процентов рейтинг ЛДПР и, таким образом, барьер пройдут лишь «Единая Россия», КПРФ и «Справедливая Россия». Это спровоцировано недостаточно убедительными результатами жириновцев на последних выборах. Мне представляется, что Владимира Вольфовича хоронят рано. Он провалится, только если по какой-то причине прогневит Кремль и будет по максимуму отлучен от телеэфира (и то не факт). Пока предпосылок к подобному не заметно.

Сейчас все идет к тому, что основным сюжетом выборов 2007 года, причем не только федеральных, но и региональных, будет соперничество партии власти — «Единой России» и «Справедливой России» — полусамозванного претендента на роль «второй партии власти». Получат ли единороссы больше 50 процентов голосов? Много ли «эсеры» откусят у них? А также у коммунистов и жириновцев? Эти вопросы можно обсуждать всерьез.

«Единой России» Кремль отводит первую и главную роль в кампании 2007 года. Об этом свидетельствует в том числе недавняя встреча президента с лидерами партии. «Справедливая Россия» не станет «второй партией власти», как бы мечтающий о спикерстве в Госдуме Миронов ни старался, поскольку две партии власти в российских условиях есть самая натуральная политическая шизофрения, чреватая самыми сомнительными последствиями.

Еще один сюжет — противостояние старых и новых либералов. Если точнее, то никакого противостояния нет, но есть немало людей, всячески лоббирующих запуск этого сюжета, пытающихся доказать, что либеральные идеи востребованы обществом, нужно только отобрать монополию на них у лузеров вроде Явлинского и Немцова. На роль новых либералов претендуют ДПР политконсультанта Богданова и «Свободная Россия», созданная екатеринбургским предпринимателем Рявкиным и, как утверждают, готовящаяся получить в лидеры правительственного адвоката Барщевского. Пока рано предсказывать, что из этого всего получится. Я бы в действительности не исключал даже попытки реанимации СПС и «Яблока». Есть мнение, что Кремль могут заинтересовать кадавры — для демонстрации «демократизма» и «плюрализма» в контексте смены президента. Но реанимация в данном случае предполагает не выделение квоты в будущей Думе и активную помощь на выборах (на что часть старых либералов трепетно надеется), а лишь «поддержку штанов» (немного денег, немного эфира).

Остальным партиям в такой ситуации остается или ждать, что им найдут место в рамках основного расклада, или пытаться искать его самостоятельно. Желания и терпения ждать у моря погоды хватает не у всех, тем более что Миронов, еще не переварив РПП и «Родину», хочет взять под себя еще кого-нибудь.

Сейчас активно обсуждается тема «третьей ноги», то есть прокремлевской партии, которая будет эксплуатировать левопатриотическую (лево-правую) риторику и тем самым ограничивать амбиции и потенциал «эсеров». «Чтобы не зарывались». Недавно лидер «народников» Гудков (депутат Госдумы из Подмосковья, в прошлом руководивший «Оскордом», крупным конгломератом охранных предприятий) презентовал проект объединения в одну партию НПРФ, ПР (Семигин), ПСС (Подберезкин), ПВР (Селезнев), а также не пережившей проверки СДПР (Кишенин).

Недалекие наблюдатели восприняли эту инициативу как непосредственно кремлевскую или хотя бы одобренную администрацией. В действительности это не более чем комбинация отдельно взятого Гудкова, который понимает, что чем ближе выборы, тем меньше будут кому-либо интересны «народники». Нужно изо всех сил пиариться сейчас в надежде, что кто-нибудь купится. Но тот же «патриот России» Семигин тоже мнит себя «интегратором» (и поэтому ни он, ни кто-либо из его людей не участвовали в пресс-конференции, на которой Гудков женил НПРФ на ПР). А в ПСС нет единства: ее председателю Подберезкину, недавно устроившемуся референтом в аппарат самого Медведева, по сути, ничего уже не надо, за союз с Гудковым ратует секретарь по идеологии Константинов, а сопредседатель Карпенко тянет ПСС к сотрудничеству с «эсерами». А главное, Кремль давно ясно дал понять, что не собирается делать «третью ногу» из НПРФ.

«Третьей ногой» сделают (если сделают) другую партию лево-правой ориентации, хотя бы даже и СЕПР, во главе которой сейчас стоит бывший тренер Путина Шестаков. (Эту партию в 2002 году создал Подберезкин, в 2003-м он отдал ее «под Глазьева», сам же в 2004-м сменил Кишенина на посту председателя ПСС. Кремль использовал СЕПР как блокостроительный материал при создании «Родины». После несанкционированного самовыдвижения Глазьева в президенты в 2004 году СЕПР зачистили от его людей.)

АПР планируется влить в «Единую Россию», хотя дело это непростое. Партия эта вполне себе живая, ее председатель Плотников (член думской фракции единороссов) актив полностью не контролирует. В 1999 году, когда тогдашний лидер АПР Лапшин решил отказаться от многолетнего партнерства с КПРФ и перейти под руку Лужкова, часть партии во главе с руководителем думской группы аграриев Харитоновым взбунтовалась и осталась верна коммунистам. В 2004 году Лапшина «свергли» по инициативе главного партийного спонсора Чепы, а в 2005-м сам Чепа был исключен из АПР. Живая партия, как и было сказано.

Нельзя исключать, что часть аграриев возмутится, когда Плотников официально поставит вопрос о самороспуске и вливании в «Единую Россию» (даже если ему будет помогать министр сельского хозяйства Гордеев, в прошлом входивший в руководство АПР). Антиплотниковцы также могут предложить присоединиться к «эсерам», Миронову АПР интересна, и соответствующая работа ведется. Единороссам нужно бы поторопиться.

После того как будут решены вопросы с «третьей ногой» и АПР, настанет черед оставшейся партийной мелочи. Кого-то рекрутируют на роль дополнительных «ног», точнее «ножек» (спойлеров), для обкладывания «Справедливой России». Кого-то вполне могут пожрать сами «эсеры». А кто-то может сгодиться в пищу единороссам (весной им могут понадобиться соответствующие PR-поводы).[66]

Активнее всего экспертное сообщество и СМИ комментируют прорыв СПС на второе место, ведь в последние годы эта партия находится в состоянии глубочайшего кризиса. Увы, многие политологи, в том числе вполне авторитетные, то ли из-за незнания фактов, то ли в силу ангажированности интерпретируют результат СПС как начало возрождения партии. Более того, его подают как свидетельство того, что «идея модернизации российского общества на основе либеральных ценностей» может быть востребована избирателями. Мол, надо только кампанию правильно отстроить.

Популярно мнение, что СПС помогали пермские власти, поскольку нынешний лидер партии (и номер один списка) Белых раньше служил заместителем губернатора области. Еще можно услышать о каком-то «благословлении Кремля». На самом деле в победе «правых» никто из серьезных игроков, мягко говоря, заинтересован не был. Кроме энергетиков (Чубайс), расщедрившихся на региональную кампанию СПС едва ли не впервые за последние два года.

Губернатор Чиркунов и его команда, как и положено в наше время, работали на «Единую Россию». Но одновременно они, по общему мнению, «симпатизировали» РПП. У КПРФ в Пермском регионе традиционно слабые позиции. И «пенсы», развернув качественную популистскую кампанию, стали уверенно собирать левый электорат, в первую очередь пенсионерский. В итоге возникла угроза (зафиксированная соцопросами), что РПП получит слишком много голосов и ненамного отстанет от «Единой России». Краевое руководство получило соответствующий «импульс» из столицы, и последние недели РПП прекратила агитацию. Было сделано все, что можно и нельзя, для снижения ее результата.

СПС к тому времени сидел у РПП на хвосте. В том смысле, что «правые» практически отказались от своей традиционной риторики (защита интересов бизнеса и среднего класса, дерегулирование экономики, правозащита и прочее) и тоже сделали ставку на левый популизм. Призывали увеличить пенсии в 2,5 раза(!), а зарплаты бюджетникам в 4(Ш). Однако эта «социальная переориентация» вряд ли принесла бы больше 6–8 процентов, если бы РПП не «слили». СПС по сути подобрал чужой электорат. А то, что это удалось сделать эффективно — заслуга никакого не Белых, а руководителя кампании «правых» Бакова.

Так что все «возрождение партии» и «востребованность либерализма» объясняются перекрашиванием стараниями опытного маляра Бакова в густо розовый цвет. И ситуативным отсутствием (ослаблением) конкурентов.[67]

Начнем с истории. Партия «Союз правых сил» выросла из одноименного блока, сколоченного для участия в думских выборах 1999 года из движений и общественных организаций либеральной ориентации. Первую скрипку в блокостроительстве сыграл «семейный» Кремль. В тройку лидеров входили бывший премьер Кириенко, бывший первый вице-премьер Немцов и бывший председатель Госкомитета по поддержке и развитию малого предпринимательства Хакамада. То есть три отставных чиновника.

Позиции либералов в элитах тогда были еще довольно сильны, а главное, считалось, что либеральная идеология и риторика вполне востребованы в обществе. Лужков и примкнувший к нему Примаков, развивая наступление на Кремль, вовсю использовали актуальную антилиберальную риторику. Это, а также конфигурация внутриэлитных связей (Чубайс и ряд других либеральных авторитетов были тесным образом связаны с «семьей» и конфликтовали с Лужковым и Примаковым), предопределило встраивание значительной части либеральной тусовки в кремлевский предвыборный «пул».

Фактически СПС выступал в роли младшего партнера блока «Единство», предлагавшего избирателям попсовый микс из левых и правых лозунгов. Но в конечном счете победы обоих блоков были предопределены не столько их риторикой, сколько их непосредственной привязкой к резко набравшему популярность Путину и административным ресурсом.

Фракция СПС в Госдуме была миноритарием (в лучшие времена в нее входили 37 депутатов), но довольно заметным и активным. Кремль, вплотную занявшись «Единой Россией» и Народной партией, практически отпустил «правых» в свободный полет. За четыре года в их отношениях с президентурой случалось всякое. Однако с околокремлевской орбиты они не сходили.

В одно общественное объединение блокообразующие движения и организации слились в 2001 году (в 2002-м Минюст зарегистрировал его как партию). Кириенко к тому времени уже служил полпредом и отдалился от «правых». И СПС нередко воспринимался как «партия Чубайса» или «партия Чубайса — Гайдара». Формально эти деятели занимали посты сопредседателей партии наряду с Хакамадой и Немцовым. Гайдар, однако, старался дистанцироваться от повседневной политической деятельности, предпочитал играть роль «идеолога» и «духовного отца». Чубайс же, будучи распорядителем госмонополии РАО «ЕЭС России», располагая широкими связями в элите и авторитетом в либеральном сообществе, выступая основным инвестором и совладельцем партии, действительно мог считаться ее лидером.

Однако Анатолий Борисович не имел ни времени, ни особого желания осуществлять текущее руководство. Официально первым среди равных стал Немцов — он возглавлял федеральный политсовет партии и фракцию. И старался по возможности проводить самостоятельную линию, например, как рассказывают, длительное время сотрудничал с хозяевами «Альфы». В 2003 году в СПС при его содействии инвестировал Ходорковский. При этом часть руководителей региональных организаций были финансово и организационно независимы от Чубайса и его энергетиков, а тем более от Немцова.

Чем очевиднее становилось желание Путина максимально откорректировать принятый в начале 1990-х «либеральный проект» в сторону патриотизма, государственничества, державности, тем острее обозначались противоречия внутри СПС по вопросу отношения к режиму. Чубайс, по понятным причинам, выступал и выступает последовательным лоялистом (отдельные «взбрыкивания» не в счет). В первую очередь его стараниями партия официально приняла компромиссный подход: либеральные начинания поддерживаются, нелиберальные — критикуются. Даже если первых кот наплакал. Конструктивная оппозиция. Как КПРФ. Однако чем дальше, тем больше либералов скатывалось в оппозицию непримиримую. Неадекватные заявления стали позволять себе не только рядовые члены фракции и политсовета, но и Немцов. В Кремле это вызывало вполне естественное раздражение.

Впрочем, вопреки распространенному мнению, в администрации президента не задавались целью не пустить СПС в Госдуму на выборах 2003 года. «Правым» просто не стали ни помогать (точнее в «телик» их пустили, но административного ресурса не предоставили), ни мешать. Типа выплывайте сами. Крайне маловероятно, что они в таких условиях преодолели бы пятипроцентный барьер, ведь к тому времени либерализм стремительно маргинализировался.

Проблема усугубилась тем, что Чубайс тогда вошел в первую тройку списка и взялся пиариться на сомнительной теме «либеральной империи». К тому же он, оттеснив Немцова от руководства кампанией и поставив своих людей (Коха, Трапезникова), бросил значительные ресурсы на войну с «Яблоком». Задача раз и навсегда уничтожить конкурента на «демократической поляне» заявлялась чуть ли не открыто. Чубайс ненавидит Явлинского, и это чувство взаимно.

СПС атаковал «Яблоко». Явлинский ответил.

Кремль и не подумал их растаскивать. Во-первых, мало кто понимал, что войнушка утопит обе партии. Во-вторых, яблочники были теснейшим образом повязаны с Ходорковским и ЮКОСом, да и в бюджете «правых» доля опального олигарха была заметной. Кстати, сами кремляне «Яблоко» тоже особо не трогали (сосредоточились на коммунистах) и тем более не пытались перекрывать им путь в парламент.

После поражения сопредседатели «правых» публично коллективно признали свою ответственность и подали в отставку. Начался почти полуторагодичный период формального безлидерства. Гайдар «ушел в астрал», Хакамада положила партбилет и пустилась во все тяжкие (в 2004 году на деньги Невзлина баллотировалась в президенты, позже прибилась к Касьянову), Немцов стал рядовым членом политсовета и сосредоточился на лоббизме. Что до Чубайса, то, похоже, он начал относиться к СПС как к чемодану без ручки, который нести тяжело, а бросить жалко. Во всяком случае, идею лично возглавить партию в трудный час он отверг.

В 2004–2005 годах всерьез обсуждалась вероятность ухода СПС, а точнее, того, что от него осталось, в непримиримую оппозицию, даже в «революционеры» (с одновременным отмежеванием от Чубайса и изгнанием Гозмана). Часть «правых» действительно соблазнилась посулами Каспарова и Касьянова или «революционерит» в индивидуальном порядке, но основная масса не поверила в перспективу «русского оранжада» и не захотела брататься с оборванцами вроде Лимонова. Одни считают, что нужно хранить чистоту либеральной идеи до лучших времен, пусть даже они наступят, когда рак свистнет на горе, другие верят или изображают веру (в их числе Гозман, Белых, исполнительный директор партии Пермяков) в то, что Кремль якобы нуждается в либералах и в 2007-м непременно поможет СПС, если «правые» будут вести себя правильно.

После думских выборов из СПС в разные стороны разбежались практически все более-менее приличные кадры. Остались лишь те, кому некуда податься, и «идейные». Однако Чубайсу и Гозману удалось сделать одно очень интересное приобретение. Это приобретение зовут Баков («Баксон»).

Большую политическую карьеру он начал в 1993 году, когда попал в команду свердловского губернатора Росселя. Помогал ему учреждать «Уральскую республику» на базе области (Баков даже называет себя автором этой идеи), создавать движение «Преображение Урала», выигрывать губернаторские выборы в 1995 году, бороться с екатеринбургским мэром Чернецким. За все это Баков уже в 30 лет стал вице-спикером областной думы, затем Россель фактически подарил ему Металлургический завод им. А. К. Серова.

В 1998–1999 годах с согласия губернатора «Баксон» организовал Движение трудящихся за социальные гарантии «Май», которое было призвано оседлать левые протестные настроения в регионе, не допустить их консолидации Чернецким, который тогда всерьез замахнулся на губернаторский пост. Во главе «Мая» встал партнер Бакова Бурков.

«Маевцы» быстро заработали репутацию хунвейбинов — они захватывали кабинеты чиновников в свердловских городах (это называлось «принудительным диалогом»), проводили протестные акции, в том числе устанавливали палаточный городок перед областным «Белым домом», и так далее. Бурков выдвинул свою кандидатуру на очередных губернаторских выборах и вышел с Росселем во второй тур.

Губернатор ожидал, что хозяева «Мая» благополучно сольют компанию, но не тут то было. Молодые волки то ли решили попробовать захватить область, то ли просто «подраконить дедушку». В любом случае они подняли мятеж. Россель, естественно, победил и не простил предательства. В 2000-м у Бакова отняли завод (брали штурмом при поддержке ОМОНа), и он окончательно закрепился в роли одного из лидеров свердловской оппозиции.

Его новыми покровителями стали с одной стороны Чернецкий, которого он поддержал на мэрских выборах в конце 1999 года, а с другой — тогдашний спикер Госдумы Селезнев. Баков вступил в селезневское движение «Россия», а затем и в Партию возрождения России (ПВР).

Все в том же 1999 году «Май» принял участие в выборах в Госдуму, на его базе был создан блок «Мир, Труд, Май». Если верить самому Бакову, блок изначально делался под заказ администрации президента, которая хотела использовать его в борьбе против ОВР. Однако после создания «Единства» и СПС Кремль отказался от проекта. «Мир, Труд, Май» собрал 0,6 процента голосов.

В 2003 году Баков выдвинул свою кандидатуру на губернаторских выборах и, опираясь главным образом на ресурс екатеринбургской мэрии, вышел с Росселем во второй тур. В том же году Баков избрался депутатом Госдумы (как кандидат ПВР) от одного из свердловских одномандатных округов. «Единая Россия» приняла его в свою фракцию.

С 2004 года началось сотрудничество Бакова с СПС в качестве политконсультанта. Часто рассказывают, что с Гозманом его свели свердловские энергетики, с одним из которых он породнился — дочь вышла замуж за сына тогдашнего первого замгендиректора Свердловскэнерго Никитина. Чубайс дал «Баксону» подряды на парламентские кампании в Хакасии, Амурской, Брянской, Курганской и Тульской областях (прошли в период с 2004 по начало 2005 года).

Репутация Бакова как скандального левого популиста никого не смутила. Будь хоть пес, лишь бы яйца нес. Его даже в партию приняли. СПС также предоставила свой бренд для баковского кандидата на выборах курганского губернатора (совмещенных с парламентскими) Собакина.

Все кампании делались с применением технологий, отрабатывавшихся «Маем» (и силами бывших бойцов движения). По классическим методикам сетевого маркетинга выстраивались агитационные сети, дотягивающиеся до самых отдаленных поселений. Работа везде сосредотачивалась на наиболее активном и дисциплинированном электорате, то есть в первую очередь на пенсионерах. Это любимые «клиенты» Бакова. Соответственно традиционная либеральная риторика (политические права и свободы, дерегулирование, поддержка бизнеса и среднего класса, правозащита) отправлялась в мусорную корзину, и агитация концентрировалась на наиболее актуальных социальных темах — пенсии, льготы, дотации, несправедливая приватизация(!).

Бакову не удалось избрать Собакина, хотя он и вывел его во второй тур. Проиграл он и в Хакасии. Зато протащил «правых» в амурский, брянский, курганский и тульский парламенты. Тогда впервые была вброшена тема «возрождения СПС».

В 2004–2005 годах самостоятельно партия прошла еще только лишь в Ивановской и Рязанской областях, где к кампаниям в последние недели также подключался Баков. (Также в Архангельской области барьер преодолел блок СПС и «Яблока», в Москве — общий список на базе «Яблока», а в Иркутской области — блок «правых» и «народников».)

Баковские методы смутили либеральную общественность, а Чубайс, как говорят, расстроился из-за провала в Хакасии и решил экономить на региональных выборах. На полтора года сотрудничество приостановилось.

Скучать Бакову, однако, не приходилось. После «седой революции» в январе 2005-го в Кремле весьма заинтересовались технологиями работы с пенсионерами и поручили Бакову сделать некую light-версию «Мая». Свое очередное детище он назвал «Профсоюз среднего класса "ПРОФИ"». В прошлом году под эгидой «ПРОФИ» в Свердловской области проводились кампании по борьбе с фальшивыми лекарствами в аптеках, организовывались бесплатные концерты, устраивалось празднование Дня народного единства и пр. Однако, насколько можно судить, заказчик (пока?) утратил к «ПРОФИ» интерес.

Уже в этом году Бакова привлекли к делам партии «Свободная Россия», созданной екатеринбургским предпринимателем Рявкиным и покровительствуемой отдельными чиновниками со Старой площади. Он провел через барьер список свободороссов во главе с их тогдашним спонсором Бабкиным на осенних выборах в Новгородской области.

Параллельно он организовал на выборах в родном регионе так называемую пенсионерскую забастовку. Чтобы понервировать Росселя (номер один списка «Единой России») и областного премьера Воробьева (руководившего кампанией единороссов) и лишний раз продемонстрировать свои способности, отпиариться, Баков агитировал пенсионеров не ходить на избирательные участки. Явка была невысокой, и единороссы недобрали голосов до планового показателя. Воробьев потом в оправдание ссылался в том числе на вредительство Бакова.

По итогам недавних парламентских выборов в Пермском крае, СПС не просто прошел барьер, но собрал 16,3 процента и занял второе место. Политологи из числа «носителей либерального мировоззрения» поспешили радостно объявить, что-де идея модернизации российского общества на основе либеральных ценностей все же может востребоваться избирателями. Мол, надо только кампанию правильно отстроить. Менее ангажированные эксперты ссылаются на пермские корни Белых (номер один списка), дескать у него есть авторитет в региональной элите, он популярен среди земляков. Также рассказывают про поддержку губернатора Чиркунова и даже Кремля. Все это полная ерунда.

Что было на самом деле?

В прохождении «правых» никто из серьезных игроков, мягко говоря, заинтересован не был. Кроме энергетиков, которые дали денег на кампанию. Губернатор и тем более администрация президента ничем не помогали.

Чиркунов и его команда, как и положено в наше время, работали на «Единую Россию». Но одновременно они, по общему мнению, всячески симпатизировали и содействовали Российской партии пенсионеров (РПП), франшизу которой в свое время приобрели топ-менеджеры Пермрегионгаза.

У КПРФ в Пермском регионе традиционно слабые позиции. И «пенсы», развернув качественную популистскую кампанию, разогрели левый электорат под себя и начали его консолидировать. В итоге возникла угроза (зафиксированная соцопросами), что РПП получит слишком много голосов и ненамного отстанет от «Единой России». Краевое руководство получило соответствующий «импульс» из столицы, и последние недели РПП прекратила агитацию. Было сделано все, что можно и нельзя, чтобы снизить ее результат.

СПС к тому времени сидел у РПП на хвосте. Кампанию опять вел Баков. Его позвали, потому что и Белых (регион — родина, и на носу партийный съезд), и энергетикам была нужна победа. Деньги есть, руки развязаны, вперед и с песней! Он задвинул куда подальше местных активистов, завез своих сто раз проверенных бойцов, быстро выстроил сеть и отжигал по накатанной схеме. Чего только стоил призыв увеличить пенсии в 2,5 раза(!), а зарплаты бюджетникам — в 4(Ш).

Однако все его старания вряд ли принесли бы больше 6–8 процентов, если бы не «слили» РПП. СПС, по сути, подбирал чужой электорат. Когда чиркуновские люди и кремляне это поняли, было уже поздно что-либо предпринимать. Вот и все.

Белых оказался «триумфатором», которому автоматом на съезде 16 декабря списали все прошлые «косяки» (партийцы, недовольные им и Гозманом, рассчитывали на провал в Перми, это бы дало отличный повод поставить вопрос о смене руководства, но пришлось заткнуться). Может теперь надувать щеки сколько угодно. Однако придется и соответствовать — «триумфатора» решено поставить во всех(!) региональных списках на мартовской серии выборов.

Баков особо на лавры не претендовал, все серьезные люди и так прекрасно знают, кто командовал в Перми. Ему куда важнее было получить новый подряд — на весенние региональные кампании, и он его получил. На съезде его избрали секретарем политсовета по электоральной политике, а на днях назначили начальником объединенного штаба.

Партия СПС, партия реформаторов 1990-х, их клиентов и симпатизантов и примкнувших к ним бывших диссидентов и профессиональных правозащитников издохла в корчах после выборов 2003 года. Да, Чубайс сохранил пост в РАО «ЕЭС России» и статус в элите, некоторые члены СПС пользуются остаточным влиянием во властных структурах, и либеральные идеи по-прежнему популярны среди некоторой части элит и рядовых граждан. Но организованного представительства во власти либералы лишились.

Баковские кампании и все им сопутствующее — это не «возрождение СПС» и уж тем более никакое не «возрождение либерализма». Это не ребрендинг, о котором как-то пафосно рассуждал Белых. Это даже не «левый поворот» по рецепту Ходорковского — Белковского. Это тупое заимствование чужой риторики и использование массового невежества и короткой памяти российских избирателей. Ничего другого не осталось, иначе проект надо прикрывать.

Либералы никому не нужны?! ОК, прикинемся левыми, это ж так просто. Будем перекрикивать Зюганова, Глазьева, Миронова. Прокатило же в нескольких регионах, глядишь, и дальше будет получаться. Баков свое дело знает.

СПС есть самый натуральный кадавр, старательно замазывающий свои трупные пятна розовой краской. Гоняясь за левыми избирателями, он окончательно деморализует и без того малочисленных поклонников русского либерализма. Будучи принципиальным противником либерализма и либералов, я не могу этому не радоваться.

Кремль в 2004–2006 годах особо не мешал пляскам зомби. Только время от времени давал понять, что с плохими парнями вроде Невзлина или Касьянова водиться не надо. А недавно СПС даже немного подбодрили, попиарили пермскую викторию и недавний съезд. Почему?

Во-первых, наверху достаточно людей, считающих, что «вменяемые либералы в Думе нужны» или что надо хотя бы дать им шанс. Здесь срабатывают и неизжитые иррациональные стереотипы прошлого десятилетия, и идейные симпатии, и личные отношения, и сомнительное желание продемонстрировать «демократизм» и «плюрализм». (Кто, типа, ассоциируется с демократией? Конечно, либералы! Больше ж некому.)

Во-вторых, руководство СПС отмежевалось от «Другой России», вновь четко зафиксировалось в положении конструктивной оппозиции. Как не поощрить такую лояльность? К тому же либералы крайне мнительны и очень любят ссориться и скандалить. Почему б не дать им очередной повод, демонстративно «поддержав штаны» СПС? Лишним не будет.

В-третьих, «облевевший» СПС становится конкурентом «Справедливой России», «актуальных левых». Баков говорит об этом совершенно открыто. Процесс встраивания партии Миронова в кремлевскую систему запущен, но идет туго, и не факт, что до думских выборов будет какой-то результат. «Эсеры» слишком амбициозны. Так что потребность в тех, кто будет их окорачивать, налицо. Отъедят «правые» что-то где-то у КПРФ — тоже хорошо.

«Ну и что, что он зомби, — зато он встал и пошел», — пели когда-то «Запрещенные барабанщики».

По моему мнению, на мартовских выборах Баков вполне может провести СПС в трех-четырех регионах. Если, конечно, его будут исправно финансировать. Но семипроцентный барьер в декабре «правые» могут взять только при наличии серьезной административной поддержки. Пока такой сценарий не представляется реалистичным.[68]

Весь 2005-й и особенно 2006 год российская политическая тусовка провела в рассуждениях о том, что ожидает ее и страну накануне и в ходе федерального избирательного цикла 2007–2008 годов. О чем бы ни заходил разговор, рано или поздно он неизбежно скатывался к теме парламентских и президентских выборов, то есть к расстановке сил внутри олигархата, борьбе кланов, перспективам кандидатов в путинские преемники, партий, внутрипартийных и межпартийных коалиций.

После серии «цветных революций» некоторое время обсуждалась возможность российского «оранжада». Еще в конце прошлого года всем стало совершенно понятно, что даже попыток устроения чего-то подобного не будет, во всяком случае в ходе избирательного цикла. Но инерция тусовочного дискурса достаточно велика, и поэтому вымученная активность несостоявшихся «революционеров» Касьянова, Рогозина и прочих многими рассматривалась и рассматривается в качестве пусть второстепенного, но все же вполне себе реального фактора политического процесса.

Итак, 2007 год, о котором столько говорили, наступил. Избирательный цикл стартовал (реально это произошло еще в прошлом году, когда были подведены итоги осенней серии выборов в региональные парламенты и началась подготовка к весенней серии, однако люди же любят все округлять, так что отсчитывать правильнее с января).

В этом году мы узнаем, кто станет третьим президентом. Многие ожидают, что это решение будет оформлено посредством назначения нового председателя правительства. Однако нельзя исключать, что объявление преемника будет произведено без его назначения премьером. Почему?

Во-первых, никакой серьезной необходимости в формальном статусном усилении преемника нет. Модель преемничества образца 1999 года объективно не востребована. Слабому Ельцину тогда нужно было найти потенциально сильную фигуру, способную противостоять Лужкову и Примакову, фактически подменить его самого еще до официальной отставки и после нее уверенно избраться в качестве и.о. президента. По Конституции, замещать главу государства может только премьер. Таким образом, без назначения преемника на второй пост в стране было никак не обойтись. Сейчас все совсем иначе. Силу Путина признают даже самые злейшие его враги. Любой, кого он назовет, обязательно будет избран президентом — и с этим тоже никто не спорит. Досрочно покидать пост он не станет.

Во-вторых, уходящий президент будет выстраивать систему сдержек и противовесов, в которой ему будет гарантировано неформальное сохранение его «царских» прерогатив. Как бы то ни было, но совершенно логично, если будущего президента — стопроцентного выдвиженца Путина — «укрепят» новым премьером, также стопроцентным выдвиженцем Путина. Чем раньше презентовать этот дуумвират, тем лучше, а главное надежнее.

Пока просматриваются три сценария. При первом преемник все же назначается премьером, а «настоящий» новый премьер до инаугурации работает первым вицепремьером. При втором новый премьер-дуумвир будет назначен одновременно с «официальной презентацией» преемника. При третьем — правительство Фрадкова сложит свои полномочия только после избрания нового президента (так положено по Конституции).

Понятно, что есть серьезный довод в пользу смены правительства в ходе избирательного цикла — демонстрация обновленной властной команды, показательная «зачистка» наиболее непопулярных фигур будут позитивно приняты электоратом. Но все же не стоит исключать, что обновление и «зачистку» отложат на весну — лето 2008 года. В конце концов, ведь и в индивидуальном порядке можно кого-нибудь уволить…

Если правительство Фрадкова будут отправлять в отставку в этом году, то логичнее сделать это ближе к федеральным парламентским выборам, то есть осенью.

В любом случае, как уже сказано, преемника не обязательно назначать премьером.

Я намеренно обхожу вопрос персоналий. Конкретные имена не важны, хотя ни для кого давно не секрет, что хорошие шансы имеют «полупреемники» Иванов и Медведев. Путин останется при власти и, возможно, вернет себе «трон» в 2012 году или даже раньше.

11 марта пройдут парламентские выборы в 14 регионах. Среди них Петербург, Дагестан, Московская, Ленинградская, Самарская и Тюменская области. 15 апреля депутатов изберет Красноярский край (объединенный. По итогам референдумов 2005 года в единый край слиты «старый» край и два автономных округа — Таймырский и Эвенкийский).

У нас принято практически любые региональные выборы объявлять «праймериз» думской кампании. Но на этот раз мы действительно будем иметь дело с «праймериз».

Что позволяет говорить о «праймериз по-российски»? Вряд ли настроения электората претерпят радикальные изменения до декабря. Закон, предписывающий регионам избирать свои парламенты по смешанной или пропорциональной системе, был принят в 2002 году (прежде некоторые вводили смешанную систему добровольно, а подавляющее большинство использовали мажоритарную), и первая серия выборов по новым правилам прошла в декабре 2003 года. Таким образом, в этом году впервые серия региональных выборов по смешанной или пропорциональной системе предшествует думской кампании, которая, в свою очередь, впервые пройдет по пропорциональной системе. Правда, разумеется, надо иметь в виду, что у федеральных и региональных выборов есть своя специфика, и сводный весенний результат той или иной партии нужно экстраполировать на декабрь с известной оговоркой. К тому же партия может выдвинуть списки не во всех регионах, при этом где-то ее участие будет формальным, а где-то список снимут.

Прохождение во все региональные парламенты гарантировано только «Единой России». До недавнего времени считалось, что ее средний весенний результат как минимум должен быть не ниже среднего осеннего (46 процентов), а как максимум — вплотную подойти к планке в 50 процентов. Во всяком случае, еще осенью это утверждали многие компетентные люди. Мол, сложно, но можно.

Сейчас, когда ситуация в 15 регионах, что называется, конкретизировалась, амбиции несколько снизились. Уже понятно, что показатели способны изрядно испортить Самарская область, элита которой вечно грызется (приход Рособоронэкспорта в регион только добавил «сложностей»), Псковская область, где губернатор Кузнецов и мэр Пскова Хоронен перманентно выясняют, кто круче (губернатор не включен в список, мэр вошел в него вторым номером), Красноярский край, где протестные настроения может консолидировать авторитетный предприниматель Быков (взявший под контроль региональное отделение Партии возрождения России), и так далее. Это не говоря о том, что «Справедливая Россия» оттягивает и административный ресурс, и электорат. Поэтому более вероятным представляется средний весенний результат уже в 41–42 процента.

«Справедливая Россия» еще ни разу в выборах не участвовала, и маловероятно, что весенняя премьера обернется триумфальным шествием. Очень много желающих резвиться на левой «поляне», а «эсеры» пока слишком разобщены («пажи», родинцы и «пенсы» тяжело притираются друг к другу, много обиженных). К тому же у них очень слабый менеджмент. Думается, эта партия сможет набрать форму (если сможет) только к зиме. В общем, их средний результат может составить около 10–12 процентов, при том, что в отдельных регионах они могут не пройти барьер.

Относительно КПРФ и особенно ЛДПР часть экспертов высказывает скептические прогнозы, дескать они переживают спад, в нескольких регионах обязательно окажутся «на грани прохождения барьера», а где-то вообще провалятся. Это вполне вероятно. Однако их средние результаты все равно превысят 7 процентов.

СПС в лучшем случае сможет проскочить барьер в паре-тройке регионов. Как и Аграрная партия или «Патриоты России».

Говорить об остальных смысла нет.

Таким образом, все пока идет к тому, что в декабре у нас будет максимум четыре финалиста.

Для удобства как читателей, так и своего собственного сведу дальнейшие рассуждения о думской кампании к ответам на вопросы. Прошу учесть, что на своих прогнозах не настаиваю.

Может ли «Единая Россия» добиться результата, который позволит ей сохранить конституционное большинство в Госдуме (минимум 300 мандатов)?

Теоретически да, но для этого, грубо говоря, нужно, чтобы сами единороссы собрали не меньше 46 процентов, другие партии-финалисты — совокупно не более 23 процентов, то есть каждая едва преодолела барьер. Такое крайне маловероятно.

А что с простым большинством (минимум 226 мандатов)?

Его получить реально. Если партия власти соберет хотя бы только 41–42 процента, а остальные партии-финалисты поделят до 40 процентов. Но на самом деле единороссы должны взять больше, в пределах 43–45 процентов.

Каковы перспективы «Справедливой России»?

Барьер пройдет обязательно. Уже только за счет названия и эффекта новизны. Она в любом случае наследует остатки электората «Родины» и РПП и оттянет голоса как у коммунистов и жириновцев, так и у единороссов — посредством пропутинской риторики. Остальное зависит от того, насколько эффективно и убедительно «эсеры» смогут синтезировать пропутинскую и протестно-левую риторику и впишутся в актуальные протестные темы и насколько успешным будет Миронов в выбивании для своей партии административной поддержки. При самом благоприятном раскладе «Справедливая Россия» получит около 15–17 процентов, оптимум — 12–13.

Оговорюсь, что этот прогноз я делаю, не учитывая вполне реального столкновения единороссов и «эсеров», оно негативно скажется на электоральных перспективах обеих партий.

Пройдут ли КПРФ и ЛДПР?

Пройдут. И должны взять минимум около 10 процентов каждая. Если, конечно, по каким-то причинам их не станет давить Кремль (коммунисты это испытали на себе в 2003 году, напомню, что тогда они получили 12,6 процента, при том что в 1999-м собрали 24,3). Но никаких предпосылок к этому пока нет.

Возможно ли появление пятого финалиста?

Сразу нужно сказать, что это поставит под серьезную угрозу шанс «Единой России» на получение простого большинства. Разговоры про пятого финалиста провоцируют слухи про кремлевский «либеральный проект», «третью ногу» и активность хозяина «Патриотов России» Семигина.

В Кремле и около него хватает людей, считающих, что в парламенте должна быть небольшая либеральная фракция или что либералам хотя бы «надо дать шанс».

СПС, «Яблоко», «Свободная Россия», а также ДПР пытаются играть на этих заблуждениях. Их возня дала повод подозревать, что в Кремле присматривают себе придворных либералов и чуть ли не тендер объявили.

В действительности все несколько иначе обстоит. Либералам (всем или не всем) действительно дадут шанс в том смысле, что не станут особо тормозить, позволят привлекать спонсоров, продавать места в списках, пустят (уже пускают) в «ящик». Но административной поддержки никто не получит, а только она гарантировала бы либеральной партии (партиям) прохождение барьера в нынешних условиях. Во всяком случае, пока решено так.

Относительно «третьей ноги» (второй, с легкой руки Суркова, теперь называют «Справедливую Россию»), то есть лояльной Кремлю левой партии, призванной уравновесить «эсеров» в кампании, а затем и в Госдуме, в данный момент ничего определенного сказать нельзя. Может, будет, а может, нет.

Семигин хотел бы заделаться «третьей ногой». Но он слишком амбициозен и напорист. Отбил, например, у Бабурина фракцию в Госдуме. С другой стороны, за ним уже закрепилась репутация неудачника. Вспомним срыв попытки рейдерского захвата КПРФ в 2004 году, мертворожденную Всероссийскую коммунистическую партию будущего (ВКПБ). Если решат, что «эсеров» необходимо тонизировать, то семигинские «патриоты» пригодятся. Хотя не хватает у меня воображения представить их преодолевшими семипроцентный барьер.

Что до несостоявшейся «партии революции», ныне ставшей «партией бузы», в первую очередь коалиции «Другая Россия», то они чужие на этом празднике жизни. Часть этой публики недовольна тем, что «вожди» (Каспаров, Касьянов) в 2006-м откровенно «слили» партстроительство.

Нет, все понимают, что никакого шанса на прохождение барьера радикально-оппозиционная партия не имела и не имеет. Ее даже бы не зарегистрировали (а заявись в таком качестве действующая партия — закрыли бы). Но якобы лучше, если бы партия была, пусть недоделанная, недобитая, производила бы информповоды. Однако было принято решение ограничиваться форматом общественного объединения (Объединенный гражданский фронт, Российский народно-демократический союз) и заниматься дискредитацией думских выборов, как говорится, со стороны.

Способы известны — заявления об априорной нелегитимности выборов (ну как же, без Каспарова, Лимонова, Анпилова и Сатарова любые выборы нелегитимны, это ребенку понятно), о неадекватности избирательного законодательства (кто критерии «адекватности» устанавливает и по какому праву?), о неизбежных массовых фальсификациях, о готовности организовать «независимое» наблюдение за выборами и разоблачить злоупотребления. Само собой, «Марш несогласных-2». То есть небольшой митинг в центре Москвы, на котором милиции раза в полтора больше, чем участников. Запланирована и еще одна конференция «Другой России».

Декларируемая цель состоит в консолидации сил для участия в президентских выборах. Собственно, этим оправдывается отказ от партстроительства, мол, общественной организации, декларирующей идеологическую индифферентность («мы против Путина и за все хорошее»), легче будет привлекать к сотрудничеству активистов оппозиционных партий. Их единый кандидат — Касьянов (пока, впрочем, у него есть проблемы в отношениях с Каспаровым), которого публично преподносят как «большого дядю», известного и уважаемого на Западе, пользующегося авторитетом среди олигархата и элиты и способного окончательно расколоть «путинский консенсус», который-де и так сейчас сыпется из-за предвыборной неопределенности. Готовый «русский Ющенко». Ага.

Свой потенциал лидера «номенклатурной оппозиции» (о котором в 2005-м писал Максим Соколов) Касьянов давно обнулил, после его братания с Каспаровым и Лимоновым никто из олигархов его всерьез воспринимать не может. Вчерашние друзья и партнеры по бизнесу только отводят глаза или смеются в голос. Даже если он сумеет принять участие в президентских выборах, что это ему даст? В 2004 году на президентских выборах Харитонов (выдвинутый КПРФ вместо Зюганова) набрал 13,6 процента, Глазьев — 4,1, Хакамада — 3,8. Где они? Кому нужны? Харитоновский результат Касьянову не светит, наберет он свои законные 2–3 процента и только окончательно подтвердит, что превратился в «хакамаду».

Кинувшись в оппозиционную политику в марте 2005-го, то ли обидевшись на невостребованность, то ли убоявшись попасть под уголовное преследование, то ли перевозбудившись от новостей из Киева, он в итоге отдался течению и не сразу сообразил, что оно несет его не вперед, а вниз. Не исключено, что поначалу Касьянов рассчитывал взять Кремль на испуг, выбить какую-то приличную компенсацию за отказ от «оппозиционной деятельности». Но там только плечами пожали. Теперь он, может, и рад бы отыграть все назад, да поздно.

Несомненно, «Другая Россия» в течение года будет регулярно нас веселить. Даже с учетом того, что Невзлин то ли снял Каспарова с довольствия, то ли свел свое финансовое участие к минимуму (на деньгах одного Касьянова далеко не уедешь, да и не расположен он содержать всех «товарищей по борьбе», во всяком случае до начала президентской кампании). Попытки испугать ежа голым задом всегда потешны, хотя этот номер стар как мир. Пускай кривляются, без них было бы скучнее.

Национал-экстремисты, главным политическим интерфейсом которых после кондопожской истории выступает Движение против нелегальной иммиграции (ДПНИ) Поткина-Белова, в прошлом году попытались предъявить себя как мощную организованную силу, устроив так называемый Русский марш. Эксперты кто с ужасом, а кто со сладострастием предрекают, что в этом году ребята развернутся по полной программе и станут одними из ключевых акторов политического процесса. В действительности этого не будет. Не потому, что нет проблем с положением русского народа, и не потому, что власть и ее политические операторы заберут какие-то националистические темы. Забрать-то заберут, но не в том суть.

Национал-экстремистское движение слишком аморфно, слишком разобщено и нафаршировано пугливыми проститутками вроде Рогозина, полусумасшедшими фюрерами, провокаторами и агентурой спецслужб. При этом есть и будет политическая воля к тому, чтобы не позволить вырасти в этом бульоне не то что доморощенному Адольфу Алоисовичу, но даже «русскому Фортейну».

Наши политменеджеры прекрасно умеют разводить, раскалывать, подкупать. А у того же Поткина, если будет правильно себя вести, появится со временем отличный шанс заменить стареющего Владимира Вольфовича, который, как известно, «за бедных и за русских». Не по части клоунады, конечно, а в качестве системного громоотвода. Будет неправильно — кончит как многие до него. Но есть основания предполагать, что в этом году так называемый Русский марш будет организован и проведен в более комплиментарном для власти формате.

Сближение национал-экстремистов и ультралиберальных маргиналов, ожидавшееся еще в 2005-м, наконец началось в прошлом году, когда среди лозунгов Русского марша обнаружились откровенно либеральные, а патентованные либералы взялись наперебой защищать право национал-экстремистов устраивать публичные шабаши. Как бы отвратительно и противоестественно это ни выглядело, на самом деле процесс «конвергенции» совершенно логичен. Маргиналов объединяет ненависть к мейнстриму, к установленному порядку, в котором им отведено во всех смыслах низкое место. В мирное время они тихо копошатся в своих углах, но накануне таких событий, как смена «царя», просто обязаны активизироваться. А поскольку есть интересанты «объединения усилий оппозиции», готовые предоставлять необходимые ресурсы, есть идеологическое сопровождение (см. документы «Другой России», ОГФ, РНДС, тексты Белковского и его приживалок), то будет и соответствующая «движуха».

Однако ситуация, при которой Поткин станет агитировать за «президента Касьянова», совершенно невозможна. Легче представить, что Касьянов агитирует за Поткина и разъясняет, что тот национал-демократ. Хотя, разумеется, позволять лидеру ДПНИ выдвигаться в президенты рано. Дикий он еще.[69]

В состав Тюменской области входят Ханты-Мансийский и Ямало-Ненецкий автономные округа. Таким образом, выборы фактически охватили 16 субъектов Федерации.

Сразу три парламента — дагестанский, подмосковный и питерский — избирались по пропорциональной системе, аналогичной той, которая будет впервые применена в этом году на выборах в Госдуму. Таким образом регионы опередили Федерацию. Остальные парламенты избирались по смешанной системе, при этом в Мурманской области одномандатные округа заменили двухмандатными.

Эта серия выборов проходила в условиях повсеместного действия нового правила, допускающего только голосование за или против конкретных кандидатов и партийных списков (не допускающего голосование против всех). К тому же 10 избиравших регионов воспользовались новым правом отменять порог минимальной явки избирателей, только Дагестан и Коми сохранили порог в 25 процентов, а Вологодская и Московская области — в 20.

Как и в прежних своих обзорах итогов региональных кампаний, я намерен сосредоточиться исключительно на итогах выборов по пропорциональной системе, поскольку именно они непосредственно проецируются на политические процессы на федеральном уровне.

По заведенному в прежних «послевыборных» статьях правилу, предлагаю вниманию читателей таблицу, в которую сведены основные данные (см. табл. 3).

Все комментаторы во главе с Вешняковым уже поспешили порадоваться явке, которая, вопреки прогнозам ряда экспертов, вовсе не снизилась из-за отмены минимального порога и голосования против всех. В среднем она составила 42,7 процента. Если учесть средние показатели явки на прошлогодней весенней и осенней сериях выборов, соответственно 42,1 и 39,4 процента, то может возникнуть желание присоединиться к общему хору.

Правда, восторг улетучивается, когда обнаруживаешь, что отчетность существенно выправил Дагестан с «азиатской» явкой в 79,7 процента. В то время как в Ленинградской, Московской и Мурманской областях и Петербурге на участки явилось по 29–32 процента избирателей. Это плохие показатели. Конечно, нельзя не учитывать общее снижение интереса к политике и низкий авторитет региональных парламентов в глазах общества. Тех, кто не хочет голосовать, не надо тащить к урнам силком. Но в условиях приближающихся думских и президентских выборов власти, в первую очередь региональным и местным главам, следовало бы все же стараться не «ронять» явку. Хотя, впрочем, понятно, что на федеральные выборы граждане пойдут охотнее (да и голосовать тогда будет весь Кавказ, а не только один Дагестан).

«Единая Россия» выступила немного хуже, чем на осенней серии выборов. О причинах мы поговорим далее, а пока лишь напомню, что предсказывал такой итог еще в январе. Правда, я был более пессимистичен и предполагал, что средний результат составит около 41–42 процентов ввиду сложной политической ситуации в Ставропольском крае, Псковской и Самарской областях, непременно высокой активности «Справедливой России» в Ленинградской области и Санкт-Петербурге. Но, по предварительным данным, он выше — 44 процента. Если учесть, что Грызлов публично ставил задачу обеспечить в среднем 46 процентов, то есть столько же, сколько на осенней серии, а из плановых заданий выводится средний показатель около 47 процентов, то выходит, что удалось добиться некоего оптимума.

Провал в Ставропольском крае — впервые за последние годы единороссы оказались на втором месте, да еще внушительно отстав от победителя, серьезные и неоправданные недоборы до плановых показателей в Коми, Вологодской, Ленинградской, Мурманской и Орловской областях удалось во многом компенсировать значительными успехами в Дагестане, Московской, Омской, Томской и Тюменской областях (что ожидалось), а также в Псковской области (что несколько неожиданно).

Совершенно очевидно, что в большинстве регионов, в частности в Ставропольском крае, Вологодской, Ленинградской, Мурманской и Самарской областях, Петербурге «Справедливая Россия» не только собрала голоса «Родины», Российской партии пенсионеров (РПП) и КПРФ, но и отъела их у единороссов. Средний результат «эсеров» — 15,4 процента — выше ожидавшегося (10–12 процентов). Так что они вправе подавать его как свою победу. Хотя не стоит забывать, что в Омской области им не удалось преодолеть барьер, а в Московской, Томской и Тюменской областях они получили довольно немного голосов. Впрочем, партия образовалась лишь в прошлом году, и прошедшие выборы были для нее первыми. Так что, в общем, повторюсь, они могут заявлять о победе.

Еще больше оснований праздновать у коммунистов. Они не только посрамили тех экспертов, которые предсказывали им чуть ли не повсеместные провалы и прошли во всех регионах, но существенно превысили свои средние показатели прошлого года (13,6 процента — на весенней серии выборов, 12,7 — на осенней). На этот раз им удалось получить аж 16 процентов. Да, в Дагестане они едва преодолели барьер, зато уверенно заняли вторые места в семи областях. С учетом того, что «Справедливая Россия» заняла вторые места только в Дагестане, Коми, Вологодской и Ленинградской областях и Петербурге, можно уверенно говорить, что КПРФ сохранила статус «партии номер два». Однако, с другой стороны, «эсеры», что называется, дышат коммунистам в затылок.

ЛДПР, сильно просевшая на осенней серии (тогда из девяти списков у нее прошли только три), на этот раз также выступила весьма успешно. Она «взяла» 11 регионов (не прошла барьер только в Дагестане, Московской и Омской областях), добилась среднего результата 9,6 процента.

Нельзя, конечно, не отметить и достижения СПС, взявшейся активно эксплуатировать левую риторику. Эта партия изначально выдвинула списки в 13 регионах (в Мурманской области у «правых» нет своего отделения), но затем была снята с дистанции в Дагестане, Вологодской, Мурманской, Псковской и Тюменской областях. Причины снятий в каждом случае были разными (в Тюменской области СПС фактически снялся сам, поскольку лидеры осознали полную бесперспективность участия). Барьер преодолен в Коми, Ставропольском крае, Самарской и Томской областях, в Ленинградской, Московской и Орловской областях «облевевшим» либералам не хватило толики голосов для прохождения. Их средний результат как раз 7,2 процента.

Успехи АПР в Дагестане и Вологодской области связаны с тем, что соответствующие партийные отделения находятся в «орбитах» региональных глав. И ни с чем более. «Зеленые» в Самарской области прошли только потому, что партийную франшизу приобрели хозяева группы «СОК», крупной самарской корпорации.

Полный провал «Патриотов России», похоже, ставит крест на разговорах об использовании этой партии Кремлем в качестве «третьей ноги», то есть еще одного полноценного левого проекта. Они годятся только в спойлеры «Справедливой России» (в Питере они относительно неплохо справились с этой ролью, даже собрали 5,6 процента).

«Яблоко» имело шансы на прохождение только в Питере. Список был снят. И поделом. Не надо было дружить с НБП, привечать Лимонова и вообще всячески «отмораживаться». Этим питерские «яблочники» вынесли себя за пределы приличной политики. Теперь их удел не в парламенте заседать, а скакать козлом на «маршах несогласных». Хотя, наверное, «Яблоко» все же следовало допустить до участия в выборах, чтобы оно оттягивало голоса у «Справедливой России». Ни о каком прохождении барьера, понятное дело, не могло быть и речи.

Вывод из всего сказанного очевидный: в декабре барьер безусловно пройдут «Единая Россия», КПРФ, «Справедливая Россия» и, скорее всего, ЛДПР.

Появление пятого финалиста теоретически возможно, но практически вряд ли будет иметь место. Основная причина в том, что в условиях вполне себе реальных претензий «эсеров» на 15–20 процентов пятый финалист похоронит шансы на получение «Единой Россией» простого большинства мандатов (226).

Теперь разберу подробнее некоторые партийно-региональные сюжеты.

3

Теперь уже целиком и полностью подтверждено, что «Справедливая Россия» занимается не столько консолидацией протестного левого электората (что предполагает жесткое наступление на КПРФ), сколько борется с «Единой Россией» за голоса «путинского большинства». Позиционируя себя как «партия Путина» и одновременно как оппозиционная левая партия, «эсеры» старательно вбивают клин между сторонниками президента и «Единой Россией». Миронов и компания инвестируют в лево-популистскую и просто протестную повестку, увеличивают объем левого протестного электората за счет «путинцев». Этим пользуется не только сама «Справедливая Россия», но и КПРФ, а также СПС, что наглядно видно по результатам кампании.

Складывается запредельная ситуация: партия, созданная представителями власти с благословления самого президента, претендующая на статус «второй партии власти», использующая ресурс власти, всячески нападает на партию власти и в целом ослабляет власть. Это самое натуральное вредительство. Они борются за место под солнцем методом, описанным в басне Крылова «Свинья под дубом», они подрывают элитный консенсус и дестабилизируют политическую ситуацию в целом.

Оппозиционные «эксперты» уже вовсю камлают по поводу раскола «путинской хартии», разрушения режима консенсусной олигархии и реставрации соревновательной олигархии. Понятно, что им бы всего этого очень хотелось. Пока до этого не дошло. Но именно «пока».

4

«Единая Россия» применила уже многократно использовавшуюся технологию «паровозов» — первые места в 12 ее списках занимали главы. В Псковской области список возглавил депутат-думец Сигуткин. На первое место претендовали губернатор Кузнецов и мэр Пскова Хоронен, отношения между которыми, мягко говоря, напряжены. Никто не хотел уступать. Хоронена старались удержать любой ценой (чтобы к «эсерам» не подался). В итоге он встал на второе место, а Кузнецов согласился «просто» руководить кампанией. Матвиенко долго уговаривали возглавить питерский список, но она, понимая, что «эсеры» бросят на город серьезные силы и будут безжалостно трепать единороссов, предпочла помогать партии неформально. Поэтому первым номером пришлось вставать городскому спикеру Тюльпанову.

Наибольших успехов единороссы добились в Дагестане — 63,6 процента и Тюменской области — 65,9. Это совершенно разные регионы.

В бедном и нестабильном Дагестане недавно назначенному президенту аварцу Алиеву нужно было убедительно продемонстрировать всем, что он консолидирует республику. Ему пришлось осаживать амбиции могущественного мэра Махачкалы даргинца Амирова, который, имея квоту в «Единой России», «двигал» список СПС, поддерживал «Патриотов России». Есть сведения, что мэр собирался пересесть в кресло республиканского спикера, сохранив неформальный контроль за Махачкалой. Вокруг Алиева сплотились недовольные Амировым аварские и даргинские лидеры (Магомедов, Махачев, Умаханов и др.), и обе задачи были вполне успешно решены. «Эсеры» предпочли ориентироваться на президента, «правых» сняли, «патриотов» едва пропустили через барьер (после большого скандала).

Что до Тюменской области с входящими в ее состав ХМАО и ЯНАО, то это богатые и стабильные регионы, в которых главы — как «новичок» Якушев, так и «старожилы» Филипенко с Нееловым — уверено держат бразды (хотя являются вовсе не «хозяевами», а скорее «модераторами», «разводящими»), имеют в своем распоряжении давно отстроенные политические машины, работающие в тесной связке с политическими дивизионами тэковских корпораций. В области и округах нет серьезных внутренних конфликтов, элитных расколов. Им поставили задачу, и они ее не просто выполнили, а перевыполнили.

Крупные победы в Московской (49,5 процента), Омской (55,6) и Томской (46,8) областях также производные в первую очередь от довольно крепких позиций соответственно Громова, Полежаева и Кресса и элитного консенсуса (в Томской области, впрочем, несколько условного — вспомним «предвыборный» арест мэра Томска Макарова). По отдельно взятому Омску нужно отметить хорошую работу областного отделения партии во главе с Адабиром.

Обращаю внимание — в Дагестане, Московской, Томской и Тюменской областях «эсеры» набрали в пределах 8-10 процентов, а в Омской области они вообще провалились.

В Псковской области успеху единороссов (45,4 процента) способствовало замирение Кузнецова и Хоронена. Губернатору, в 2004 году выигравшему выборы вопреки позиции Центра, необходимо показать свою эффективность и полезность. Вот он и старался (а Хоронен, кстати, дистанцировался).

Вологодский Позгалев и мурманский Евдокимов тоже считаются сильными главами, но у них «Единая Россия» выступила, как говорится, не блестяще — 41,9 и 42,2 процента. Трудно не связать это с диверсификацией политических инвестиций Северсталью, выступающей системообразующей силой в вологодской политике и «ФосАгро», одним из ключевых мурманских игроков. Обе эти корпорации вкладывались в «Справедливую Россию» («ФосАгро» долго делило с «Норильским никелем» областное отделение «Единой России», их едва помирили). К тому же плохо отработал мэр Вологды Якуничев (спикер горсовета Лукичев вообще входил в список «мироновцев»), сам Позгалев спустил часть своего ресурса на АПР. И на Вологодчине Миронов собрал аж 20,9 процента, а на Кольском полуострове 16,2.

Явно распустили свои регионы коми Торлопов и орловский Строев. У них и «Единая Россия» получила всего 36,2 и 39 процентов. И «эсеры» набрали по 15,5 и 12,6 процента. Известно, что Строев, разойдясь во взглядах и подходах со своим первым заместителем и лидером орловских единороссов Меркуловым, поддерживал «Справедливую Россию», областное отделение которой контролирует крупный курский агробизнесмен Четвериков. Список возглавлял близкий Строеву гендиректор «Орелоблгаза» Межнев, в прежнем региональном парламенте входивший во фракцию единороссов. На Орловщине даже было введено частичное внешнее управление кампанией «Единой России». Туда прислали опытного политконсультанта вице-губернатора Приморья Сидорова. Но это немногим улучшило положение. В Коми, напротив, «эсеровский» список возглавил оппонент Торлопова бывший глава республики Спиридонов, кстати, тоже член фракции «Единой России», но уже госдумовской.

От вывода о том, что чем сильнее глава и крепче внутрирегиональный консенсус, тем больше получают единороссы и меньше «эсеры», удерживает тот факт, что ни Матвиенко, ни ее коллегу из Ленинградской области Сердюкова слабаками никак не назовешь. Скорее наоборот. И при этом консенсуса в их регионах нет и не было. Питер и Ленобласть были жестко атакованы Мироновым (ему был нужен триумф на родине — своей и Путина), опиравшимся на поддержку своего давнего партнера строительного магната Молчанова. И в общем с самого начала было понятно, что «Единая Россия» не преодолеет желаемой планки, несмотря на все старания. Так и вышло. Северная столица поделена в соотношении 37,3 на 21,9 процента, а прилегающая область — 35,2 на 20,9 процента.

С другой стороны, в тех условиях, в каких велась кампания в том же Питере, тамошние 37,3 процента, по существу, примерно равны 65,6 в Тюменской области. В том смысле, что оба этих результата — хорошие. С Ленобластью сложнее, там можно было дотянуть до 40–45 процентов, и то, что это не сделано, вина как лидера областных единороссов Пустотина, так и самого Сердюкова.

На Ставропольском крае и Самарской области я далее остановлюсь особо.

5

«Эсеры», демонстративно отказавшись от «паровозов», в действительности тоже их использовали. Вологодский список возглавил сенатор Хрипель (бывший областной спикер, недруг Позгалева), самарский — Тархов, осенью выигравший выборы мэра областного центра как кандидат РПЖ, ставропольский — мэр краевой столицы Кузьмин, в свое время вышедший из «Единой России» в знак протеста против принятия в ее ряды бывшего коммуниста Черногорова, и так далее. Депутатствовать они явно не собираются. Теоретически сам Миронов мог бы возглавить хотя бы питерский и ленинградский списки. Но делать этого не стал. Не из благородства, а из опасения, что партия может выступить неубедительно. В конце концов его личное участие в липецкой кампании РПЖ прошлой осенью не добавило голосов (собрали всего 11,7 процента). Да, Питер — не Липецк. И все же не решился.

До региональных и местных руководителей, политически активного бизнеса Миронов и его люди постарались максимально доходчиво довести, что вкладывать в них и правильно, и перспективно. И довели.

Кроме того, «Справедливая Россия» на правах президентской партии, претендующей на статус «второй партии власти», получила полный иммунитет от снятия. «Единороссы» могли защищаться только симметрично. Это позволило «эсерам» фактически совершенно безнаказанно «драконить» их в Ставропольском крае, Ленинградской и Самарской областях, Петербурге. На выходе получилось то, что любители демократии называют «политической конкуренцией». То есть политические войнушки, так «украшавшие» нашу жизнь в 1990-е. Реки словоблудия, горы компромата, огромные предвыборные бюджеты, спускаемые на «работу со СМИ», «работу с избирательными комиссиями» и «спецоперации»… Таких жутких кампаний, как ставропольская и питерская, не было уже несколько лет.

В тех регионах, где Миронов со товарищи не рассчитывали на большой успех и/или договаривались с главами о прохождении барьера в обмен на квоту, «эсеровские» кампании прошли в целом прилично или вообще тихо. Именно так они избрались в Дагестане и Орловской области.

6

КПРФ традиционно практически не прибегает к «паровозам», но на этот раз они делегировали первого зампреда своего ЦК Мельникова возглавить питерский список. Самого внушительного результата они добились в Орловской области — 23,8 процента. И объясняется это не только и, видимо, не столько принадлежностью региона к подзабытому ныне «красному поясу», сколько связью Компартии и мэра Орла Касьянова (в прошлом строительного бизнесмена). Собственно он и стал мэром благодаря поддержке коммунистов, рассорившихся со Строевым. Хороший результат достигнут и в Мурманской области — 17,4 процента, не зря же в КПРФ состоит бессменный (с 1994 года) спикер областной Думы Сажинов. В Ставропольском крае «красные» выступали младшими партнерами своего бывшего товарища Черногорова и получили 14,1 процента.

В Омской области исторически сильная парторганизация, недружественная губернатору. Собственно там все выборы и свелись к борьбе власти и коммунистов. У последних на «выходе» 22,4 процента. А в Питере КПРФ напротив постаралась не ввязываться ни в какие конфликты и дистанцироваться от борьбы единороссов и «эсеров». Тоже успешная тактика — 16 процентов.

«Паровозы» также по полной программе использовали ЛДПР и СПС.

Жириновский лично возглавил списки в Вологодской, Московской, Мурманской и Самарской областях и Петербурге. Без него «либерал-демократы» там бы, скорее всего, провалились (а в Московской области провалились и с ним). Но наибольшего успеха ЛДПР добилась в Коми (13,6 процента), где список был отдан местному медиамагнату, владельцу холдинга «Север-Медиа» Брагину (бывшему члену СПС), а также в Томской области (12,8), где отделение возглавляет сын бывшего первого вице-мэра Томска Диденко, и в Мурманской области (12,6) — там список отдали крупному предпринимателю Пимину. В Ленинградской области (12,1 процента) партию «курирует» депутат Госдумы от ЛДПР, известный лесопромышленник Шадаев (в списке была его жена), а в Самарской области (11,6) Жириновский заключил сделку с Волгапромгазом, крупной региональной бизнес-структурой (Аветисян, Дьяченко). В Ставропольском крае (11,8 процента) жириновцы выступали союзниками Кузьмина, а в Питере — единороссов.

Белых побил все рекорды, став во главе сразу 12(!) списков. Официально это безобразие объяснялось недостатком раскрученных лиц в региональных отделениях, но было необходимостью раскрутки самого Никиты Юрьевича. К успехам СПС, однако, Белых имеет мало отношения, победы добывал Баков, известный уральский политик и политконсультант, в последние годы прибившийся к «правым» и даже ставший одним из их «вождей». Правда, в Самарской области прорыв СПС (8,1 процента) стал настоящим курьезом, поскольку Баков там практически не работал. (Есть гипотеза, что поскольку «правые» были помещены в бюллетене на последнее место, а раньше на последнем месте в бюллетенях стояла графа «против всех», то многие избиратели, не осведомленные о новациях в избирательном законодательстве, проголосовали за Белых и его друзей, думая, что голосуют против всех.) Отмечу также, что в Ставропольском крае, Ленинградской области и Петербурге СПС действовал в спайке с «эсерами».

Если со Ставропольем все более-менее понятно, то с Самарской областью с первого раза не разобраться.

Непопулярного и неуспешного Черногорова, размякшего и разложившегося за 10 лет губернаторства, не стоило включать в список (а также принимать в партию и вообще переназначать губернатором). Это была серьезная ошибка, обернувшаяся для партии власти и для власти в целом большим позором.

По сути Черногоров потерпел личное поражение от более молодого и более волевого соперника. Партийные маски тут именно что маски. Дело могло повернуться так, что Черногоров остался бы в КПРФ или вообще стал беспартийным, Кузьмин бы не вышел из «Единой России». И в конечном счете мироновцы не блажили бы сейчас по поводу «первой территории справедливости». Но вышло то, что вышло. Не спас даже резерв в виде Кавминвод, где велась отдельная кампания под руководством вице-спикера Госдумы Катренко.

В Самарской области в тупик в первую очередь ставит тот факт, что, несмотря на низкий результат «Единой России» — 33,5 процента, у «Справедливой России» достижения довольно скромные — 15,1. Скромные, если вспомнить, с каким ожесточением «эсеры» вели кампанию, сколько они в нее вбросили средств. Разумеется, единороссы отвечали. Жарче было только во всем том же Ставропольском крае. Получается, что две партии ослабили друг друга, и за счет этого прилично получили КПРФ (19 процентов), ЛДПР (11,6) и СПС (8,1), да еще зеленые прорвались.

На самом деле Самара с самого начала была обречена стать «вторым Ставрополем», если точнее, то Ставрополь мог бы стать «второй Самарой». Условия для «Единой России» в области были хуже.

Во-первых, так исторически сложилось, что там много политически активного крупного бизнеса, причем даже чересчур активного. Губернатор Титов правит давно (с 1991 года), но он никогда не был ни «хозяином», ни даже «главным разводящим». Он один из нескольких примерно равных центров силы — наряду с топ-менеджментом АвтоВАЗа, хозяевами группы «СОК», НОВАТЭКа, Волгабурмаша, Волгапромгаза и прочими.

Во-вторых, в прошлом году Тархов вышиб из мэров единоросса Лиманского, что обеспечило «эсерам» административный ресурс и «победный пролог». «Единая Россия» и ее федеральные лидеры ставили на Лиманского, публично его поддерживали и таким образом крепко «склеили» партию и непопулярного мэра.

В-третьих, перед выборами большая часть самарского олигархата под патронажем Кремля была временно объединена в коалицию, которая должна была продвигать список «Единой России». Однако практически сразу эта коалиция стала разваливаться. «СОКовцы» начали помогать «эсерам» и продвигать список зеленых, который также отъедал голоса единороссов, Дьяченко открыл финансирование ЛДПР.

В-четвертых, новый хозяин АвтоВАЗа — Рособоронэкспорт, подключившись к кампании «Единой России», заставил переписать под себя уже практически утвержденный список, чем внес дополнительную смуту в ряды коалиции. Потом оборонщики добились передачи под свою ответственность ведения кампании в Тольятти и близлежащих территориях (а это треть областных избирателей). Сформированный ими штаб со своей задачей не справился, работу провалил, а когда на последней неделе перед выборами было объявлено о возможной остановке вазовского конвейера, поражение в Тольятти стало просто неминуемым. И тамошние стартовые 46 процентов рейтинга «Единой России» оказались превращены в 26–32 процента конечных результатов (при высокой явке, кстати). Тольятти «потащил» за собой всю область. Поэтому скорее удивительно, что, с одной стороны, областной штаб и привлеченные политконсультанты все же удержали первое место, а с другой — Тархов и компания не воспользовались ситуацией и позволили коммунистам выбить себя на третье место. Получается, что 33,5 процента — вполне достойный результат, равный пусть не «тюменскому», но хотя бы «подмосковному».

Веселая деталь: старое название Тольятти — Ставрополь-на-Волге. В самом названии «Ставрополь» есть, видимо, что-то фатальное для «Единой России».[70]

Путина принято считать «могильщиком ельцинизма». Если считать ельцинизмом макабрический «диснейленд» 1990-х — приватизацию всего и вся, свободные олигархические войны, феодальную вольницу региональных баронов, полудикий партийный рынок, медиакратию, ультралиберализм и западничество в качестве государственной идеологии, — то да, безусловно, при Путине со всем этим покончено. Но на самом деле ельцинизмом следует называть всю весьма противоречивую политическую, общественную, экономическую и прочую практику 1991–1999 годов. Нельзя не признавать, что тогда страна не просто болела, но постепенно выздоравливала. В 1990-е годы зародились и начали развиваться тренды, в итоге вылившиеся в широкий запрос и народа, и отдельно взятой элиты на наведение порядка, централизацию государства, отстаивание суверенитета, предъявление российской державности. Тогдашняя власть пыталась на него отвечать, но по многим объективным и субъективным причинам у нее мало что получалось. При Путине дело сдвинулось.

Ни в 2000-м, ни позже не был отвергнут «либеральный проект», принятый в 1991–1992 годах, предполагающий строительство в России современного капитализма и демократии западного образца. Но при этом, реагируя на централизаторско-государственнический запрос, власть постоянно вносила в «проект» многочисленные коррективы, в том числе весьма существенные. Впрочем, корректировать, как уже сказано, начали еще при Ельцине.

Таким образом, путинский период был продолжением ельцинского не только хронологически. Новый период, который начнется в 2008 году, тем более будет продолжением путинского, ведь общественный запрос кардинально не меняется, и нет никаких оснований ожидать, что он изменится.

В 1990-е в России сложилась соревновательная олигархия. В принципе режим соревновательной олигархии, при котором субъекты, имеющие соответствующие властные, финансовые, политические, медийные и иные ресурсы, то есть олигархи (ведущие политические лидеры, предприниматели, чиновники, топ-менеджеры), относительно свободно соперничают, конкурируют друг с другом, — не есть зло. Во многих странах соревновательная олигархия, прикрытая демократическими вывесками, успешно функционирует. Но у нас она, мягко говоря, не пошла. Точнее, пошла, но обернулась такими мерзостями, что стало тошно даже самим олигархам.

Уверен, что как минимум на текущем историческом этапе соревновательная олигархия России категорически противопоказана. Наш олигархат, если его не строить и не одергивать, как минимум превратит Россию во «вторую Украину», а как максимум вообще разнесет страну на куски. Поэтому нужен «царь». Не такой, как Ельцин, не имеющий ни сил, ни воли, ни авторитета, а настоящий.

Примерно аналогичным образом рассуждали в 1999 году многие олигархи, разбившиеся на группы поддержки тандема Примаков — Лужков и Путина. Было очевидно, что независимо от того, кто в итоге победит, соревновательная олигархия будет заменена олигархией консенсусной, режимом, основанным на хартии лояльности «царю». А тот, кто откажется в ней участвовать или спровоцирует свое исключение, — потеряет все.

Путин вместе с группой союзников и помощников постепенно, но настойчиво перестраивал режим все эти годы. Лучшим доказательством успеха является тот факт, что сейчас никто всерьез не ставит под сомнение право президента назначить собственного преемника и представить его нации для утверждения на выборах.

Разумеется, консенсус полностью не отменяет и не может отменить конкуренцию. С политическим и аппаратным соперничеством отдельных персоналий, групп, коалиций, фракций, корпораций у нас все в порядке. Но система формальных и неформальных отношений отстроена таким образом, что любое соперничество может быть в любой момент прекращено или, по крайней мере, приглушено вмешательством «царя». Он — гарант порядка, законодатель правил игры и главный арбитр.

Далеко не все довольны властью. И объективно достижений куда меньше, чем уверяет пропаганда. Однако в любом случае сторонников реставрации порядков 1990-х в стране ничтожно мало, их маргинальные тусовки живы лишь надеждой получить заказ на организацию небольшой «бузы» в ходе избирательных кампаний 2007–2008 годов.

Поэтому в качестве предпосылок разрушения путинского консенсусного режима рассматривается собственно сам уход президента, необходимость выбора преемника и, следовательно, конкуренция кандидатов и сформированных вокруг них коалиций, а потом неизбежное недовольство проигравших.

С одной стороны, то, что путинский наследник публично не объявлен (и, скорее всего, окончательно не выбран), провоцирует всевозможные интриги, самопрезентации, «спецоперации» против реальных или воображаемых конкурентов. Это дестабилизирует властную систему, дезориентирует элиту и политически активных граждан. Но с другой — определись президент сейчас, практически неизбежной стала бы консолидация всех неудавшихся претендентов для попыток добиться изменения принятого решения и/или разрешения выдвинуть какого-нибудь «дублера». Кстати, последнее будут предлагать в любом случае. Как ни крути, но режим в любом случае пройдет испытание на прочность.

Теоретически дело может дойти до «замятни», «войны всех против всех». Ну а практически?

Куда более реален все же «мирный вариант» (относительно «мирный»), при котором Путин, сделав свой выбор, убедит или принудит всех его принять и хотя бы не мешать избирательной кампании преемника. Для этого у президента есть все ресурсы. Да и коллективный инстинкт самосохранения еще никто вроде не отменял.

Хорошо, скажут доморощенные «кассандры», предположим, до 2008 года Путин удержит ситуацию под своим контролем и преемник изберется без особых проблем. Но ведь после инаугурации, когда надо будет делить хотя бы часть постов и «делянок», уж точно все передерутся.

Практически невозможно представить, что Путин будет спокойно смотреть, как крушат здание, которое он с большим трудом возводил восемь лет. На Диоклетиана он не похож. А вот потребность и нового «царя», и тех, кто может решиться оспорить его власть, в арбитре совершенно очевидна. Да и, по крайней мере в 2008–2010 годах, Путин будет и считаться, и по факту являться в большей степени «царем», чем президент.

Но все же вообразим самый плохой (и самый маловероятный) вариант развития событий. Часть олигархата не признала власть нового президента, взялась с ним конфликтовать, а Путин по какой-то причине не хочет или не может никого урезонить. За эти годы власть была тщательно вертикализирована. Вертикали можно ослабить, но уже нельзя с ходу уничтожить. Поэтому даже без поддержки Владимира Владимировича президент в конечном счете подавит практически любое сопротивление и перезапустит консенсусный режим. В конце концов, самому Путину отнюдь не сразу и отнюдь не все подчинились, но итог-то известен.

Объективно нас ждет «двоецарствие». Год назад я написал, что если будет два «царя», то, считай, не будет ни одного — два центра власти неизбежно столкнутся, и прости-прощай консенсусный режим. Сейчас такой исход по-прежнему представляется мне весьма вероятным, но все же я надеюсь, что Путин сможет найти максимально лояльного преемника, который согласится быть «младшим царем», «царем номер два», «Симеоном Бекбулатовичем», и не попытается в одностороннем порядке изменить властную конструкцию. Все это весьма рискованно, но альтернативы-то нет.

Путин уйдет в отставку, но не на пенсию. От власти в России никто добровольно не отказывается. Только по принуждению или, как говорится, по медицинским показаниям. Горбачев был фактически свергнут. Ельцин ушел на пенсию, будучи основательно разрушен возрастом, болезнями и излишествами. Путину в марте 2008-го будет всего 55 лет. Безусловно, на руководящих постах, тем более столь высокого уровня, один год порой идет за три. Но даже самые большие недоброжелатели не могут попрекнуть его плохой физической формой. В запасе у него останется не менее 15, а то и 20 лет активной жизни.

Как может быть оформлена путинская власть после 2008 года?

Для начала исключим все сценарии, не реализуемые по объективным причинам или отвергнутые публично или непублично.

Путин не станет главой единого российско-белорусского государства или конфедерации (нынешнее «союзное государство» — не государство, разумеется, а международная организация). В 1990-е Лукашенко в принципе был готов объединяться, поскольку мечтал возглавить объединенную страну. Но после того как Ельцин назначил своим преемником Путина, «Батьке» пришлось смириться с тем, что вершиной его карьеры останется белорусское президентство. Он собирается править очень долго, и своей властью добровольно ни с кем никогда делиться не будет. Поэтому еще с 1999 года было понятно, что с Лукашенко никакого единого государства (или конфедерации) не получится. А любые попытки поиграться со сменой власти в Белоруссии закончатся либо жестким конфликтом, либо дестабилизацией. В обоих случаях основным выгодоприобретателем может оказаться вовсе не Кремль. Рисковать просто бессмысленно.

Путин не собирается как-то формально ограничивать власть следующего президента, то есть реформировать под себя существующую систему государственных органов. Теоретически можно наделить дополнительными полномочиями правительство и премьера. Или усилить Совет Федерации, в том числе изменив порядок его формирования. Или конституционно «легализовать» Государственный совет. Или учредить пост председателя Совета безопасности (сейчас Совбез по конституции возглавляет президент), либо создать какой-то новый «силовой» орган с расширенной компетенцией.

Но дело даже не в том, что после президентства Путин не может и не должен назначаться премьером или избираться спикером в Совфеде и тем самым опускаться на более низкий властный уровень. Как уже сказано, мы в любом случае обречены на «двоецарствие», но как-то институционализировать его на государственном уровне, ломать более-менее отлаженную конституционную систему правления совершенно излишне. И это, судя по всему, в Кремле хорошо понимают. По крайней мере никаких приготовлений не ведется. Конечно, поправки или даже пересмотр Конституции могут стать актуальными в дальнейшем. Но пока об этом рано говорить.

Путин исключает для себя руководство Газпромом или какой-то специально созданной «суперкорпорацией». «Я вряд ли смогу возглавить какую-то бизнес-структуру», — объявил он на пресс-конференции в январе. Уход в бизнес, пусть и в государственный, для него априори совершенно неприемлемый шаг.

Таким образом, остаются (пока остаются) три сценария.

Сценарий первый: «Могущественный гражданин». «Путин становится (в 2008 году. — В. И.) могущественным гражданином, который может сказать веское «нет» кому и чему угодно», — сформулировал недавно Павловский. Это предполагает, что Владимир Владимирович откажется от любых постов, и его влияние на политический процесс, на принятие властных решений, его собственное право принимать некие ключевые решения будут основываться исключительно на его авторитете у нации и элиты.

Звучит красиво, но все же в нашей стране не очень-то принято, чтобы гражданин, претендующий на влияние и власть, а тем более имеющий влияние и власть, оставался без должности и официального статуса. Путин, конечно, может пойти наперекор сложившейся традиции, но, скорее всего, это будет тот случай, когда «народ не поймет» (в мае 2008 года экс-президент, вероятно, войдет в состав Совбеза, но этого мало, разумеется).

Сценарий второй: «Политический лидер». «Единая Россия» очень бы хотела получить экс-президента в свои вожди. Вопрос только в том, хочет ли этого он сам? Точнее, нужно ли ему это?

Летом он дал добро на формирование еще одной крупной пропрезидентской партии на базе Российской партии жизни (РПЖ), «Родины» и Российской партии пенсионеров (РПП). «Справедливая Россия», не успев толком сформироваться, немедленно взялась претендовать на положение «второй партии власти». Предполагается, что на думских выборах 2007 года «эсеры» наберут до 17 процентов голосов, а может, даже и больше, в том числе за счет отъедания электората у «Единой России». Действительно появится вторая партия власти. И в новой Госдуме единороссы получат, в лучшем случае, простое большинство, а конституционное будут потенциально составлять две фракции, всем обязанные Путину.

В такой ситуации может оказаться крайне востребованой некая надпартийная структура, объединяющая «Единую Россию», «Справедливую Россию», а также заодно все прочие партии, которую возглавит экс-президент. Что-то вроде Народного политического консультативного совета Китая (НПКСК). Кстати, в 1978–1983 годах Всекитайский комитет НПКСК возглавлял все тот же Дэн Сяопин. Получится, что у России будет государственный руководитель — президент и политический лидер — Путин. Тут можно вспомнить и советскую практику, например, в 1964–1977 годах высший государственный пост председателя Президиума Верховного Совета СССР занимали вначале Микоян, а потом Подгорный, а Брежнев все это время был «только» генсеком ЦК КПСС.

Сценарий третий: «Кандидат в президенты на выборах-2012». Это, в общем, даже не отдельный сценарий, а вполне вероятная составляющая первых двух. Сам Путин в апреле прошлого года на совместной пресс-конференции со Шрёдером в Ганновере напомнил, что Конституция не запрещает ему выдвинуть свою кандидатуру в 2012 году. Само собой, ни о каком конкретном решении сейчас не может идти речи.

Нельзя исключать, что в 2008–2012 годах могут произойти самые разные события, в том числе такие, которые потребуют досрочного возвращения Путина в Кремль (или вынужденного, если он прежде решит для себя больше никогда не занимать государственных постов). Тогда президенту, согласно Конституции, придется назначить его премьером, а потом передать ему исполнение своих полномочий.

«Даже утратив властные полномочия (…) мне удастся сохранить то, чем должен дорожить человек, занимающийся политикой, — ваше доверие. И, используя это, мы с вами сможем влиять на жизнь в нашей стране», — заявил Владимир Владимирович на недавней прямой линии с согражданами. Такая туманная формулировка позволяет ему выбирать любой из трех названных сценариев. Или придумать какой-то четвертый.