Тридцать натовских самолетов поднимаются в воздух с итальянской авиабазы на острове Сицилия. Эскадрилья благополучно достигает берегов Ливии, но тут у всех бортов внезапно отказывает электроника. Самолеты теряют управление и падают, летчики катапультируются, приземляются на вражеской территории и попадают в плен.
Жена одного из пилотов после неоднократных бесплодных попыток узнать что-либо о местонахождении мужа обращается за помощью к журналистке Мари Клер. Мари начинает собственное расследование и получает информацию о секретном оружии, которое используется армией Каддафи против авиации противника. Заинтригованная журналистка отправляется в Ливию и вскоре попадает там в смертельно опасную ситуацию. Волею случая на помощь к ней приходит российский спецназовец Рауль Шапиров по кличке Варан…
1.0 — создание
«Вы породили Гитлера, не мы. Вы преследовали евреев. И вы устроили Холокост!»
Тьма накрыла Средиземноморье – глухая, беспросветная. Черное покрывало укутало Сицилию, мерно вздымающееся море. Спал красивый городок Катанья, вулкан Этна в пуховой перине облаков. Только база ВВС в местечке Сигонелла не спала – лязгала металлом, чадила, издавала какофонию всевозможных звуков. Мощные прожекторы освещали ряды колючей проволоки, силуэты часовых, скопления техники, взлетно-посадочную полосу, обрамленную желтыми огнями. Чернели ангары, строения вспомогательных служб, переливалась, как рождественское дерево, диспетчерская вышка. База трудилась в поте лица. Подготовка к очередному вылету самолетов международной коалиции – с целью бомбежки объектов на территории самой восточной страны Магриба – шла по плану. Самолеты выстроились вдоль рулевой дорожки: элегантные французские «Рафали», истребители-бомбардировщики «Миражи 2000D», бомбардировщики «Торнадо» ВВС Великобритании, многоцелевые «Еврофайтеры-Тайфуны» с передним горизонтальным оперением, новые, с иголочки, «Грипен JAS 39» – гордость и краса воздушного флота его шведского величества. Техники в желтых жилетах сновали между машинами, проверяли готовность оборудования, подвешивали на консоли ракеты, бомбы с лазерным наведением. Вертелись погрузочные кары, пыхтели громоздкие заправщики.
В центре управления полетами царила такая же деловая суета. До старта истребителей-бомбардировщиков оставалось пятнадцать минут. Специалисты служб прильнули к мониторам, в эфир летели последние команды. Еще немного – и армада из тридцати машин, увешанная бомбами, ракетами, ведомая первоклассными специалистами, поднимется в воздух, возьмет курс к туманным берегам Триполитании. Наиболее массированный налет за все месяцы принуждения к миру зарвавшегося «Короля королей Африки» – «утратившего чувство реальности, убивающего собственный народ и больше не способного управлять страной» (по меткому заявлению посла США в ООН Сьюзан Райс)! Руководитель смены в униформе песочного цвета монотонно перечислял объекты бомбежки: резиденция диктатора, база установок ракетного залпового огня в восточном пригороде Триполи, казармы и скопления наземной техники в предместье Сирта, склады с боеприпасами для комплексов ПВО в городе Таджура недалеко от столицы, база патрульных катеров в Аз-Салане… В просторном кабинете предполетного инструктажа летчики внимали старшему офицеру. Инструктаж подходил к концу. Отшлифованная процедура, выдача ориентировок и координат военных объектов, систем ПВО, станций радарного слежения. Офицер захлопнул папку, пристально оглядел собравшихся. Молодые, грамотные, не задающие лишних вопросов, многим нет и тридцати, англичане, французы, датчане, американцы, у всех полетный опыт, вера в торжество идей. Каждый знает наизусть, что ему делать, и все эти предполетные инструкции – просто посидеть с умным видом, подумать о своем…
– Удачи, парни. Бог на нашей стороне.
Шарль Бурнье – капитан ВВС Франции – тридцатидвухлетний крепыш среднего роста с ежиком упрямых волос – до инструктажа успел позвонить домой в Тулузу и сейчас довольно странно себя чувствовал. Супруга Жаклин щебетала в трубку: дома все прекрасно, сад цветет и благоухает, семейная аптека на улице Руаяль приносит стабильный доход, и, похоже, мысль прикупить вторую «парафармацевтику» из области мечтаний переходит в область, где «нужно хорошенько все обдумать». Все просто чудесно: вчера приобрела «немножко одежды» в торговом центре на Монпелас. Крошка Марсель – шестилетний карапуз, практически ксерокопия Шарля – завел себе подружку Люси, такую же мелкую – племянницу соседа Гийома. И теперь они все дни проводят на лужайке перед домом, доламывая поливальную систему и нервную – у кота. В общем, все прекрасно, за исключением, как водится, пустяка – машина на ровном месте задымилась, когда она возвращалась из аптеки – но это ничего, недельку можно и на автобусе (а Шарлю стоит подумать о покупке новой машины). Свекор Анри, отец Шарля, вдруг начал проявлять несвойственную активность. Пожилой аптекарь, давно отошел от дел, беззаботный пенсионер, а тут вдруг воспылал к семейному бизнесу, докучает советами, хотя Жаклин и сама знает, как справляться. Ну, ничего, совладает с ситуацией, подкинет старичку «важную» работу, не влияющую на течение бизнеса. «А у тебя-то как, милый? – щебетала Жаклин. – Ничего опасного, не летаете, куда не надо? Ты какой-то скованный сегодня, неразговорчивый, нет? У тебя там все в порядке? Ах, прости, у вас, наверное, тоже ночь, ты спишь, да?»
Он любил свою жену, готов был полжизни отдать за Жаклин, но пропади они пропадом – жгучие глаза барменши Софи из сицилийского кабачка, куда намедни заглянули летчики, пребывая в увольнении. Не устоял капитан Шарль Бурнье, голова закружилась от крепкой граппы, подошел, завязал беседу. У малышки Софи был трогательный акцент, увлекательные формы, а еще она так смотрела на бравого пилота… Смех девушки звенел колокольчиком, она вела его наверх – в помещения для «досуга», дразнилась, прижималась, а он подпрыгивал от нетерпения, пылал, как печка, голова просто взрывалась… А наутро отличался нехарактерной задумчивостью, не смотрел в глаза ухмыляющимся приятелям по эскадрилье и все никак не мог забыть эти карие бесстыжие глаза. «Все в порядке, милая, – скупо отозвался он. – Готовимся к тренировочному полету, тут все сейчас так строго и по-взрослому». Закруглил беседу, отключился и сдал телефон.
– Ты расстроенный, дружище, не случилось ли чего? – обогнал его, хлопнув по плечу, капитан Доминик Лазар – он направлялся к своему «Рафалю», застывшему вторым на рулежной дорожке.
– Не расстроенный, а сосредоточенный, – машинально отозвался Шарль, поворачивая к своему «Миражу», у которого переминались закончившие работу техники. – Думаю много.
– А ты не думай, работай. Ох, и врежем мы сегодня этому упырю. Резиденция Каддафи нынче моя, завидуй.
– Не промахнись…
– Как? – засмеялся Лазар.
Дурных предчувствий у Шарля не было. Но что-то неприятно покалывало под лопаткой – неясное беспокойство: то ли от разговора с Жаклин, то ли просто так. Прежде чем взобраться по приставной лестнице в кабину, он по давней привычке подбросил монетку в двадцать пять евроцентов. Выпал цифровой номинал – Шарль пожал плечами, ну, ничего, бывает, почему бы нет? И что теперь – рвать волосы, сказаться больным? Он ухмыльнулся, сунул монетку в карман и полез в кабину, сжимая шлем под мышкой…
Кабину «Дассо-Миража 2000D» – многоцелевого истребителя четвертого поколения, основной боевой машины ВВС Франции – тускло освещала подсветка приборов. С 2007 года эти самолеты не выпускали, заменили «Рафалем», но Шарль считал, что напрасно. Машина-монстр, до упора напичкана электроникой, «бесхвостка» с низко расположенным треугольным крылом. Трехстоечное шасси, мощная механизация крыла, корпус – из прочных композиционных материалов. Усовершенствованное радиоэлектронное оборудование. Система управления – электродистанционная, с четырехкратным дублированием, аварийным каналом, запитанным от отдельной батареи. Небольшая крейсерская скорость, но куда спешить? Самолет устойчив во всех углах атаки, диапазонах высот, включая критически малые, на малых же высотах идеально преодолевает системы ПВО, способен наносить удары в любых погодных условиях… Вооружение такое, что самому страшно. Четыре 30-миллиметровые пушки DEFA: две под фюзеляжем, две под крылом, управляемые ракеты «Скальп» класса «воздух – земля»; бомбы – корректируемые, свободнопадающие; подвесная артиллерийская установка «Dassault CC» с двумя пушками по шестьсот патронов в каждой…
Метеосводка получена – в районе Ливийского моря и береговой полосы Триполитании все спокойно. Южнее – в Феззане – свирепствуют пыльные бури: по-европейски – сирокко, по-ливийски – гибли, но туда вроде и не надо… Летчик был собран, сосредоточен. Переговоры с пунктом управления: полминуты до команды на взлет. Турбины уже ревели, боевая махина начинала разбег… Он поймал себя на мысли – и впрямь, испытывает беспокойство. Вроде все штатно, он четко знает алгоритм, действия на тренировках отработаны до автоматизма, это его второй боевой вылет… Хотя если честно, то первый – в апреле он участвовал в разведывательном полете над Мисуратой, где шли тяжелые бои повстанцев с головорезами Каддафи, и то одни, то другие попеременно выбрасывали противника из города. «Все в порядке, считай полет тренировочным, – успокаивал он себя. – Как дома, во Франции. Да, не болванки везу, полный комплект вооружения, и уничтожить надо не учебные, а реальные цели. И что? Ты же не сентиментален?» За два месяца боевой работы в небе Ливии не сбит ни один натовский самолет. Пропаганда Каддафи уверяла обратное, но каждый раз на поверку это оказывалось фикцией…
Он ни разу в себе не усомнился. С раннего детства Шарль Бурнье болел небом. Дядя Оноре – брат отца – летал на самолетах «Эр Франс» внутренних авиалиний. Шарль неделями пропадал в ангарах местного аэродрома – вместо того чтобы, как все дети, играть и хулиганить. Собирал потешные модельки, штудировал специальную литературу, в которой мало смыслил, но делал вид, что постигает сакральное. Окончив школу, поступил в летную – под Парижем – и почувствовал себя пилотом после первого же самостоятельного полета на третьем году обучения. Блестяще отучившись, попал в авиационный полк истребительной авиации в Тулузе, где служил и поныне. Летную службу в ВВС Шарль считал своим кредо. Амбиций и честолюбия – больше, чем у кого-либо еще. Он планировал стать полковником – не штабным, летающим – скажем, командиром авиационного полка. Дальше не заглядывал. Летных происшествий в послужном списке не было. Начальство и сослуживцы окрестили Шарля «счастливчиком». Он окончательно уверовал в себя, переучившись на новый «Мираж 2000» – основную боевую единицу французской авиации. За десять лет военной службы вырос из простого летчика до заместителя командира эскадрильи, от лейтенанта – до капитана. Он участвовал во многих учениях авиации НАТО, вместе с эскадрильей совершал летные командировки в Германию, Англию, Данию. Когда эскадрилью с началом войны перевели на Сигонеллу, воспринял это философски: начальству виднее; он готов защищать свою страну хоть на Южном полюсе. А реальная боевая работа – те же учения: трудно, напряженно, но вряд ли опасно. Кто там говорил – из великих, но не французов: тяжело в учении…
Попискивала бортовая радиостанция – звено в коротковолновой системе связи. И вновь это пьянящее, с выбросом адреналина чувство, когда самолет на полном ходу отрывается от бетонки и круто, с набором высоты уносится в небо! Полет стандартный, на третий десяток пошло. Взлет, набор высоты, построение в эшелоне…
Малоскоростной, неповоротливый самолет «Е-3 Sentry» ВВС США, оборудованный комплексом радиообнаружения и наведения АВАКС, барражировал над Средиземным морем милях в тридцати от береговой линии. Дискообразный обтекатель над фюзеляжем, прячущий антенну радиолокатора, придавал машине оригинальный вид, воспетый в присказках и поговорках летного состава. Дежурная смена упорно трудилась. Гортанно покрикивал старший смены майор Колин Прайс, инструктируя старших постов. Привычная работа для операторов – провести группу истребителей от Сигонеллы к Ливии и обратно. Наведение на цель, координация действий, отвод в тыл – полный комплекс мероприятий для управления воздушным боем. Во вместительном фюзеляже хватало места для аппаратуры, операторов, вспомогательного оборудования. «Умный» радиолокатор вел армаду НАТО, мощность РЛС позволяла находиться вне зоны действия ливийских ПВО.
Полноватый сержант Грегори Ломан смотрел на экран монитора. Он неплохо устроился – даже в хаосе железа и проводов Грегори находил себе комфорт – сибарит по жизни, воевать – так с удобствами. Он потягивал остывший кофе через трубочку, что не мешало манипулировать клавишами и опасливо прислушиваться к работе турбин. Отличный специалист – Грегори не был образцом отваги и мужества. Он не верил, что самолет недосягаем для ракет Каддафи. Источник мощного радиоволнового излучения – чем, по сути, являлся АВАКС – идеальная мишень. И стоит таких денег – что не просто мишень, а лакомая мишень! Попробуй убежать с его неповоротливостью и низкой скоростью, а парашюта у себя за спиной Грегори как-то не чувствовал. Уверение начальства, что АВАКС прикрывает система ПВО на Сигонелле и авианосцы 6-го флота США, стоящие на рейде от Ливии до Лампедузы, он воспринимал скептически. Коллеги косились с усмешкой – о пугливой натуре мистера Ломана знали все, любили подшучивать, не гнушались мелкими розыгрышами в духе «ой, падаем». Но сегодня никто не шутил и не подначивал – работа требовала серьезности. На экране локатора Грегори видел засветки от проводимых им самолетов из Сигонеллы. Слева по курсу осталась Мальта. Армада шла в эшелоне, вторгаясь в пределы Ливийского моря. Летели кучно, тремя группами. Разойдутся лишь под Хомсом – двенадцать бортов уйдут на Триполи, восемь на Сирт, восемь на Таджуру, два на Аз-Салан. Все штатно.
– Прайс, доложите! – высунулся из-за загородки седоватый полковник Шеффилд.
– Все в порядке, сэр, – отчитался майор. – Тридцать бортов. Время готовности – двенадцать минут.
– О’кей, – полковник кивнул и включил переговорное устройство – доложить в штаб авиационного командования о готовности тридцати самолетов НАТО к нанесению удара по намеченным целям…
Береговая полоса к западу от портового Хомса, находящегося под контролем правительственных войск, была сильно изрезана. Назвать эту местность курортной зоной мог бы лишь человек с причудливым воображением. Угрюмые скалы – расколотые, похожие на ломаные зубы – обрывались в воду, волны набегали и бились о камни, обильная пена вылизывала гладкие валуны. Ветер дул от Европы, гнул макушки редких деревьев, примостившихся на скалистых террасах. Небо – пронзительно ясное, звезды казались выпуклыми лампочками, висящими где-то рядом. Метрах в ста от моря, где изгибы местности слегка сглаживались, петляла укатанная грунтовая дорога. Она отворачивала от шоссе метрах в пятистах южнее и вела в рыбацкий поселок, притулившийся за мысом на западной стороне. Послышался дребезжащий звук мотора, и из-за холма выбрался подержанный японский грузовичок с металлическим кузовом. Фары освещали разбросанные камни, чахлые кусты, заросли тамариска, путь в низину к небольшой фруктовой рощице. Грузовичок притормозил, стал по узкой дуге поворачивать влево, вклинился между осадочными махинами и направился за покатую возвышенность. За грузовиком, на расстоянии метров сорока, шел джип – лунный свет озарял стальные рамы по периметру кузова, контур закрепленного на крыше крупнокалиберного пулемета. Машины въехали за холм, встали на ровной площадке. Погасли фары. Из джипа никто не вышел, из кабины грузовичка выпрыгнули двое, подбежали к кузову. Со скрежетом отомкнулся борт. Несколько минут эти двое выгружали деревянные ящики. Молодой паренек со смышленым лицом, одетый в рваные джинсы и длинную рубашку навыпуск, вытер пот со лба, побежал в кабину за монтировкой. Трещала и лопалась древесина, они извлекали из тары причудливо изогнутые металлические блоки, соединяли их кабелями. Второй вскарабкался обратно в кузов, принялся крепить концы кабелей к тяжелым продолговатым аккумуляторам, уложенным вдоль борта. Из джипа кто-то выбрался. Размял конечности, потянулся, вальяжно двинулся к грузовику. В мерклом свете обрисовалась стройная фигура, облаченная в цивильный костюм, щеточка усов под носом. Он что-то произнес на ломаном английском. Человек, ковырявшийся в кузове, отряхнул ладони и спрыгнул на землю. Рослый, неплохо сложенный, но сильно сутулый – словно стеснялся своего роста. Возможно, ему было около пятидесяти, но выглядел моложе. Грива черных волос, тронутых сединой, серебрилась в лунном свете. Горбатый нос, под носом уже не щеточка, а целый пышный «кустарник».
– Спасибо, капитан, – голос человека был сочный, бархатный. – Пусть каждый занимается своим делом. Ваше дело – безопасность и сопровождение. Справимся. Аллах поможет.
Сопровождающий пожал плечами, буркнул что-то вроде «Иншалла» (да будет на то его воля) и удалился в джип. Паренек отлаженными движениями монтировал треногу. Поднатужившись, взгромоздили на нее нечто вроде тарелки спутниковой антенны. Молодой крепил ее к кронштейнам, пристроил в пазы блок настройки длительности входного и опорного импульсов. Старший извлекал из ящиков составные части загадочной конструкции. Щелкали зажимы, стыковались детали механизма. Получалось что-то абсурдное, причудливое, взаимоисключающее.
– Готово, Али Гусейнович, – свистящим шепотом проинформировал паренек. – Ну и хреновина у нас с вами получилась…
– Вот такая она, Ильхам, – усмехнулся черноусый, – помесь самогонного аппарата и машины времени…
Паренек хихикнул. Но поперхнулся, закашлялся. Черноусый включил подсветку часов. Заволновался, бросился разворачивать тарелку. Вдвоем установили ее на ровном участке, молодой подкрутил ручку, развернув загадочный диск в сторону моря. Приладил основной сенсорный блок из анодированного алюминия – к нему подключались сенсорные головки и дополнительные головки лазерных диодов. Коллега склонился над громоздким пультом управления, активировал питание, а когда в железной коробке послышалось прерывистое гудение, принялся переключать клавиши, налаживая работу установки. Прислушивался – через несколько секунд после активации должно запуститься самотестирование. Скоро гудение стало ровным, слегка затихло, оператор удовлетворенно кивнул, перевел дыхание. Настроил регулятор длины волны излучателя. Плавно пульсировал желтый светодиод – машина успешно проверяла саму себя. Паренек стоял неподвижно, приложив ладонь к уху, вслушивался. Прошло минуты четыре. Ильхам встрепенулся.
– Кажется, летят, Али Гусейнович… – Голос парня сел от волнения, он почти хрипел.
Дышать становилось трудно. Всю жизнь он к этому шел – через не могу, бессонные ночи, неверие коллег и начальства, бюрократические баррикады. Четверть века потратил на создание установки и возможность ее испытать. И вот теперь, когда до цели считаные минуты… Что это было? Он начал сомневаться? Или мечта, которая сбывается, – уже не мечта? Бойтесь исполнения желаний? Он тоже начал вслушиваться. В ушах звенело, отрывистое жужжание сверлило мозг. Далекий, невнятный, одиночный гул, мало похожий на «хоровое пение»…
– Разведчик, Ильхам… – Он не узнавал свой взволнованный голос. – Разведчик летит вдоль моря… Уже скоро. За разведчиком пойдут остальные…
Армада шла намеченным курсом – по три машины в ряд. Маячки бортовых огней мерцали на крыльях. Море не просматривалось – сплошная египетская тьма внизу. Где-то под крылом – мощные авианосцы ВМС США, крейсеры, эсминцы, десантные корабли с 26-й экспедиционной группой Корпуса морской пехоты США, боевые корабли других стран – собранные в этом море, как заявила госсекретарь США, «исключительно в гуманитарных целях и для спасательных операций»… По курсу тоже – темно и странно. Только приборы подсказывали, что курс и высота – верны. Оператор наведения сообщил о приближении к границе Ливии. Ощущение смутной тревоги рассосалось – летчик был спокоен. Сообщение оператора не взволновало. Причин для переживания никаких. Пустая формальность – пересечь границу арабского государства. Что произойдет над Ливией с самолетом НАТО? Ничего! То же самое, что танковая колонна в джунглях Папуа – Новой Гвинеи! Из луков расстреляют? Там же дикари, они еще с верблюдов не слезли… Он многого не знал о событиях в Ливии, но верил отцам-командирам. Защищать гражданских – священный долг. «Мы спасаем бесчисленное количество жизней по всей стране! – вещала на пресс-конференции в Брюсселе официальный представитель НАТО Оана Лунгеску. – Мы проводим операции с особой тщательностью и точностью, чтобы избежать жертв среди мирного населения. Цифры гражданских потерь, упоминаемые ливийским режимом, являются откровенной пропагандой! Режим Каддафи жестоко и систематически атакует собственный народ, правительственные войска обстреливают города, минируют порты, используют мечети и парки в качестве живого щита!» Он гордился, что именно Франция первой 19 марта нанесла удар. В 12.45 – обстреляв автомобиль неизвестного типа, но который явно представлял угрозу гражданскому населению. Именно французские летчики обнаружили в воздухе над Ливией самолет противника Г-2 «Галеб» и после его приземления на базе Мисураты уничтожили ракетой «воздух – земля». Именно французы нанесли воздушные удары по целям в районе Эль-Зинтан, ликвидировав на стоянках пять штурмовиков и два ударных вертолета «М-35», уничтожили три бронемашины у Мисураты и две – у Альджабии, стирали с лица земли объекты радиоэлектронной разведки, четыре установки САУ к югу от Триполи, склад с вооружением, крошили командную инфраструктуру и силы ПВО, взорвали несколько ливийских вертолетов во время их транспортировки на автоприцепах…
Он покосился вбок – слева мерцали бортовые огни идущего в его ряду «Рафаля». Марсель Жюстье – единственный из пилотов ударной группы, кому под сорок. Тихий молчун, по барам не ходит, электронную книжку читает, семья живет в Нормандии, и практически все свое жалованье он отправляет ежемесячно туда. Справа на «Грипене» смешливый швед Свенсон, где-то позади Поль Гурден на «Мираже III» – душа компании, резкий парень и первый, если намечается поход по увеселительным заведениям. «Алкоголь, господа, наркотики, беспорядочные половые связи…» (шутка, конечно – во всяком случае, про наркотики). С ним-то и держал пари Шарль, хватит ли духу подойти к бойкой барменше с бесподобными глазами. Духу-то хватило, но кто же знал, что «романтический» вечер закончится поломкой кровати? Он скрипел зубами от злости: призрак крошки Софи тянул его в каморку, где из мебели была лишь койка, сбрасывал одежды, обвивался вокруг тела, словно лиана-паразит… «Приходи еще, Шарль, я буду ждать… ты не такой, как все, ты другой…» Зачем он пошел тогда в эту чертову увольнительную?!
На командном пункте штаба коалиции в Милане генералы и обремененные постами офицеры следили за изображением на огромном мониторе. Отчетливо было видно, как группа самолетов со стороны Италии приближается к Ливии. Еще минута, от силы две – армада пересечет линию побережья, разобьется на группы, начнется главное – боевая работа по намеченным мишеням.
– Все в порядке, господа, – объявил молодцеватый, начинающий лысеть подполковник в итальянской форме. – Отработают, как всегда. Рутина, если изволите. Сегодня шесть объектов, из них три в Триполи, включая дворец Каддафи. Двадцать минут работы – и на базу.
– Предпочитаю забрасывать этих варваров «Томагавками», – проворчал высокопоставленный чин в форме британских ВВС. – Надежно, безопасно. А так, гадай – вышлют пару перехватчиков, ущерба, конечно, никакого, но впечатление смажут.
– Не вы ли, мистер Бэгуэлл, заявили на весь мир 23 марта, что ВВС Ливии больше не существует? – усмехнулся бледноватый французский генерал.
Британский чин неприязненно покосился на французского коллегу, воздержался от комментариев. Вновь обратил взгляд на монитор, где точки самолетов пересекали границу суверенного государства. Интенсивность авианалетов и стрельба крылатыми ракетами с эсминцев и подводных лодок «Флорида» и «Провиденс» росла с каждым днем. Ежедневно поступали сводки об уничтоженной бронетехнике, подавлении баз ПВО, ликвидации военных складов. Натовские генералы нервничали. Парадокс – чем сильнее распахивали бомбы Ливию, тем прочнее становились позиции Каддафи. В феврале они висели на волоске, а теперь окрепли. Почему? Он все такой же, мечет молнии, хрипит в микрофон. «Меня не пугают бури, охватившие горизонт, я не боюсь истребителей, несущих разрушения! Меня не сломить, мой дом здесь, в этом шатре, я полноправный хозяин, и завтра будет таким, каким его сделаю я!» Похоже, Запад преподнес Каддафи подарок – сплотил вокруг него его собственный народ. Такая же поддержка, что и сорок лет назад. Не хотелось верить, что Каддафи выигрывает войну – без современных ракет, мощных бомбардировщиков… На месте взорванных танков возникали новые, пополнялись людские резервы – ливийцами, наемниками из сопредельных стран, стреляли зенитки – пусть не попадая, но поднимая дух воюющих солдат. Войска Джамахирии успешно теснили мятежников почти по всем фронтам, забирая город за городом. Менялась тактика правительственных войск – все больше напоминая партизанскую. «Призрак» наземной операции становился реальнее, объемнее, но в рамки резолюции ООН под номером 1973 он не вмещался даже при самом вольном ее прочтении. Операция, прозванная вице-адмиралом ВМС США Гортни «Одиссея. Рассвет», французами – «Харматан», англичанами – «Эллами», а выскочками из группы объединенных штабов – «Союзный защитник», могла продолжаться еще не один месяц…
– Летят, я слышу их… – вгрызся в ухо взволнованный шепот Ильхама.
Али вздрогнул, почему он шепчет? На километры – никого, боится, что с самолетов услышат? Оцепенение охватило – вовремя, нечего сказать. Теперь он тоже слышал шум – непрерывный, нарастающий гул работы множества авиационных двигателей. Он избавился от оцепенения, начал пристально вглядываться в небо. Самолеты не просматривались на фоне бархата небосклона, усыпанного звездами. Но звук летящей армады шел именно оттуда – из-за редких облаков, наползающих с моря. Высыпали из джипа сотрудники ливийской безопасности, задрали головы, кто-то несдержанный начал выкрикивать гортанные арабские ругательства.
– О Аллах всевышний, только бы прошли над нами, а не в стороне, иначе не сработает… – снова забилось в ухо.
Паренек свалился на корточки, было видно, как дрожит у него спина, он отчаянно молился. Лично Али с этой стороны проблемы не видел. Информатор в штабе коалиции указал ливийским «товарищам» четкие координаты прохода группы истребителей – сомневаться в его компетенции не приходилось. Ливийская разведка, как и в прежние времена, работала четко и грамотно. Вычислили «слабое звено», денег не жалели, чего их жалеть, если только у Каддафи, по слухам, в Триполи в наличности хранится несколько десятков миллиардов долларов – и все аресты его счетов в европейских банках, о которых так восторженно кричали натовцы, – не больше, чем булавочный укол?
– Включайте, – горячился Ильхам. – Не спите, Али Гусейнович, чего вы зависли, жмите скорее, на нас идут…
– Рано… – выдавил он с комом в горле. Пальцы нервно бегали по панели управления, гладили кнопки, но не давили. Еще немного, еще чуть-чуть, на счет три – и будет в самый раз… Гул летящих самолетов рос и ширился, заполняя всю округу, отчаянно бил по ушам, гнул к земле.
– Давайте, чего вы ждете? – стонал Ильхам.
Самолеты выныривали из-за куцей змейки облаков, мигали бортовые огни. Они снижались, теперь их было четко видно. Первый ряд уже проплыл над сушей, второй, третий… Ушат адреналина хлынул в кровь. «Во имя Аллаха, Милостивого и Милосердного», – подумал Али и надавил на красную кнопку, под которой было незатейливо по-русски начертано «Пуск». Удержал в нажатом состоянии. Раз, два, три – вспыхнула красная лампочка. Что-то загудело в передающем блоке. Пошел процесс, означающий, что установка «Лучи смерти» вышла на максимальный режим работы…
Шарль скорее почувствовал, чем понял – что-то произошло. Самолет не трясло. Не было посторонних звуков. Ничего необычного – только странное состояние, словно ты попал в невесомость и едешь задом наперед. Вернее, содержимое желудка попало в невесомость и стало пробивать дорогу наверх. И словно волосы под шлемофоном зашевелились. А потом он решил, что оглох: работали двигатели, ревели турбины, и вдруг стало тихо! Он потряс головой – в наушниках тишина, но собственную ругань он слышал отчетливо! Что за бред? Он четко слышал, как левый двигатель что-то слабо проурчал и заглох окончательно. Темнота по глазам – погасла подсветка приборов! Померкли экраны дисплеев. В наушниках слабый шелест, связь пропала. Ау, где все? Оглушительная тишина. Ужас охватил не детский – такого не бывает! Тело вспотело – от ушей до пяток. Высотомер ничего не показывал, но Шарль чувствовал, что самолет катастрофически падает! Не может быть! Он бы знал, если бы в корпус попал снаряд. Он быстро глянул влево, вправо. Святая Мария, какая приятная компания! «Рафаль», ведомый Марселем Жюстье, словно споткнулся на ровном месте. Был здесь и вдруг пропал – камнем рухнул на землю! «Грипен» Свенсона терял управление, его повело влево – на Шарля! Бурнье ахнул – земля приближалась, самолет летел к ней под острым углом. И вдруг дрожь сотрясла фюзеляж – носовая часть заходила из стороны в сторону, стала заваливаться вниз. «Странно, – подумал Шарль. – Почему я еще здесь?» Он натянул рычаг катапульты в подлокотнике кресла.
Исполнительный механизм уловил команду. Притянул ноги к креслу, зафиксировал, прижал локти к туловищу, выбрал зазоры в ремнях, фиксация головы, отброс аварийного люка, стремительный перепад давления…
Мощная сила выбросила его вместе с креслом в ночное небо. Успел подумать, что кресло отделяется от него, как ступень от ракеты. Хлопнул стабилизирующий парашют, опали ремни, отвалилось выбрасываемое сиденье. Раскрылся спасательный парашют. Вдохнуть не успел – потащило куда-то в сторону воздушным потоком, и вновь помчалось к горлу все выпитое и съеденное…
Такое ощущение, что рвануло под ногами! Адский сноп пламени, как в американском кино, чудовищный грохот! И серия последующих, затухающих взрывов, сопровождаемых всплесками пламени. Он даже ноги машинально подогнул, чтобы не опалило. И лишь позднее сообразил, что взорвался его хваленый «Мираж» с практически полными топливными баками и впечатляющим боезапасом. Его сносило ветром, земля приближалась, он уже различал всхолмленную, заваленную камнями равнину, гребень скалы на ровном месте, что-то вроде извилистого оврага, чахлые малорослые кусты. Сноп пламени – последний привет от «Миража» – остался за бугром. Показалось или нет – но далеко за гребнем расцвел еще один факел. Он летел на острые камни! Начал судорожно извиваться, тянуть стропы…
Сержант Грегори Ломан не верил своим глазам. Заморгали и стали пропадать точки на экране монитора! Первая, вторая… пятая. Он выплеснул кофе на штаны, чертыхнулся, растер ладошкой липкую жижу. Непонимающим взором, выпучив от изумления глаза, таращился на монитор. Точек не было. Истребители-бомбардировщики, благополучно пересекшие сухопутную границу Ливии, исчезли с экранов! Такого не бывает! Он отставил кофе, зачем-то стукнул сбоку по монитору. Картинка лучше не стала. Самолетов не было, словно их и не было никогда!
– Господин полковник, сэр! – он не узнал своего охрипшего голоса. – Отметки проводимых мною самолетов исчезли с экранов!
Полковник Шеффилд выглянул из-за своей загородки. До опытного, съевшего не одну собаку на дальнем радиолокационном обнаружении и управлении профессионала не сразу дошло, какую мысль пытается донести подчиненный.
– Ломан, вы что там пьете? – сурово спросил полковник.
– Кофе, сэр, только кофе! – чуть не задохнулся от праведного возмущения сержант.
– Значит, курите, – хихикнул помощник Шеффилда капитан Дэйв Кинсли.
– Сэр! – взволнованно воскликнул второй оператор – непозволительно упитанный для военнослужащего сержант Маллиган. – На моем экране также пропали все засветки! Я потерял контроль над своими самолетами!
– И я! – гаркнул сидящий за Маллиганом тощий чернокожий Донахью.
– Да что у вас там творится, в конце концов! – зарычал полковник, вскакивая с места…
Он метался от монитора к монитору, то бледнел, то багровел, изрыгал ругательства. Операторы срывающимися от волнения голосами докладывали, что с системой энергопитания проблем нет, все работает, господин полковник! Старший смены, отработавший на АВАКСе восемь лет и никогда не сталкивавшийся ни с чем подобным, долго не мог поверить, что не владеет информацией о судьбе доверенных его смене тридцати крылатых машин. И только через десять минут, собрав в кулак всю свою суровую армейскую волю, выкурив на рабочем месте три сигареты, полковник Шеффилд скрипучим голосом доложил в штаб авиационного командования о случившемся. Первая неосознанная фраза принявшего сигнал дежурного офицера: «Вы что там курите, господин полковник?»
Жители крохотного поселения Джава в тридцати километрах южнее Хомса пробудились этой ночью от кошмарного грохота. Что-то мощно рвануло на окраине поселка. Другие взрывы, потише – немного южнее. Ошалевшие, перепуганные, ничего не понимающие люди полуодетые выскакивали на улицу, недоумевая, за какие грехи Аллах послал на них эту громкую кару. Свидетелем разыгравшейся в небе драмы никто не стал – проспали. Столкнулись лишь с последствиями. Груда железа, изрыгающая дым и пламя, валялась в низине за южной околицей деревни. При ударе о землю самолет развалился, фрагменты оборудования и обшивки разлетелись по низине. Стойка шасси проделала по воздуху долгий путь, грохнувшись перед порогом старика Аль-Маграба. Худой, как щепка, старец с выветренным морщинистым лицом отбивал поклоны Аллаху, недоумевая, зачем ему Всевышний послал именно вот ЭТО? Метрах в трехстах южнее, точно в центре опрятной апельсиновой рощицы, горел еще один самолет. Люди метались по деревне, мужчины втряхивались в штаны, женщины оборачивались во что попало. Несколько человек с криками бежали на южную околицу. Двое или трое катили на велосипедах – одному не повезло, наехал на бортовой самописец и чуть не сломал шею. Никто не понимал, что происходит. Кого бомбили? Кого, вообще, можно бомбить в пустыне ночью? Почему самолеты валятся с неба, словно это не самолеты, а осадки?
– Это не наш самолет, смотрите! – вопили с околицы. В свете пламени было видно, как люди мечутся среди горящих обломков, не решаясь подходить к переломанному пополам, извергающему сноп пламени фюзеляжу. – Это натовский самолет, вон их знак на хвосте! У наших зеленый круг! Мы сбили его! Мы сбили его!
Молодежь ликовала, благодарила Аллаха, кто-то хороводил в отблесках пламени, грозил кулаком ночному небу. Сочувствующих мятежникам из Бенгази в деревеньке Джава не водилось.
– Смотрите, что это? – кто-то выстрелил пальцем в небо.
В озаренных пламенем «нижних слоях атмосферы» покачивался купол парашюта. Летчик судорожно натягивал стропы, чтобы не приземлиться в деревне. Его сносило – на разбросанные по пустырю горящие обломки. Люди с трепетным благоговением наблюдали за его полетом, пока кому-то не пришла в голову интересная мысль.
– Это летчик! – завопил молоденький паренек Абдусалам – племянник Фархата Абдуллы Саида – самого уважаемого мужчины в деревне. – Это натовский летчик! Ловите его!
Деревню Джава – так уж получилось – никогда не бомбили. Даже по ошибке. Здесь не было ни баз, ни складов, и военные заезжали сюда нечасто. Кучка строений из тесаного ракушечника, пекарня, небольшая ремонтная мастерская. Но то, что происходит в Триполи и других городах, контролируемых правительственными силами, люди знали. О постоянных ужасающих бомбежках, о взорванных домах, не имеющих отношения к воинской инфраструктуре, о сотнях погибших, о разрушенных электростанциях, мостах, дорогах. «За что?» – они не понимали. У старика Аль-Маграба погиб внук, служивший в ПВО и не успевший убежать, когда батарею стали забрасывать «Томагавками». У старой Фариды – два сына. Одного изрешетили свинцом повстанцы, выбивая правительственные войска из Рас-Лануфа, другой утонул в море, когда катер береговой охраны, на котором он служил, был подбит с атаковавшего его «Фалькона» ракетой с лазерным наведением…
Летчик, машину которого разбросало по приличной территории, чудом избежал приземления в горящий обломок крыла – остатки горючего в подкрыльной емкости активно питали оранжевый факел. Пока он путался в стропах, выбирался из парашютной ткани, которую с нескольких сторон охватывало пламя, вокруг него собирались люди. Летчик в плотном комбинезоне песочного цвета выбрался на четвереньках на ровную площадку, сорвал с себя шлемофон, стал обхлопывать голову, плечи, еще не понимая, что он не горит. Человек был в шоке. Кто я? Где я? Куда мне идти? Светлые волосы слиплись, лицо заливал пот, глаза затравленно блуждали. Он вскочил, увидев, что его окружают призраки, но поскользнулся, шлепнулся мягким местом, смотрел наполненными ужасом глазами, как удавка сжимается вокруг горла. Так нечестно! Он должен был отбомбиться и улететь – он мирный парень, он никому не желает зла! Кто все эти люди? На лицах окруживших его ливийцев плясали отблески костра, превращая их в каких-то оживших мертвецов, они уже сжимали круг, тянули к нему руки. Ей-богу, зомби… Летчик что-то захрипел, сжался в комок. Теоретически он помнил, что в кобуре имеется пистолет – 12-зарядная 9-миллиметровая «беретта», но как-то не связалось это с мыслью, что можно попытаться ее выхватить, кого-то испугать, может быть, даже выстрелить… Молодой парень с горящими глазами схватил его за грудки, встряхнул, швырнул затылком об камень. Летчик «отбился» правой рукой, голова не пострадала. Паренек схватил его снова, сжал кулак, чтобы сплющить нос.
– Не надо, не делайте этого… – захрипел летчик. – Я требую уважительного обращения…
С английским языком у ливийского паренька были проблемы. В школе проходили, но он не отличался прилежанием и усидчивостью. Он бы вмазал, к тому же люди уже гудели, выкрикивали одобрительные замечания. Подначивал Карам с разбитой головой – познавший подлость бортового самописца. Кто-то поднял увесистый камень, чтобы добить. Но тут, расталкивая людей, в круг вошел нахмуренный Фархат Абдулла Саид – приземистый мужчина лет шестидесяти, седой, широкий, самый авторитетный в этой пустоши.
– Оставь его, Абдусалам, – проворчал он, и паренек, занесший кулак, растерянно моргнул, опустил руку и, кажется, обиделся. Летчик, почувствовавший толику свободы, отчаянно заработал конечностями, стал отползать, пока не уперся кому-то в ноги. Стоящий нагнулся, вытащил у летчика из кобуры поблескивающую в отблесках огня, идеально смазанную «беретту».
– Мы не знаем, что происходит, – объяснил свою позицию «авторитетный» господин. – Наказать неверного всегда успеем. Лучше подождать до утра – может, к нам приедут военные и что-нибудь объяснят. Амал, Заир, хватайте парня да смотрите, чтобы не вырвался – и к баранам до утра. И чтобы не трогали его. Увижу, кто-нибудь швыряет камни, – лично высеку…
Шарлю Бурнье относительно повезло – гребень скалы отъехал в сторону, и он свалился на ровную площадку. Погасил купол, освободился от подвесной системы. Ползал по земле, воровато озираясь, собирал парашют в кучу. Скомкал его, на ощупь добрался до скалы, всунул в какую-то щель вместе с ранцем, завалил булыжником. Хоть что-то сделать по инструкции… В голове варилась густая каша, в глазах застрял горящий истребитель. Несколько минут он лежал на голой земле, переводя дыхание, стараясь не задумываться о причинах и последствиях. Он всегда считал, что с самообладанием у него все в порядке. Оно и было в порядке – на учениях и прочих мероприятиях, отличных от действий в реальной боевой обстановке. Ладно, во всяком случае, живой и, кажется, здоровый. Немного успокоившись, он выбрался на ровное место, уселся на гладкий камень, стал озираться. Глаза привыкали к темноте – медленно, с неохотой. От береговой полосы его порядочно отнесло, он находился в пустынной местности в «условиях сложной топографии». До скалистой неровности, возвышающейся над местностью и тянущейся с запада на восток (он быстро сориентировался по сторонам света), было рукой подать. Зубчатый гребень почти сливался с ночным небом. Хребет не выглядел монолитным и непрерывным – чуть правее он сглаживался, дальше вновь теснились каменные изваяния. На юге местность была относительно ровной, но изрезанной трещинами и впадинами. Кое-где из земли прорывалась чахлая растительность – небольшие кусты, просматривалась парочка искривленных деревьев.
Голода Бурнье не испытывал, но после стресса он бы с удовольствием что-нибудь съел. Он ощупал карманы комбинезона, скинул плоский рюкзачок – обязательный атрибут на случай чрезвычайной ситуации. Ситуация, в которой он оказался этой ночью, похоже, выглядела чрезвычайно. Через пару минут он хрустел горьким шоколадом, запивал водой из фляжки. Ракетницу он потерял во время катапультирования – чем был изрядно раздосадован. В наличии оставалась 9-миллиметровая «беретта», запасная обойма, аптечка, «сухой корм». Дожевав плитку и сунув скомканную обертку под камень, Шарль задумался. Мысли потекли веселее. Что произошло? Самолет упал, но при этом он не был сбит. Отказали все системы, и в первую очередь заглохли двигатели. Самолет был неисправен? Техники прошляпили? Но падал он не один, он точно помнил, с соседями тоже что-то приключилось. А потом эти огненные всполохи на земле… Несколько машин свалились наверняка. А что с остальными? Отбомбились по заданным целям и ушли на Сигонеллу? Геопатогенная зона? Злонамеренная акция? Но как такое можно сделать – чтобы у нескольких машин одновременно крякнули двигатели? Он решил не забивать голову вопросами, на которые нет ответа. Надо что-то делать. Возможно, его коллеги точно так же сидят посреди пустыни, ждут у моря погоды… Идти искать своих товарищей? Приклеиться к камню, ждать, пока прилетит спасательный вертолет? Он не может не прилететь, он обязательно прилетит. Они всегда прилетают. Вопрос лишь в том, заметят ли его – без ракетницы, без радиомаяка, который вмонтирован в кресло пилота, выброшенное катапультой вместе с летчиком? Идти искать любимое кресло? Самостоятельно выбираться из дикой местности и направляться к морю?
Память работала. Своих в беде не оставляют. Когда же это было? Кажется, на третий день операции… «F-15», вылетевший с авиабазы в Авиано, потерпел крушение из-за механической неисправности в сорока километрах от Бенгази. Летчики катапультировались. Тут же с борта американского «Kearsarge» взлетели два конвертоплана Корпуса морской пехоты – спасать своих парней, которые приземлились раздельно. Спасли – все идеально. Позднее появились сообщения о ранении семи местных жителей огнем команды спасательного аппарата. История темная – что там случилось, но раз открыли огонь – значит, так надо было, не стали бы стрелять от нечего делать…
Что-то юркнуло среди камней – то ли змея, то ли ящерица. Сердце испуганно екнуло. На гребень вскарабкалось четвероногое животное, постояло, растворилось во мгле. Плохо видно, кто это был, да и знания о местной фауне «незавершенные» – гиена, шакал, собака – четвероногий друг двуногих неприятелей? Шарль сполз с камня, оттянул затвор. Шакалов и змей он ненавидел с детства – любых и в любом виде. И очень вовремя! Воздух наполнился ревом моторов – увы, не авиационных, и из-за гребня, разрезая воздух светом фар, вынеслась машина! Она катила какими-то сложными зигзагами – огибая канавы, подпрыгивая на кочках. Сноп яркого света вырвал из мрака камень, на котором сидел Шарль. Но его там уже не было – с колотящимся сердцем он полз к скале, стараясь сплющиться, слиться с землей. За первой машиной вырвалась вторая – отправилась по широкой дуге против часовой стрелки. Этот джип в отличие от первого помимо обычных источников освещения имел поворотный фонарь на крыше. «Парашютистов ищут», – сообразил Шарль, сползая в ложбину перед гребнем, где пятью минутами ранее похоронил парашют. Вполне могли заметить, как он спускается с небес, а стало быть, из этого квадрата далеко не ушел; а может, нашли его кресло да резонно рассудили, что летчик поблизости… Он ненавидел себя – никогда еще не испытывал такого животного страха. За ним скатились несколько камней, хлынула глина. Он подавил страх, вернулся на косогор, подумав, что забиться в щель никогда не поздно, прижался к земле. Машины крутились по открытому пространству. Джип с прожектором и продолговатый пикап. Обе машины набиты людьми. Доносились мужские крики, гортанная арабская речь. Джип притормозил метрах в семидесяти от гребня, спрыгнули двое и, взяв автоматы наперевес, углубились в извилистую канаву. Несколько фигур отделились от пикапа, выстроились цепью и отправились в северном направлении, изучая складки местности. Шарль всматривался до боли в глазах – люди в форме, военные! Джип подъехал к пикапу. Осветился выщербленный кузов. В пикапе происходила возня. Похоже, кто-то дрался. Возмущенный крик – и тело вывалилось за борт. Шарль в бессилии заскрипел зубами. Человек был в форме ВВС НАТО. Ему показалось, он узнал Доминика Лазара – парня из его эскадрильи, с которым он успел перекинуться парой слов перед вылетом. Летчик вырвался, побежал, но споткнулся. Куда тут бежать – в пустыне? Двое военных спрыгнули на землю, принялись награждать его тумаками, схватили за шиворот и, посмеиваясь, перевалили обратно в кузов, где, принятый в «добрые руки», он очень быстро успокоился. Дюжины патронов в обойме хватило бы с достатком, чтобы навести панику в рядах военнослужащих, а потом… либо сдаться, либо последнюю пулю – себе. Люди из пикапа, прочесывающие местность, уже приближались. С мыслью, что сдаваться все же придется, Шарль сполз к основанию скалы, втиснулся в узкую расщелину. Пространство расширилось, он вполз в черноту, подогнул ноги. Закрыл глаза, начал представлять, что все это безумие происходит с кем-то другим, не с ним. Например, с Полем Гурденом, которого он недолюбливал за драчливость, самонадеянность и безалаберность (в «личной жизни»). Заскрипела каменная крошка над головой, он глубоко вздохнул и закрыл глаза.
В ложбину скатились несколько камней. Свет фонаря запрыгал по изрезанной скале. Очень некстати явилась мысль, что ливийцу ничто не стоит заглянуть под камень, на котором он недавно сидел, и извлечь обертку от шоколада. И тогда поиски обретут новый смысл и закончатся для кого-то плачевно. Послышалась возня, ливиец спрыгнул в яму, но, видимо, неудачно, оступился и упал. Французские ругательства звучат нежнее для уха… Кто-то засмеялся – помог искателю выбраться из ямы. Шаги отдалялись, крошка хрустела все тише. Шарль не шевелился. И лишь когда зарычали моторы и машины принялись перемещаться в другой квадрат поисков, он облегченно перевел дыхание, выпрямил и стал растирать затекшую ногу. Попутно думал, что расщелина, в которой он сплющился, не самое комфортное местечко на Земле.
Он вылез, обустроился на камне и погрузился в раздумья. Если ищут парашютистов, значит, несколько самолетов свалились наверняка. Может, все? Нет, абсурд, он прогнал глупую мысль. Мощная армада – и вся разбилась, как столовый сервиз? Трудно представить, имея даже воспаленное воображение. Он включил подсветку часов. Два часа пятьдесят две минуты местного ливийского времени. Он хорошо запомнил время доклада оператора наведения о пересечении границы – час сорок пять ночи. Вскоре после этого в самолете отказали источники электроэнергии, и Шарля выбросило. Насколько «вскоре»? Минуты три… ну, уж точно не более четырех. Значит, он в сорока – сорока пяти километрах от берега. Нужно возвращаться. Но, с другой стороны, если работает радиомаяк, то за ним прилетит вертолет… во всяком случае, он должен надеяться, что прилетит, не собьется с курса, не рухнет, как прочие летательные аппараты. Летчиков будут искать, их не могут бросить на произвол судьбы…
Он проверил оружие, неприкосновенный запас, побулькал водой во фляжке, огорченно вздохнул. Похоже, наступали непростые времена. Но ведь учили выживать на специальных курсах! Пусть давно, пусть занятия в «школе выживания» подчинялись графику, обеду и ужину, но ведь должно было что-то осесть? Он жив, свободен – разве не подтверждение? Он решил не тянуть резину, отправляться сразу, пока не рассвело. Программа-минимум: найти укрытие до восхода солнца. Он подтянул амуницию, сунул пистолет в кобуру, оставив патрон в стволе, и отправился на север в обход хребта. Через несколько минут он снова вышел на открытый участок. Впервые за последние полтора часа Шарль почувствовал холод. Летный комбинезон не был рассчитан на суровые ливийские ночи. Он сделал комплекс упражнений, чтобы разогнать кровь в жилах, прислушался. Пустыня не подавала признаков жизни. Джипы не носились, вертолеты не летали. Он начал перемещаться на север перебежками – решив, что будет двигаться по буеракам, пока не кончатся силы. Но сломался на первой же «стометровке» – пустыня изобиловала препятствиями естественного происхождения. Он скорчился в яме, прижался спиной к холодному камню, чтобы отдышаться, собраться с силами перед новым забегом. И без всякой задней мысли провалился в сон…
Али Гусейн-оглы Магомедов сидел, потрясенный, возле своей установки и не мог поверить, что все произошло на самом деле. Его установка работала! Бессонные ночи, проклятая работа годами, слезы, пот, нервные клетки – все не зря! Все вернулось сторицей, да еще какой! Он создал самое эффективное оружие в мире, не связанное с массовым уничтожением людей! Почему же не хочется радоваться и пускаться в пляс? Самолеты, идущие бомбить объекты в Ливии, падали, как подстреленные птицы. Он видел, как гасли бортовые огни, слышал, как гремели взрывы на земле – далеко на юге, но такие мощные, что тряслась земля, и все прекрасно было слышно. Десятки взрывов – отдельные сливались. Взрывалось горючее, взрывались бомбы и ракеты, облепившие самолеты, патроны, снаряды. Грохотало так, что хотелось заткнуть уши… Ливийцы из сопровождения высыпали из джипа, восторженно кричали, прыгали, веселились, словно дети, подбежал старший, хлопал Али по плечу, что-то крикнул в лицо. Помощник Ильхам – талантливый 24-летний парнишка, выпускник Бакинского технологического университета, которого он привез с собой из Азербайджана, тоже выглядел потрясенным и слегка контуженным. Чистил уши, будто взрывалось не где-то на юге, а в соседнем овраге, блуждал по площадке как-то боком – словно потерял координацию, бормотал под нос нескладицы. Еще бы – не две, не три, не половина воздушных машин, а вся армада, увешанная смертью, обрушилась на землю от одного нажатия кнопки!
– Али Гусейнович… – Паренек, как-то странно хлюпая носом, плюхнулся рядом с ним. Он дрожал, как котенок. – Неужели мы сделали это, Али Гусейнович? Все упали… А с летчиками что? Они погибли?
– Летчики катапультировались, Ильхам, – бросил Али. – Они не будут гибнуть вместе со своими самолетами. Если не станут чудить и глупить, все выживут. Их соберут и на что-нибудь обменяют.
– На что? – недоумевал паренек.
– Ну, не знаю. На прекращение бомбардировок, например.
Он старался не задумываться о судьбе летчиков. Знал, на что шел. И летчикам урок. Инициатором войны была не Ливия. Проще всего – захватив цель, нажать гашетку, оттянуть рычаг, нажать кнопку – техника все сделает, а летчику можно и не думать, что от его действий гибнут мирные жители, взрываются дома, плачут дети, оставшиеся без родителей. Он выполняет приказ. Он не видит, как кто-то там внизу гибнет. Он уже далеко. Он может даже верить, что бомбит исключительно военный объект, из которого заблаговременно удалили людей, – или успокаивать себя этим…
Словно умирать собрался – вся жизнь пятидесятилетнего Али пролетела перед глазами. Выходит, не зря прожил? Странный какой-то итог – вроде и не рад, опустошен, раздавлен… Правоверный мусульманин, хотя и не сказать, что лоб готов разбить, земных удовольствий не чурался, с молитвами не переусердствовал. Разве что в последние годы, когда уже не знал, на кого уповать, кроме Аллаха – Всевидящего и Всемогущего… Родом из Баку – тогда еще столицы Азербайджанской Советской Социалистической Республики. Семья интеллигентов – отец Гусейн Ильхом-оглы Магомедов посвятил себя архитектуре, кандидат наук, многие годы преподавал в Бакинском госуниверситете, скончался в 2000 году в возрасте 64 лет. Мать Залида – районный терапевт, здравствует, слава Аллаху, и по сей день. Живет в трехкомнатной квартире в центре Баку – вместе с семьей сына Али, научилась уживаться с невесткой Зазой, теперь они на пару пилят Али, что только он в семье не добился высот, неудачник, всю жизнь бьется лбом, занимается неизвестно чем, а семью прокормить не может! Остальные пристроены, обеспечены, с оптимизмом смотрят в завтра! У младшего брата Арифа прекрасная семья, инженер-механик по образованию, имеет бизнес по продаже иномарок – четыре года является совладельцем престижного в Баку автосалона. Эльдар – старший сын Али – работает в фирме инженером, чудесная жена, двое очаровательных малюток; средний сын Тофик юрист по образованию, в банк недавно устроился, жениться хочет; младший Рафик – электрик, квартиры нет, живет с родителями, но получает больше отца, поскольку руки не из задницы растут, как у некоторых…
Один Али – перекати-поле, идеальный пример, как не надо. А какие надежды подавал. В 78-м окончил школу с серебряной медалью. Блистал на городских и республиканских олимпиадах по физике и математике. В 83-м окончил МВТУ имени Баумана, диплом с отличием. По распределению попал в закрытый НИИ под Москвой. Позднее перевелся в филиал того же института в родном Баку. До 91-го успешно делал карьеру – вырос из младшего научного сотрудника до заведующего экспериментальной лаборатории, защитил кандидатскую. Амбиций было не перечесть, научную карьеру считал основой жизни, мечтал стать известным ученым. В 92-м… все рухнуло. Институт и филиал закрыли, сотрудников выбросили на улицу, не считаясь с заслугами, научными званиями и амбициями. Черная полоса тянулась много лет, он мыкался по фирмам, торговал на рынке – летом овощами, зимой обувью, несколько раз балансировал на грани суицида… Для родных и близких и прочих «посторонних» было секретом, что в советское время Али Гусейнов работал в закрытом НИИ под Зеленоградом (а позднее в Баку) над созданием оружия нового поколения – так называемых «лучей смерти». Перестройка и развал страны не позволили завершить задуманное, хотя установка была почти готова. Все пропало – чертежи, воплощение отдельных элементов в железе. Коллектив единомышленников распался. Люди отчаялись, судьба разбросала: кто-то сгинул в лихие девяностые, кто-то перебрался за границу, другие остались в СНГ, сменили сферу деятельности и давно забыли, чем занимались в советское время. Один Али не забыл. И все у него получилось – невзирая на нытье жены и матери, на дикие трудности, на неверие других и в первую очередь себя! В средствах массовой информации активно муссировалась тема возможной авиационной или даже полномасштабной войны Соединенных Штатов в Иране. Совет Безопасности ООН принял резолюцию, введены международные санкции против исламской республики. Обстановка накалялась… и в один прекрасный день Али пришел к мысли, что он может сказать свое веское слово в предстоящей войне. Он не был мусульманским фанатиком, без восторга относился к иранскому режиму, но защитить единоверцев от нападок зарвавшихся империалистов считал делом благим и со всех сторон богоугодным. Он должен был создать установку «смерти», применить ее, порадовать свое честолюбие и наконец-то заработать – сколько можно его пилить?!
Первые же расчеты показали, что имеется шанс создать установку небольшой мощности и ограниченного радиуса действия. Требовались деньги и хоть какой-то коллектив единомышленников. Он доверился младшему брату Арифу – и родственник не подкачал. Он свел Али с парочкой влиятельных бизнесменов, торговавших с Ираном и меньше всего заинтересованных в поражении последнего. Хорошенько подумав, присмотревшись к «соискателю», прикинув плюсы и минусы, бизнесмены пообещали финансировать проект и неплохое вознаграждение после успешного испытания установки. И работа закипела! Али, как проклятый, носился по странам СНГ, вылетал в Чехию, в Болгарию. За пару месяцев нашел нескольких сотрудников своей лаборатории, расписал им «звездные» перспективы, наобещал золотые горы. Четверо «голодных лаборантов» согласились взяться за создание установки. Заново проводились расчеты, воссоздавались чертежи. Он открывал в себе новые грани – скажем, склонность к авантюре. Договоренность с некими сомнительными личностями, подкрепленная суммой в валюте, – и под мраком ночи со склада бывшего головного НИИ в Москве, куда после расформирования увезли все самое ценное из Бакинского филиала, были похищены готовые блоки установки. Владельцы склада не расстроились – они вообще не понимали, что хранили. Переезд с единомышленниками в Нижний Новгород. На одном из военных заводов удалось изготовить недостающие блоки – заказов у завода не было, деньгам администрация обрадовалась, и по мере изготовления даже в голову никому не пришло спросить, что они, собственно, делают. Военным до компании, возглавляемой неким азербайджанцем, вообще никакого дела не было. Бардак и безответственность цвели махровым цветом, но в тот момент для дела Али они были непреложным условием. Установку испытали в том же Нижнем – рано утром на федеральной трассе у въезда в город. Как террористы, засели в кустах, тряслись от страха – поймают, не получится, все пропало… Вся «беда» благополучно уместилась в закрытом кузове молочного фургона, задние двери раскрыли, из нутра что-то загадочно поблескивало – большое, плоское и «неземное». Результат эксперимента превзошел ожидания! Зона поражения – несколько километров. Без шума, копоти, всяких вредоносных излучений – сотни машин встали, как вкопанные. Гам, вопли, крики недоумения! Кто-то съехал в кювет, но, кажется, не пострадал. Пробка образовалась гигантская. Пристыженные, взволнованные, втихомолку ликующие, выключили установку, живо все собрали – и давай окольными путями на соседнюю дорогу. Самое смешное, что в городе остановили гаишники и настоятельно стали требовать показать содержимое кузова. Кураж еще не выветрился, и на вопрос изумленного гаишника «что за хрень такая?» распахнувший двери Али возмущенно отчитал милиционеров: «Читать не умеете, товарищи инспекторы? Русским языком сказано – «Молоко»! Неужели не видно: дезодорационная установка серии П8 – для удаления из молока посторонних запахов и снижения содержания воздуха. Метод вакуумной дегазации – ни о чем не говорит? Везем на 1-й молокоперерабатывающий завод». Гаишник не нашелся, что ответить, и, смутившись, отпустил с богом «работников молочной промышленности»…
Авантюрный ум работал. Убедившись, что установка готова, Али решил продать ее еще раз – теперь в России. Денег, как и водки, много не бывает. Он активировал старые связи, нашел контакты в Министерстве обороны. Вопрос решался чудовищно медленно, с волокитой. Как всегда – никому ничего не нужно! Впервые в жизни Али столкнулся с такой непробиваемой бюрократией! Он был нешуточно изумлен, до какой же степени чиновникам на все плевать! «Завершающим аккордом» стал визит в один из высоких кабинетов. «Ответственный» господин в погонах с одной, но большой звездой смотрел на него глазами невыспавшейся жабы и откровенно не понимал, чего хочет ученый. С современными оборонными разработками в «поднимающейся с колен» России все в порядке, «сказочные» проекты ведомство не интересуют. Впрочем, если товарищ согласен «откатить» некоторую сумму, можно попробовать посмотреть, что за идея такая, и выработать ряд пожеланий и рекомендаций… Излишне говорить, что Али громко хлопнул дверью.
Безуспешное «хождение на сторону» удалось сохранить в тайне. Через месяц Али продемонстрировал установку заказчикам. Бизнесмены впечатлились и даже немного испугались («шайтан-машина» какая-то). Долго думали и решили раньше времени не информировать иранских «товарищей». Заказчики помогли Али вместе с помощником тайно переправить установку в Западный Азербайджан, где на уединенной вилле в районе города Сильване Али продолжал работы по усовершенствованию своего детища. Проблем с финансированием не было, на выходные он ездил в Баку – к детям, к матери, к жене. Он уже не был «семейным уродом» – он зарабатывал больше, чем вся эта компания, вместе взятая!
Оставалась единственная закавыка: война в Иране, о необходимости и неизбежности которой так много говорили специалисты, все никак не начиналась. А порой, читая новости, переваривая аналитические заметки, он начинал переживать, что она никогда и не начнется! «Стрельба» по машинам на трассах – одно, а поворачивать вспять историю – несколько другое. Все чаще возникали сомнения, что именно то, для чего создавалась установка – уничтожение в массовых количествах военно-воздушных объектов, – может не выгореть. Требовался эксперимент – мощный, с размахом, на полную катушку. А сбивать гражданские самолеты для Али Магомедова было неприемлемо в принципе, хотя не раз завуалированные предложения от заказчиков и поступали. Невзирая на то что он делал, Али считал себя человеком с твердой моральной позицией и верил в искупление грехов.
Конец 2010 года. Начало следующего. Вспыхнул Тунис, взорвался Египет, Сирия, Йемен. Арабский мир залихорадило. Стартовали беспорядки в Ливии. Власть Каддафи, висевшая на волоске, внезапно окрепла и показала всему миру, что считаться с ней стоит. В марте начались бомбардировки НАТО, и Али, окопавшемуся в родном Азербайджане, стало интересно. Но установка считалась проданной, он не был волен распоряжаться ею по собственному усмотрению. Али не знал, что разведка Каддафи рыщет по всему миру и его уже заметили. Полковник МО России, с которым он был на контакте, слил информацию об Али Магомедове военному атташе посольства Ливии в России, и в один прекрасный день на вилле в Сильване объявились два учтивых господина арабской внешности, предъявили полномочия, представились. Один оказался сотрудником Секретной организации Джамахирии (Hayat Ann al Jama-hariya), второй представлял военную разведку – Istikhbarat al Askariya. Беседа, к удовольствию сторон, проходила продуктивно. Господин Али может не беспокоиться – войны в Иране в ближайшие десять лет не будет. Корпус стражей исламской революции приступает к учениям «Великий пророк-6», включающим ракетные запуски. Будут испытывать ракеты ближнего, среднего, дальнего радиусов действия – в частности «Шахаб-3», способные достичь Израиля. Уже и лозунг придумали – «Послание мира и дружбы в адрес других стран региона». Никто в своем уме в эту клоаку не полезет. Другое дело – Афганистан, где еще пещерный век не кончился, или Ирак, в котором даже химического оружия не нашли. Так что с братьями-иранцами все в порядке. А вот север Африки тонет в крови. Вопрос с азербайджанскими бизнесменами и их иранскими коллегами улажен за приличную сумму. Их любезность не знает границ, они готовы позаимствовать установку и ее творца (если творец, конечно, не возражает). И творца не должно волновать, каким образом установка перенесется в воюющую, разорванную на части Ливию – соответствующие люди об этом позаботятся. Готов ли он принять посильное участие в судьбе единоверцев? И – черт возьми! – прекрасная возможность проверить установку в деле!
«Гонорар» за работу был такой, что Али не поверил. Половина суммы – авансом. Закружилась голова, дыхание перехватило от безбрежных перспектив. Он уже не слушал, что там стонет жена, о чем лопочут дети, мама, младший брат. Они никогда не хотели его понять! Он поразился четкости действий ливийских спецслужб. Переброска в Триполи через Хартум – без единого происшествия. Установку переправляли частями – через Марокко и Алжир. Создали все условия – кормили, поили, опекали и чуть ли не спать укладывали. Любое пожелание Али Магомедова становилось законом, и специальное подразделение «опекунов» разбивалось в лепешку, чтобы его выполнить. Но больше всего Али изумила безупречная операция, проведенная спецслужбами, по поиску наводчиков авиации НАТО, которые дали точные данные о времени и месте нанесения очередного удара, а также предоставили координаты пересечения границы…
– Господин Али, пора сворачиваться, – прозвучало над ухом.
Он вздрогнул, поднял голову. Праздник отгремел, ливийцы были собраны и деловиты. Ильхам, еще подрагивая от волнения, преданно смотрел боссу в рот, ожидая указаний. Руководитель группы поддержки капитан Азиз Урхан ждал ответа.
– Да, конечно, капитан, – встрепенулся Али. – Ильхам, живо разбираем нашу кормилицу… Какие планы, капитан? Куда приказано доставить установку?
– У меня приказ – чем бы ни закончились испытания, доставить пушку на базу ПВО под Махинеи – это двадцать километров в направлении Триполи. Рисковать мы не можем, везти ее в столицу опасно, эта штука должна находиться под надежной охраной.
– Опасно, Азиз, – скептически покачал головой Али. – Об этой штуке никто не знает – режим секретности и все такое. Окружите тремя кольцами охраны – у любопытных сразу появится соблазн выяснить, чего вы там охраняете. А любопытных в этих краях – больше, чем сусликов. Согласны, капитан?
– Согласен, господин Али, – усмехнулся Урхан. – Но согласилось бы с вами еще и мое начальство…
Али посмотрел на часы. До рассвета – больше часа. Вполне успевают разобрать установку и доставить под Махинеи…
И снова повезло французскому летчику – он протащился по овражистой местности метров двести и наткнулся на кресло, в котором выпал из самолета! Свалилось оно удачно – можно присесть и отдохнуть. Впрочем, расслабляться в нем не стоило – лишь прикоснулся, и оно развалилось на две половинки. Плевать – отличная примета для пилота! Первым делом он проверил радиомаяк. Устройство работало! Лампочка мигала в такт посылаемому радиосигналу. «Спасен, почти спасен», – радостно колотилось сердце. Кресло валялось в ложбинке, значит, надо выйти на равнинную местность и терпеливо ждать спасателей. «Может, западня?» – запоздало сработал предохранитель. Он выхватил пистолет, сполз в извилистую канаву. Но что-то не похоже было, что его окружают кровожадные солдаты Каддафи. Тишина стояла – как во вчерашнем дне. Выждав несколько минут, он вернулся к находке, походил вокруг да около, проверил при помощи карманного фонарика, не ступала ли рядом нога человека. Можно успокоиться, ждать – люди на джипах кресло не нашли. Он выбрался из ложбины, пристроился в седловине между двумя покатыми валунами и принялся жевать неприкосновенный запас. Сколько самолетов упало? Он не знал. Кроме него, падал Доминик Лазар, падал Гурден, Жюстье, швед Свенсон, кто-то еще. Если поймали Лазара, это не значило, что поймали всех остальных. Возможно, кто-то еще бегал по пустыне, кто-то забился в укрытие, выжидал, кто-то, как и он, прорывался на север. Если объединить усилия, бежать бы стало веселее. Но сколько он ни вслушивался, не различал ни звука. Горизонт был чист, вертолеты не летали. Гул спасательного геликоптера он бы различил среди сотен других звуков. Сколько можно тут сидеть? До рассвета совсем немного…
Шарль Бурнье разрывался на части. С одной стороны, он был уверен, что за ним прилетят – маяк работал! С другой – начинал серьезно в этом сомневаться. Причин тому – воз и тележка. Батарея скоро сядет, передатчик превратится в бесполезный кусок железа. Цепные псы вновь начнут прочесывать местность, и радостной встречи уже не избежать. Но идти по «усложненной» равнине тридцать или сорок километров… Как бы он ни мчался, а рассвет неизбежен, и где застигнет, неизвестно. Не пора ли перестать терзать надорванную психику?
Он задремал, очнулся от звука мотора! Начал вслушиваться. Кажется, немного рассвело. Небо на западе подернулось багрянцем, черная мгла, окутавшая пространство, понемногу рассасывалась. Мерный рокот то затихал, то появлялся. Вертолет летел зигзагами. Шарль вспотел от волнения, вскарабкался на камень. Он увидел его! Черная транспортная штуковина «Sea King» фирмы «Сикорский», принадлежащая ВМС США, выполняющая спасательные функции, неторопливо шла с востока на запад – на изрядном удалении. Он запрыгал, замахал руками, собрался что-то завопить, но опомнился – этим воплем он только обрадует охотников, рыщущих в ночи по пустыне. Ракетницу у него оторвало при катапультировании, хорошо, хоть голову не оторвало вместе со шлемофоном! Вертолет уходил, он кусал губы от отчаяния. Прошла минута, двухвинтовая машина со спасателями растворилась в дымке. «Еще не все потеряно», – резонно рассудил пилот. Сигнал они уловили, сомневаться не приходилось. Возможно, летят за кем-то другим. А позднее вернутся за ним. Но сидеть на месте становилось невмоготу. Доводы рассудка не работали. Он подхватил рюкзачок с НЗ и припустил по изрезанной местности вдогонку за вертолетом. Пока вернутся, уже рассветет, его увидят…
Забег оказался короче, чем он планировал. Он присел на корточки, когда где-то сбоку протарахтел автомат. Российский «калашников» – без вариантов. Он распластался на голой земле, учащенно дышал, боролся со страхом. Впервые мелькнула капитулянтская мысль: сколько ни бегай, а все равно поймают – днем раньше, днем позже. В этой местности поклонников Каддафи – как устриц в Ла-Рошели. И «павших шайтанов» будут искать, пока в лепешку не разобьются. Но стреляли не в него, где-то сзади – на западе. Он прислушался. Очередь повторилась, потом прозвучали несколько одиночных выстрелов – такое ощущение, что из старых берданок – и все стихло. За камнями и косогорами трудно разобрать, что происходит в трехстах метрах. Он пополз дальше, затем поднялся, стал передвигаться короткими перебежками, чертыхаясь сквозь зубы – в небе на высоте десяти тысяч метров он чувствовал себя гораздо увереннее, чем на этой чертовой земле…
Пологий косогор, он взобрался на него… и присел от неожиданности. Под холмом раскинулось небольшое поселение. Деревенька не из процветающих, полтора десятка глинобитных строений с плоскими крышами, в центре водокачка – под ливийской пустыней залегает целое море пресной воды, так что проблем с ней не бывает в принципе. Продолговатые сооружения на отшибе – видимо, овчарни, водопойные корыта, пустыри, заваленные хламом. Он всматривался до рези в глазах. Деревня спала. Спал грузовичок у крайней избы. Свет не горел, хотя имелись и столбы, и провода. Возможно, в эту местность охотники за летчиками еще не проникли – иначе давно бы тут всех построили. Интуиция подсказывала, что встреча с местными жителями – не самое подходящее в его положении. И вообще, не стоит катапультироваться над местностью, которую только что бомбил… Он отправился в обход деревни, долго стоял за одинокими деревьями, всматривался в предутреннюю серость. Рощица за дальней околицей выглядела вполне симпатично. К ней он и припустил, огибая сараи и стараясь держаться подальше от внезапно возникшей асфальтированной дороги, огибающей деревню с юга. Он крался мимо длинных овчарен, издающих умопомрачительные ароматы, мимо крохотных сараюшек. Ночь отступала, пятилась, рассвет набухал. Он оступился, споткнулся о ржавое ведро, ругнулся по французской маме, выхватил пистолет и присел. Грохот был что надо. И реакция не замедлила – с тягучим скрежетом отворилась дверь сарая, буквально рядом, и на пороге объявился зевающий паренек лет семнадцати, в дырявых мешковатых джинсах, в застиранной майке, снятой с какого-то безразмерного богатыря…
Немая сцена продолжалась секунд десять. Абориген протер глаза, усердно ими поморгал и стал разглядывать пришельца. Постепенно они расширялись, округлялись от страха. Он попятился за порог, но Бурнье уже метнулся, сцапал паренька за ворот, отволок от двери и прижал к стене сарая. Мальчишка не трепыхался, сообразил, что противник сильнее, да и ствол пистолета, вдавленный в живот, не очень-то располагал к импровизациям.
– Тихо, тише, дружище, – шипел по-французски Шарль. – Ты не поверишь, мне не хочется тебя убивать, но будешь дергаться, убью с великой радостью…
Парень по-французски не понимал, но фраза в переводе не нуждалась. Шарль сжал пареньку горло, а ствол продолжал буравить желудок. Украдкой осмотрелся – вроде тихо. Пленник таращился на него огромными детскими глазами, не шевелился.
– Ты понимаешь, что я говорю?
По глазам было видно, что не очень.
– Английский знаешь? – перешел он на классический «королевский».
– Совсем мало… – прохрипел паренек. – В школе учили…
– Отлично, – хмыкнул Шарль. – Много и не надо. Надо же, у вас тут в Африке и школы есть… Не убежишь? – он слегка ослабил хватку.
– Постараюсь… – Чувство юмора у паренька было.
– Слушай, – Шарль произносил слова почти по складам, стараясь не применять сложных грамматических конструкций. – Я не хочу тебе зла, я вообще никому не хочу зла. Я летчик, понимаешь? У меня есть деньги, много денег, – для убедительности он пошарил по внутренним карманам комбинезона (не убирая ствол от возможной мишени), извлек купюру в пятьдесят евро и сунул в руку пареньку. Тот с изумлением уставился на ценное приобретение. – Отведи меня к морю, получишь еще – десять раз по столько, понял? – Он два раза показал растопыренную пятерню.
– Пятьсот, что ли? – прохрипел паренек. Он оказался грамотен не по годам. – Нет, тысяча…
– Хорошо, вымогатель, – подумав, согласился Шарль. Незадолго до вылета он получил от командира полка конверт с месячным жалованием. В баре спустил немного, крошка Софи оказалась не воровкой (о, эти жгучие глаза…), домой решил не переводить, поскольку переводил и в прошлом, и в позапрошлом месяце. – Смотри, вот они, – он выгреб из кармана пачку наличности, сунул пацану под нос и снова убрал. – Отведешь меня к морю – получишь. Обманешь – шею откручу. – «А надо мне к морю? – засомневался он. – Может, к маяку вернуться и ждать? Ведь прилетят когда-нибудь эти горе-спасатели…»
– Хорошо, – просипел малый. – Да убери ты руки, больно же…
– Хорошо, приятель, убираю, но смотри у меня…
И снова лютой стужей сковало! Заурчали моторы – резко, на простуженной ноте, – и из-за холма выпрыгнули две машины! Они катили по дороге мимо деревни. Джип, увешанный антеннами, а за ним – небольшой грузовичок со скрипящими бортами. Шарль подивился своей реакции – схватил обомлевшего паренька за ворот, швырнул за угол, словно шар от боулинга, и прыгнул сам, ободрав колено о какой-то глиняный нарост. Пикнуть не дал, вдавил носом в землю, а в спину упер «беретту» и по-дружески предупредил:
– Заорешь – убью. Мне терять нечего.
Паренек покорно молчал, лишь сопел, выражая недовольство по поводу своих ущемленных прав. Шарль вытянул шею, глянул за угол. Назревали крупные неприятности – даже катастрофа! Головной внедорожник, унизанный антеннами, как дикобраз иголками, сбавил ход, он тащился мимо деревни, все больше замедляясь. Усатые физиономии, которых там было не меньше пяти, дружно развернулись и сканировали спящее поселение. Офицер, сидящий справа от водителя, что-то бросил приказным тоном – джип встал как вкопанный. Грузовик затормозил, едва не ткнувшись ему в бампер. Шарль задрожал – в кузове грузовика, привалившись к кабине, под охраной вооруженных военных сидели понурые, бледные, как мертвецы, летчики из его эскадрильи – капитан Гийом Ришар и старший лейтенант Пьер Брион. Руки у них были связаны. Щеку капитана украшал рубец с запекшейся кровью, а у модника Бриона были подбиты оба глаза – причем так качественно, что он вряд ли что-то видел. Капитан Ришар поднял голову, поводил по сторонам мутными глазами и вновь уронил ее. Похоже, его наградили сотрясением мозга. Офицер, сидящий в джипе, выбрался на подножку, обозрел окрестности ястребиным взором. Открыл рот – чтобы дать приказ осмотреть деревеньку, но тут в джипе что-то запищало, сидящий в «хвостовом» отсеке, где находилась компактная станция радиообнаружения, выдал бодрую тираду. Офицер переменился в лице, прыгнул обратно в салон… и джип стремительно стартовал. Грузовик, чадя двуокисью, резво покатил за ним. Покачивались связанные пленники с опущенными головами, покачивалась охрана, вооруженная до зубов… «Пеленгатор!» – сообразил Шарль. Уловили сигнал, издаваемый радиомаяком в его выброшенном кресле. И через пару минут будут там – уж знают объездные пути. Обложат квадрат, сядут в засаду – не поймают летчика, так хотя бы обстреляют спасательный вертолет, который рано или поздно прилетит! Дилемма решалась однозначно – назад к маяку дороги нет. Как славно, что он оттуда уже сбежал…
– Да отпусти ты меня, больно же… – зашипел паренек и задергался.
Шарль опомнился, отпустил мальчонку. Тот откатился, сжался в комок и с неприязнью стал разглядывать летчика.
– Звать-то как тебя, чудо? – поинтересовался Шарль.
– Гамал, – буркнул местный.
– В этой деревне живешь?
– Ну, нет, – всплеснул руками отрок, – в Бенгази. Не видно, да? Овцы у меня тут. Караулю… от таких, как ты.
– О да, я известный овцекрад, – усмехнулся летчик. – Ну что, Гамал, идеи есть? Придумай что-нибудь, Христом заклинаю… или Аллахом вашим, мне без разницы. Доставишь к морю, где нет военных, – получишь тысячу евро. В Тунис или на Лампедузу… – еще тысячу. Думай. Нормальный, мне кажется, бизнес.
– К мятежникам не хочешь? – криво ощерился Гамал.
– Нет, не хочу, – подумав, отказался Шарль. – Мы их, конечно, поддерживаем, но что-то мне подсказывает, что там такое ассорти… – он спохватился: – А ты сам-то, друг, за кого?
Гамал смотрел на него исподлобья, оценивал, рассматривал варианты. Сложно было представить, что творится под черепной коробкой у мусульманского паренька. Что он знал про этих правоверных магометан? Только то, что они другие люди, другое мышление, иные взгляды, ценности и смерти в большинстве не боятся, поскольку в раю им обещаны такие соблазнительные удовольствия…
– Иди за мной, – ворчливо бросил Гамал.
Чугунная усталость навалилась на пилота. Подобные перегрузки он не приветствовал даже в воздухе. Они крались мимо неказистых приземистых построек. Щуплая спина хитроватого отрока мерцала перед глазами. Он старался не отставать. Деревня еще не проснулась. Но вот пронзительно заголосил петух – надо же, как в родной деревне Сен-Жестен под Тулузой… Он дернулся, словно бомба сработала за спиной, Гамал вполголоса чертыхнулся. Они прошли пару замусоренных дворов, и Гамал жестом приказал засесть за углом. Шарль попятился, присел за ржавую бочку – доверять в этой местности было некому, кроме паренька. Придерживая падающие штаны, воровато озираясь, Гамал на цыпочках вошел в дом, а через несколько секунд вернулся, позвякивая ключами. Сделал знак следовать за ним. Через пару минут они подбежали к тому самому грузовику, стоящему за амбарами. Машина доживала свой век и, видимо, предпочитала бы это делать в спокойствии и неподвижности. Гамал приложил палец к губам, приказал ему спрятаться за кабиной, а сам забрался в кузов и принялся там что-то ворошить и сбрасывать мешки. Звякнул металл, и вдруг пронзительно запахло – то ли мазутом, то ли машинным маслом. «По кузову разливает? – озадачился Шарль. – Зачем?»
Парень ловко спрыгнул, открыл кабину со стороны пассажирского сиденья.
– Полезай. Да не на сиденье, а под него… согнись там как-нибудь. И вообще молчи, слышать тебя не хочу…
Вопросов было много, но задавать их не хотелось. Шарль скорчился под сиденьем, где оказалась вполне вместительная ниша. Опомниться не успел, как на голову свалился зловонный мешок, набитый чем-то мягким. За мешком – второй, и все это дело паренек принялся усердно утрамбовывать – вместе с летчиком. Возникло непреодолимое желание сбросить с себя все эти нечистоты и хорошенько надрать детскую задницу.
– Овечья шерсть, – на ломаном английском пояснил Гамал. – Тетка Надира стрижет овец, а я иногда вожу ее в Аз-Вари, сдаю старому Абдалле. В такую рань, правда, не вожу, но какое кому дело?
«Действительно», – подумал Шарль и охнул, когда третий и четвертый мешки придавили первые два, и на все это зловонное хозяйство, мстительно похмыкивая, свалился Гамал, чтобы не торчало ничего лишнего.
– Ноги там спрячь, – буркнул он. – Сейчас поедем.
Это было нелегким испытанием для летчика. Зажатый, скрученный спиралью, он обнимал «беретту» и молил лишь об одном: чтобы конечности не свело судорогой. Бегство из деревни было зажигательным – мотор заработал со старческим кашлем, машину затрясло, днище безжалостно завибрировало… и Шарль проклял ту минуту, когда попросил у пацана помощи! Но вскоре машина выехала на асфальт, и мучения перешли в плоскость зудящую и монотонную. Он даже не спросил, куда они едут. Уж не в гости ли к сотрудникам ливийских спецслужб? Если за каждого сбитого летчика обещана награда, то зачем напрягаться, подвергать себя опасности, чтобы заработать как-то еще? Поначалу он считал секунды, из секунд составлял минуты – чтобы определить, какое расстояние они проехали. Потом сбился, стал проваливаться в болезненную дремоту. Пронзительно завыла машина, идущая на обгон. Гамал, не по-детски ругаясь, ударил по тормозу. Грузовик встал, словно кобыла перед барьером. «Вот и все, – подумал Шарль, – это патруль». Это было именно то, о чем он подумал. Захлопали двери, кто-то подбежал к кабине со стороны водителя, распахнул ее. Протопал другой, заскрипели борта – человек подпрыгнул, заглянул в кузов, в тоне комментария сквозило что-то брезгливое. Собеседник Гамала задал несколько вопросов. Парнишка отвечал без страха, с явным недовольством – какого, дескать, черта? Что тут у вас случилось? В нагромождении незнакомых слов Шарль пытался уловить хотя бы тональность – о чем шла речь? Пару раз проскакивало – Аз-Вари. Он сообразил, парнишка намеренно разлил в кузове какую-то гадость, чтобы объяснить, почему «ценный» груз перевозится в кабине. Распахнулась дверца в паре дюймов от головы. Возникла странная мысль: станет ли он стрелять, если обнаружится наличие неучтенного пассажира? Не станет, сдастся в плен, поскольку дружит с головой и беспричинное геройство ставит в ряд с воинским преступлением. Зачем тогда хвататься за пистолет? Обладатель хриплого голоса что-то выговаривал, переходя на смех. Шарль почувствовал тычок – патрульный ударил кулаком по мешку. Конечно, очень смешно. Расхохотался и Гамал – при этом поднял кулак и тоже треснул. В голове отдалось и зазвенело. «Ладно, паршивец, – подумал Шарль. – Если повезет, у меня еще будет время надрать тебе задницу». На этом текущие неприятности, слава Спасителю, закончились. Грузовичок неторопливо покорял просторы ливийского Средиземноморья. В какой-то миг пилоту почудился запах йода – признак приближающегося моря. Потом опять гудели машины, горланили люди: утро настало, грузовик тащился по населенному пункту. Пара поворотов – влево, вправо, Гамал ожесточенно ударил по тормозам, высунулся из кабины и, корча из себя взрослого, принялся вопить на зазевавшегося аборигена – подробно объясняя, что думает о нем лично, о его близких и дальних родственниках и о его праве на пожизненное звание ишака. Заскрипела арба или телега, абориген неохотно освобождал дорогу. Грузовик рывками тронулся…
Потом он въехал во двор. Парнишка спрыгнул с подножки, сбегал – запер ворота. Вернулся, распахнул дверцу, принялся выбрасывать мешки. Схватился за живот, узрев позеленевшую физиономию перевозимого объекта. Но быстро принял серьезный вид, нахмурился и повелел:
– Выметайся.
– Где мы? – простонал Шарль, выбираясь из зловонной «темницы». Над головой сияла бездонная небесная лазурь. Он зажмурился – так и ослепнуть недолго.
– Район Аз-Вари, – проворчал отрок. – Здесь до Триполи двенадцать километров. Спокойно тут, не волнуйся, войска в Аз-Вари не стоят, ничего военного, бомбят не часто.
– Если нет военного, значит, не бомбят, – назидательно сказал Шарль. – НАТО не работает по гражданским объектам.
– Ты, чё, с пальмы рухнул? – парень выразительно покрутил грязным пальцем у виска. – Уж мне ли не знать, чего тут бомбят, а чего нет. Детский сад на днях взорвали, хорошо, хоть ночью дело было…
«Пропаганда Каддафи», – успокоил себя Шарль, испытав на мгновение какое-то странное чувство, напоминающее стыд.
– Это дом моего дяди Вахида, – пояснил пацан. – Топай за мной и ни о чем не спрашивай. И пистолет убери, ты что, стрелять собрался?
Шарль снова чувствовал себя неловко, вертел головой, засовывая пистолет в комбинезон. Автогонка завершилась в районе, где отсутствовала многоэтажная застройка. Узкий двор, стены, вымазанные известкой, и ни одно окно, по мусульманской традиции, не выходит на улицу. Высокие заборы из белого камня, белые наличники, белое крыльцо, на котором сушились какие-то тряпки. Гул населенного пункта остался за воротами, долетали лишь невнятные звуки – смесь из трафика, говора, криков вьючных животных. В глубине двора возвышался добротный белый дом с пристроенной деревянной мансардой. Ветвистые кусты магнолий, усеянные белоснежными цветами, окружали крыльцо. Туда и потащился, волоча ноги и независимо помахивая конечностями, Гамал. Летчик семенил следом, с любопытством озираясь. Виднелась только крыша у соседей – все остальное пряталось за забором и развесистыми апельсиновыми деревьями. И вдруг мелькнуло что-то над забором – Шарль насторожился. Верхняя часть никаба – женского головного убора, закрывающего лицо, с узкой прорезью для глаз. Моргающие любопытные глаза – жгучие, карие, огромные, напомнившие ему глаза барменши Софи – когда же он, черт возьми, избавится от этого наваждения?! Он моргнул, видение пропало – словно и не было подглядывающей соседки. Только ветка качнулась, коснувшись гребня стены. Гамал ничего не заметил, он уже взбирался на крыльцо, имитируя старческую одышку. Покосился на отстающего, изобразив нетерпение – мол, чему вас там в спортзалах учат…
В доме было чисто, прибрано, повсюду ковры, посуда. В большой комнате стоял современный телевизор, полы устланы подушками, цветастыми пуфами. В помещении находился толстоватый ливиец с седой головой и в рубашке навыпуск. Видимо, дядя Вахид собственной персоной. Он сидел перед телевизором и что-то поедал из глубокой плошки – вполне по-европейски применяя вилку и салфетку. Государственный канал «Аль-Джамахирия» представлял Зеленую площадь в Триполи (явные фотообои), государственный флаг – единственный одноцветный флаг в мире – и верного сына полковника Каддафи и ливийского народа Сейф аль-Ислама, дающего интервью корреспонденту агентства «Аль-Джазира». Беседа велась на английском языке, лысый, как яйцо, «сын» терпеливо и вполне доброжелательно внушал корреспонденту, что НАТО перешел на новый уровень агрессии и проводит преднамеренные удары по гражданским зданиям. «Это преступление против человечества», – хитровато поблескивая очками, уверял аль-Ислам. Толстяк повернул голову… и чуть не подавился, выплюнул часть еды обратно в плошку. В глазах мелькнула растерянность, он справился с собой, сомкнул кустистые брови. Шарль постеснялся заходить в комнату, слушал, как вполголоса препираются дядя с племянником. Толстяк размахивал плошкой, шипел, как гремучая змея. Гамал что-то доказывал. Шевельнулась занавеска, отделяющая мужскую половину от женской, очередная пара глаз смерила взглядом нежданного гостя. Сомкнулись занавески, зашуршали тапочки. Спор мужчин становился тише, теперь они общались нормальными голосами, потом Вахид выбрался из комнаты, окинул летчика неприязненным взглядом, почесал щетинистый подбородок и что-то сипло произнес.
– Пять тысяч евро, – перевел Гамал.
– Но у меня таких денег нет… – растерялся Шарль.
– Сколько есть?
– Три… с половиной.
Мужчины стали совещаться. Торг на Востоке – святое дело. В итоге Вахид состроил недовольную гримасу, потом вздохнул и удалился в «покои» криволапой поступью. Освещать ситуацию пришлось Гамалу.
– Отдашь три с половиной, пистолет и свою одежду. Получишь другую. Ночью – машина, спрячут, пять часов до границы с Тунисом. Есть лазейка – тебе покажут. Деньги отдашь перед границей. И все остальное… тоже отдашь. Что будет с тобой в Тунисе – не наше дело. Поднимешься наверх – там комната. Из нее – никуда. К окну не подходить. Еду принесу. Это все.
– Спасибо, парень, – поблагодарил Шарль.
– Да что мне от твоего спасибо… – смутился Гамал и повернулся спиной.
Деревянная лестница трещала и прогибалась. Этот дом, эти люди, эта страна и часть света делали все, чтобы доказать Шарлю Бурнье свою нелюбовь. Враждебность ощущалась в каждом слове, каждом жесте. Кабы не деньги, тут никто бы пальцем не пошевелил, чтобы вытащить летчика из неприятности. Комнатка была крохотная, задернутое окно выходило во двор, имелась низкая тахта, столик, напомнивший собаку-таксу, – обедать за таким можно, но лучше найти другой. «Комната бедного родственника», – окрестил ее про себя пилот. Склонность игнорировать запреты досталась, видимо, Шарлю от русского пращура – прапрадеда по отцовской линии Ильи Бурнеева, офицера Врангелевской армии, бежавшего от большевиков в Турцию, осевшего под старость во Франции и сменившего фамилию на «подобную». Шарль на цыпочках приблизился к окну, сунул нос между плотными занавесками. Просматривался двор, ограниченный воротами и двумя стенами. Пространство слева и справа заслоняли фруктовые деревья, светлокожие смоковницы с большими листьями, отдаленно похожими на кленовые. Он вздрогнул, услышав скрип – насупленный Гамал приволок еду. Покосился на летчика – тот уже с невинным видом стоял у стены и разглядывал висящую на ней неработающую французскую фузею начала девятнадцатого века – отчищенную, с гравировкой, устрашающую и смешную. Лет восемь назад было модно копаться в своей родословной. Шарль с немалым изумлением узнал, что пращур упомянутого пращура служил капитаном в Кутузовской армии и участвовал в составе 2-й гренадерской дивизии в Бородинской битве. Второй же пращур – по линии матери – ровно в том же году посетил с визитом в составе Наполеоновской армии Россию и тоже принимал участие в Бородинской битве. И тот и другой штурмовали Шевардинский редут, и теоретически один из них мог прикончить другого, не задумываясь о последствиях. Временами Шарль давал волю фантазии: вместо того чтобы биться лбами, сели бы, выпили хорошего французского вина, подумали бы о будущем… Та война, насколько он помнил, ничем хорошим для французов не кончилась. Французский пращур, проклиная русскую зиму, добежал до Березины и навсегда оставил воинскую службу. Пращур же с обратной стороны стал полковником, а мог бы и генералом, если бы не скверная история с «Северным обществом» декабристов, куда он по чудовищной ошибке вступил…
– Еду принес, – прокомментировал свои действия Гамал, ставя на стол глиняную посудину, прикрытую кружкой и увенчанную белым хлебом. Еще раз покосился на «работодателя» и сгинул.
Мясо отдавало овчарней, но вкус имело приятный. Есть пришлось стоя. В отличие от большинства военнослужащих НАТО (особенно американских), Шарль был неприхотлив. Поев, прилег на кушетку и принялся размышлять. Военным Каддафи его не сдадут, это глупо, поскольку идеальная возможность была на дороге при встрече с патрулем, но Гамал ею не воспользовался. Все остальное ему решительно не нравилось. Граница с Тунисом – бандитское местечко. Дадут по голове, обчистят и бросят. Могли бы и здесь, но он бдителен и при оружии (которое никому не отдаст). И придется в одиночку выпутываться из неприятностей – но уже без денег. Впрочем, он считал, что справится. Прорваться в Тунис – а там гораздо проще. Страна цивилизованная, имеется связь и банки. Ему пришлют денег, он свяжется с начальством. Уж в Тунис коллеги не преминут за ним прилететь…
Если бы он знал, что «операция по спасению» закончится, не успев начаться! Все его планы, надежды – все рухнуло, как картонный домик Ниф-Нифа! За воротами встала машина – он слышал, как визжали тормоза. И через мгновение в ворота задубасили кулаками и прикладами! Он свалился с кушетки, обуянный ужасом, пронзительно осознав: по его душу слетелись демоны! Но продолжал надеяться, стоял у окна, таращился в щель между занавесками. Переваливаясь с ноги на ногу, семенил к воротам обеспокоенный Вахид, отомкнул тяжелую щеколду, вторглись двое в темно-зеленой форме, в беретах, с автоматами… а через мгновение во двор уже въезжал похожий на акулу военный джип в камуфляжных разводах. Ссаживались военные с суровыми, бескомпромиссными физиономиями. Вахид пытался что-то объяснить, яростно жестикулируя, – его толкнули в пыль, он упал, ударился головой. Люди в форме маршировали в дом. Охваченный паникой, Шарль заметался по комнатушке. На что рассчитывал? Распахнул окно – хотел уйти по крыше… и застыл с открытым ртом. Человек, оставшийся на подножке, посмотрел ему в глаза, поднял автомат, явственно сказал «Паф-ф» и засмеялся. Но он не хотел сдаваться! Никогда не изменяло благоразумие, а тут вдруг изменило. Отпрыгнул от окна и бросился к двери. Рванул ее – вдруг замешкались на пороге? Но нет, эти демоны прекрасно знали, куда идти! Один уже топал по лестнице, другой едва ступил, третий подталкивал его в спину. Серьезные мужчины, слегка за тридцать, в форме правительственных войск того режима, что весь цивилизованный мир считает нелегитимным… Увидели его и закричали, ускорили шаг. Возможно, он правильно поступил, что не стал выхватывать пистолет – его бы изрешетили. Невзирая на приказ брать живьем всех летчиков. Бегущий первым уже стаскивал с плеча автомат, сделал лицо, как у Рембо. В тренировках по рукопашному бою Шарль никогда не был последним: провопил что-то боевое и задиристое, схватился за перила, подпрыгнул и пяткой что есть мочи оттолкнул солдата! Похоже, ярость заменяла местным воякам умение. Атакующий не успел защититься, его унесло, как камень из пращи! Сбил коллег, под лестницей образовалась куча тел, мелькали конечности, луженые глотки изрыгали проклятья. Шарль бросился вперед, чтобы развить успех – не числом, так умением! – но в дом вбежал четвертый – офицер, схватился за кобуру, и Шарль понял, что не успеет. Бросился назад, скуля от отчаяния, ворвался в комнату, заметался, снова подбежал к окну. Улыбчивый вояка оставался на посту. Развернулся со сжатыми кулаками – хоть по челюсти приветствовать. Но дверь распахнулась от пинка, прогремела очередь – веером над головой, полетела штукатурка, разлетелось стекло! И Шарль присел от неожиданности, заткнул звенящие уши. Удар ногой, он завалился на бок, как животное, потерявшее координацию. Его схватили под локти, поволокли вниз, ноги безвольно стучали по ступеням.
На улице он очнулся, обволок пространство мутным взором. Хозяин Вахид, держась за живот, ползал в пыли, а плечистый громила в звании сержанта охаживал его пинками. Кто-то закричал, два одиночных выстрела вспороли воздух. Юркая фигурка вынеслась из-за сарая, зигзагами помчалась по двору, увертываясь от пуль, рыбкой нырнула в распахнутые ворота. И прежде чем пропасть, стрельнули шальные глаза, как бы даже подмигнули. Он мысленно пожелал Гамалу удачи – хоть кто-то может выкрутиться из этой безобразной истории… И вновь шевельнулось что-то над соседским забором. Узкая прорезь в никабе, огромные коровьи глаза, исполненные любопытства… и какого-то мстительного ехидства. «Сдала, сучка!!!» – молнией сверкнуло в голове. Злость обуяла – все беды в мире от женщин! Он рванулся, перегруженный эмоциями, но конвоир отпустил звонкую затрещину, и сознание покатилось, как колесо, оторвавшееся от шасси…
Двадцать девять самолетов НАТО просто исчезли. Было тридцать, но один вернулся. Капитан третьего ранга Оноре Латиньи, пилот многоцелевого истребителя «Мираж III», на двадцатой минуте полета обнаружил неполадку в работе форсажной камеры двигателя и после согласования с центром управления полетами развернул машину и вернулся на Сигонеллу. Остальные самолеты как в воду канули. Свалить на сбой техники уже не выходило – техника исправно функционировала. Крайне неприятная, шокирующая, просто убивающая информация прошла все уровни командования коалиции, наведя шок и трепет. Генералы НАТО реагировали по-разному – кто-то не верил, кто-то погружался в ступор. Председатель объединенного комитета начальников штабов ВС США Майкл Маллен выпил на рабочем месте. Командующий операцией НАТО генерал-лейтенант Шарль Бушар рассмеялся в лицо растерянному дежурному офицеру. Адмирал ВВС США Сэм Локлир, командующий американским флотом в европейской зоне, судорожно перекрестился – он считал себя прилежным католиком латинского обряда. Но факт оставался фактом. Информацию мгновенно засекретили – от «своих», от журналистов, от мировой общественности – под страхом немедленного увольнения и уголовного преследования. Полеты тактической авиации временно прекратили. Сформировались рабочие группы по выяснению причин исчезновения самолетов. Активизировалась агентура на ливийской территории. Список вопросов увеличивался с каждым часом. Кто сбил одним махом кучу истребителей-бомбардировщиков: ливийские силы ПВО или кто-то другой применил принципиально новое мощное оружие? Что с летчиками, живы ли они? Успели ли катапультироваться? Спасти не удалось никого, хотя сигналы от радиомаяков засекали. Три спасательных вертолета «Сикорский», поднятые с палубы флагмана USS «Mount Whitney», несколько часов барражировали над южными окрестностями города Хомс, но спасти никого не смогли. Вертолеты подвергались обстрелу, несколько попыток высадить спасателей завершились провалом. Дважды приходилось спасать самих спасателей, попавших в засаду. В итоге – двое раненых морпехов, один «тяжелый». Власти Ливии тактично помалкивали. Фотоснимки из космоса показывали, что в районе города Хомс имеются многочисленные очаги пожаров – на маршруте полета самолетов НАТО. Информацию подтверждали спасатели, воочию видевшие затухающие костры и людей вокруг них.
В штабе командования коалиции, расположенном в Милане, был создан кризисный комитет, подчиняющийся непосредственно объединенному штабу. С паникой первых часов удалось справиться. Службы и подразделения комитета начали сбор и первичный анализ информации. На первом же заседании было отмечено, что речь идет о событии, важность которого в свете обеспечения миссии НАТО в Ливии переоценить невозможно. О событии скверном, иначе говоря. Оппонентов главной версии случившегося не нашлось: против «мирной» авиации коалиции было применено новое, сверхэффективное, мощное оружие. Кто его обладатель, каков принцип действия – неизвестно. Нужно искать, и желательно в сжатые сроки. Вопрос о судьбе летчиков – к правительству Муаммара Каддафи, которое пока помалкивает, как, впрочем, и сам ливийский лидер. С некоторыми сомнениями было решено повторить удары, но теперь крылатыми ракетами – с бортов эсминцев и подводных лодок. И самое главное – ввести режим информационной блокады – с широкими полномочиями тех, кто призван его поддерживать.
Удар крылатыми «Томагавками» был циничен и жесток. Территория складов с боеприпасами и запчастями для систем ПВО на окраине Махинеи подверглась массированному обстрелу на рассвете 23 июля – люди еще спали, а первые солнечные лучики только робко прощупывали крыши. Али подпрыгнул от первого разрыва – громыхнуло в отдалении. Вскочил с кровати, не понимая, что происходит. Заметался по крохотной комнатке «гостевого домика», натыкаясь на предметы скудной обстановки. Еще вчера все было хорошо: оправился от моральной встряски, постиг, что все у него получилось! Он сделал то, о чем мечтал всю жизнь! Установку доставили на базу в режиме строгой секретности, поместили в дальний сарай (на первый взгляд, без охраны), Магомедову с помощником выделили опрятный домик «до дальнейшего распоряжения». Выпили на радостях с Ильхамом – по чуть-чуть, испросив предварительно разрешения у Аллаха. Взволнованный «чекист» Урхан приволок трубку спутникового телефона, сунул, сделав при этом многозначительную мину. Звонил начальник ливийской разведки – лично господин Абдулла аль-Сануси, поздравил, растекся по древу, уверил, что обещанное вознаграждение уже переведено на банковские счета в Женеве, Баку и Москве (что, собственно, несложно проверить). Господину Магомедову создадут все условия, ливийская сторона горячо надеется на дальнейшее сотрудничество, уже буквально завтра установку и ее испытателей перевезут в Триполи, а господину Магомедову сделают предложение, от которого он не сможет отказаться. Он же не откажется от хорошей виллы в охраняемой и совершено безопасной зоне – на время «плотной занятости» в Триполи? А пока работают «технические причины», нетрудно ли ему, скажем, сутки посидеть в Махинеи, где так же безопасно?
И это безопасно?! Рвануло метрах в тридцати от домика, полетели ошметки глинистой почвы, зазвенели осыпающиеся стекла. Ударная волна проникла в дом, отбросила Али к стене.
– Али Гусейнович, крылатыми ракетами шмаляют, суки!!! – завопил с перепугу по-русски Ильхам, вваливаясь из соседней комнаты – неприбранный, заспанный, оторопевший. Али давно подметил – в критической ситуации человек, знакомый с русским, пусть для него это и не родной язык, изъясняется исключительно на нем – великом и могучем! Рвануло еще ближе – упала в комнату оконная рама. Ильхам не устоял – повалился на Али. Отчаянно ворочаясь, отталкивая друг дружку, подползли к разбитому проему. «Томагавки» клали плотно и квалифицированно. Домик, где их поселили, стоял на отшибе, и все отлично просматривалось. Базу, материальные склады и казармы охранной роты заволокло густым дымом. В дыму мелькали фигурки – военные разбегались, стараясь уйти из зоны поражения. Царил кромешный ад. Кто-то падал, кто-то вставал, другие оставались лежать. Из клубов дыма вылупился офицер в расстегнутом кителе поверх исподнего. Он что-то страшно орал, вращал безумными глазами. Потом сообразил, что собрать никого не удастся, да вроде и не надо, помчался кенгуриными скачками куда-то в сторону. Метался работник службы безопасности Урхан в одном ботинке. Кинулся к «гостевому» домику – к людям, за которых нес ответственность, но пробежал от силы метров двадцать – взрыв прогремел за спиной, он заорал во все голосовые связки, рухнул с перекошенным лицом, обливаясь кровью… Ракеты ложились точнее – одна пробила крышу склада, взорвалась внутри, повалив часть стен… и началось светопреставление! Оглушительные взрывы гремели с интервалом в секунду, разлетались доски, бетонные перекрытия, какие-то поддоны, фрагменты тел. Слава Аллаху, основная масса обслуживающего персонала успела разбежаться.
– Али Гусейнович! – спохватился Ильхам. – Они же в установку попадут!
Как-то странно, в этом аду он еще ухитрялся думать о работе. Парнишка метнулся к двери – как будто его присутствие рядом с установкой могло что-то изменить.
– Куда, стоять! – заорал Али и помчался за мальчонкой. Оба поочередно скатились с крыльца. Ильхам рванул в пространство между строениями, еще не охваченными огнем, бежал, петляя, будто заяц. Взрыв прогремел у него за спиной, паренек свалился плашмя, а Али взрывной волной придавило к крыльцу. Он подпрыгнул, вытрясая звон из ушей, заковылял на ватных ногах. Но помощь пареньку не требовалась – он стартовал с упора лежа, помчался дальше. И… вбежал на полной скорости в новый взрыв, который расцвел, словно цветок, у него на дороге!
– Ильхам!.. – завыл Али и, не пригибаясь, заковылял к пареньку. На месте взрыва красовалась метровая воронка. Повсюду кровь, оторванная рука… Истерзанное тело молодого помощника наполовину засыпало землей. В мертвых глазах теснилась решимость добежать, спасти, если нужно, грудью прикрыть… Ноги подкосились, Али свалился на колени перед изувеченным телом – уже и не помнил, то ли молился, то ли ругался самым мирским образом, тряс его, надеясь оживить, давился слезами…
Когда рассыпалось в щепки соседнее строение – слава Всевышнему, забитое не боеприпасами, а составными блоками от зенитных орудий, – он очнулся. Полз на корточках, потом поднялся, побежал, пригнувшись, закрывая голову руками, – к южным воротам базы. Осколки щадили его, свистели стороной, несколько раз он спотыкался, но вставал, шатаясь, двигался дальше. В стенах периметра зияли дыры, искореженные ворота валялись поодаль от проема, заваливаясь, падала, словно марсианин у Герберта Уэллса, вышка с орущим часовым. Приземистые сараюшки в стороне от ворот, стыдливо прикрытые чахлыми деревцами, вроде были целые. Туда он и подался. Но грохнуло где-то справа, Али засыпало землей, что-то мощное, на скорости, ударило в бок – он закричал от боли, смешалось все в голове, он повалился и уже не мог ухватить за хвост убегающее сознание…
Когда он очнулся, вокруг царила тишина – звенящая, страшная. Привстав, он опасливо потрогал бок, полагая нащупать огромную кровоточащую рану. Но нащупал болезненный синяк, а рядом лежал угловатый камень. Ноги не держали, он доволокся до сарая на четырех конечностях, ввалился в него, сел на грязный пол и заплакал. Установка – целая и невредимая, наполовину укрытая чехлом – стояла в углу помещения и призывно поблескивала хромированным излучателем…
Он сидел на крыльце, сжимая голову руками, когда вокруг него начали собираться люди. Служащие базы возвращались на рабочие места, от которых остались руины. С кого-то капала кровь, кто-то прихрамывал, истерично что-то выкрикивал. Из обрывков разговоров явствовало, что боеприпасов на базе было немного, иначе все бы разлетелось к чертовой матери – хранились в основном агрегаты и узлы для зенитных САУ «Шилка», установок залпового огня.
– С вами все в порядке, господин Али? – бросился к нему человек со смутно знакомым лицом – один из подчиненных Урхана. Не дождавшись ответа, вбежал в сарай, выскочил оттуда с радостными криками: – Она целая! – и тут же что-то залопотал, обращаясь к толкущимся людям, потом тряхнул Али за плечо. – Нужно срочно уезжать, господин Али! Скоро подойдет грузовик, будет погрузка. Вы едете с нами – это приказ. Не позднее чем через два часа пушка и вы должны быть в безопасном месте… Очнитесь, господин Али!
Он плохо понимал, чего хочет от него этот контуженый, обзаведшийся нервным тиком и рубцом под глазом ливиец. Не хотелось никуда ехать. Даже шевелиться не хотелось…
Школа на окраине города Хомса переживала не лучшие времена. Не так давно по дороге, огибающей город с юга, проходила танковая колонна – отдельный механизированный батальон правительственных войск спешил на помощь ливийским войскам, погрязшим в позиционных боях у мятежной Мисураты. Колонна пылила мимо школы. И надо же такому случиться, что именно в этот момент из-под единственного на небе облака вынырнула пара американских «В-2» и подвергла колонну тщательной обработке. По счастью, когда бомбардировщики зашли на второй круг, колонна успела рассредоточиться, поэтому потери были терпимые. Ливийские военные недосчитались четырех танков «Т-62» советского производства, пары «БМП-1», боевой разведывательной машины, самоходной пушки-гаубицы «Дана» и полутора десятка человек. Потрепанная колонна отправилась дальше, подбитая техника неделю красовалась на дороге, пока ее не оттащили с глаз долой, чтобы не умалять патриотические настроения. У кого-то из пилотов то ли глаз подвел, то ли приборы, но одна из бомб ахнула в школу и сделала в здании добротную выемку. По счастью, в мусульманских школах летом тоже не учатся. Восточное крыло не пострадало, в местный спортзал и свозили отловленных в пустыне летчиков НАТО. Место для «хранения» было выбрано удачно и с юмором – никому бы и в голову не пришло, что в полуразрушенном здании могут содержаться пленники. К тому же школу со всех сторон окружали деревья, что в плане «подсматривания» из космоса тоже было неплохой находкой.
Машины вставали под деревьями, из них выгружали пленных и «зеленым коридором» препровождали в спортзал. Гулять не выпускали. Куртуазным манерам ливийских вояк не обучали – Шарля бесцеремонно вытолкнули из машины и погнали прикладами в приземистое кирпичное строение с заколоченными фанерой окнами. Втолкнули в сумрачное помещение. Было душно, пахло потом, немытой одеждой. Горели маломощные лампочки, озаряя помещение мглистым желтоватым светом. Захлопнулась дверь, оснащенная отверстием, и с обратной стороны к нему мгновенно припало всевидящее око. Пленные летчики постоянно находились под наблюдением. У Шарля до сих пор болела голова, приходилось прикладывать усилия, чтобы сохранять невозмутимый вид и переваривать информацию. В помещении томились больше двух десятков человек – в форме летного состава НАТО. Кто-то лежал на грязной циновке, кто-то спал, другие ворочались, кто-то неприкаянно блуждал между заколоченными окнами. Кто-то бубнил – то ли молился, то ли ругался. Прикинув на глаз численность собравшихся, Шарль ужаснулся. Сбили всех! Или практически всех. ЧТО ЭТО БЫЛО?
– Мне кажется или это Шарль Бурнье? – пробормотал человек, лежащий на циновке. Приподнялся, протер глаза, украшенные первосортными синяками, и превратился в старшего лейтенанта Пьера Бриона.
– Тебе тоже негде жить? – пошутил, шепелявя, взъерошенный Доминик Лазар и улыбнулся во все четыре зуба – то ли тормозил челюстью, то ли вел себя при задержании не так, как хотелось бы солдатам.
– Живой, слава Христу, – проворчал немногословный Марсель Жюстье – на первый взгляд невредимый, но как-то подозрительно хватающийся за бок. – А мы уж думали, ты тоже погиб, молиться начали за спасение твоей непутевой души…
Сердце сжалось, без потерь, похоже, не обошлось. Он обходил подавленных товарищей, кого-то обнимал, кому-то жал руку, похлопывал по плечу. Обычно говорливый, балагур и егоза Поль Гурден даже не смотрел ему в глаза, сдержанно кивнул и уставился в пространство. В будущее, видать, смотрел. С оптимизмом. Улыбнулся швед Свенсон, спросил, как дела, рыжеватый американец Паккарди.
– Потихоньку, – вздохнул Шарль. – А вы тут чем занимаетесь?
– Тайны мироздания познаем, – глубокомысленно отозвался Хью Картер. – Не поверишь, Бурнье, в мире столько интересного. Вот скажи, ты знал, что мы можем оказаться в таком положении?
– Мы-то еще ладно, – вздохнул капитан Гийом Ришар. – Вроде убивать не намерены, кормят, не бьют, по нужде выводят. А вот Честеру и Ларсу Гриру… им-то как не подфартило…
Из рассказа капитана выяснилось, что Ахмаду Рашди, понимающему по-арабски, – капитану бельгийских ВВС, который в данный момент видел сладкие сны, – удалось подслушать разговор ливийских офицеров. Двух летчиков не смогли взять живыми. Один при приближении солдат выхватил пистолет, стал отстреливаться, его уложили выстрелом в ногу, поскольку был приказ брать ТОЛЬКО живыми, но попали неудачно, открылось сильное кровотечение, и пока довезли до госпиталя, пленник скончался от потери крови. Второй отправился в бега, удачно съездив по вывеске конвоиру (в шоке был, не понимал, что бежать некуда), оступился и треснулся виском о камень, да повезет ему на небе… Гадали, кто это может быть – либо Честер, либо Грир, либо Бурнье, но поскольку последний, как выяснилось, жив и относительно здоров, то тут уж, как говорится, без вариантов…
– Ты – двадцать седьмой, Бурнье, – пояснил Ришар. – Дольше всех бегал, молодец. Расскажешь, как тебе удалось.
– Нас вроде тридцать было, – растерялся Шарль. Не сходилось что-то в математике.
– Латиньи вернулся, – замогильным голосом вымолвил Гурден, не отрываясь от «пространства». – До Мальты дотянул… и вернулся. Неисправность в двигателе. Я слышал, как он с базой переговаривался…
– Счастливчик, – гулким эхом отозвался Брион. – Сейчас, поди, опять в борделе у «Турино Мамы» сидит, винчик попивает, шлюшек за задницы дергает…
– Ну, да, Латиньи такой, – согласился Лазар. – Чуть передышка – скачками к шлюхам, напряжение свое неуемное снимать. Ты не смущайся, Бурнье, будь как дома, циновок на всех хватает, пристраивайся ко мне – вон свободная, а то торчишь тут, как маяк. Скоро еду принесут, кстати, кормят здесь прилично, видимо, имеют на нас некие планы…
– Рассказывай, как бегал, – проворчал Ришар. – А то от собственных историй уже тошнит, по третьему кругу друг перед дружкой отчитываемся – сплошной позор, никакой романтики.
Шарль немногословно поведал о своих злоключениях. Аудитории история понравилась. Стали обсуждать, Лазар переполз поближе и поощрительно похлопал по плечу.
– Не ожидал, Бурнье. В лучших традициях американского боевика. Будет что дома рассказать. Непонятно только, на что ты рассчитывал. Выбраться из этой клоаки нереально. В Бенгази надо было когти рвать, в Бенгази…
Летчики по одному вступали в беседу. Тема, где безопаснее – в Тунисе или в Бенгази, – почему-то многих взволновала. Горячился Паккарди – американец итальянского происхождения. Его возмущало грубое нарушение прав в так называемой Триполитании. Какое эти обезьяны имели право сбивать его самолет, хватать, как какого-то бродягу, бросать в тюрьму – в антисанитарию, в нечеловеческие условия! Где обязательный гуманизм и приверженность элементарным правовым нормам? Как, вообще, можно воевать в таких условиях, когда противник тебя конкретно не уважает? Его везли через деревню, так горячие ливийские бабы чуть камнями не закидали. Дикость, господа! Неужели здесь никто не знает о резолюции Совета Безопасности ООН под номером 1973, о которой растрезвонили по всему миру? Адекватные французы, слыша эти перлы, прятали ухмылки, а американец энергично разорялся. Потом беседа вернулась в наболевшую плоскость: что за чертовщина случилась в небе над Ливией? Почему отказали двигатели всех самолетов – причем одновременно? А если бы это случилось над морем? Работа ливийцев? Инопланетян? Третьей силы, заключившей договор с самим Дьяволом – в смысле, с полковником Каддафи, врагом номер один всего миролюбивого человечества?
– Ясно одно, – рассудительно изрек Марсель Жюстье. – Если это оружие, то принципиально новое и никогда доселе не использовавшееся. Какая паника теперь начнется – трудно представить. Держу пари, пока не выяснится, в чем дело, наши побоятся соваться в Ливию со своими самолетами. Будем «Томагавками» швыряться.
– Правильно, – проворчал кто-то аполитичный. – А то уже самолетам тесно в «бесполетной зоне»…
– Тоже неплохо, – ухмыльнулся Брион. – А вот это оружие… интересно… может, оно и «Томагавки» способно останавливать или обратно разворачивать…
Летчики молчали, впечатленные мысленной картиной. Тонут атомные подводные лодки, тонет флагман ВМС США «Маунт Уитни», авианосец «Джузеппе Гарибальди», взрывается к чертям собачьим авиабаза в Сигонелле – со всей навороченной техникой, жилыми кварталами и борделем, в котором завис счастливчик Латиньи…
Распахнулась дверь, вошли два дюжих охранника в форме, встали по бокам и взяли автоматы на изготовку. Вошел еще один – невысокий, плотный, с офицерскими знаками различия, с папкой в руке и пилоткой, всунутой под погон. Откормленный, лысоватый, он был спокоен, как монумент. Пока он рассматривал насторожившихся пленников, ни один мускул не дрогнул в лице. Впрочем, торжествующий огонек в глазах блеснул.
– Строиться, – на приличном английском скомандовал офицер.
Он медленно расхаживал вдоль шеренги понурых, оборванных пилотов, всматривался людям в глаза, делал мысленные «зарубки». Покосился на «разукрашенного» Бриона, на исцарапанное лицо и руки Ришара – такое ощущение, словно летчик долго и безуспешно купал кота. Пересчитал пленников по головам и остался доволен.
– Добрый вечер, господа европейские туристы, – вкрадчиво и как-то нейтрально поздоровался офицер. – Ну, вот вы и в сборе. Спешу поздравить – вы находитесь в расположении одной из частей ливийской армии, где вас безумно рады видеть. Мое имя – Аль-Фергани, можете обращаться ко мне «господин капитан». Надеюсь, наши отношения будут ровными, спокойными и станут примером для подражания вашим… последователям. Сразу предупрежу, что попыток к бегству предпринимать не стоит, далеко вы не уйдете, и последствия могут быть трагическими. Грубить и бросаться в драку тоже не советую – зачем? Геройство в данном случае неуместно и просто смешно. Если вы хотите вернуться домой живыми, а не, скажем, в черном полиэтиленовом мешке, то и вести себя следует соответственно. К вам относятся, как вы могли заметить, гуманно, кормят сытно, а небольшие, хм, физические увечья вызваны – сами понимаете – неповиновением при задержании. Скоро прибудет врач, и те, кому это требуется, получат медицинскую помощь. Комбинезоны сдадите – взамен вам выдадут другую одежду. Хранить деньги запрещено, пытаться подкупить охрану – тем более. С просьбами позвонить – не обращаться. Сейчас вас всех зарегистрируют, перепишут ваши данные, изымут документы – у кого еще не изъяли. Просьба отнестись к нашим действиям с пониманием. Не забывайте, – офицер не удержался от презрительной гримасы, – что для нас вы агрессоры, уничтожающие нашу процветающую страну, взрывающие наши дома и убивающие наших женщин и детей… – От внимания Шарля не укрылось, как офицер непроизвольно сжал кулаки, но, впрочем, опомнился. – Мы понимаем друг друга, господа? Я рад. Будем надеяться, что после пребывания в нашем… хм, санатории у вас останутся о нем только самые приятные впечатления.
Команды «вольно» и «разойдись» не последовало. Через несколько минут солдаты втащили в помещение ворохи комбинезонов подозрительной свежести, швырнули перед строем. Пролаяла команда – переодеваться. Свою одежду раскладывать аккуратно, не комком – все в ряд. Несколько человек переоблачались, остальные ждали под дулами автоматов. Тоска навалилась – не продохнуть. Шарль вспомнил, что примерно в это предвечернее время, если позволяла служба, он звонил Жаклин в Тулузу. Снисходительно выслушивал ее щебет – о домашних делах, о семейном бизнесе, с которым она проворно справлялась, слушал лепет крошки Марселя – и тепло становилось на душе, почти беззаботно… Привычка носить одежду с изобилием карманов сослужила добрую службу. Его обыскивали, прежде чем бросить в машину – но лишь на наличие стреляющих, колющих и режущих предметов. Три с половиной тысячи евро (в основном в крупных купюрах) не нашли. Воспользовавшись заминкой, когда охранники с криками бросились к Ришару, собравшемуся спрятать в носок безвредный перочинный ножик, он сунул руку в задний карман комбинезонных штанов, ногтем разодрал шов и незаметно для окружающих переправил сложенные пополам банкноты под трусы. Пришлось отставить заднее место, чтобы не вывалилось. И когда поступила команда очередной пятерке сбрасывать одежду и облачаться в комбинезоны (в которых что-то красили), он не стал упрямиться. Все стащил, влез в штаны и облегченно перевел дыхание. Фокус из арсенала карманного воришки удался ему одному. Раздеваться догола команды не было.
Звонил телефон на прикроватной тумбочке – истошно, с надрывом, словно умолял: ну, заткните же меня поскорее! Именно в это утро проснуться для Жаклин Бурнье оказалось тяжким испытанием. Она мучительно выбиралась из «режима сна», не могла сориентироваться, где она находится и какого черта происходит?! Просыпалось предместье Сен-Сипрьен – пригород родины ордена доминиканцев, «розового града» Тулузы (нареченного так по цвету кирпича, из которого был выстроен старый город). Лучик солнца выглянул из-за тропической азалии, озарил лужайку перед домом, пышные шапки пионов, новомодное поливальное устройство, заглянул в комнату через огромное, идеально чистое зеркало. А когда полоснул по глазам, осталось только проснуться. Телефон звенел, не унимаясь. Пот прошиб – это Шарль, он же вчера не позвонил! Собиралась с вечера понервничать, но передумала, решила дождаться следующего дня. Все-таки служба у человека, всякое случается… Она отбросила одеяло, путаясь в ночной сорочке – не могла же она ее надеть верхом вниз! Схватила трубку:
– Алло? Слушаю. Шарль?
– Увы, не Шарль, – невесело усмехнулась Франсуаза Лазар – жена Доминика, пилота эскадрильи, где служил Шарль. – Ну, ты и горазда спать, подруга. Судя по реплике, твой благоверный вчера не звонил?
– Не-ет, – протянула она разочарованно. – И твой не звонил?
– И мой не звонил, – вздохнула Франсуаза. – Странно это как-то. Волноваться будем?
– Подождем, – засмеялась Жаклин, отметив, что смех получился натянутым. – Не позвонили вчера – позвонят сегодня. Или завтра. Они же не в аптеке там торгуют – все-таки армия… – «Пропади она пропадом», – подумала Жаклин. Формально до права выхода на пенсию ее тридцатидвухлетнему избраннику оставалось девять лет, и она уже заранее готовилась нанести удар – чтобы и духу его в армии не было! Пусть в аптекари идет. Или в парикмахеры – они везде нужны. Хотя и понимала в глубине души, что небо для супруга – все. И битва предстоит изнурительная. Но существует же еще и гражданский флот!
– Ну-ну, – со скепсисом вымолвила Франсуаза, – мне бы твою беззаботность. Впервые такое – всегда звонил, а тут вот взял и проигнорировал.
– Да все они такие, – успокоила подругу Жаклин. – Вечно спрячутся, ищи их потом. У тебя у самой-то как дела? Подготовка к ярмарке цветов продвигается?
– О, ты знаешь, да, – возбудилась Франсуаза. – Я уже купила себе такое миленькое платье, в котором буду произносить вступительную речь. Осталось машину отремонтировать, чтобы до Жавю добраться – а то, знаешь, она у меня при повороте не поворачивается. Странное устройство.
Жаклин очень к месту вспомнила, что ее машина тоже странная – задымилась и решительно отказалась ехать. Был бы Шарль, он бы что-нибудь придумал, нашел бы грамотного мастера, а теперь вся надежда на везенье да на пресловутую женскую интуицию. Потрещав минут пять, они простились, и Жаклин оцепеневшим взором уставилась на отражение в зеркале напротив кровати. Раньше она считала это небольшим (простительным) извращением, а в последнее время привыкла, стало нравиться, в минуты занятия сексом с Шарлем она подглядывала в зеркало, и возникало возбуждающее ощущение, будто смотришь не на себя, а на кого-то другого. Одной в постели было грустно. Привыкнуть к этому при живом муже было невозможно. Постоянное ожидание становилось частью натуры. Ночная сорочка во время сна действительно перекрутилась, удивительно, что не задушила. Она расправила ее, потом стащила с себя, уперлась вплотную в зеркало. Вот и молодость прошла. Раньше переживала за прыщи, теперь за морщины. Они уже просматривались в уголках потускневших глаз, веки немного одрябли – пусть никто этого не видел, но она-то это видела! Фигура оставалась в норме, хоть это радовало. В соседней комнате заскрипела детская кроватка, завозился шестилетний ангелок Марсель. Она испуганно схватилась за ночнушку, натянула – как обычно, задом наперед, но тревога оказалась ложной, ангелок не проснулся. Извернувшись, она придала одеянию правильную ориентацию на теле, накинула пеньюар и пошла на кухню варить кофе.
Солнце уже пекло – денек намечался знойный. Пока варился утренний напиток, она включила новости ВВС, убедилась, что в мире все спокойно (за исключением торнадо в Штатах, победоносной войны в Ливии, бесчинств на Ближнем Востоке и привычных утечек радиации на Фукусиме). Новости из Средиземноморья она прослушала особенно внимательно. Все отлично, повстанцы снова выбили войска Каддафи из города с непроизносимым названием, из которого на прошлой неделе те их уже выбивали, крылатые ракеты выполнили поставленную перед ними задачу, и до мира в регионе осталось рукой подать. Потерь у авиации НАТО быть не может в принципе. Каддафи – негодяй, прикрывает свои базы щитами из людей, а утверждение недальновидных аналитиков, что эти люди «сами пришли», не выдерживает критики. К вопросу о наемниках: сбит военный самолет правительственных войск у города Рас-Лануф. Пилот по документам – суданец, в графе «профессия» открыто и честно – «бухгалтер». Успокоившись, что у мужа все в порядке, она налила в чашку кофе, распечатала круассан с черникой и переключилась на программу, где с юмором рассказывалось, как итальянский премьер Берлускони поставлял Каддафи итальянских красавиц и какими усилиями удалось замять скандал.
Через час пришла няня – Жаклин как раз закончила выслушивать по телефону «рекомендации» свекра, как правильно загубить бизнес, сдала ангелочка в добрые руки и поехала в аптеку. Какое счастье, что бизнес нормально функционировал, приток клиентов заметно вырос! Она старалась не задумываться, что причиной тому – несусветная жара, обостряющая сердечно-сосудистые заболевания у пожилого населения пригородов Тулузы. После работы она заехала в супермаркет, где весь персонал, как один, был выходцами из Алжира, закупила пропитание на пару дней. Вечером смотрела, как Марсель носится по лужайке с соседской «кудряшкой» Люси, мучает приблудного кота со знаковым именем Николя, и не могла избавиться от беспокойства. Чувство тревоги росло и обострялось. Муж не звонил. Телефон у Шарля был отключен – она набралась храбрости, позвонила, хотя это было запрещено. Это могло ничего не значить – выполняет задание (лучше бы учебное), вернется – телефонирует. А могло и значить… Ночью она долго ворочалась, выходила курить на веранду – хотя считала себя некурящей (пачка на три дня – нормальная «норма» для некурящей женщины). Кошки скребли на душе. Почему не звонит Шарль?
На следующий день она окончательно потеряла покой. Нервозности добавила Франсуаза, звонящая в жуткой панике и твердо убежденная, что что-то случилось! Время второго звонка Шарля миновало. Тяжелые раздумья не давали сосредоточиться на работе и текущих домашних делах. А тут еще пристала свекровь Лизетт – завела моду звонить по три раза на дню и требовать «сеанса связи» с ее единственным сыном. Причем в ее голосе было столько требовательности – словно исключительно Жаклин виновата в том, что Шарль пропал. Приходилось проявлять чудеса самообладания, чтобы не вспылить. Можно подумать, ей сейчас легко!
На третий день она набралась храбрости и позвонила на главную базу авиакрыла мужа в Марселе. Отозвался дежурный офицер. Он внимательно выслушал взволнованную женщину, посоветовал не волноваться, поскольку причин для волнения – никаких. Смысл ответного «послания» был завуалирован, фразы – обтекаемы. Все в порядке, мадам, капитан Бурнье в составе эскадрильи находится в Италии, выполняет поставленные командованием задачи. Связь с ним в данный момент невозможна – сами понимаете, мадам… Что-то не понравилось Жаклин в голосе абонента. Возможно, она излишне себя накручивала, но ей показалось, что офицер что-то знает, но не хочет признаваться. Либо хочет – но не может.
– Но я всего лишь хочу знать, что с моим мужем все в порядке, – горячилась она. – Месье, разве я не имею права это знать?
– Мадам, я уверен, с вашим мужем все в порядке, – ответно нервничал офицер. – Вот вы все звоните, и почему вы все такие неспокойные, когда нет никаких причин… – абонент разъединился.
И только через минуту до Жаклин дошло! Что значит, «я уверен»? Что значит, «вот вы все звоните…»? Она опять принялась стучать по клавишам, но база в Марселе отвечать отказалась. Жаклин опомнилась – все равно этот тип ничего не скажет.
И с этого часа она окончательно потеряла покой. А ночью перед рассветом позвонила заплаканная Франсуаза и рассказала такое, что Жаклин стало дурно! Франсуаза не стала названивать по инстанциям, а связалась с Шарлот Жюстен, проживающей в Нормандии, – муж Шарлот служил в той же самой эскадрилье. Женщина в панике – муж уже несколько дней не выходит на связь! Связались еще с двумя женщинами: сестрой Пьера Бриона Клотильдой и супругой Луи Манжу – Николь. Голоса у женщин срывались от волнения – аналогичная история! Телефоны молчат, мужья (и братья) на связь не выходят, начальство уверяет, что все в порядке, но таким замогильным и неуверенным тоном…
С этого часа все попытки дозвониться до инстанций были обречены на провал. Молчало даже Министерство обороны в Париже. Жаклин в слезах металась по дому, наорала на ни в чем не повинного Марселя, кокнула чашку. Звякнул колокольчик над дверью, и она помчалась открывать, ожидая либо хорошие новости, либо ужасные. Новости оказались так себе – собственно, и не новости, а лишний повод умереть от волнения. На крыльце стояли двое – невзрачные, в штатском, с постными, ничем не запоминающимися минами. Отличие между ними состояло лишь в том, что у одного были усы, у другого усов не было.
– Мадам Жаклин Бурнье? – тактично осведомился безусый.
Она испуганно кивнула.
– Позволите войти?
Отказать не хватило мужества. В холле господа представились.
– Директорат защиты и безопасности обороны, – предъявил документ безусый.
– Военная контрразведка, – расшифровал усатый, демонстрируя аналогичное удостоверение.
– Но я не совсем понимаю… – пролепетала Жаклин, прижимая руки к груди. – Скажите, что случилось с моим мужем?
– Ваш муж здесь совершенно ни при чем, мадам, – как-то туманно выразился контрразведчик. – Надеюсь, с вашим мужем все в порядке. Дело в том, что у руководства нашей службы… – обладатель «громких» документов помялся, – и не только нашей службы, накопились определенные претензии к вашему поведению. Затронуты интересы государственной безопасности многих стран, шумиха неуместна, соответствующие структуры уже ведут кропотливую работу, чтобы разрешить ситуацию. Нам очень неприятно, что мы вынуждены это делать, но позвольте вас предупредить, мадам, – для начала по-хорошему: не нужно устраивать шоу. Никому не звоните, не общайтесь с другими женщинами – надеюсь, не стоит перечислять имена и фамилии этих женщин. Не нервируйте сотрудников государственных и общественных структур. Живите обычной жизнью, ведите себя так, словно ничего не случилось. Поверьте, все решится без вас, вы только все усложните. А если не успокоитесь, мадам… поверьте, у нас имеются способы сделать так, чтобы вы молчали. Успешного вам дня, мадам. Кстати, у вас очаровательный сын.
Двое удалились, а Жаклин стояла, оцепенев, посреди комнаты, обрастая ледяной коркой. Теперь она не сомневалась – случилось что-то страшное, неординарное, что-то такое, отчего обрушился порядок вещей, и ради утаивания информации кто-то готов не только запугать, но и похуже… Но она плевать хотела на порядок вещей! Ей нужен был ее муж! «Проснись, красавица! – она ущипнула себя за ногу. – Ты согласна себя запугать? Ты хочешь, чтобы тобой манипулировали?» Угроза, озвученная сотрудниками секретной службы, возымела обратное действие! Жаклин рассвирепела. Она металась по квартире, злобно бурча под нос, и думала, думала – как никогда в жизни еще не думала! В итоге ее осенило. С летчиками и мужем, в том числе, безусловно, что-то случилось. Судя по всему, они не умерли – о мертвых, как правило, сообщают. Они попали в неприятную историю, где находятся, неизвестно, и распутать ситуацию может только… частный детектив! Или умный амбициозный журналист. Или умная амбициозная журналистка, живущая ради погони за сенсацией. Если все вскроется, если информация будет обнародована, то структурам, засекретившим событие, придется признаваться и вытаскивать военнослужащих из дерьма… «Мари Клер!» – осенило Жаклин. Незамужняя, умная, стремительная. Когда-то вместе учились, считались подругами, часто перезванивались, сплетничали. Несколько лет назад Мари перебралась из Тулузы в Париж, работает в солидной «Ле Паризьен», на хорошем счету у начальства, талантливая, гибкая, изворотливая, амбиций и честолюбия – столько не бывает, обладает просто бешеной интуицией! Она звонила на прошлой неделе, хвасталась, что теперь занимается освещением и анализом политических событий, в частности событий в Ливии, мечтает узнать, что там происходит на самом деле. В данный момент трудится в корпункте в Риме, несколько раз совершала поездки по базам НАТО. Была на Сигонелле, где встречалась по просьбе Жаклин с Шарлем, и по итогам поездки опубликовала репортаж о суровых буднях летчиков «одной из самых лучших» эскадрилий ВВС Франции. Не преминула покритиковать систему снабжения, «открытую для воровства и злоупотреблений», но о самих летчиках слова дурного не написала!
Жаклин утвердилась в своем решении. Осталось позвонить. Стационарный телефон и свой мобильный она отвергла сразу. Супруга боевого летчика пустышкой не была. Отчетливо понимая, что за домом могут следить, она мерила шагами комнату, набиралась терпения. Через час женщина с бледным лицом вышла на улицу и в квартале от дома поймала такси. Слежки не было. Но она могла и ошибаться. Она остановилась у магазина детских товаров на Рю Анжуа, а через минуту вышла через заднюю дверь, перебежала дорогу и уединилась в будке таксофона. Набирала номер срывающимися пальцами, молила, чтобы подруга отозвалась. Почему у нее постоянно занято, черт ее побери?!
Мари – невысокая, черноволосая, с точеной изящной фигуркой – она смотрелась гораздо моложе своих двадцати девяти лет – тоскливо смотрела в монитор и держала у уха сотовый телефон. За окном гостиничного номера гудела и горланила изумительно красивая Пьяцца дель Пополо. Раскаленный зной сочился в раскрытую форточку. Кондиционер, как и все у этих ленивых итальянцев, не работал! Зла уже не хватало! По экрану монитора тянулась лента новостей. В трубке нравоучительствовал непосредственный начальник Жискар Бургон – редактор международного отдела, сидящий, как всегда, в кафе «Лютеция» с видом на мост Искусств и Институт Франции.
– Ты должна учиться правильно расставлять приоритеты, Мари, – гундел Бургон. – Статья о злоупотреблениях начальственного состава в авианесущей группе – блестящая, спору нет. Доказательства убедительные, рука так и тянется статью напечатать. Ты молодец. Но… ты вообще соображаешь, что ты делаешь? Идет война, наши бравые военные выполняют ответственную миротворческую миссию, и, как ни крути, требуется создавать для широкого читателя положительный образ солдата и офицера НАТО. Храбрый, порядочный, неподкупный, гм, образ. А то, что кое-где, вопреки этому самому образу… с этим мы потом разберемся. После завершения операции. Пойми меня правильно, Мари, мне просто не дадут напечатать твою статью. И не иронизируй, ради Христа, насчет самой свободной в мире прессы… Да, возможно, я был не прав, в следующий раз буду более четко обозначать тебе задачу. Ты меня слушаешь?
– Нет, – пробормотала Мари, следя глазами за плывущими новостями. Ничего интересного. Подтверждена информация, что три американских самолета «B-2» сбросили около сорока бомб по главному ливийскому аэродрому… Ударом авиации в Триполи разрушено здание администрации, из которого предположительно могло производиться командование правительственными войсками (умиляет слово «предположительно»)… Агентство «Рейтер» сообщает: западная коалиция по ошибке нанесла авиаудар по группе оппозиционеров на восточной окраине ливийского города Марса-эль-Брега, уничтожив не менее десяти противников режима Каддафи… Ну, бывает, бывает, пусть тоже не расслабляются. Вся информация – четырехдневной давности. Оперативно, нечего сказать.
– Ты вообще где? – спросил Бургон.
– На собеседовании. На новую работу, – в трубке образовалась оглушительная тишина. Мари рассмеялась. – Шучу, Жискар. Италия, Рим, отель, номер такой-то. Кондиционер не работает. Так что не зли меня, ладно?
– Твою мать… – прохрипел редактор. – Дошутишься когда-нибудь, Мари. В общем, срочно меняй приоритеты – твою статью я откладываю в долгий ящик, для подходящих, так сказать, времен. Поскитайся по базам, поговори с людьми, напиши что-нибудь берущее за душу, патриотическое, чтобы у военных после прочтения поднялся боевой дух, а у всех прочих утвердилась уверенность, что их покой надежно защищен. Если хочешь, могу перечислить эти базы: Трапани, Сигонелла, Авиано, Пантеллерия…
– Не понимаю, зачем ради этого скитаться по базам, – буркнула Мари. – Такую статью я напишу, не отрывая задницы от стула. И деньги сэкономим, и время. А чтобы поднять боевой дух, может, стоит построить на каждой базе парочку бюджетных борделей?
– Немедленно подними свою задницу! – разозлился редактор. – И вперед, за новым материалом! И чтобы все достоверно – как в жизни! Уассалам, дорогая.
Редактор с треском разъединился; Мари пожала плечами и ускорила прогон новостей. Кошмар какой-то! Пытливому оку зацепиться не за что. Информация мировых агентств, как всегда, ничем не подтверждена. Какая же это информация? Римская пресса темпераментно клеймит американцев. По мнению итальянских журналистов, все бунты в Северной Африке и были затеяны ради того, чтобы выжить итальянский бизнес из бывшей колонии Ливии! Снова тренькнул телефон. Она схватила его, даже не взглянув на экран.
– Ну, что еще, Жискар? Уассалам так уассалам! Я сыта по горло твоими нравоучениями! Хочешь, чтобы я ворвалась к тебе в офис и прострелила тебе лоб?
– О мать святая, Мари… – взволнованно прошептала Жаклин Бурнье, и Мари насторожилась. – Я уж думала, не дозвонюсь…
– Жаклин?.. Слушай, мне это кажется или ты взволнована? Что-то с Шарлем?
Несколько недель назад журналистка посещала базу НАТО на Сигонелле, написала ура-патриотичный репортаж – исключительно ради того, чтобы от нее отстали и не мешали заниматься основной (как она считала) работой, которая сегодня – вот же счастье – улеглась в долгий ящик. Несколько часов она общалась с Шарлем и его коллегами, вернувшимися с патрулирования, немного выпили в кафе, пообщались по душам. Шарль ее прекрасно помнил по Тулузе, да и она его… На мгновение, глядя в его сексуальные глаза, возникла крамольная мысль: а может… ну, как бы это потактичнее выразиться… в общем, проводить его до какой-нибудь уютной комнатки? И Шарль, судя по глазам, был не против – ведь жена, какая ни любимая, а далеко, а ее черноокая подруга так близко… Но она все обдумала и устыдилась. Удовольствие – на миг, а расхлебывать – так долго. Он тоже все понял, смирился, расстались друзьями.
– Да, с Шарлем что-то случилось… – взволнованно вещала Жаклин. – И не только с ним… Выслушай меня, не перебивай, хорошо? Сегодня меня пугали люди из Департамента военной контрразведки…
Мари слушала, не перебивая. Сначала она решила, что Жаклин что-то накручивает, – подруга не отличалась впечатлительностью, но мужа любила безумно и при любом намеке, что с ним что-то случилось, могла на нерв изойти. Потом она почувствовала, как кожа на позвоночнике онемела, заурчал желудок, а к щекам прилил румянец. Она выключила монитор, чтобы не отвлекал. Жаклин еще не закончила, а Мари уже лихорадочно переваривала информацию. Просто свадьба для мозга! Официальные новости из зоны ливийского конфликта она знала наизусть. Ничего такого! Ни одного события, которое можно привязать к тому, что рассказала Жаклин! Она чувствовала знакомый озноб – предвестие чего-то значительного, стреляющего без промаха. Уж не оглушительная ли сенсация назревает? Испарина потекла градом – конечно, жарко, но и не только поэтому…
– Жаклин, я все поняла, – сказала Мари. – Уверена, что с Шарлем ничего страшного не случилось. Рада бы тебя обнадежить, но не могу, поскольку не владею информацией. А теперь слушай меня внимательно: с твоей стороны больше НИКАКИХ ДЕЙСТВИЙ. Веди себя так, как повелели господа из контрразведки. Нам ведь дополнительные неприятности не нужны, верно? И никому ни звука, что ты мне звонила, – даже своим проверенным кумушкам. Я все усвоила и буду принимать меры. Не звони – сама позвоню. Все, Жаклин, целую, не стоит так долго висеть на линии. И поменьше там волнуйся, договорились?
– Ты съездишь на Сигонеллу? – успела спросить Жаклин.
– Съезжу, съезжу, не волнуйся, – уверила Мари. – Будешь смеяться, подруга, но у меня даже пропуск на базу остался. Выписан на три недели, истекает… – она мысленно прикинула, – вот же черт, послезавтра… – «Ирония судьбы», – подумала Мари и отключила связь.
Кровь бурлила, но несколько минут она заставила себя провести в неподвижности. Спокойствие, только не гнать коней. Расслабиться, быстренький аутотренинг. Но в мозгу уже стучали африканские барабаны: сенсация, сенсация, подъем – и в бой! Ты обязана быть первой, утереть всем нос, доказать, что ты лучшая! Она откинулась на спинку стула. Жара несусветная… Мари, отдуваясь, расстегнула пуговицу на блузке. Затем вторую. Краем глаза отметилось шевеление в окне напротив – на третьем этаже монументального, хотя и несколько облупленного дома. Блеснуло что-то на солнце – ого, подзорная труба. Ох, уж эти итальянские вуайеристы. Под блузкой у Мари ничего не было – даже стыдливого христианского крестика. Грудь у нее была небольшая, но мужчинам, как правило, нравилась. Она была не против показать страждущему «макароннику» то, чего никогда не должна стыдиться, но сегодня не хотелось. Другим была занята голова. Она медленно расстегнула последнюю пуговицу, потом показала в окно сразу два кукиша, быстро встала и задернула шторы. Взгляд упал на телефон. Позвонить Жискару? Что бы он ни плел про патриотизм и тому подобную муть, Бургон был мастером журналистики и обожал сенсации. Она ясно понимала, что на Бургона давили – причем отовсюду и одновременно. Но была уверена – редактор сделает стойку, если материал горячий. Фактически он всеми руками за свободную прессу. «Где нет свободы критики, там никакая похвала не может быть приятна», – девиз такого нелюбимого им «Фигаро». «Нет, не время, – подумала Мари. – Нужно убедиться, что информация – не пустышка, съездить на базу, все там разнюхать». Она уже мысленно прикидывала маршрут: из римского аэропорта «Фьюмичино» – до Палермо, там арендовать машину – фирма оплатит, но она готова и кровные заплатить, если дело стоящее…
А если пустышка – то ничего страшного. Пошатается по базе, чего-нибудь нафантазирует, тиснет очерк о героических буднях водителей «бомбардировщиков», как требует того начальство, и обратно в Рим – этот старый, вечный, ободранный и прекрасный городок, где такая вкусная еда и горячие любовники. И еще это самое, местное «фирменное», до чего никак не дойдут руки в силу занятости – ИСКУССТВО НИЧЕГОНЕДЕЛАНИЯ…
Решение принято – она позвонила в аэропорт, забронировала билет на ранний утренний рейс, отправилась в душ. Разделась, уныло смотрела в зеркало на себя, отощавшую. Эта работа (без иронии – любимая) ее когда-нибудь доконает. Никакой постоянной личной жизни, сплошные разъезды, еда «на коленках», квартира в Париже пустеет и обрастает пылью. Журналистская карьера прежде всего – неустанное стремление доказать себе и окружающим непонятно что, поиск жареных фактов, постоянное рысканье в поисках того, чего не существует… Ее отец был известным московским литератором, состоял в Союзе писателей, имел хорошую квартиру в советской столице на Кутузовском проспекте. У отца была семья, два сына, уважение в определенных кругах общества и постоянный пропуск в спецстоловую при Доме литераторов. Он писал про войну, по его книгам снимали фильмы, его тексты переводили на иностранные языки. Но последний роман, в котором он перегнул с достоверностью, описывая штурм Берлина, весьма не понравился тогдашнему идеологу Суслову… и все пошло прахом. Жена ушла, уважение в обществе кончилось, пропуск в спецстоловую отняли. Дети отвернулись – они учились в МГИМО, и наличие опального отца их будущую карьеру не красило. Заканчивались «махровые» семидесятые. Нищета, крохотная комнатка на задворках Бутова. Как он эмигрировал – отдельная невероятная и поучительная история. Полгода в Западной Германии, Лозанна, Тулуза, опубликование ограниченным тиражом той самой книги – на языке, увы, мало напоминающем русский. Женился в пятьдесят четыре года на непримечательной француженке, в 82-м родилась Мари, через год отец скончался от тяжелой болезни легких. Девочка с ранних лет подавала надежды, окончила журфак в Сорбонне, знала английский, французский, итальянский, а на русском материлась так, что самой было стыдно, а окружающим приятно. Фамилия у нее была по матери – Клер, да и ладно. Корреспондент «Ле Паризьен» Мари Данилофф звучало бы как-то странно. Она писала остро, материалы добывала легко и изобретательно, так что если ее и увольняли – то отнюдь не за отсутствие профессионализма. С февраля, когда стартовали ливийские события, Мари прочно «сидела» на этой теме, ей многое позволялось в редакции, на ее выходки смотрели сквозь пальцы, поскольку начальство знало, что свою работу Мари сделает. Не мытьем, так катаньем – с французской энергичностью и русской въедливостью. «Ты должна благодарить судьбу и лично меня, что работаешь не в какой-нибудь вшивой шарашке, а именно в «Ле Паризьен»! – любил говаривать Бургон. – Где еще работать нормальной журналистке, Мари? «Ле Фигаро» – махровая правая, «Ле Монд» – упертая левая, в «Либерасьон» – дела хреновые. Только «Ле Паризьен» – ежедневная газета с тиражом 530 000, где еще остались вменяемые люди!» Пустышкой она не была и пыталась разобраться, что же на самом деле происходит в Ливии. Ясно, что вмешательство Запада в ливийские дела не соответствовало резолюции ООН. Повстанцы тоже летали, но их не сбивали, хотя по правилам бесполетной зоны – вроде должны. Запад откровенно поддерживал мятежников, понимая, что, не примени он силу, Каддафи живо бы навел конституционный порядок. Целью НАТО являлось свержение ливийского диктатора, а вовсе не защита мирного населения, как это декларировалось, – к чему склонялись даже западные эксперты. При этом Запад предпочитал не видеть, что своими действиями укрепляет позиции радикального ислама, откровенных террористов и роет яму самому себе, расшатывая ситуацию в Европе. Посол России в Ливии озвучил причины вмешательства Запада в чужие дела, и в принципе Мари была с ним солидарна: Каддафи отказался приватизировать национальную нефтяную компанию; заявил, что пересмотрит долю западных компаний в добыче ливийской нефти; вынудил французских нефтяников из «Total» заплатить ему компенсацию в полмиллиарда долларов; предпочел поставки российского специмущества французскому. И еще одна причина – не связанная с деятельностью Каддафи, а проистекающая из извечного соперничества Соединенных Штатов с Евросоюзом. Очень не нравилась американскому президенту и «народу Соединенных Штатов» идея создания Средиземноморского союза – зоны безопасности ЕС без участия США и НАТО. Инициаторами идеи были Франция с Италией. Попутно эти страны разрабатывали проекты нефтепроводов из Ливии в Южную Европу, укрепляющие самостоятельность Евросоюза. Война в южном Средиземноморье позволяла США ликвидировать проекты автономной зоны, укрепить позиции НАТО и ослабить финансово-экономические возможности Евросоюза. При чем тут защита мирных граждан, страдающих от гнета диктатора, оставалось лишь догадываться…
В солнечной Сицилии было жарко. Арендованный крохотный «Фиат» оказался кабриолетом – она обнаружила это случайно, нажимая от нечего делать какие-то кнопки. Ей казалось, она парашютируется! А потом разозлилась на себя – до какой же степени погрузиться в мысли, чтобы не замечать, что творится вокруг! Так и опомниться не успеет, как окажется в багажнике у сицилийской мафии! Впрочем, ничего похожего на мафию она в Сицилии не встречала. Вдоль обочин идеально ровной дороги простирались опрятные черепичные деревушки, оливковые и апельсиновые рощи, виноградники. Дважды попадались сотрудники дорожной полиции в черных мундирах с белой портупеей, но все обошлось. С ревом ее обогнало что-то приземистое, спортивное, с лошадью на эмблеме – водитель повернул голову, смерил ее взглядом, облизнулся, но предпочел не заводить знакомств – спешил куда-то. Посмотреть, конечно, было на что. Привлекательность худенькой женщины признавала даже сама худенькая женщина. И гордилась своей внешностью, стоящей немало времени и денег. Прямая спина, целеустремленный взгляд, черные волосы, реющие по ветру, развевающийся шелковый шарфик, придающий завершенность образу. Как-то странно – от отца она забрала многое, кроме внешности. Внешностью Мари была в маму – только гораздо лучше…
У городка с названием Сигонелла она свернула на примыкающую дорогу, обрамленную живой изгородью из кактуса опунции, и начались приключения. Дорога петляла меж живописных скал, увенчанных пышной растительностью. На первом же шлагбауме к ней приблизился нахмуренный военнослужащий и скупо поинтересовался:
– Далеко собрались, синьора?
– К полковнику Гарри Митчеллу, начальнику базы ВВС, – лучезарно улыбнулась Мари и предъявила пропуск, истекающий завтра. – Эксклюзивное интервью для всемирно известного издания «Ле Паризьен». Вот мое журналистское удостоверение, офицер. Надеюсь, полковник не забыл, что у него назначено?
– Не знаю, синьора, забыл ли полковник, что у него назначено… – сексуальная улыбка журналистки смущала застенчивого парня, – но два часа назад он выехал с базы.
– Подождем, – не растерялась Мари. – Погуляет и вернется. А начать мы можем и с его заместителем майором Лионелли.
Возможно, режим на базе ужесточили, но приказа тормозить людей с пропусками пока не было. Военнослужащий помялся и пропустил «игрушечный» кабриолет с сексуальным содержимым. На втором посту людей было больше, и смотрели они нахальнее – раздевали девушку догола своими взглядами! Никакого слада с этими итальянцами! Но Мари и тут выпуталась (показала журнал со своей статьей, где подвиги военнослужащих именно этой базы превозносились до небес), а переехав заграждение, с облегчением вздохнула. Надо же, какая предусмотрительность, что сделала пропуск не на один день…
На центральном КПП ее тоже пропустили (заболтала бойцов), но на этом ее везенье чуть не оборвалось. Она сворачивала за угол материального склада, решила оглянуться. К пропускному пункту бежал, придерживая болтающийся планшет, штабной офицер с пылающей от негодования физиономией. Что-то проорал часовому, тыча пальцем вслед проехавшей машине, часовой смущенно оправдывался – видимо, ссылался на пропуск, предъявленный синьорой. Знаний, как затеряться на большой базе, набитой глупыми мужчинами, у синьоры хватало. Мари поддала газу, куда-то свернула, бросила машину среди складов и пошла пешком с независимым видом – словно так и надо.
События последующего часа вогнали ее в недоуменный ступор. База вымерла. Людей почти не было. У громоздкого «Си Кинга» возились несколько механиков в промасленных комбинезонах – косились с опаской в ее сторону. Странные флюиды витали в воздухе. Предчувствие назревающей сенсации не покидало Мари. И что-то грызло ее. Не совесть, нет, другое. Как бы даже страх… Но она решила идти до конца, зная, что наглость – второе счастье, а в отдельных случаях и первое. Ее поразила непривычная тишина, царящая на летном поле. Она не видела ни одного истребителя-бомбардировщика!.. Вернее, один увидела. Он стоял в распахнутых воротах ангара – без оснащения, без подвешенного вооружения. Двое серых техников отцепляли от него подвесную консоль, похожую на миниатюрную торпеду. В последний ее визит трехнедельной давности на аэродроме кипела жизнь: взлетали и садились самолеты, ползали заправщики и прочая вспомогательная техника, специалисты наземных служб сбивались с ног, обеспечивая полеты. А сейчас все это словно корова языком слизала – пустое поле, никакой активности. Если бы все самолеты улетели на задание, жизнь на взлетном поле не прекращалась бы – здесь царил бы муравейник! Куда пропали самолеты? Где большая дружная семья?
В офисе технического обеспечения, куда она заглянула, под рев кондиционера царила пышнотелая мадам в форме, при взгляде на которую сразу захотелось пожелать ей красоты. Она уставилась на пришелицу настороженно, почти со страхом. Когда узнала, что имеет дело с журналисткой, чуть не захлебнулась своим страхом. Разве девушка имеет право здесь находиться? Кто ее сюда впустил? На деликатный вопрос, что здесь происходит и куда пропала боевая техника, обладательница пышной груди слегка побагровела и заявила, что не уполномочена отвечать на вопросы, на базе все штатно, персонал выполняет поставленные задачи, и она, кстати, тоже. На вопрос, где можно найти заместителя начальника базы майора Лионелли, дама выплюнула ежа вместе со словом «нигде». Майора Лионелли на базе нет. «А если найду?» – подумала Мари. Внезапно обнаружилось «новое устройство» в окне – два сержанта с повязками на руках, подгоняемые тем самым штабным офицером с планшетом, вошли в здание. Мари оперативно распрощалась с дамой в багровых тонах, юркнула в заднюю дверь. Ей бы очень не хотелось, чтобы именно сейчас ее под белые руки выдворили с базы. Но Мари уже нервничала. Она свернула к общежитию вспомогательного персонала, обогнула станцию радарного слежения и облегченно вздохнула: кажется, ушла. Итак, она решила мыслить логически. Что могло произойти? Самолеты списали, отправили на переплавку – вместе с летчиками. Все улетели и дружно сдались ливийцам. Отправились на выполнение задания, и всех убили, и самолеты тоже. Последняя версия могла бы выглядеть правдоподобной, кабы не одно «но». Сложно сбить тридцать самолетов одновременно – а именно столько крылатых машин из разных стран было приписано к базе. За три с лишним месяца бомбежек ливийским ПВО не удалось сбить ни одного самолета. Допустим, научились стрелять и сбили. Но почему такая таинственность? Неприятно, трагедия, но это война, и летчики летали не на прогулку в Альпы. Профессия такая – воевать и изредка гибнуть. Давно бы сообщили и списали на ужасы войны и жестокость ливийцев – надо же, войска НАТО проводят гуманитарные бомбардировки, а те имеют наглость стрелять! Может быть, все дело в том… ЧЕМ СБИЛИ? Мари застыла, охваченная чувством, что истина где-то рядом. Почему не сообщается о судьбе летчиков? Явно не потому, что они мертвы. А по той причине, что о судьбе летчиков ничего не известно? Хваленая информационная и разведывательная поддержки европейских войск разбились лбом о стену?
Она возникла рядом с техниками в ангаре – суровая, прямая, как колонна храма Сатурна в Риме.
– Когда был последний боевой вылет? – вымолвила она твердым голосом.
– Двадцать первого, мэм… – машинально отозвался белобрысый техник с рябым лицом и вдруг покрылся мертвецкой бледностью. Коллега дернул его за рукав.
– Эй, женщина, вы бы шли отсюда…
– Парни, – она сменила тон, заговорила заискивающе, умоляюще, – расскажите, что случилось. Конфиденциальность гарантирую. Общественность имеет право знать, ведь решается судьба людей… – она несла какие-то штампы, но это было единственное, что приходило в голову. Понимала, что слова улетают на ветер, техники замкнулись, смотрели на нее угрюмо, переминались и чувствовали себя не в своей тарелке. Возможно, они ее узнали, оттого и не послали по конкретному адресу.
– Ну, хорошо, парни, – она сменила тактику. – Вам запрещено говорить – понимаю. Двадцать первого был последний вылет… – И тут до нее дошло. Читая строки хроники информагентств о последних событиях в Ливии, она не могла избавиться от чувства, что в них чего-то не хватает. Чувство было неуловимое, и только сейчас она сообразила: с двадцать первого числа не было ни одного боевого вылета истребителей-бомбардировщиков! Вообще никаких вылетов не было – морская авиация не патрулировала, разведывательных полетов не осуществлялось. Да, собственно, и вылет группы бомбардировщиков 21-го числа с базы в Сигонелле в хронике не фигурировал. – Кто может дать информацию, парни? – встрепенулась она. – Чей это самолет? – Ее осенило, она ткнула пальцем в крылатую боевую штуковину, смотрящуюся без боевого снаряжения как-то сиротливо.
– Поговорите с Оноре Латиньи, мэм, – неохотно буркнул белобрысый. – А к нам не приставайте. Не видите, работаем?
Понимая, что больше ничего не добьется, и лучше намек на информацию, чем вообще ничего, она мило улыбнулась и вышмыгнула из ангара. И – надо же какая встреча! – въехала носом в возбужденного штабного офицера, предпочитающего бегать за Мари в компании двух сержантов.
– Стойте, мэм! – выкрикнул офицер, хватаясь за кобуру.
– Стрелять будете? – удивилась Мари. – Да что тут со всеми происходит, капитан?
Тот подал знак подчиненным, чтобы держали девицу под контролем, и тут же один, с физиономией одомашненного гиббона, шагнул ей за спину, второй – тоже не рахитик с атрофией мышц – навис над душой. Несколько минут офицер сосредоточенно всматривался в ее документы, облизнул пересохшие губы и, поколебавшись, вернул бумаги.
– Что это значит, мэм? Вам нельзя здесь находиться. Почему вы от нас бегаете?
– Я не бегаю, – пожала плечами Мари. – Я выполняю свою работу, заключающуюся в написании репортажей о суровых буднях наших доблестных летчиков. Поговорите с полковником Митчеллом – он меня знает. В чем проблема, капитан? Где все летчики, о которых я должна написать?
– Не ваше дело, – грубовато отрезал офицер и с подозрением покосился на съежившихся техников, делающих вид, что работать они не прекращали. – Ваш пропуск недействителен, мэм. Данная форма упразднена два дня назад. База закрыта. Вы должны немедленно покинуть территорию, пока в отношении вас не приняли соответствующих мер. Вам что-то непонятно, мэм?
Разрази ее гром, ей было ВСЕ непонятно!
Она покинула базу – под пристальным оком «надзирателей». Пыхтя от злости, но, в принципе, понимая, что легко отделалась, Мари проехала все шлагбаумы, выбралась на трассу и остановилась у обочины перед знаком «Винченцо, 4 км». Позвонить Жискару, может, подскажет что-нибудь дельное? Но нет, профессиональная гордость и женское упрямство не позволяли. Она обновила потускневший макияж, завела мотор… и вдруг обнаружила в зеркале заднего вида стоящую позади машину. Метрах в семидесяти – у той же обочины, на той же самой дороге. «Странно, – подумала Мари – Пару минут назад ее тут не было. Откуда взялась, интересно?» Она всмотрелась. Машина небольшая, седан, грязно-синий, кажется, «Ситроен». В машине двое (во всяком случае, не меньше). Слежка? Как приятно. На зрение Мари не жаловалась – люди в «Ситроене» носили штатскую одежду. Она решила убедиться, что это то, о чем она подумала, отъехала от обочины, пропустив трясущийся фермерский грузовик, подняла глаза. «Ситроен» подмигнул и тоже тронулся. Мари проехала метров двести и встала. Соглядатаи тоже остановились. Неуютно ей как-то сделалось. Мари была отчаянной девушкой, ценила риск, но безрассудностью не отличалась. Представив себя, сложенную вчетверо в багажнике, связанную и с кляпом во рту, она совсем расстроилась.
– Да ладно, не переживай, – пробормотала она. – Это всего лишь слежка, а не конец света. Господа хотят поиграть – будет им игра.
Она поехала дальше, проследовала мимо Винченцо – славной деревушки с игрушечными домиками, за указателем «Катанья, 12 км» повернула на примыкающую дорогу, петляющую между холмами, и за крутым поворотом прижалась к обочине и встала.
Когда «Ситроен» с людьми, о месте трудоустройства которых она, кажется, догадывалась, на высокой скорости прошел поворот, едва не сверзившись в водосток, кое-как нашел дорогу, она стояла в неплохой эротической позе, прислонившись к капоту, и подставляла мордашку ласковому сицилийскому солнышку. Водитель «Ситроена» резко дал по тормозам, потом опомнился, продолжил движение и перед следующим поворотом остановился. Мари покосилась в их сторону. Потом вернулась в машину и резко тронулась с места. Летела, набирая скорость, прямо в зад «Ситроену» – видела перепуганные лица сидящих в салоне, как они нервно задергались. Мари изящно затормозила – в паре дюймов от бампера синей машины. Мужчины средних лет, по физиономиям итальянцы, одетые в тон своему «бюджетному» автомобилю, имея бледный вид, выбирались из салона.
– Прошу прощения, синьоры! – крикнула Мари, выбираясь им навстречу. – Педали перепутала, со мной такое частенько.
– Вы что творите, синьора? – переглянувшись с коллегой, вымолвил похожий на сушеную ставриду господин с жиденькими бесцветными волосами.
– Так я же извинилась, – удивилась Мари. – А в чем проблема, господа? Я вам понравилась? Вы едете за мной, словно я вкусно пахну.
Второй непроизвольно потянул носом. От Мари действительно вкусно пахло. Второй вздохнул и предъявил официальный документ. Некто Паоло Резотти, Агентство внешней информации и безопасности Италии. Ага, прикинула Мари, в переводе на русский – внешняя разведка, в переводе на американский – ЦРУ. Имеется еще Агентство внутренней информации и безопасности. Вроде ФСБ, ФБР и французской Дирекции общей разведки. Но эти парни именно из ВНЕШНЕЙ, так что… в общем, понимай как хочешь.
– Ой, а у меня тоже есть документ, – спохватилась Мари и полезла в сумочку за журналистским удостоверением. – Только синенький…
Резотти поморщился.
– Мы знаем про ваш документ, синьора. Вы журналистка из «Ле Паризьен». И не прикидывайтесь тут безмозглой дурочкой. Вы должны немедленно покинуть эту зону, никогда сюда не возвращаться и забыть все, что вы здесь видели. В противном случае будут приняты меры – вы же не хотите, чтобы у вас на работе были неприятности?
– И не только на работе, – многозначительно добавил коллега.
– Так я и уезжала, – удивилась Мари.
– Вы плохо уезжали, – проницательно и очень грамотно заметил Резотти. – Нужно лучше уезжать. Немедленно садитесь в машину, и чтобы духу вашего тут не было. Дорогу до Палермо найдете, не придется вас сопровождать? Дорогу до аэропорта, думаю, тоже. Прошу учесть, синьора, мы не шутим, и в случае вашего неповиновения ответные меры последуют незамедлительно. Надеюсь, вы понимаете, что такое государственная тайна?
– Можете доверить мне ее, господа, – рассмеялась Мари. – Все равно ни черта не пойму. Шучу, шучу, все понимаю, вы такие серьезные, клянусь, уезжаю, где тут кровью расписаться?..
В машине желание смеяться пропало. Мари подобралась к тайне, и отказаться от искушения она не смогла бы даже под угрозой колесования. Развернувшись, она помахала сотрудникам спецслужб и покатила к выезду на трассу. И вскоре уже осваивала дорогу на Палермо мимо живописного пшеничного поля – будущей первосортной пасты. Синий «Ситроен» не отставал. Она поспорила сама с собой, как долго ее собираются пасти. Пасли Мари километров тридцать – она проехала через несколько деревень и колоритный городок, где имелось здание муниципалитета и внушительный католический храм. Въехав на заправочную станцию, она заправила полный бак и с воодушевлением отметила: господа, посвятившие свою жизнь незавидной профессии, отстали. Здесь же, на станции, она приобрела атлас автомобильных дорог острова, проехала от заправки полмили и встала на обочине. Объездных дорог в этой местности было множество, и вряд ли спецслужбы могли их все контролировать. В конце концов, не такая уж важная птица эта журналистка. Она проехала до ближайшей развилки, убедилась в отсутствии хвоста и, пробормотав:
– Умеешь же ты, подруга, принимать неправильные решения… – решительно съехала с главной трассы на второстепенную дорогу.
В восьмом часу вечера, утомленная ездой по незнакомым местам, зевающая, растерявшая весь шик и блеск, она съехала с дороги у небольшого частного мотеля в нескольких километрах от Винченцо и побрела устраиваться. Мотель переживал не лучшие времена – посетителей в домиках практически не было. Хозяин заведения, зевающий в унисон с Мари – обрюзгший, с внушительным животом, он выглядел именно так, как должен выглядеть хозяин небогатого мотеля, ленящийся разбогатеть, – долго рассматривал ее водительское удостоверение.
– Вы Мари Клер? – зевнув, спросил он.
– Это соответствует действительности, – признала журналистка. – С какими еще трудностями придется столкнуться в вашем заведении, синьор?
– Ни с какими, – зевнул сицилиец. – Считайте, что вы в «Хилтоне», синьора. Еще своим друзьям порекомендуете.
Она любила комфорт, но могла мириться и с походными условиями – если есть во имя чего жертвовать. Сегодня на алтарь своей грядущей сенсации она бы положила ВСЕ. В домике местного «Хилтона» было скучно и неинтересно. Необходимый набор мебели, встроенный шкаф, серенькое белье, по которому не понятно, грязное оно или чистое. Вода текла умеренно теплая. Изображение в зеркале было такое, что хоть вешайся. Мозг уже вытек, глаза, как помидоры, есть не хочется, жить тоже… Она приняла так называемый душ, завернулась в домашнее полотенце и потащилась в кровать, не желая терять ни минуты сна…
Она проснулась по будильнику через два часа – отдохнувшая, помолодевшая. Быстро привела себя в порядок, отогнула штору. Она испытывала неясное беспокойство. Сицилийская ночь была черна, как «Мерседес» ее редактора. Черные кубики домов, разбросанные по обширной территории, шапки нависающей субтропической растительности, вездесущая опунция. Серели дорожки, огибающие постройки. Чувство беспокойства усиливалось. Она была уверена, что выследить ее не могли – даже учитывая тот факт, что она сверкнула водительским удостоверением. Будут ли субъекты в штатском выяснять, покинула ли Мари Клер Сицилию? Что они знают про Мари Клер? Въедливая дотошная журналистка – пролезет в любую щель, не глупа, сообразительна, обладает «сверхпроводимостью»? Наверное, несложно спецслужбам выяснить имена пассажиров, покидающих аэропорт «Фальконе и Барселлино» (носящий, кстати, имена выдающихся борцов с мафией), но станут ли они это делать? Не проще ли усилить пропускной режим на базе ВВС?
Но что-то объяснить тревожному состоянию было невозможно. В одиннадцать вечера она вошла в «офис» мотеля, где заразительно зевал упитанный хозяин, и, кивнув на телефон, попросила разрешения позвонить.
– Сотовый украли? – посочувствовал сицилиец.
– Примерно так, – согласилась Мари. Звонить с мобильного было опасно – способности спецслужб рядовые граждане зачастую недооценивают.
– Нельзя, – с неподдельным участием в голосе отозвался сицилиец.
Мари положила на стойку купюру.
– А так?
– А так – звоните, не жалко, – сицилиец пожал плечами, забрал купюру и валко отправился за кулисы.
Жискар Бургон отозвался на восьмом гудке – Мари успела наложить на него проклятье и стереть в порошок. Голос ответственного редактора слегка дрожал.
– Ты снова у любовницы, Жискар, – сообразила Мари. – Конечно, время еще детское, жене можно сказать, что задержался на работе. Надеюсь, с этой женщиной у вас все будет хорошо, пока смерть не разлучит вас? Кстати, зная взрывной характер твоей супруги, могу с уверенностью сказать, что до разлуки осталось недолго…
– Мари, я тебя убью… как Ромул Рема, – чертыхнулся Жискар и заговорил нормальным голосом: – Чего тебе надо?
– Это важно, Жискар. – Мари закрыла ладошкой мембрану и покосилась на «кулисы». – Я не шучу. Я на пороге открытия. – А когда Жискар переварил ее фразу, с учетом знаний, что склонностью к преувеличению и розыгрышам по работе Мари не страдает, продолжила: – Надеюсь, у тебя на экране отразился номер моего мотеля. Запомни, отключись и перезвони с телефона любовницы. Или с какого-нибудь другого, уж придумай…
Жискар перезвонил через полминуты – добрый знак.
– Повествуй, чего ты там нарыла.
Он слушал, не перебивая, лишь слегка покряхтывал, чтобы лучше усваивалось. Мари закончила, и воцарилась тягостная пауза, исполненная страха и сомнений.
– Вот это да… – разродился, наконец, редактор.
– Это я и сама знаю, – отрезала Мари. – Даже спрашивать не хочу, даешь ли ты мне «добро». Это такая тема… в общем, сам понимаешь. Признайся, Жискар, лучше горькая правда, чем официальные сводки? В тебе уже проснулся настоящий журналист, имеющий силы и желание докопаться до истины?
– Дьявол… – выдавил редактор. – Тебе не кажется, что мы столкнемся с яростным несогласием?
– Во-первых, не мы, а я, – парировала Мари. – Поскольку лично для тебя в Париже ничего не изменится. Жена, любовница, карабканье по финансовой лестнице. Кстати, я тебе уже говорила, что устала обеспечивать твою финансовую независимость? Боже, как я была права, когда полтора года назад не упала с тобой в койку… Во-вторых, уже чую, как ты заинтригован. Постараюсь не вести себя, как слон в посудной лавке. А звоню, собственно, вот зачем. Запомни имя – Оноре Латиньи. Создается впечатление, что это единственный из боевых пилотов, оставшийся на базе в Сигонелле. Летчики расквартированы вне запретной территории. Это может быть Катанья или Винченцо, в окрестностях которого я сейчас нахожусь…
Несколько минут она доходчиво излагала просьбу, понизив голос и украдкой поглядывая на штору. Бургон был способен справиться с «заданием». С его-то связями в политических и военных кругах да умением вытянуть информацию посредством «деликатного отжима», никого при этом не подставив… Ждать, пока он перезвонит, пришлось долго. Из-за шторы высунулся зевающий сицилиец. Мари положила на стойку вторую купюру, тот подумал, почесал затылок и, кивнув, вновь удалился. Телефон пронзительно затрещал, она вздрогнула.
– Запоминай, шпионистая ты наша, – проворчал Жискар. – Это не Катанья и не Винченцо. Деревня называется Гриппо, от базы через овраг. Для нужд военно-воздушного флота арендуются помещения в домах под номерами 10, 12 и 14. Но информатор в доверительной беседе сообщил, что в данное время суток господина Латиньи лучше всего поискать по другому адресу…
Она подозревала, что из мрака ночи что-то вылупится и покусится… Но она должна была собрать разбросанные по номеру вещи! Мари заперлась, зажгла ночник и принялась запихивать в сумку предметы одежды и подсохшее полотенце. Два часа на сон – маловато, но она надеялась, что сделает дела, вернется до рассвета и еще успеет вздремнуть. Она неприхотлива, всю жизнь довольствуется малым. И вдруг застыла, выронив свой любимый бюстгальтер. Дышать стало трудно, змейка, источающая холодок, заскользила по спине. Она услышала, как, шелестя шинами, мимо домика проехала машина. «О мать святая…» – она взялась за сердце, страшно-то как стало. Выключила свет, подбежала к занавеске, отогнула край. Уже никого, размытые очертания домиков в дрожащем воздухе… Но доверять своим ушам и чувствам она привыкла. С колотящимся сердцем затолкала вещи в сумку, замкнула «молнию». Документы на месте, ключи от машины в кармане. Похоже, ей придется менять позицию: не возникают дурные предчувствия на пустом месте. Хорошо, что машину поставила с обратной стороны домика – рядом с дверью заднего хода… Она и дух перевести не успела, как свет фар пробился сквозь занавески, мазнул стену и пропал. Вернулись! Она чуть не задохнулась от страха – да что такое с ней сегодня? Вновь подлетела к окну, отогнула занавеску. Рядом с домиком на подъездной дорожке стояла машина. Судя по очертаниям, не давешний «Ситроен» – что-то более приподнятое, зловещие формы кроссовера. Две тени отделились от машины, пересекли дорожку и разделились – одна отправилась к крыльцу, другая – в обход. Судя по фигурам, не давешние парни из АВИБ и прибыли не поговорить. Допрыгалась журналистка, лучше не гадать, как они на нее вышли. И с этого мгновения страх отпустил Мари. Что же вы девушкам спать не даете, уроды? Бояться больше нечего, все неприятное, что могло случиться, уже случилось. Думать нужно, выпутываться! Она лихорадочно размышляла, и когда в замке входной двери что-то заскрипело, уже имела план – хотя и сыроватый. Она стащила простыню с кровати, и когда черный субъект, умеющий пользоваться отмычками, возник на пороге, уже ни капельки не боялась. Он шагнул вперед, а Мари материализовалась сбоку из тьмы и набросила на него простыню! Он вскричал от неожиданности, завертелся, чтобы выпутаться. Зачем? Все равно ни черта не видно… Что-то хлопнуло – Мари отпрыгнула. Пистолет с глушителем! Вот это да! Да уж, что-то подсказывало, что пришли не поговорить. Пуля разнесла стекло, а она уже замахнулась увесистой сумкой и швырнула ее «привидению» в голову. Удар был что надо. Посетитель не устоял, покатился по полу, выронив пистолет. Искать его в темноте было глупо. Издавая истошные матерные звуки, Мари подлетела к столу и рывком перевернула его на «посетителя». Ребро столешницы угодило именно туда, куда нужно, – что-то хрустнуло, убийца захрипел. Она подхватила сумку – и в это мгновение с ударом ноги вылетел замок на задней двери, дверь распахнулась. Еще одно тело, смутно обрисованное, возникло на пороге. Оно набрало инерцию, и в этом состояла его (тела) ошибка. Мари кубарем покатилась под ноги, охнула, когда неуклюжий мужлан чуть не раздавил ей ключицу. Но все обошлось, тело осталось сзади, издавая возмущенные сигналы, а она, пригнувшись, волоча за собой сумку, уже летела к задней двери. Расставаться со своими вещами не хотелось совершенно. Она выпала на неухоженный задний двор, вытаскивая на бегу брелок с ключами. Арендованная малютка приветливо пикнула из-за кустов. Она швырнула сумку на заднее сиденье и, когда незадачливые киллеры, топая, как слоны, вывалились из дома, уже судорожно вставляла ключ в замок зажигания. Малютка завелась бесшумно. Двое летели наперерез. Она включила заднюю скорость, понеслась им навстречу, виляя во все стороны. Дополнительных увечий эта парочка, видимо, не желала – разлетелись, как воробьи. А Мари хрустнула трансмиссией, включила фары и покатила по дорожке к выезду на трассу…
Ответвлений от дороги было предостаточно. Она петляла, как горный серпантин. Мари влетела в какой-то «карман», окруженный деревьями. Погасила свет, приоткрыла дверцу, чтобы в случае опасности нырять в рощу. Тягаться в скорости с «агрессивным» кроссовером на пустынной дороге было глупо. Донесся звук ревущего мотора, и через минуту мимо промчались преследователи. Туда им и дорога… Она им мысленно помахала ладошкой.
Неплохо проходила ночь. Сердцебиение наладилось, Мари принялась усердно размышлять. Пока ей везло. Этим надо пользоваться, хватать удачу за хвост. Главное дело этой ночи пока еще никто не отменял…
Домик на окраине городка Гриппо жил своей «прозаичной» ночной жизнью. Фонарики разбрызгивали по садику желтоватый свет, озаряя усыпанные цветами кусты магнолий и азалий, белую ограду с островерхим частоколом, уютный бассейн, выложенный голубоватым кафелем. За кустами сдавленно хихикала женщина, плотоядно урчал мужчина. Из беседки за деревьями доносился звон стаканов, истеричный хохот. Взмыли брызги в бассейне; всплыл мужчина плотного сложения с волосатой грудью, отфыркался, поплыл саженками к лестнице. Там его поджидала смуглая нимфа в экономном купальнике – с точеными ножками, осиной талией, огненно-рыжими кудряшками. Она помогла клиенту выбраться, сладострастно припала к широкой груди. Он забрался ей под плавки, тяжело задышал.
– Вот и славно, милый… – шепнула проститутка. – Ты уже готов, да?.. Ого, да ты и вправду готов…
– Я всегда с тобой готов, душа моя… – прохрипел мужчина. – Подожди, сейчас вытрусь, и пойдем наверх…
В холле «Турино Мамы» царил интимный полумрак. Приглушенно играла инструментальная музыка, на диванах и кушетках шевелились неотчетливые тела, похрюкивала дама – объект исследования жадных мужских конечностей.
– Пойдем наверх… – шепнула златовласка постоянному клиенту. Они поднимались, щупая друг дружку, по лестнице, укрытой ковром, мужчина уже не мог сдерживаться, дыхание срывалось, он готов был овладеть ею прямо на этих перилах! Но она игриво вырывалась, хихикала, гладкая кожа ускользала из загребущих рук, и от этого он распалялся еще больше. Они вывалились в узкий коридор, рядом дверь, небольшая комнатушка с пышной, хотя и немного скособоченной кроватью. Он дернул за давно примеченные завязки, и верхняя часть купальника взлетела, словно птица. Он что-то хрюкал, стаскивая с себя плавки, путана вилась вокруг него, имитируя высшее эротическое наслаждение. Потащила его в кровать, они упали, переплелись конечностями, женщина вонзилась ему в шею, и он застонал, доведенный до сексуального бешенства…
И вдруг раздался щелчок – словно затвор спустили. Комната озарилась вспышкой. Снова несколько щелчков, несколько вспышек. Ошеломленный мужчина хлопал глазами, вертел головой. Загорелся ночник, и он увидел стройную женщину в темном деловом костюме, невозмутимо производящую съемку компактным цифровым аппаратом. Завсегдатай борделя машинально дернулся, но путана улеглась ему на грудь, обвила ногами, и вновь зашелестел аппарат, добавляя к интересным снимкам множество других.
– Какого черта? – захрипел мужчина.
– Прости, дорогой, но она заплатила больше, – путана чмокнула его в щеку, потрепала за вихор и выскользнула из кровати. Мгновение, и она пропала.
– Отлично, – констатировала женщина, ловко извлекла из аппарата карту памяти и отдала кому-то за дверью.
– Что за черт? – неоригинально хрипел мужчина, натягивая одеяло на «взволнованное» причинное место.
– Дружок, ты только не нервничай, – вкрадчиво сообщила женщина, и в глазах ее заблестел лукавый огонек. – Сразу предупрежу, что бежать за карточкой не стоит – она уже далеко. Лезть на меня в драку тоже не советую – за дверью стоит человек с развитой мускулатурой и надеется, что ему позволят размяться. И оставь в покое свое одеяло – можно подумать, я мужского хозяйства никогда не видела.
– Ты кто такая, черт тебя побери? – сипел мужчина.
– Я человек, с которым ты можешь по душам поговорить, – выразительно сказала Мари и невольно прислушалась. «Верного» человека за дверью, разумеется, не было, она работала на свой страх и риск, и в любую минуту все ее мероприятие могло накрыться ржавым тазом. – Итак, ты капитан Оноре Латиньи, у тебя семья в Лионе, жена, которую выложенные в Интернет пикантные снимки с любимым мужем в главной роли вряд ли оставят равнодушной… Перестань ты уже дергаться, дружок, мы ведь просто беседуем, нет?
– Ты шантажистка, – убежденно заявил Латиньи. – Чего ты хочешь? Денег?
– Ну, денег я тоже хочу, – подумав, согласилась Мари. – Но не от тебя, успокойся. Итак, перед тобой журналистка ведущего парижского издания, про название которого умолчим, так же, как и об имени журналистки. Все, что мне нужно от тебя, любвеобильный ты мой, – это информация для частного лица – а конкретнее, для женщины, обеспокоенной пропажей мужа. Ты уже понял, поскольку не дурак, – информация о вылете ваших самолетов ночью 21-го числа с целью бомбежки объектов на территории Ливии. Все, что знаешь, и будь уверен – карточка с пикантными снимками немедленно вернется к тебе, и делай с ней, что хочешь – можешь сам, например, выложить в Интернет…
– Ты спятила, – ахнул Латиньи, и физиономия его пошла алыми пятнами. – Это секретная информация, если узнают – меня не только уволят, но и посадят… И вообще, я ничего не знаю…
– Кстати, ты заметил, что первое твое утверждение противоречит второму? – подметила Мари. – Я, собственно, с тобой и не спорю, дружок, всю информацию о той ночи ты иметь не можешь. Но кое-что знаешь. Так что колись. А посадят тебя или нет, зависит только от тебя. Я не собираюсь трещать на всех углах, что информацию предоставил ты. Прелюдия затянулась, нет? Ну, сколько уже можно тебе разжевывать, что выхода у тебя нет? И выкладывай все, что знаешь, – я пойму, если станешь юлить.
Он что-то рычал, хватался за голову, но процесс уже пошел, в чем Мари ничуть не сомневалась. Действительно, под покровом ночи тридцать истребителей-бомбардировщиков взмыли в воздух с базы в Сигонелле и взяли курс на Ливию. У каждого звена была своя задача. Кому на Триполи, кому на Сирт, кому на Таджуру. Лично Оноре предписывалось отбомбиться по координатам комплекса правительственных зданий в Триполи. Но, пролетая над Мальтой, он обнаружил в двигателе техническую неисправность и, по согласованию с центром управления, вернулся на базу. Его машину отогнали в ангар, дежурная смена техников приступила к работе. Поломка оказалась реальная, до сих пор починить не могут! Оноре дожидался своих в помещении для предполетного инструктажа. Но к назначенному времени самолеты не вернулись. Царила суета, бегали с бледными лицами операторы, раскалились телефоны. Позднее стала поступать информация с бортов спасательных вертолетов: территория Ливии южнее города Хомса озарена заревом пожарищ. Горят упавшие самолеты. Упали ВСЕ! Пересчитать кострища невозможно – но уж явно больше двух десятков. Ни одного летчика спасти не удалось, но, судя по всему, большинство из них катапультировались и благополучно загремели в плен. Что это было, Оноре не знает. Никто не знает! Оттого и режим секретности. Сбить зенитками или другими средствами ПВО всю армаду не могли. Явно, что ливийскими властями было применено совершенно новое, неизвестное науке оружие… Его допрашивали несколько раз. Приезжали военные дознаватели, тщательно фиксировали показания. А что с него взять? Просто повезло человеку. Потом от него отстали, заставили что-то подписать, предупредили об ответственности… И все! Полеты не проводятся, никому он не нужен, что происходит на базе в Сигонелле, не знает даже он! Разумеется, Оноре небезразлична судьба товарищей, но что он может сделать? Ливийские средства массовой информации помалкивают. Где держат летчиков, неизвестно. Явно для западной коалиции готовится сюрприз…
Это была такая сенсация, что просто дух захватывало! Мари понимала, что показаний Латиньи мало. Доказательств не было. Даже для Бургона рассказ полупьяного, испуганного, ничего не знающего летчика всего лишь повод рыть дальше. Но факт, что рыть надо!
– Вот видишь, как все хорошо, – сказала она. – А теперь забудь о нашей встрече. Чао, сладкий.
– Карту давай, – спохватился Латиньи.
– Какую карту? – удивилась Мари. – Господи, какие вы, мужчины, наивные. Вас так просто обвести вокруг пальца. Думаешь, я на полном серьезе тебя снимала? Извини, но меня твои обнаженные прелести не прельщают, не в моем ты вкусе. Карточка нерабочая, но если хочешь, можешь забрать ее у местной труженицы Марии («Моей тезки», – чуть не добавила Мари, но прикусила язык) – она в курсе и с удовольствием ее отдаст.
И, предупреждая проклятья в свой адрес, выскользнула из комнаты.
Этим приключениям не было конца! Просто ночь длинных ножей какая-то! По лестнице топали двое! Она не видела в лицо напавших в мотеле, но ошибиться не могла. Мужчины средних лет, «южноевропейская» внешность, один в футболке, второй в пестрой гавайской рубашке – для Сицилии просто камуфляж. Поднимающийся первым держался за голову – последняя явно побаливала. Второй прихрамывал, причем сильно.
– Она, сучка… – выхаркнул первый. – Хватаем ее…
Взвыв от страха – она ведь хрупкая женщина, а не Невероятный Халк! – Мари припустила обратно, выскочила в коридор. А из комнаты, как назло, выбирался разозленный Латиньи со сжатыми кулаками. Узрел Мари, обрадовался.
– Придурок… – зашипела Мари. – Убегай, они уже здесь…
Фраза не несла смысловой нагрузки, искали, очевидно, не летчика, а Мари (и как, спрашивается, проследили?!), но с толку Латиньи она сбила. Он растерялся, руки обмякли; Мари проскользнула мимо и припустила по короткому коридору. На обратной стороне была подобная лестница, туда она и шмыгнула. Вопли за спиной, кто-то упал – очевидно, Латиньи не успел посторониться, и его протаранили. Вникать в эту вакханалию Мари не стала. Возблагодарив Господа Бога за приятную фору, она скатилась по лестнице. Через холл прошла быстрым шагом, лавируя между диванчиками. В тусклом свете шевелились человеческие тела, придушенно хихикала женщина – такое ощущение, что ее щекотали всем взводом.
– А это что за цыпочка, почему не знаем? – Мари схватили за руку, и она, того не желая, совершила круговое балетное движение и оказалась на раздвинутых коленях полупьяного посетителя богоугодного заведения. Две уверенные лапы обхватили ее за грудь. – Ты кто, детка? Новенькая, что ли?
Мари уже две недели не спала с мужчиной. Сплошная занятость, карьера выше личного, и все такое. Да и не было у нее постоянного мужчины. Последняя «любовь всей жизни», возможно, была и лучшей из всех этих уродов, что подбрасывала жизнь, но информация о законной жене в солнечной Таскании чем-то девушке не понравилась. Порно-драма завершилась, и красавчик улетел из ее постели быстрее, чем пуля из ружья. Между ногами у «претендента» она что-то почувствовала. И ударила локтем с такой силой, что «претендент» взревел, как носорог, подлетел, и она вместе с ним.
– Какой же ты придурок! – воскликнула Мари. – Неужели по мне заметно, что я здесь работаю?
Похоже, в заведении набиралось изрядно желающих поучаствовать в погоне. Под шум и гам она перемахнула через продолговатый столик и понеслась к выходу быстрее лани. За спиной рушилась мебель, визжали отдавленные женщины, кто-то топал, изрыгая безыскусные английские ругательства. Размышляя о том, почему ей вдруг резко разонравилась спокойная работа, Мари выбежала в сад и подалась к калитке. Хорошо, что машину поставила не у ворот, а в темном переулке. Погоня гремела, но она нырнула во мрак окруженной деревьями аллеи и растворилась в пространстве, словно ее и не было здесь…
Через несколько часов женщина с серым от усталости лицом остановилась в крохотной гостинице на окраине Палермо. Поспала три часа, придала себе товарный вид, посетила парикмахерскую, откуда вышла обновленной и решительно поменявшей цвет. Она вернула в бюро проката арендованную машину, взяла такси и покатила в город Мессину на северо-востоке Сицилии, отделенный от «Апеннинского сапога» Мессинским проливом. Летать самолетами с некоторых пор было противопоказано. Из Мессины ходил паром в Реджо-ди-Калабрию, но паром она тоже проигнорировала. Благодаря определенной сумме, выданной руководством «на расходы», ей удалось нанять быстроходный катер, и через час она уже была в жемчужине Южной Италии. Девушку качало от усталости. Но нужно было в Рим. Выспаться, когда больше негде, можно и в поезде…
Вечный город наводнили иностранные журналисты. Гостиницы были переполнены, подъезды к правительственным зданиям запрудили автомобили с надоевшей всем надписью: «Пресса». Постоянно проходили какие-то пресс-конференции, брифинги, выступали военные с дежурными фразами и сообщениями, которые и без них можно было прочесть в газетах и Интернете. В зоне конфликта все было нормально – войска НАТО действовали по разработанному плану, без сбоев и осечек. В воздухе витала сенсация, ее чувствовали многие, не понимая, откуда дует ветер. Штаб-квартира НАТО в Брюсселе и штаб руководства войск коалиции в Милане молчали. Телевидение крутило дежурные сюжеты о событиях в районе конфликта – на территории Ливии. Были кадры и об авиации. Но о сбитых самолетах – ни слова. Мятежники в Бенгази плакались на весь мир, что у них кончаются деньги и через день-другой не на что будет воевать. Мисурата, осажденная войсками Каддафи, истекала кровью, но сдаваться не собиралась. Скандал по поводу того, что Франция поставляет оружие повстанцам вопреки резолюции ООН, разгореться не успел. Французский премьер, выступая с высокой трибуны, пожал плечами и признал – ну, поставляем, подумаешь, проблема. Читать надо лучше резолюцию – если «мирные» мятежники в Киренаике страдают больше, чем положено, то НАТО имеет право нарушить большинство пунктов резолюции и поступать как хочет. О подробностях конфуза не сообщалось. А история выходила пикантная. Французские военные сбрасывали парашютным способом оружие «повстанческому» племени амазигов в районе Западных гор. Время заброски и способ связи французских пилотов с амазигами стали достоянием контрразведки Каддафи. Ливийский спецназ поймал авианаводчиков, которые должны были вывести французские самолеты на место сброса. Контрразведка провела блестящую радиоигру с французским командованием, и кончилось тем, что французы сбросили оружие прямо в расположение правительственной воинской части (даже ездить никуда не пришлось), и операторы ливийского телевидения все это дело аккуратно засняли.
В Триполи прошло закрытое заседание правительства. Речь шла о том, что на побережье в районе города Хомс действует таинственная сила – уничтожающая самолеты НАТО в промышленных масштабах, и ничем иным, как милостью Аллаха, это объяснить невозможно (Аллах велик – сошлись во мнении ответственные секретари). А также мудрым руководством «верного сына ливийского народа». «Верный сын» на заседание не явился и, что он думает по этому поводу, не озвучил. Об установке Али Магомедова и судьбе сбитых летчиков знали далеко не все в правительстве. Спецслужбы и посвященные господа в военной разведке держали рот на замке и делали вид, что страшно удивлены. Место, где томились пилоты, сохранялось в строгой тайне. Как воспользоваться этим «божьим даром», ливийское руководство еще не решило. Было принято «промежуточное» решение – делать вид, будто ничего такого не было. До поры до времени. Козырь был настолько сильным, что сообщать о нем раньше времени посчитали нецелесообразным и даже вредным. Если утечка и произойдет – то пусть на Западе. Было ясно, что шила в мешке не утаить, и не за горами то время, когда Ливию наводнят агенты «ведущих» мировых спецслужб (даже стран, не участвующих в войне), заинтересованных новым мощным оружием. Но это время решили оттянуть. По засекреченным каналам руководство НАТО отправило запрос о судьбе летчиков. Ливийская сторона не ответила – она изволила прорабатывать варианты…
Противоречивая информация стекалась и в Главное разведывательное управление Генерального штаба Вооруженных Сил России. Ситуация отслеживалась и по мере сил подвергалась анализу. Была поставлена задача немногочисленной агентуре в Ливии. Изучались данные, полученные со спутников-шпионов. Практически ни одна из ракет, выпущенных установками ПВО правительственных сил, не попала в цель. Генералов старой закваски это коробило – на девяносто процентов средства ПВО Каддафи были советского или российского производства – пусть устаревшие, но для того и созданные, чтобы сбивать воздушные цели! Кто же так стреляет?! Почему зенитные батареи установлены в таких местах, где для бомбардировочной авиации они являются идеальными мишенями?! Последние события слегка подняли упавшую самооценку, но информация, что к уничтоженной армаде ливийские зенитки отношения не имеют, вновь заставила многих загрустить.
– Мы внимательно следим за ситуацией, товарищ генерал-полковник, – докладывал на совещании в Главном разведуправлении дежурный генерал. – Фотографии со спутников отчетливо отображают следы от ударов авиации НАТО. Точки съемок выбирали после сообщений СМИ о совершенных авианалетах по тем или иным объектам. До вчерашнего дня ситуация полностью контролировалась. Хорошо просматривались места боев, уничтоженная военная техника, группы мятежников на джипах и направления их ударов по правительственным войскам. Авиация НАТО с долей погрешности способствовала их успешному продвижению. Следов присутствия наземных войск НАТО отмечено не было. Наши данные позволяли в режиме реального времени отслеживать линию Западного фронта в Ливии.
– Это понятно, – недовольно бросил начальник Главного разведуправления. – Объясните мне, товарищи генералы, что за чертовщина произошла под Хомсом? Достоверна ли информация о почти трех десятках сбитых машин? Что это было? Аллах сошел на землю с карающим мечом? Инопланетяне?
– Выясняем, товарищ генерал-полковник, – дежурный генерал смутился. – Информация о массовом побоище подтверждается. Упавшие самолеты лежат в пустынной местности, и мы их прекрасно видим. Места падений оцеплены войсками. Пока известно лишь одно: средства противовоздушной обороны на данном участке не работали. В натовских штабах отмечена растерянность, товарищ генерал-полковник, – говорящий приосанился. – Вылеты самолетов с воздушных баз прекращены. Доверенные лица в околоправительственных кругах пока не могут предоставить достоверную информацию, но в ближайшие день-два мы ее получим. Полагаю, все происходящее нам на руку, товарищ генерал-полковник?
– Полагает он… – проворчал начальник управления… и не смог сдержать злорадной ухмылки. – Хорошо, Николай Петрович, будем ждать правдивых данных. Ваши люди должны работать как проклятые. И избавьте меня, ради бога, от половинчатой и лживой информации – мы же не обыватели перед телевизорами…
Оставшись один, начальник управления погрузился в задумчивость. Интуиция подсказывала, что в деле имеется русский след. Ну, хорошо, пусть не русский – советский. Нужно докопаться – как можно быстрее, пока не обошли конкуренты! В памяти всплывали агенты и другие полезные лица – зашифрованные и не очень. Поразмыслив, он поднял трубку, отстучал номер по закрытому каналу. В нетерпении постукивал пальцем по столу.
– Родион Ефремович?.. Ладно, ладно, оставьте субординацию. Что у нас с Татарином?.. Да, с тем самым. Он продолжает обретаться в Ливии?.. В Москве, говорите? – Густые брови начальника управления поползли вверх. – На несколько дней, говорите, прибыл? По семейным обстоятельствам… Отлично, Родион Ефремович, немедленно с ним свяжитесь, объясните товарищу, что в сложившейся ситуации семейные обстоятельства – не самая актуальная тема. Пусть будет готов. Через полчаса зайдите ко мне. А Татарину назначьте встречу… скажем, через пару часов. Надеюсь, не получится игра в испорченный телефон?
Аккуратно, как-то даже вкрадчиво, он пристроил трубку на рычаг и уставился на нее так, словно она продолжала о чем-то вещать…
На детской площадке во дворе заурядной московской пятиэтажки кипела бурная деятельность. Малышня возилась в песочнице, шумно выясняя отношения. Чуть поодаль детишки повзрослее валтузили щенка пекинеса, пытаясь разобраться, где у него зад, а где перед. Лавочки вокруг площадки оккупировали мамы и бабушки, они тоже энергично общались, опасливо поглядывая на небо – подходила туча. Мужчина на «второй линии» – русоволосый, в темных очках, потертых джинсах – скрутил рекламную газету, потянулся, переправил ее в урну. А когда вернулся на место, рядом с ним сидел плотный господин в голубой сорочке и с ухмылкой разворачивал аналогичную газету.
– Приходите по-русски, не здороваясь, Родион Ефремович? – пошутил первый.
– Здравствуй, дорогой, здравствуй. – Мужчины обменялись рукопожатием, плотный господин с любопытством разглядывал визави. – Сколько лет, сколько зим, как говорится… – он понизил голос. – А ты не меняешься. Оперативный псевдоним – Татарин, боевое прозвище в бытность работником спецназа – Варан… Рад тебя видеть, между прочим, Рауль.
В чертах русоволосого парня не было ничего татарского, разве что скулы выпирали из черепа, намекая, что татары там все же могли быть.
– Спасибо за комплимент, Родион Ефремович. А ничего, что мы тут?..
– Слежки нет, – проворчал Родион Ефремович. – Это, пожалуй, единственное, что я знаю наверняка.
– Ваши сотрудники работают под малолеток? – засмеялся Рауль. – Или под их бабушек?
– Надеюсь, на этой площадке нет твоего ребенка? – парировал собеседник.
– Детей не имею, – пожал плечами Рауль. – Жену не нажил. Скромная квартира – большую часть времени пустующая. Родственников нет – за исключением похороненной позавчера тетушки по материнской линии, по поводу чего я, собственно, и прибыл из Ливии. Могилка в порядке, нужно что-то делать с квартирой. Вам ведь об этом известно, Родион Ефремович, нет?
– Непривычно, должно быть, в Москве, Рауль?
– Привыкаю, – пожал плечами молодой человек. – Уже отличаю Вангу от Ваенги, а «Билайн» от Билана.
– Хорошая шутка, – кивнул Родион Ефремович. – Из Ливии вылетел без проблем?
– Я ливиец, – улыбнулся Рауль. – Пусть не преданный режиму до мозга костей, но в определенных кругах пользуюсь уважением. Вернусь, кстати, тоже без проблем.
– Догадываюсь, – отмахнулся собеседник. – Из своих тридцати шести ты прожил в России только первые годы детства и остаток молодости – восемь лет, посвященных спецназу. Напомни, если ошибаюсь – с 98-го по 2006-й? И долгие годы тайной службы на царя-батюшку… Кстати, не уверен, Рауль, что твое возвращение на вторую родину пройдет как по маслу. Это связано не с происками ливийских официальных лиц.
– Разжуйте, – нахмурился Рауль.
– С некоторых пор… – Родион Ефремович глухо кашлянул, покосился по сторонам, – в стране, к которой приковано столько заинтересованных глаз, кое-что изменилось…
Несмотря на сложное вступление, Родион Ефремович повествовал лаконично и по делу. Не забывая проверяться на наличие посторонних ушей.
– Нужно срочно вернуться в Ливию, Рауль.
– Родион Ефремович, я, собственно, и собирался…
– Но так, словно ты не в Ливии. И не тяни резину, немедленно. Эта тайна должна быть нашей. Ты жил там много лет, у тебя знакомства, связи, таких знакомств и связей нет даже у нашего любимого полковника Каддафи. Есть мнение, что если ты вернешься обычным путем, то немедленно попадешь под наблюдение и не сможешь выполнить поставленную задачу. Мы должны опередить другие спецслужбы, а они слетаются в Ливию, как мухи на мед. Наше положение в этой почтенной компании, Рауль, незавидное. Отстаем по всем показателям. Впрочем, как и везде…
– Сильно отстаем? – посочувствовал Рауль.
– Ну, примерно в середине турнирной таблицы, – допустил Родион Ефремович. – Начальство считает, что тебя следует забросить в Ливию тайно – никаких самолетов, пароходов. Сменить внешность, работать быстро, подключая все имеющиеся связи. Имеется канал – через Египет…
– Ничего себе, – присвистнул Рауль. – Побойтесь бога, Родион Ефремович…
– Не спорю, Рауль, – нахмурился собеседник. – Наше начальство не всегда принимает мудрые и взвешенные решения, но в данном случае оно право. Тебе ведь несложно проехать из Киренаики в Триполитанию через половину охваченной войной страны? Тысяча километров, пустяки. Никаких Триполи и прочих наводненных шпионами мест – ни в коем случае там не появляйся. Наша тема – не там. Нашу тему спрятали в какой-нибудь захолустной деревушке, и отчасти нам это на руку. Обрати внимание на Хомс и окружающие его поселения. Пускаться одному в такое путешествие, конечно, грустно. Собери группу – двух, трех, не больше. Почернявее, знающих язык… хотя бы на интуитивном уровне. Будут страховать тебя в дороге. Остались хорошие знакомые в 45-м полку специального назначения? Отбирай, мы пошлем запрос в Кубинку. Рейс на Каир – туда летит масса россиян, вас никто не заметит. По нашему каналу группу переправят вертолетом к египетской границе. Пересечете ее юго-восточнее ливийского Тобрука – лазеек хватает, кого сейчас интересует граница по пустыне? Деньги, транспорт, надежные перевозчики – все включено…
– В том числе, проблемы? – усмехнулся Рауль.
– В Киренаике идут бои, все смешалось. Войска полковника пытаются оседлать основные трассы, а мятежники теснят их в пустыню. Вас высадят с вертолета уже на ливийской территории. Надеюсь, его не успеют сбить, гм… Поверь, Рауль, таким путем будет лучше. Тысяча километров – десять часов езды на машине. Дороги там хорошие… если научитесь объезжать воронки. Ерунда для наших «голубых беретов», согласись? Обычный марш-бросок по слегка пересеченной местности.
Куратор замолчал, проследив за взглядом собеседника. На балкон пятиэтажки выбрались из квартиры двое юношей – один в облегающей майке, другой по пояс обнаженный. Нежно почирикали, потом обнялись, не смущаясь многочисленных мам и бабушек, манерно поцеловались и, придерживая друг дружку за талии, удалились в квартиру. Рауля чуть не вырвало.
– Зрелище не для слабонервных, дружище? – рассмеялся куратор. – Это тебе не Ливия. Согласись, Рауль, даже странно. «Голубые береты» – а так не любят голубых…
Очки с полупрозрачными защитными стеклами журналистке Мари были очень к лицу. Но ей не нравился обзор – солнечный день заметно блек, люди, обтекающие по тротуару столики кафе, теряли индивидуальность и резкость. За соседним столом семья немецких туристов с жадностью поглощала пасту – не наедаются у себя в Германии – и громко о чем-то спорила. Немецкий язык Мари не знала, иначе вся бы извелась. Гортанные лающие звуки были неприятны – словно ножом карябали миску. Площадь Пьяцца ди Спанья жила обыденной жизнью, на Мари никто не косился. Кроме собеседника, сидящего напротив и разглядывающего ее с большим сомнением. Паренька звали Сайед Фатх, он работал репортером в местной второразрядной газете, по происхождению был ливийцем и, судя по полученной из «независимых источников» информации, обладал нужными Мари сведениями. Она допила кофе, украдкой посмотрела по сторонам. Первый день, вернувшись из Сицилии, она отсыпалась – в новой гостинице. Второй – собирала информацию, мобилизовав всю свою изворотливость, связи и умение. Передвигаться по Риму приходилось перебежками, вращая головой на триста шестьдесят градусов. Пару раз ей мерещилась слежка – она плутала по боковым улочкам, терялась в торговых центрах, вновь сменила цвет волос, вернувшись к привычному образу брюнетки.
– Сайед, ты можешь на меня положиться. – Она сняла очки и строго взглянула на визави. – Держу пари, перед встречей ты наводил обо мне справки и знаешь, что, невзирая на свои недостатки, Мари Клер никогда не закладывает людей, дарующих ей информацию.
– Информация не даруется, – проворчал паренек. – Информация продается.
– Прости, не так выразилась, – Мари улыбнулась. – Конверт в сумочке, в нем две тысячи евро. Договорились именно так, и не вздумай вздувать цену.
– Да тише ты… – прошипел Сайед, стрельнув глазами.
– А что, кто-то спит? – удивилась Мари и рассмеялась как можно непринужденнее. – Сайед, веди себя естественно. Мы в городе, где основная масса населения беззаботна и праздна. Будешь шептать и делать загадочное лицо – у людей появится соблазн подслушать. Итак, повествуй. Совершим сделку купли-продажи, и все у нас будет хорошо. – «Пока смерть не разлучит нас» чуть не сорвалось с языка, но Мари его своевременно прикусила.
– Сестра у меня – Зейнаб, – пробормотал Сайед. – Бойкая девушка, работает в Хомсе журналисткой в местной газете… Чего уставилась, Мари? Вы, европейцы, сами дикие и весь мир таким считаете. Ливия, да будет тебе известно, прогрессивное цивилизованное государство, где женщины имеют много прав. В нашей стране самый высокий индекс развития человеческого потенциала в Африке. Почти сплошная грамотность, средняя продолжительность жизни – как ты думаешь, сколько? 75 лет! Бесплатные образование и медицина, множество продвинутых вузов… Вы, европейцы, еще на деревьях сидели, а у нас, между прочим, была высокоразвитая культура, прекрасные города, цивилизованное общество, наши университеты выпускали превосходных эрудированных специалистов…
– Ладно, не отвлекайся, эрудированный ты наш, – перебила Мари. – Итак, бойкая девушка работает журналисткой…
– Это школа на южной окраине Хомса, – продолжал Сайед. – В ста метрах от нее проходит автомобильная дорога Триполи – Бени-Валид. Часть здания недавно разбомбили – по ошибке («Правильно, – подумала Мари. – Бомба дважды в воронку по одной и той же ошибке…»). Местность ничем не примечательная, за исключением того, что там много деревьев. Бедный квартал, в котором почти никто не живет, какие-то мусорные овраги… Зейнаб получила сигнал от своего дружка, что военные машины зачастили к школе. А было это сразу после 21-го – когда костры пылали на земле и авиация падала с неба, как град. Зейнаб фотоаппарат под паранджу – и туда. Подобраться к школе не удалось, сидела в кустах, ждала – у девушки завидное терпение. Дело было 22-го, к вечеру. Крутилась охрана, мельтешили офицеры на джипах, появлялись штатские в цивильных костюмах с загадочными лицами. В общем, девушка быстро сообразила, что все это как-то связано с падающими «ангелами». Самолеты падали натовские, все об этом знали. Прикинула факты и догадалась, что летчиков держат в школе. Но, видимо, всех уже собрали, пленных она не видела, а подойти к зданию невозможно. И вот 22-го вечером она увидела, как прибыл джип, солдаты вытолкали летчика в комбинезоне и потащили в школу. Форма на нем была натовская. Бродяжил дольше всех, она слышала, как офицеры громко переговаривались. «Кажется, последний, – сказал один. – Двоим – кирдык, один вернулся, всего двадцать семь». Она сделала несколько снимков, когда его волокли. Могли и не волочь, парень был в норме, но так им больше нравилось. Лет тридцать с небольшим, невысокий, кряжистый, с приличной фигурой, короткий «ежик» на голове, на носу римская горбинка, отличительные знаки капитана второго ранга – Зейнаб у меня натасканная девушка, у нее, между прочим, высшее образование…
«Шарль Бурнье? – екнуло сердце у Мари. – О, святые, живой. А ведь двое, судя по слову «кирдык», не совсем…»
– Ждать ей дальше не было смысла, – ворчливо повествовал Сайед. – Выползла из кустов – и по оврагу. А потом мистика какая-то… Она уверена, что никто ее не видел. В тот же вечер показала снимки редактору – а тот мужчина нормальный, здравомыслящий. Испугался, но интерес проявил. Ведь надо же, у нас в Хомсе, под боком, такие дела творятся… Отобрал фотоаппарат, приказал помалкивать. Видно, решил прикинуть, какую выгоду для себя получит. Получил – утром на работу не вышел, труп нашли в доме – внезапный сердечный приступ. В годах мужчина был. Вот и гадай, кто его – то ли свои, то ли натовские агенты, которых в Ливии больше, чем грязи… Зейнаб – девчонка сообразительная, ей такие приступы ни к чему, рванула к тетке в Бени-Валид, оттуда позвонила, все рассказала, уверяет, что люди там надежные, в обиду не дадут. Но я боюсь за нее, если честно, – дрогнул мускул на лице паренька. – Пора в Европу девчонку определять… Такие вот дела, Мари, – заключил ливиец. – Документальных подтверждений нет, хочешь, верь, хочешь, не верь…
«Девчонка сильно испугалась, – подметила про себя Мари, – раз позвонила и все выложила открытым текстом». Хорошо, что человек, слушавший разговор, не был связан с коалицией, а кое-что был должен Мари…
– Держи. – Она бросила на стол конверт, вложенный в рекламную брошюрку, живописующую красоты Колизея и Форума. – Будь осторожен, Сайед. Могу тебя, впрочем, успокоить – чем большее количество людей посвящено в тайну, тем длиннее у них жизнь.
Сайед испарился, как мираж в пустыне. Мари перехватила укоризненный взгляд официанта – дескать, кушать надо, синьора, а не болтать. Но кушать не хотелось. Она сунула под чашку купюру нужного достоинства и поднялась. План работал. Она уже знала, что случилось с самолетами и где томятся летчики. Осталось узнать, что за оружие применили в небе Ливии.
Из автомата на углу Виа дель Коронари она позвонила в Париж. Пока проходил гудок, Мари осмотрелась. Из застекленной будки просматривалась вся улица. Ползли машины по брусчатке, ревели смешные мокики, туристы бесчисленными стадами мерили древний город. На будку таксофона никто не покушался – прогресс шагнул в такие дали, что телефоны-автоматы никого не интересовали и существовали, видимо, только для тех, чей сотовый прослушивался.
– Это я, подлая и эгоистичная сука, – представилась Мари.
– Твою мать! – взорвался вместо приветствия Жискар Бургон. – Мари, это что за фокусы? Ты звонила два дня назад из Сицилии – взвинченная и испуганная – не говори, что это не так! И пропала, что я должен думать? Что тебя уже прирезали и бросили в море? Где тебя носит?!
Мари мысленно усмехнулась. Через море, через лес мы идем в страну чудес…
– Спокойно, Жискарушка, спокойно, – пробормотала она. – У кого поднимется рука на бедную девушку? Ты уверен, что этот телефон не прослушивается?
– Да! – рявкнул редактор.
– Отлично. Могу тебя порадовать – я уже перешагнула за порог открытия. Будешь слушать или орать?
– Ладно, говори, – успокоился Бургон. Выслушал, поворочал извилинами, проворчал: – И кто, интересно, этот злой гений?
– Ну, почему сразу злой? – возразила Мари. – Большинство летчиков живы, а то, что двое погибли, вина не его, а горячего западного темперамента. Когда пилот нашего бомбардировщика сбрасывает бомбу на ливийский танк, как ты думаешь, он рассчитывает на то, что в танке останутся живые? Ну, вроде того, что железо развалится, а экипаж выйдет – обновленный, прозревший и постигший всю сокровенность западной гуманистической мысли, так, что ли?
– Так, ты мне тут вражескую пропаганду не насаждай, – проворчал Жискар. – Может, на «Зеленую книгу» Каддафи помолишься?
– Боже упаси, Жискар, я лояльна нашим ценностям, как Папа Римский – кресту. Хотя подумай сам. События в Ливии, учиненные на пустом, уверяю тебя, месте, порождают волну мирового кризиса. Они происходят в стране, которая является экспортером нефти и газа в Европу. А еще через Ливию проходят нефтяной и газовый трафик из остальной Африки в Европу. И тут эта страна взрывается. Последствия? Минимум нарушение трафика – и как ни крути, серьезные экономические проблемы. Вместо того чтобы мирно договориться с законной властью, поддерживают откровенных террористов в Киренаике – что выльется в серьезные политические проблемы. Жискарушка, кто тут предатель?
– Ты не из дворца Каддафи случайно звонишь? – проворчал Бургон. – Да что с тобой, Мари? Ты в конкурсе «Сибирская язва» случайно не побеждала?
– Не знаю, что со мной, – вздохнула Мари. – Прилетело что-то… А достоверность официальной информации, Жискар? Прости, злость берет. В СССР и то больше правды говорили! Мировые СМИ нагнетают обстановку в Ливии и выдают за реальность ложные факты. Вся их информация – это данные «Аль-Джазиры» и «Аль-Арабии», то есть полное вранье. Достоверных сведений из зоны конфликта – никаких. Убедительных доказательств репрессий против мирного населения – нет в принципе. Возникает опасение, что никаких репрессий и НЕ БЫЛО, а мятежники в Бенгази сами разорили свой город. Если это не так, то где доказательства? ВСЕ информационное поле – искаженная, преувеличенная, недостоверная или непроверенная информация. Докажи, что это неправда: впервые в массовом масштабе применяется организованная и скоординированная ложь в массмедиа с целью задурить голову обывателю. Что на самом деле происходит в Ливии? Даже Хиллари на сессии Совета ООН проговорилась: у США нет неопровержимых данных о событиях в Ливии… Вот черт… – Она вдруг застыла.
На брусчатом тротуаре напротив трансформаторной будки мялся белобрысый тип в клетчатой рубахе и мешковатых пестрых бриджах. У типа была широкая, приплюснутая физиономия, бегающие зеленые глаза. Он стоял с праздным видом, сунув руки в карманы, обратив лицо к проезжей части, что-то жевал – типичный турист, глазеющий на архитектурные красоты Рима. Банальная «мыльница» висела на шее, подтверждая эту мысль. Но Мари была уверена – этого типа она уже сегодня видела. Он был одет иначе, вид имел не праздный, но эта лоснящаяся физиономия… Похоже, у пасущей ее организации дефицит с невзрачными типами. Это плохо, сотрудники спецслужб не должны выделяться из общей массы…
«Турист» скосил глаза и как бы невзначай мазнул взглядом содержимое телефонной будки. Худшие опасения подтверждались. И снова страх удушливой волной – да как они ее все время вычисляют? «Жучка» на ней нет, постоянно проверяет свою одежду, сотовый отключен!
– Все хорошо? – забеспокоился в Париже Жискар. – Эй, красавица, ты еще здесь?
– Жискар, не похоже, что у меня все хорошо, – чуть не расплакалась Мари. – За мной следят. Какое-то чудовище… Стоит рядом с будкой и делает вид, будто он тут проездом… Ей-богу, устала уже… Но знаешь, утешает то, что в карманах у него нет пистолета – разве что маленький, со спичечный коробок…
– Ты уйдешь от него? – разволновался редактор.
– Уйду, куда я денусь, – вздохнула Мари. – Ты знаешь, в русском фольклоре есть сказка – настоящая криминальная драма – про круглый кусок теста с глазами и ртом. Он везде катался и измывался над животными. Так он и от бабушки ушел, и от дедушки…
– К черту русский фольклор! – взревел Бургон. – Слушай меня внимательно, Мари. Сейчас ты расстанься с этим типом, спрячься куда подальше и не отсвечивай. Я немедленно вылетаю в Рим. Буду завтра утром…
– Я не ослышалась? – изумилась журналистка. – Немедленно вылетаешь и будешь завтра утром? Ты не через Плутон случайно летишь?
– Не придирайся к словам, – отрезал Бургон. – Мне нужно кое с кем пообщаться и решить пару наболевших вопросов – по нашей общей теме. Тебе понравится, обещаю. Запомни телефон – этот номер никому не известен. Даже мне, – редактор нервно хихикнул и продиктовал вереницу цифр. Затем продиктовал еще раз и третий – чтобы дошло. – Все, Мари, беги оттуда, удачи тебе…
Вся окоченевшая от холода в тридцатиградусную жару она прошла мимо праздно зевающего типа. Нормальный человек посмотрел бы на интересную молодую даму, а этот даже не покосился, только нервно сглотнул. Пропадая в подворотне, она отметила: он с ускорением движется за ней. Мари побежала по облупленному арочному проходу, надеясь раствориться в проходных дворах. И вылетела в замкнутый, типичный итальянский дворик, где, как назло, не было ни одной живой души! Она чуть не завыла от отчаяния. Сама влетела в западню! И даже выяснять не хотелось, что с ней сделает этот тип – убьет, испугает. Она лихорадочно озиралась. Дворик изрядно захламлен. Красная кирпичная кладка, облезлые оконные рамы, пара ступенек и закрытая дверь в нутро здания – справа от подворотни. Детский велосипед у входа, стены увиты чем-то пышным, хмелевидным, с огромными красивыми цветами. Горшки с растительностью в открытых окнах. Хоть «караул» кричи! Она бы закричала, но взгляд наткнулся на гору ржавого металлолома в двух шагах от двери – старый холодильник, ржавая электропечь. Соображала Мари пулей. Быстро глянула назад – «турист» с руками, погруженными в карманы, топал по подворотне и смотрел расширенными, явно не предвещающими приятного знакомства глазами. Мари метнулась к двери – он ускорил шаг. Она рванула дверь – та поддалась, распахнулась. Мари слетела с крыльца, нырнула за холодильную установку, скрючилась в три погибели. Взору сопящего соглядатая, влетевшего во двор, предстала закрывающаяся дверь. Со скрипом она вошла в створ. Тот даже не сомневался! Рванул к дому, не глядя по сторонам, взлетел на крылечко и исчез во чреве здания. Мари уже неслась обратно, исполняясь торжества. Какие же они тупые! Ныряя в подворотню, отметила истошный собачий лай в доме – видимо, шпик нарвался именно на то, что заслуживал…
Но она недолго праздновала победу. Выбежав из арки, Мари перевела дыхание, тряхнула головой, чтобы волосы улеглись, как надо, и с достоинством отправилась вверх по улице, фиксируя на себе заинтересованные взгляды прохожих. Прошла метров семьдесят – и хорошо, что догадалась обернуться! Обозленный шпик в разорванных бриджах, с окровавленной голяшкой, выбежал из подворотни и завертел головой. Узрел Мари и успокоился, мстительная гримаса перекосила блюдцеобразную физиономию. Да чтоб он сдох! Бежать по запруженной улице было глупо, она пошла ускоренным шагом, лавируя между праздной публикой. Оглянулась пару раз – разгоряченная физиономия приближалась, терпение у мужчины лопнуло. А если укол, порез – отравляющее вещество в кровь? – воображение Мари рисовало ужасные картины. И тут она увидела полицейских на другой стороне дороги! Двое блюстителей порядка в строгой форме, подпоясанные белоснежными ремнями, стояли рядом со своими мотоциклами и увлеченно беседовали. На толпу они не смотрели, и толпа на них не смотрела. Мари обрадовалась, перебежала дорогу. Мельком обернулась – соглядатай нахмурился, сбавил ход.
– Синьоры, синьоры… – на чистом итальянском зачастила Мари. Полицейские прервали беседу и посмотрели на нее как-то осуждающе – дескать, нехорошо, женщина. – Мне очень жаль, что я вас прервала, прошу прощения, хороший день сегодня, правда? Мужчина позади меня – со светлыми волосами, нога в крови… Я не шучу, синьоры, несколько минут назад он грубо домогался маленькой девочки в одном из домов… Я помогла ей спрятаться. Теперь он гонится за мной, хватал за руку, показывал какой-то фальшивый значок сотрудника спецслужбы… Синьоры, мне кажется, это маньяк-педофил… или сумасшедший… Арестуйте его и не слушайте, что он врет вам в глаза, это очень опасный человек…
Она не стала задерживаться. Один из полицейских что-то бросил ей вслед – просил остаться, но она не могла! Мари добежала до угла, а уж оттуда насладилась зрелищем. Тип, выдающий себя за туриста, почувствовал подвох – его, возможно, предупредили, что с журналисткой следует держать ухо востро. Но не успел сориентироваться. С криками «Синьор, ни с места, вы задержаны!» полицейские, придерживая свои роскошные портупеи, бросились через дорогу. Тип выкатил глаза – вот это да, мол! Развернулся, чтобы улизнуть, но его догнали, выкрутили руки – каждый полицейский выкручивал по одной руке, уперли физиономией в брусчатку. Он что-то кричал, ругался, убеждал их, но полицейские были непреклонны – зло должно быть наказано. Никому не позволено домогаться маленьких итальянок! Арестованного поволокли через дорогу – он упирался, его награждали зуботычинами. Улица замерла в восхищении. Кто-то зааплодировал, закричал: «Брависсимо, синьоры!» – Мари удовлетворенно кивнула и шмыгнула за угол.
Жилистый Жан Кури и упитанный Шрайдер, упавший со своим «Panavia Tornado» на деревню Джава, боролись в спарринге. Пыхтели, упираясь лбами, извивались, давили, но никто не мог взять верх. В итоге распались, сели и, обливаясь потом, неприязненно уставились друг на друга.
– Сила есть – ума не надо, – глубокомысленно изрек Гийом Ришар и перевернулся на другой бок.
– Перекурите – и опять, – зевнул Доминик Лазар. – Глядишь, и день пройдет.
– Охота вам балагурить? – проворчал Гурден. – Вы в курсе, господа, что мы завтра можем сдохнуть?
– Бог сам разберется, – буркнул Ришар.
Шарль Бурнье отжимался от пола. Семьдесят раз на кулаках – терпеливо, размеренно дыша, сдувая пот с ресниц, десять на одной руке, десять на другой. Перевернулся на спину, сунул ноги под меланхоличного Свенсона и принялся качать пресс, украдкой озирая обстановку. Дни тащились, как смертельно раненные черепахи. Летчиков не доставали после «переписи», трижды в день приносили еду в разовой посуде – относительно съедобную похлебку с отдаленным бараньим запахом, маисовую кашу, воду. Особого разнообразия в меню не было, но на деликатесы не рассчитывали – даже гурман Брион на второй день перестал ворчать и ел, что давали. Менялась охрана, на вопрос, что творится в мире и когда в их судьбе, наконец, что-то прояснится, караульные отделывались молчанием, хотя многие из них понимали английский, а кто-то – и французский. Временами они заходили в зал, топтались у порога, иногда бродили между циновками, разглядывая «контингент». Режим был щадящий – на громкие разговоры караульные не реагировали, на шутливые поединки – тоже. Они смотрели на летчиков с презрением, как на низшую расу. Лишь временами, когда кто-то из пилотов начинал к ним приставать с вопросами, они могли стащить с плеча автомат и выразительно замахнуться прикладом. Любопытный уходил, охрана плевалась ему вслед и занималась своими делами.
Шарль украдкой косился на дверь, отдуваясь на своем «тренажере». Он подмечал нюансы в поведении охраны. Здоровый бугай с щербатым лицом в линялой униформе зевнул, посмотрел на часы. Вышел из зала, оставив дверь открытой. В коридоре стоял паренек лет семнадцати. Джабир – имя Шарль уже знал. Худощавый, сутулый – недавно мобилизованный (в Ливии призывали в армию с семнадцати лет) и еще не обстрелянный. Джабир пропустил бугая, подождал, пока тот уйдет, скорчил плутовскую физиономию, извлек из брючного кармана простенький сотовый телефон и начал куда-то звонить. Судя по расцветшей физиономии, девушке. Зажал мембрану ладонью, что-то быстро и приглушенно говорил, хихикнул. Потом обнаружил, что дверь в физкультурный зал открыта, прикрыл ее ногой.
– А у меня, зараза, катапульта заела, – в десятый раз рассказывал Шрайдер. – Чую, падаю, уже почти упал, рву ее до упора… ну, слава Христу, полетели со скрипом… Чуть на собственный «Торнадо» не упал, ей-богу… А тут уже деревенские с колами, и давай меня окружать. Пистолет выхватил – они по тормозам. Трусливые они – ливийцы. Так и стояли, пока кто-то сзади не подкрался да колом меня по голове не отоварил…
С каждым разом герой в повествовании Шрайдера становился смелее, решительнее – летчики втихомолку посмеивались. Жюстье предположил, что в следующем изложении Шрайдер пламенным слогом убедит ливийцев восстать против ненавистного режима, и просветленная толпа, ведомая летчиком, размахивающим пистолетом, двинет маршем на Триполи, но прибудет ливийская пехотная дивизия и полонит новоявленного «мессию». Шрайдер обиженно засопел. Шарль, закончив разминку, направился к двери, постучал. Распахнулось окошко, образовалась недовольная физия Джабира. Летчик знаками показал, что надо облегчиться. Тот надулся, но открыл дверь и скинул с плеча автомат. Устраивать побег никто не собирался – бежать в этой местности с населением, лояльным «кровавому диктатору», было глупо и бесперспективно. Шарль убрал руки за спину и зашагал по длинному коридору в санузел, состоящий из единственного унитаза и неработающего краника. Закончив свои дела, вышел и осмотрелся. В глубине коридора – напротив выхода на улицу – хихикали два охранника. Напротив – дверь в подсобку. Там же прохлаждался Джабир: автомат на груди, предохранитель – он же переводчик огня – поставлен на стрельбу очередями. Паренек выразительно повел стволом: сделал дело – гуляй смело. Шарль кивнул и отправился обратно, старательно удерживая на лице дружелюбное выражение.
– Слушай, парень, – он притормозил, проходя мимо, – у тебя телефон, я видел. Дай позвонить? Никто не заметит, обещаю. Я заплачу – пятьсот евро. Неплохая сделка, согласись? Ты же понимаешь по-английски?
Судя по посуровевшей физиономии, отдельные слова в английском языке Джабир знал. Он вздернул нос, презрительно смотрел на пленного летчика.
– Джабир, пятьсот евро… – понизив голос, повторил Шарль. – Вдумайся. Не пять, не пятьдесят – пятьсот. Всего за один звонок. Не больше минуты – обещаю. Твои ничего не узнают. Будь человеком, Джабир.
Дрогнула жилка на виске. Джабир воровато покосился за спину Шарлю. За спиной, вероятно, что-то происходило. Парень напрягся, потом вдруг разозлился и ткнул Шарлю в бок стволом.
– Не стоять! Нельзя разговаривать! Иди!
Тычок был болезненный. Шарль поморщился и решил не нагнетать напряженность, зашагал на свою циновку. А когда лег и отгородился тряпьем от окружающих, дал волю эмоциям. Напрасно он сказал Джабиру про пятьсот евро. Теперь этот ливийский шакаленок знает, что у него припрятаны деньги. Приведет дружков, устроят личный обыск… и радости не будет предела. Что же делать? Делая вид, что переворачивается с боку на бок, он забрался в тайничок под интимным предметом одежды, на ощупь отделил купюру номиналом пятьсот европейских дензнаков (про нее уже сказал), осторожно вытащил остальные и ногтем стал проковыривать в циновке дырку, чтобы спрятать…
Он долго не мог уснуть в эту ночь. К запахам и обстановке уже привык, но душа по-прежнему просилась на волю, в «пампасы». Бубнили товарищи, кто-то вспоминал оставшихся во Франции родных, расчувствовался Анри Гурден – его, оказывается, никто не ждет, семьей не обзавелся, родители давно скончались, все свободное время вне работы – развлечения, женщины несложного поведения, даже сестра, канувшая где-то в Ницце, год ему не звонила… Шарль затыкал уши – тоска навалилась злющая, перед глазами стоял плачущий Марсель, протягивал ему сломанную модельку самолета времен Второй мировой – залез в отсутствие отца в его коллекцию и хорошо в ней «посидел». Он не сдержался тогда, зарычал на сына, тот сжался в комочек, словно обруганный котенок. Жаклин прибежала, вступилась за чадо, и Шарлю потом было стыдно. Он клялся, что никогда не повысит голос на сына, оправдывался перед Жаклин… Он забыл уже, как «оступился» с барменшей Софи, – первые дни ее глаза стояли перед глазами, затем размылись, сменились образом Жаклин, лежащей в кровати и смотрящей на него с укором. Она шептала: «Ну, разве я не так же хороша, как твоя барменша?.. Прости, дорогой, нам нужно какое-то время пожить раздельно…» А потом эта сцена с точностью до какой-то психоаналитической мистики повторилась во сне. Жаклин была, как живая – она манила, хотелось расцеловать ее блестящие глаза, рухнуть на колени. Он оправдывался перед ней, кричал, что никогда не посмотрит на другую женщину, никого ему больше не надо, умолял на коленях в позе вершащего намаз мусульманина, а какой-то певчий дрозд, залетевший в комнату, задорно клевал его в заднее место. Поначалу он не замечал, потом это стало досаждать, он отталкивал дрозда, но тот опять подлетал и клевал, клевал…
Очнувшись, он обнаружил, что над ним мерцает охранник Джабир – бледный, с подрагивающим глазом – и тычет стволом в ягодичную мышцу. Нетерпеливо подал знак – вставай – и приложил палец к губам. Шарль мгновенно проснулся, подскочил. Физкультурный зал озаряло бледное мерцание низковольтной лампочки. Товарищи по несчастью спали. Зычный храп возносился к потолку. Кто-то ворочался во сне, кто-то жалобно стонал. Джабир выразительно показал на дверь и начал пятиться. Бурнье отправился за ним – как крысенок за дудочкой Крысолова…
Выйдя в коридор, Джабир прикрыл дверь и перевел дыхание. Он был весь серый от страха.
– Давай деньги, – прошипел, косясь на тускло освещенный коридор, где пока никого не было. Шарль сунул руку в карман, выудил купюру. Глаза паренька алчно заблестели. Он схватил банкноту.
– Еще есть? – Шарль качнул головой. Этот жест паренька не убедил, он начал обыскивать летчика. Тот терпеливо ждал. Разочарованный Джабир скрипнул зубами.
– Больше нет, – пробормотал Шарль. – Последние деньги.
– Держи. – Охранник вытащил телефон и кивнул на дверь в подсобку. – Туда иди. Услышишь шум – не выходи. И тихо говори. Минута – понял? – и подтолкнул пилота к двери.
Тот чуть не задохнулся от волнения. Сердце колотилось, он нащупал дверную ручку срывающимися пальцами, влез в темноту, закрыл за собой дверь. Экран освещался еле-еле. Он набирал по памяти, несколько раз нажимал не те кнопки, чертыхался, начинал заново. Гудок – и сердце застучало, как барабан Наполеоновской армии. Жаклин отозвалась на втором гудке, и Шарль вспотел, как будто пробежал марафон…
– Жаклин, это я, Шарль… – хрипел он.
На том конце воцарилась потрясенная пауза… и шквал, торнадо! Супруга плакала, смеялась, ругалась изящным слогом, и все это звучало для Шарля нежнейшей музыкой – он никогда такой не слышал!
– Ты где?! – кричала она, срывая голос. – Господи, я уже с ума сошла! Мы все тут с ума сошли! Как ты можешь?! Ты подлец!
– Молчи, дорогая, молчи… – Он насилу заставил ее умолкнуть. – Слушай внимательно. Со мной все в порядке. Сообщи всем: мы, пилоты ВВС НАТО, сбиты и находимся в плену правительства Ливии. Живы двадцать семь человек. Погибли двое – Грир и Честер. Нас держат всех вместе в разбомбленной школе на южной окраине города Хомс. Повторяю, родная, со мной все в порядке…
Он не успел договорить. Он столько всего хотел сказать и спросить! Ворвался испуганный, трясущийся Джабир, отобрал телефон, вытащил Шарля за шиворот из подсобки и пинками погнал в зал. Прежде чем перелететь порог, Шарль уловил громкие голоса на другом конце коридора – возвращались отлучившиеся охранники. Неужели все удалось?
Болело заднее место, но он не обижался на паренька. Тот тоже перенервничал. А как еще заработать? Либо по́том, либо нервами. Он рухнул на свою лежанку и широко вытаращенными глазами смотрел в потолок. Сердце разбивалось о грудную клетку. Славный тренажерчик для воспитания силы духа…
– Куда он тебя уводил? – с подозрением в голосе поинтересовался Анри Гурден. Похоже, он только притворялся, что спал. – У тебя, Бурнье, секретные дела с охраной? Любопытно, знаешь ли. Не поделишься?
– Действительно, – хрипло проворчал Лазар. – Что это было, дружище?
– Господа, это не то, что вы подумали… – каким-то ломающимся голосом сообщил Шарль. – Я только что звонил жене. Завтра весь мир будет в курсе, что мы живы и находимся в плену…
Жаклин Бурнье сидела на кровати – взъерошенная, заспанная, держала трубку у уха – в ней пронзительно надрывались короткие гудки. Приснилось, или как? Голос Шарля – это точно был он, и слова, произнесенные, вернее, выдавленные, все до единого отпечатались в памяти. Если это сон, то какой-то… И тут до нее дошло. Это не приснилось! Она всего лишь полбутылки «Шардоне» перед сном выпила – из семейной алкогольной корзины! Он жив! Она должна сообщить об этом ВСЕМ!
Последующие несколько секунд Жаклин летала по спальне, как горлица, не понимая, что она делает. В теле была необычайная легкость, голова решительно не работала. Потом она встала. А что такое «сообщить ВСЕМ»? Она усиленно стала растирать виски. Радио, телевидение, Интернет? И вдруг пронзительная мысль: а ведь ее домашний телефон (да, собственно, и сотовый) прослушивается военной контрразведкой! Как пить дать прослушивается! Она не очень умная женщина – она всего лишь аптекарь-домохозяйка, отнюдь не отчаянная – но ведь не до такой же степени! Эти черти обязательно примчатся! Одним махом она скинула сорочку, стала втискиваться в джинсы, судорожно подпрыгивая. К черту белье! Выхватила из шкафа первую попавшуюся блузку, застегивала ее одной рукой, другой отстукивала номер няни Марселя. Машинально глянула на часы: пять часов утра, ну, ничего себе…
– Гвинет, милая… – зачастила она, когда отозвались на том конце. – Это Жаклин, прости, все понимаю… прошу тебя, приди сейчас, посиди с Марселем, мне нужно бежать… Умоляю, заплачу в тройном размере. Ничего не спрашивай, это связано с Шарлем, я просто понятия не имею, когда вернусь… Давай быстрее, уже бегу, ключ у тебя есть…
Она швырнула трубку и похолодела: в прихожей забился требовательный звонок. Явились, демоны! Как бы не так, сегодня она им не дастся! Во имя всего святого, что у нее осталось в жизни! Она подлетела к окну, отомкнула задвижки, и две тяжелые конструкции, покачиваясь, расползлись. Она перекатилась через подоконник и свалилась на щебеночную дорожку, опоясывающую дом. За углом уже топали – некто отправился на перехват, догадываясь, что рыбка может улизнуть из аквариума. Жаклин, пригнувшись, юркнула между сонными кустами, обогнула альпийскую горку, чуть не споткнувшись о пожарную машину, брошенную Марселем, заметалась, не зная, куда бежать. Но нет, она не дура! Если прямо, то лужайка, косогор, за ним ограда – смешная такая, высотой в пятнадцать дюймов – и дорога в просторы предместья Сен-Сипрьен… Понятно, что туда она и кинется. Пусть ищут. А она пойдет другим путем. Жаклин побежала в другую сторону, спряталась за деревом. Преследователь нешуточной массой вонзился в альпийскую горку, ободрал ногу, ругаясь, спрыгнул вниз… и замечательно поскользнулся на пожарной машине! Жаклин едва не зааплодировала. Работник контрразведки проделал цирковой кульбит, грохнулся хребтом, но оказался живуч: поднялся и, прихрамывая, стал спускаться по косогору…
Она вбежала на соседский участок – как хорошо, что у разведенки Жюли нет собаки! А за истоптанные цветы уж как-нибудь ответит. Она взбежала на крыльцо, стала звонить и звонила, пока за занавесками не зашлепали тапочки. Отворилась дверь, и долговязый нос соседки, увенчанный очками, подслеповато уперся ей в лоб.
– Жаклин, ты спятила? – простодушно поинтересовалась Жюли.
– Извинения потом, хорошо, дорогая? – зашептала Жаклин, вталкивая соседку в дом. Закрыла дверь и вцепилась в нее клещами. Она повествовала сбивчиво, сумбурно, прыгала с пятого на десятое, просила, требовала, умоляла не считать ее сумасшедшей. Ведь у соседки брат Людовик работает оператором на местной телестудии, разве нет? Она может с ним сейчас связаться? А брат, который проснется, может связаться со своим начальством? Ведь это только в первую минуту неприятно, а потом – такая, прости боже, сенсация, за которую и трех часов, выброшенных из мира Морфея, не жалко! Заштатная провинциальная студия прославится на весь мир! А заодно со студией прославится Людовик! А заодно с Людовиком Жюли – она ведь хочет на старости лет прославиться и выйти, наконец, замуж?! Соседка таращилась на нее, открыв рот, потом набрала номер, подняла с постели брата. Жаклин вырвала трубку, стала что-то говорить – ей казалось, что она говорит связно. Это было не так, но абонент на другом конце схватил суть. Сообщил, что понял, и повесил трубку. Жаклин запрыгала, как кенгуру, вокруг телефона. Кинулась к окну: ее дом был погружен в предутреннюю серость, оттуда доносились недовольные голоса, гневно вопила няня Гвинет – умница, примчалась уже!
Телефон зазвонил через несколько минут. Они схватились с Жюли за обладание трубкой; Жаклин оказалась сильнее.
– Это Жаклин Бурнье? – прозвучал деловитый мужской голос.
– Да!
– Не надо кричать, я вас прекрасно слышу. С вами говорит Франсуа Верден, я владелец телестудии «Канал Четыре Плюс». Давайте не пороть горячку, мадам, наберитесь терпения, соберитесь с духом и постарайтесь в ближайшие две минуты внятно изложить, что там с вами и вашим мужем произошло.
Она изложила! Всё, и даже больше. Она не нервничала, она была собрана и частично в своем уме. Абонент лихорадочно переваривал услышанное. Новость была просто убивающая.
– Вы сказали, что спецслужбы вынесли вам предупреждение…
– Но не ВАМ ЖЕ! – взорвалась Жаклин. – У нас свободная пресса или мы уже в Ливии живем? Да, меня предупредили, чтобы я не совала свой нос не в свое дело. Во-первых, это мое дело! Во-вторых, я не уверена, что у этих людей были законные основания утаивать информацию, касающуюся жизней многих наших соотечественников. В-третьих – лично вашей студии, месье Верден, я уверена, никаких предупреждений не было, и вы можете вести себя так, как подсказывают вам совесть и профессиональная интуиция. Закон… господи, как это сказать?.. не имеет… заднего числа?
– Обратной силы, – подсказал Верден. – Хорошо, мадам, вы меня убедили. Если не возражаете, мы запишем ваше заявление для утреннего выпуска новостей. В эфир оно пойдет через два с половиной часа – увы, придется подождать. Вы сами приедете на студию или за вами прислать машину?
– Пришлите машину… – Жаклин обмякла, ноги подкосились. – И звено истребителей для прикрытия, пожалуйста… А то я сама из этого болота уже не выберусь…
Это было непростое утро. Жаклин воевала с туманом в голове. Закрытый микроавтобус местной телекомпании прибыл без опоздания, встав за полквартала. Жюли решительно заявила, что Жаклин она не бросит, та сама не своя, да и ей самой не повредит толика популярности, вывела ее из дома задней аллеей. Они бежали, словно им в спины целилась рота автоматчиков. Телевизионщики оказались самые настоящие, ехали окольными путями. Туман перед глазами густел и клубился. Жаклин отключалась. Заботливые руки совали ей стаканчик с крепким кофе, она пила, кашляя и захлебываясь. Задняя дверь в приземистое здание телестудии, ее окружали незнакомые люди, вели по лестницам. Не отставала соседка, кого-то расталкивала, кого-то обкладывала крепкими выражениями – она возомнила себя то ли телохранительницей, то ли продюсером Жаклин. Ей жал руку и участливо справлялся о самочувствии очкастый господин в дорогом костюме, представившийся Франсуа Верденом, кричал, что грим не нужен, достаточно расчески, все просто идеально, все должно быть непринужденно и как есть – дабы воззвать к сердцам и душам соотечественников всей этой небрежной непосредственностью! Разорялся, что все должно было быть готово полчаса назад, а не через минуту, что-то вкрадчиво вещал на ходу Жаклин, но она уже не вникала, и он в итоге махнул рукой – действительно, пусть будет как есть, хватит уже тесниться в рамках форматов и нелепых ограничений! Взволнованные люди за кадром, софит в лицо, недоуменный голос: «Месье Верден, вы уверены, что не нужна подготовка? Камера, мотор! Вы в эфире, мадам Бурнье, ну, скажите же, наконец, хоть что-нибудь!»
Ее голос дрожал от волнения, слова слетали с трудом. Но по мере выступления она успокаивалась, голос креп. Жаклин говорила о пропавшем муже, о том, что спецслужбы запретили ей муссировать эту тему. О том, что вся армада, отправившаяся бомбить военные объекты, была уничтожена ливийцами, летчики в плену, двое погибли – она назвала их имена, оговорившись, что всего лишь транслирует слова мужа, возможно, это не так, пусть у близких останется надежда. Она обращалась к правительству Франции, к руководству НАТО – открыть завесу тайны, потребовать возврата летчиков, объяснить, как такое могло случиться. Она диктовала цифры: номер телефона, с которого звонил ей муж, хотя вот этого можно было и не делать, сообщила район, в котором удерживаются пленники, упомянула школу. Она улавливала из полумрака восхищенные мужские взгляды, видела, как в ужасе смотрит на нее и хватается за голову соседка Жюли. Поначалу Жаклин не понимала, а потом дошло, но было поздно: она выступала без нательного белья, в прозрачной блузке, выхваченной из шкафа – сквозь которую просвечивало все на свете, а особо пикантно выглядели кофейные пятна!
Где-то на этом месте Жаклин сползла в обморок и не слышала аплодисментов в свой адрес, слов в эфире осмелевшего Вердена о «мужественной и самоотверженной женщине». В машине на обратном пути она пришла в себя – после того как Жюли сунула ей под нос пузырек с нашатырем и похвалилась, что после прошлогоднего инцидента с бродячим псом, забредшим по ошибке на ее участок, она постоянно носит эту гадость с собой. Как понюхать нашатырь после того, как ты уже в обмороке, Жюли не рассказала. На подъезде к дому Жаклин поджидало еще одно потрясение. Вся ее лужайка и подходы к дому были оккупированы пишущими и снимающими журналистами! Вот это оперативность! Народ толкался, давя ее газоны! Сигналили машины, желающие проехать через этот Вавилон. Из окна свесилась няня Гвинет и кого-то посылала открытым текстом, грозя кулачком. Потрясающая самоотдача в неполные семнадцать лет! Было слышно, как в доме хнычет Марсель, не избалованный до сегодняшнего дня вниманием ведущих мировых информагентств. Толпа, громыхая камерами и диктофонами, бросилась к подъезжающей машине.
– Я, кажется, больше не могу, – прошептала опустошенная Жаклин.
– Надо, соседка, – решительно заявила Жюли, сводя неощипанные брови. – Ты должна собраться, потрясти их своим обаянием и выступить с очередной обличительной речью. Но только умоляю тебя, на этот раз ты должна выступать, пребывая в сознании, а не так, как на студии. Давай, мы им покажем!
– Мы? – удивилась Жаклин.
– А как же, – всплеснула руками соседка. – Ты мне еще за раздавленные цветы должна оправдаться!
На этот раз Жаклин была «в сознании». Она вышла из машины с твердым намерением сообщить уважаемым журналистам, что все уже сказано, добавить нечего, и было бы неплохо, если они все дружно потопают к черту…
– Мадам Бурнье? – ломилась в первых рядах разбитная особа в деловом костюме. – Катрин Флобер, агентство «Ассошиэйтед Пресс». Не могли бы вы прокомментировать ситуацию…
– Джерри Фокстер, СNN… – отталкивал особу возбужденный мужчина не первой молодости. – Мадам Бурнье, нашей аудитории хотелось бы знать, каким образом были сбиты почти тридцать современных, напичканных сверхзащитой летающих крепостей?..
Она уже открыла рот и вдруг заметила на дальней стороне подъездной дорожки невзрачный бордовый седан. Переднее окно машины было открыто. Человек, сидящий за рулем, курил сигарету и мрачно смотрел ей в глаза. Смотрел чревато, без отрыва, исподлобья. Так смотрел, что мурашки поползли по коже. Возникло ощущение, что сейчас он достанет автомат и начнет крошить всех подряд и Жаклин тоже. Таблички «Департамент защиты и безопасности обороны» на лбу у человека не было, но и без нее все было ясно.
И Жаклин, собравшаяся отказаться от интервью, передумала. Она любезно улыбнулась напирающей толпе, из которой продолжали раздаваться выкрики, и подняла руку. Гул затих. Защелкали камеры, вытянулись руки с диктофонами.
– Господа, не надо напирать, – улыбаясь, сказала Жаклин. – Я очень устала, но постараюсь ответить на все вопросы, если это не займет много времени. Задавайте по одному, не надо хором, – и презрительно покосилась на бордовый седан…
– Ну, ты, Варан, и законспирировался! – глушил треск вертолетного двигателя темноволосый крепыш в нелепом одеянии, напоминающем «рабочий костюм» бедуина. – Мы, конечно, рады, что ты нас помнишь, любишь и веришь в наши способности! Но откуда ты взялся, черт возьми? Шесть лет ни слуху ни духу – и вот являешься, как Христос! И опять продолжаешь шифроваться – нам даже поговорить с тобой не удалось! В самолете сидели раздельно, в Каире носились, как на урагане…
– А мне нравится это приключение! – хохотнул сравнительно молодой мужчина – худощавый, с тонкими чертами лица, одетый в такие же сомнительные обноски (их натянули в спешке несколько минут назад). – С детства склонен к перемене мест! Я слышал, после перевода ты ушел из спецназа, Варан? Перебрался в «смежную» фирму? Бытовала молва, что ты уехал в Ливию и тебе так там нравится, что за уши не вытащить? Иначе говоря, ты уже другой?
– Сожалею, мужики, прежнюю версию уже не восстановить! – прокричал Рауль, широко улыбаясь. – Но я тот еще парень, в чем у вас будет возможность убедиться! Позднее обо мне поговорим – расскажу, что смогу! У вас-то все нормально? Чем занимаетесь?
– Да ничем! – захохотал худощавый. – Мы же военные! Ждем войны!
– Ты вроде жениться собрался, Геккон, – напомнил крепыш.
– Точно! – вспомнил спецназовец. – До брака осталось две недели жизни! Собираюсь провести их ударно, чтобы было, о чем вспомнить! А вот у Удава в семье намечается небывалый демографический взрыв! Он скромный, помалкивает! Было их двое, а станет как минимум четверо!
– Что значит, «как минимум»? – насторожился крепыш. – Не хочешь ли ты сказать, что мы кого-то пропустили?
– Ладно, мужики, заткнулись! – прокричал Рауль. – Похоже, нас скоро будут вытряхивать из этого корыта!
– Эй, подожди, Варан! – опомнился худощавый. – А где мы? Ну, на случай, если приземлимся по отдельности…
– Никакой «отдельности»! – засмеялся Рауль. – Обрати внимание – парашюта за спиной у тебя нет! Здесь голая пустыня! До Ниязии, где у меня имеется заточка, шестьсот верст! Там и отдохнем! Увы, мужики, восточнее Ниязии никого не знаю! Но как-нибудь справимся, дойдем!
– Дойдем! – поразмыслив, согласился крепыш. – До Берлина дошли, неужели до какой-то вшивой Ниязии не дойдем?
Древний вертолетик «Белл» дрожал и трясся, как осиновый лист на промозглом ветру. Освещение в замусоренном салоне окончательно садилось. Одна из лампочек погасла, последняя как-то жалобно моргала. Но лица товарищей он пока различал. Похоже, эти двое относились к «командировке» как к забавному приключению. Капитан Серега Болтунов (боевое погоняло – Удав, тогда он только мечтал о четырех звездочках) обильно потел, но он всегда потел – даже если не волновался, – организм такой. По сухощавой физиономии Димки Грачевского (по аналогии – Геккон, в силу юркости и нежелания находиться на одном месте) носились смазанные тени. Но Грачевский улыбался, причем улыбка не выглядела натянутой. «Доулыбаемся», – мелькнула беспокойная мысль. Впрочем, Рауль ее быстро прогнал. Команда отличная, сомнений нет. Время на таких не действует. Он прекрасно помнил, как в 2001-м в «битве» под Самашками безусый выпускник Рязанского военного училища Грачевский вытаскивал его, раненного в ногу, из боя. А Болтунов в это время утюжил из пулемета позиции «духов», а когда кончились патроны, лично задушил двоих – одновременно ногами и руками, – после чего к нему, собственно, и прилипла кличка Удав. А потом в горах под каким-то «юртом», когда их сбросили неудачно (наводчик ошибся с координатами), отступали в лес, прикрывая друг друга, положив при этом дюжину бородачей. Неделю отсиживались в чаще, совершая партизанские вылазки. Сжималось кольцо окружения, боевиков свозили на грузовиках, а спецназовцы до последнего резались в «Тысячу» крошечными сувенирными картами. А когда оставили с носом Болтунова, похихикали, дружно выбрались из оврага и так ударили по кольцу, что оно треснуло и рассыпалось…
Ночь была в разгаре. Винтовая машина миновала каменные бугры, похожие на кладку гигантских яиц, и резко пошла на снижение. Приземляться не стала – зависла в метре от земли. Похоже, пилот был не самым мужественным из купленных ГРУ египтян. Люди в развевающихся лохмотьях, чертыхаясь сквозь зубы, спрыгивали на землю, отбегали, придерживая войлочные шапки, чтобы не сдуло ветром. Нервы у пилота были не железные – последний из группы едва успел спрыгнуть, как вертолет взмыл вверх, поболтался несколько секунд, неуклюже развернулся и подался на восток – от греха подальше. Затихал стрекот.
Спецназовцы находились в безлюдной пустынной местности. Буераки, глинистая почва, редкие колючки на куцых стебельках. Иссиня-черная ночь накрыла пустыню. Звезды переливались, как гирлянды. Но на востоке, в тех краях, куда умчался вертолет, небо уже серело, намекая ночи, что пора и честь знать. Часа полтора у спецназовцев еще оставалось.
– Все в порядке? – Рауль привстал и отряхнулся. Зашевелились остальные.
– А хрен поймешь, – признался Грачевский. – Ты уверен, что мы в Ливии? А не, скажем, в Египте или в Судане?
– Да, – усмехнулся Рауль. И пошутил: – Уж поверьте моему обонянию, товарищи офицеры. Мы в нескольких километрах от границы, в древней провинции Киренаика. На западе верстах в восьми – городок Эль-Гамея, территория ливийских повстанцев. Во всяком случае, несколько дней назад солдат правительства там еще не было… Дорога открыта, парни. Марш-бросок четыре километра, выйдем из опасной зоны. Вертолет могли и не заметить, но береженого, как говорится…
– Ты видишь дорогу, Варан? – изумился Болтунов.
– Сделай шаг, Серега, и дорога появится сама собой, – процитировал Стива Джобса Грачевский. – Чем тебе не нравится? Вроде ровно. Эх, верблюда бы сюда. И автоматик – хоть какой, пусть самый маленький…
– Бежим, бежим, – ухмылялся Рауль, – товарищи стреноженные бедуины. А что касается транспорта и оружия, то в этой стране всего перечисленного – как грязи. Нужно только подобрать…
Пророк Илья – святой покровитель десантников – пока берег своих подопечных. Они бежали, растянувшись цепью, перепрыгивая через кочки и ямы, поглядывая на небо, хранящее молчание. Почти не говорили, берегли дыхание. Забились в щели, когда послышался далекий стрекот, «сроднились» с ливийской пустыней. Но моторы гудели в стороне – помчались дальше. На пятом километре сделали привал, отдышались.
– Не устали? – подначил товарищей Рауль.
– Нет, – отозвался Грачевский, – но заряд оптимизма пошел на убыль. Если до Ниязии, как ты говоришь, шестьсот верст, а мы пробежали только четыре…
Болтунов помалкивал – стащил со спины сплющенный рюкзачок-котомку, испил воды, разлитой в бутылки работниками египетской пищевой промышленности, и замурлыкал: «Есть на севере хороший городок…»
– На западе, – поправил Рауль. – Осталось четыре версты, максимум шесть.
И снова российский спецназ покорял пустыню – благо ночью в ней было не жарко. Рауль опасливо оглядывался – серость на востоке уже доминировала, ночь отступала, гасли звезды. Городок Эль-Гамея раскинулся в покатой низине, за вереницей изломанных возвышенностей. Десантники лежали за укрытиями из камней, изучали ситуацию. Городишко был так себе, что-то вроде большого села. Глинобитные хижины на окраинах, беленые заборы, стены практически без окон. Колченогие деревца, пустыри с разбросанным мусором. Дома на окраинах походили на руины – возможно, их покинули много лет назад, а ветра и прочие стихии завершили процесс, возможно, их и в самом деле… подорвали. Ближе к центру этажность подрастала, высились стреловидные минареты, проглядывал купол мечети. Муэдзин пока не надрывался. Складывалось впечатление, что городок еще не проснулся. Этим надо было пользоваться. С дорогами (входящими и выходящими) в городке, похоже, был полный порядок, в сиреневой дымке просматривалась заправочная станция, но машин в ее окрестностях пока не было.
– Канаем под дервишей? – задумался Серега.
– Вроде того, – согласился Рауль. – Нужно идти – добывать транспорт, желательно без шума.
Рассвет уже коснулся плоских крыш, когда понурые фигуры вступили в городские пределы. Они тащились, прихрамывая, укутанные в отрепья, шапки надвинуты на глаза, нижние части лиц обмотаны материей. Попрошаек-дервишей, пока не началась война, в Ливии практически не было, но почему бы и нет? Повсюду горе, гибнут люди, граждане теряют собственность, здоровье…
Такое ощущение, что город вымер. Поваленные деревья, дыры в стенах и заборах, разбитая тротуарная плитка. Целых машин на улице не было, только остовы. Судя по всему, здесь еще в марте, когда мятежники выдавливали людей Каддафи из Киренаики, шли тяжелые бои. Мелькнуло что-то в узком чердачном оконце. Отогнулась шторка – и обитатель дома спрятался, испуганно блеснув глазом. Улочка тянулась к центральной части Эль-Гамеи. Соваться в те края было, наверное, не очень благоразумно. Рауль свернул в боковой переулок, товарищи потащились за ним. Серега Болтунов, вспомнив, что он должен срочно исполнить нужду, свернул в боковую подворотню и пропал. Вернулся через пару минут, поставив товарищей в известность, что в подворотне стоит отличный джип. Возможно, с полным баком. Но без стекол, без колес, и полна горница пулевых отверстий.
– Тише… – внезапно напрягся Рауль.
До выхода из переулка оставалось несколько метров. Впереди – широкая дорога между скособоченными строениями. Нарастал гул. По улице в восточном направлении двигалось что-то мощное и, похоже, не в единственном числе. Приказаний не требовалось – спецназовцы рассыпались. Грачевский и Болтунов втиснулись в пробоину, зияющую в стене из ракушечника. Рауль свалился, где стоял, откатился за выступ в противоположной ограде. И очень вовремя! Гремело рядом – и по дороге мимо затаившихся спецназовцев протащился, выбивая из покрытия последние клочки асфальта, старый советский танк «Т-55» – груда железа с устрашающей 100-миллиметровой пушкой! Офицеры недоуменно переглянулись. Из открытого люка торчал «танкист» – усатый, бородатый, в пиратской косынке вместо гермошлема. Он важно смотрел по сторонам и держал у плеча морально устаревший «АКМ». Вслед за танком проехал подержанный грузовичок с кузовом, крытым брезентом. За грузовичком – японский джип песочного цвета, с таким клиренсом, что у десантников слюнки потекли от вожделения. За маленькой колонной вышагивал верблюд с презрительно поджатой губой, на горбушке покачивался мальчишка лет четырнадцати в заломленной на затылок бейсболке и с такой же, как у верблюда, губой. И снова спецназовцы озадаченно переглянулись.
– Да нет, все в порядке, – улыбнулся Рауль. – Верблюдами и танками в этой стране никого не удивишь. Интересно другое – куда это данная публика собралась в такую беспробудную рань? Держу пари, они только что въехали в город и куда-то целеустремленно направляются. Предлагаю восполнить пробелы в знаниях, коллеги.
– А нам оно надо? – засомневался Серега.
– Надо, Сережа, надо, – вздохнул Грачевский. – Ты только прикинь, какой широкий выбор – танк, грузовик, джипарь… Про верблюда даже молчу, это просто мечта, корабль пустыни…
– В противном случае мы окажемся в тупике, – сказал Рауль. – Готов поспорить, весь действующий транспорт в городке мятежники реквизировали еще весной. А уходить пешком из Эль-Гамеи опасно для здоровья, все согласны?
Колонна передвигалась с черепашьей скоростью. Город был пустынен, а с появлением колонны даже те, кто не спал, предпочли притвориться спящими. Спецназовцы крались по стенам, перебегали, прячась за деревьями и остовами машин. Улица закончилась подобием площади, которая при ближайшем рассмотрении оказалась пустырем. Колонна подалась куда-то вправо и начала рассредоточиваться у приземистого неказистого строения, напоминающего склад. Когда приблизились люди Рауля и залегли за мусорной свалкой, двое автоматчиков в мешковатых защитных штанах и драных кофтах-безрукавках долбились прикладами в дверь справа от ворот. Вид у обоих был донельзя независимый и деловой. Танк остановился перед складом, башня развернулась, и пушка нацелилась на выцветшую надпись на арабском языке, гласящую, что двери благочестивого господина Мусы Салема Абдуни всегда открыты для хороших людей. Парни с автоматами в означенную категорию, видимо, не входили. Грузовик развернулся, подъехал задом к воротам, и из него, почесываясь и зевая, принялась выгружаться аналогичная публика. Мужчины – молодые, средних лет, неплохо развитые и явно позабывшие, что в мире есть станки и электробритвы. Они забрасывали автоматы за спину. Двое опустили задний борт. Джип стоял с распахнутыми дверцами – из него и вылезли автоматчики. В дальней части пустыря одиноко возвышался верблюд с пацаном на горбушке. Тот пытался независимо посвистывать и плевал на землю. «Наводчик», – догадался Рауль. Ливийский аналог Павлика Морозова. Открылась дверь, на пороге показался упитанный испуганный ливиец в пижамных штанах. Автоматчик что-то проорал. Ответ хозяина его, как видно, не устроил. Он разозлился, схватил хозяина за грудки, переволок через порог и швырнул в пыль. Хозяин продолжал орать и потрясать кулаками. Второй автоматчик поднял «АКМ». Из дома вынеслась растрепанная, наспех одетая женщина и рухнула на колени перед толстяком, заслонив его от пуль. Автоматчик натянуто засмеялся, но опустил автомат. Вооруженные личности проникали в дом, и через минуту заскрипели ржавые створки, приоткрылись ворота. Несколько гортанных выкриков – трое парней (самые молодые) отделились от группы людей и потащились во тьму складского помещения.
Началась погрузка. Молодые люди выносили из склада кули из плотной дерюги, сгружали в грузовик.
– Продразверстка, что ли? – озадачился Болтунов.
– Повстанцы экспроприируют продовольствие у коммерсантов и зажиточных соотечественников, – согласился Рауль. – У людей, которые, кстати, до недавнего времени их поддерживали. А старина Муса Салем Абдуни, похоже, в этом городе зажиточный торговец кукурузной и пшеничной мукой.
Трое молодчиков, сгрузив мешки в грузовик, потащились за новой порцией. Люди старшего поколения продолжали увлеченно болтать, стоя у кабины. Хватался за голову, сидя в пыли, добропорядочный торговец – его успокаивала супруга. Автоматчики повернулись лицом к городу и принялись озираться. Начальное представление о мерах безопасности они имели. Атака через пустырь не имела смысла – проблематично без оружия брать на испуг десяток крепких лбов с автоматами. Рауль перехватил задумчивые взгляды товарищей, показал большим пальцем на переулок за пустырем – от взора ливийцев его заслоняли бетонные плиты, обросшие плесенью и грязью. Спецназовцы по одному стали отползать, прижимаясь к земле, ныряли за удобное препятствие. А дальше без помех – узкая петляющая подворотня, ни одной собаки (съели всех собак?), двор за низкой оградой, кривая саманная стена. Задняя дверь на склад и в «апартаменты» благочестивого ливийца. Замок, отжатый Серегой при помощи обросшей цементом лопаты и подобия гвоздодера…
– Неплохо, – ревниво прошептал Грачевский. – А я умею гопников укладывать с двух ударов.
– А я – с одного, – глухо хохотнул Болтунов.
Узкий коридор, болтающаяся дверь, дальний конец складского помещения, изогнутого буквой «Г». Здесь царила темнота, пахло овчарней, доносились голоса – грузчики работали за углом. Высунув нос, Рауль обнаружил, что до приоткрытых створок метров двадцать, рядом с воротами – зарешеченное оконце. А мешки с мукой складированы рядом, «экспроприаторам» осталось перегрузить в машину всего пять штук. Он лихорадочно осматривался. Голоса на улице – сейчас погрузят и вернутся. Мятое тряпье в углу, есть, где разгуляться. И самое главное, людям с улицы вовсе не обязательно слышать, что творится в глубине помещения…
– За работу, летучий боевой отряд… – заторопился Рауль.
Когда уставшие молодчики вернулись на склад, их поджидало странное зрелище. На краю освещенной зоны сидели на коленях три невнятные личности, укутанные с ног до головы в несвежую материю. Личности не шевелились. Со стороны (да в полумраке) они напоминали закутанных в паранджу мусульманских женщин. Гюльчитай, покажи личико, все такое… Молодчики оторопели, и такое состояние было не самым подходящим, чтобы совершать логичные поступки – например, позвать товарищей. Или сбросить со спин автоматы. Не веря своим глазам, они подошли поближе, всмотрелись, переглянулись.
– Женщины? – простодушно вопросил один из них. – Какого шайтана, Мухтар?
– А я знаю, Азат? – резонно отозвался единомышленник. – Может, это бабы Мусы?
– Да одна у него баба… – задумчиво подал голос третий. – Хотя кто его знает… А мы сейчас посмотрим.
Картину «Белое солнце пустыни» молодые ливийцы, понятно, не смотрели. Поэтому удивились, обнаружив под сдернутым покрывалом не хорошенькое личико, а небритую и весьма довольную физиономию российского десантника. В глазах «смельчака» мелькнул испуг. Все произошло за считаные секунды. Взметнулись три фигуры, а трое других вразнобой попадали, издавая горловые сдавленные звуки.
– Не убивать, мужики, – опомнился Рауль. – Это не наша война…
– Спасибо, что предупредил, – ухмыльнулся Димка, ослабляя тяжесть завершающего удара. Но челюсть, тем не менее, хрустнула.
– Молокосос… – презрительно пробормотал Серега. – Учись успокаивать гопарей с одного удара.
Бесчувственные тела оттащили за угол в темную зону. Грачевский бормотал, что для этих «счастливчиков» война уже закончена и открываются совершенно новые перспективы.
– Атакуем, командир? – деловито осведомился Серега, вешая на плечо автомат.
– Садись в коленопреклоненную позу, – усмехнулся Рауль, кивая на отброшенное тряпье.
Он на цыпочках подбежал к зарешеченному окну. На улице царило недоуменное молчание. Люди «старшего поколения» прервали беседу и в нетерпении поглядывали на приоткрытые створы ворот. Перебросились парой раздраженных слов. «Перекур» молодые устроили? В то время, когда страна задыхается, когда солдаты ненавистного полковника топчут своими сапогами ростки молодой ливийской демократии?! Нужно преподать урок! Усердно хмурясь, трое крепких арабов двинулись к складу, а Рауль на цыпочках побежал обратно. История повторилась.
– А это что такое, Файруз? – недоуменно вопросил ливиец.
– А шайтан его ведает, Умар.
– Пошутить решили, идиоты… – догадался третий. – Мозги куриные, и шуточки у них такие же… Придется рассказать отцу Мухтара, какого оболтуса он вырастил… Эй, хватит тут уже придурков из себя строить, работать надо! – Он сдернул ближайшее покрывало.
Улыбочка Сереги немного потускнела, но сила в кулаке не перевелась. Удар в переносицу отправил ливийца в тяжелый нокдаун. Повалился другой, за ним третий. Без разбитых челюстей и вдавленных носов снова не обошлось.
– Ну, хорошо, Варан… – кряхтел Грачевский, оттаскивая своего «партнера» за угол. – Дважды шутка прокатила. Но извини, шутка, повторенная трижды…
Рауль опять на цыпочках помчался к оконцу, сделав товарищам выразительный знак. Вступать в активную фазу боевых действий по-прежнему не хотелось. Он не должен подставлять под пули своих людей. Случай не крайний. Оставшиеся за бортом начали нешуточно волноваться. Насторожились автоматчики, переглянулись, стали осторожно приближаться, передернув затворы. Стали выкрикивать имена своих товарищей. Спрыгнул с брони «танкист» в пиратской косынке, выхватил из кобуры впечатляющую «беретту». Из люка выбрался еще один, помешкал, но тоже спрыгнул. Все четверо медленно приближались к воротам. Богатством ума они не отличались. Решительностью – тоже. Дать спецназовцам целых две минуты на подготовку! Это уже излишество… Четверо вторглись в помещение и возмущенно загалдели: у дальней стены валялись в живописных позах их товарищи из числа старшего поколения (судя по одежде). Двое – лицом вниз, у третьего подвернутая рука закрывала половину физиономии. Рядом валялись автоматы. Ливийцы подбежали, озираясь, тыча стволами в темные углы. И упустили момент, когда ожили «мертвецы», набросились на них с кулаками! Даже вскрикнуть «продотрядовцы» не успели! Их добивали, дабы не очнулись в ближайшие часы. Потом Грачевский жаловался, что кожа на костяшках такая тонкая, нежная, ободрана в кровь, с такой кожей ему бы лучше в метросексуалы, а не в спецназ…
– Мочимся, как на свадьбе… – неодобрительно ворчал Болтунов, затягивая «молнию» на свежеприобретенных штанах. – Ни хрена себе порезвились… И долго они там еще будут тянуться?
– Кажется, все. – Рауль устал уже метаться до окна и обратно. Десять человек – все содержимое колонны. Танком управляли двое – вообще-то, экипаж подобной махины обязан состоять из четырех человек. Но если хочешь просто покататься, не утруждая себя стрельбой и прочими тактическими штучками, то хватит и двух… – Порезвились – и довольно, – объявил Рауль, обвешиваясь автоматами. – Ходу, мужики, нас ждет опасная дальняя дорога.
Но оставался еще один субъект, о существовании которого помнили, хотя, если честно… забыли. Пацаненок чуть не сверзился с верблюжьего горба, когда со склада вывалились трое незнакомцев, вооруженных по самые зубы.
– Хенде хох! – вскричал Рауль, вскидывая ствол. И завершил по-арабски: – Брось автомат и кыш отсюда!
Старенький «АКМ» покатился по земле. Пацаненок с выпученными глазами схватился за поводья, стал стегать своего верблюда. Недовольно фыркая, покачивая бедрами, как падшая женщина, животное неторопливо засеменило прочь.
– Кажется, последний, – облегченно вздохнул Грачевский. – На чем поедем, мужики? Надеюсь, на танке?
– Эта штука разгоняется до пятидесяти километров максимум, – пояснил не понявший шутки Болтунов. – А горючки жрет – мама дорогая…
– Садимся в джип, товарищи офицеры, – возвестил Рауль. – Не стоим во всем этом. Надеюсь, там хватит бензина и наши друзья оставили ключ в замке зажигания…
Резвая машина уносилась прочь, а за ней бежал, потрясая кулаками и расточая проклятья, упитанный хозяин склада. Его физиономия выражала неподдельное отчаяние. Следом семенила женщина, хватала его за рубашку. Мужчина остановился, схватился за голову, рухнул на колени.
– Чего это он? – не понял Серега. – У мужика такой вид, словно мы ему не услугу оказали, а мину подложили.
– Еще какую подложили, – покосился в зеркало Рауль. – Бедолаге не поздоровится. И ведь не докажешь, что ты не верблюд…
Уже рассвело, жарило солнце. Внедорожник песочного цвета с увеличенным дорожным просветом прыгал, как козлик, перелетая через дефекты дорожного покрытия. Рауль повел машину на восток, в объезд Эль-Гамеи, сбивая со следа вероятного противника. Объездная дорога вокруг городка была, мягко говоря, так себе. Но подвеска свое дело делала – машина неслась, как разогнавшийся болид. Болтунов развалился на заднем сиденье – настроение у мужика улучшалось. Он подпрыгивал, как ребенок, что-то мурлыкал под нос. Грачевский, севший рядом с Раулем, зарылся в бардачок, вытаскивал оттуда американские сигареты, початую бутылку виски и недоуменно гадал, а действительно ли эти люди – мусульмане? Извлек плотный целлофановый пакет с тремя гранатами-«лимонками» – явно не учебными, со вставленными запалами.
– А это нам куда? – изумился Димка.
– Ну, всунь куда-нибудь, – простодушно хохотнул Серега.
– Лингвист ты наш, – беззлобно проворчал Грачевский, перебрасывая пакет на заднее сиденье. – Держи, Серега, развлекайся.
Болтунов едва не выбил головой крышу, принялся ругаться нецензурными оборотами. Рауль втихомолку похмыкивал – первые шаги по ливийской земле давались, как по маслу. Нездоровое возбуждение не позволяло всесторонне оценить ситуацию. Паренек на верблюде внушал определенное беспокойство. Сотовую связь в Киренаике никто не отменял. Возможно, не везде работают вышки, где-то барахлит сигнал, пропадает связь… Как в воду глядел! Он промчался по западной дороге порядка километра, на развилке повернул к югу, надеясь объехать опасную зону. Но навстречу с запада уже летели три черных джипа, набитых мятежниками! Их заметили, машины давали виражи, выворачивая на южную дорогу. Такие же быстроходные, как джип, добытый спецназовцами. Даже чуть-чуть быстроходнее…
– Жми, Варан! – взвыли истошным хором Серега с Димкой.
Он несся как угорелый. Асфальтовое покрытие на данной дороге было терпимым, его не калечили разрывы снарядов и траки тяжелой техники. Пейзаж до отвращения однообразный – голая пустыня с редкими вкраплениями горной породы и чахлой флорой. Трасса – прямая, как штык! Погоня не отставала. Ведущий вырвался вперед, протяжно загудел.
– Ну, уж хренушки… – бормотал Грачевский, вцепившись в приборную панель. – Мы сегодня игнорируем требования автоинспектора… Варанушка, родненький, поднажми…
Но жать уже было некуда. Пол не продавить. И тут летящий в авангарде внедорожник вдруг начал быстро сокращать расстояние. Он несся, как ракета! «Форсаж включил?» – мелькнула беспокойная мысль. Рауль стиснул зубы, вцепился в руль. Еще немного, и в них начнут стрелять. Уже зависли на подножках, акробаты хреновы…
– Ладно, есть у меня одна бледная мыслишка, – как-то снисходительно сообщил Серега и потянулся к пакету с гранатами. Идея сомнительная и опасная, но сработала! Он действовал быстро, чтобы не передумать. Вытащил одну из гранат, с шумом выдохнул, выдернул чеку, сунул обратно в пакет, потянулся к левой двери, приоткрыл ее и с воплем:
– Варан, прижмись к правой обочине! – выбросил опасный груз из машины.
Рвануло посреди дороги! Ударная волна толкнула в задний бампер. Полетели комья асфальта, глины, гравия. На месте взрыва образовалась «лунка» не менее полуметра глубиной. В эту яму и влетел правым колесом несущийся по пятам внедорожник! Зрелище было завораживающим – как жалко, что под рукой не оказалось видеокамеры! Он несся со скоростью полутора сотен километров в час. Но проскочить препятствие не смог – влетел в него, зацепился бампером. Задняя часть машины взмыла в воздух, подалась вперед, от мощного удара сидящие на переднем сиденье вывалились через лобовое стекло вместе с осколками. Машина рухнула на крышу, но не успокоилась, инерция тащила ее вперед, она закувыркалась по дороге! Из салона вылетали человеческие тела с распростертыми дланями, орали луженые глотки…
– Одуреть… – бормотал завороженный Грачевский.
– Ну, как-то так, – не без гордости сообщил Серега, разваливаясь на заднем сиденье.
– Ты уже почиваешь на лаврах? – удивился Рауль, покосившись в зеркало. – Не хотелось бы тебя расстраивать, Сергей Иванович, но придется еще немного поработать.
Второй джип умудрился объехать яму, обогнул растерзанные тела, промчался мимо искореженной машины – и теперь летел на всех парусах, уверенно перехватывая эстафету! Трещали автоматные очереди, орали люди, пули стучали по бамперу.
– Геккон, кончай чманеть, живо перелезай ко мне! – взревел Болтунов, хватаясь за автомат.
Воцарилась суета, мелькали конечности, сопели люди. Когда Серега высунулся в открытую дверцу и принялся налаживать автомат на быстро приближающуюся погоню, Грачевский придавил его ноги к сиденью, распластался на нем, вцепился в куртку на спине, не замечая, что оттягивает живую кожу и товарищ рычит от боли. Но представление снова состоялось! Серега долбил короткими очередями, сопровождая их сладострастным урчанием. Уже кончались пули в магазине, последние выстрелы… теперь не в «молоко»! Лопнул протектор, машина завиляла, понеслась к обочине. Водитель каким-то чудом удержал ее на колесах. Она слетела с обочины, запрыгала по кочкам…
Водитель третьего внедорожника предпочел не рисковать. Он плавно снизил скорость, остановился. Было видно, как из джипа выпрыгивают люди, грозятся кулаками, стреляют, рассчитывая на чудо.
– Фу-у, умыкнулись… – облегченно констатировал Грачевский, затаскивая охреневшего Серегу в салон…
Расслабление навалилось невероятное. Ржали, как подорванные, подтрунивали друг над дружкой. Джип песочного цвета несся по дороге, углубляясь в ливийскую территорию. Стрелка указателя топлива извещала, что бензина осталось как минимум полбака. Пейзаж за окном не менялся – в этой части ливийской пустыни он не блещет оригинальностью. Дорога плавно сдавала на запад – Рауль не возражал. В отдалении остался небольшой населенный пункт с облупленным минаретом над мечетью. Товарищи задремали. Рауль почувствовал, что тоже засыпает. Он сбросил скорость, яростно помотал головой… Грачевский очнулся первым – на сорок пятом километре монотонной гонки, зевнул, едва не вывихнув челюсть, недоуменно уставился за окно, пытаясь вспомнить, где он находится и что происходит. Серега тоже зевнул – с таким рыком, что все вздрогнули.
– Черт, – сказал Серега, глянув на часы, – двадцать минут покоя, и уже скучно.
– Типун тебе на язык!!! – взревели оба.
Но поздно. В небе по курсу объявилась маленькая точка. Она росла, набухала и вскоре сделалась жирным ударным вертолетом «Ми-28», предназначенным для поиска и уничтожения бронированной техники, малоскоростных воздушных целей и живой силы противника! Он покачивал боками, демонстрируя зеленую символику на борту – принадлежность к правительственным силам! Без прелюдий, утомительных облетов стрелок ударил из скорострельной 30-миллиметровой пушки – счетверенного пулемета на турели! Замелькали вспышки выстрелов. Вздыбился асфальт метрах в ста пятидесяти по курсу. И помчалась «дрожь земли» – словно скоростной гигантский червяк устремился под асфальтом навстречу внедорожнику. Прочерчивалась четкая линия – летели в стороны крошева дорожного покрытия, пыль вставала столбом! Сто метров до гигантского червяка, семьдесят, пятьдесят…
– Все из машины! – отчаянно проорал Рауль, распахивая дверцу. Тормозить уже поздно. К черту!
– Вот блин, я ведь еще не проснулся… – обнаружил Болтунов, отшвыривая дверцу пяткой.
Три тела, не успевшие сгруппироваться, вылетели из машины за миг до того, как снаряды тридцатого калибра стали рвать ее в клочья…
– Шпионка ты моя, – уважительно протянул Жискар, разглядывая сидящую на лавочке женщину в разукрашенной бисером и вышивкой мусульманской абайе и стильной косынке, расшитой цветастыми стразами.
– Идиотов много, здоровье одно, – скупо отозвалась Мари, покосилась на обширную парковую зону, раскинувшуюся вокруг лавочки, и вновь водрузила глаза на непосредственного работодателя.
Бургон не обманул, он прибыл в Рим (с первым, как говорится, утренним дилижансом) и в данный момент таращил на нее изумленные очи. Он был высок, нескладен, обладал «высокоразвитой» челюстью, способной перетирать даже дерево, далеко идущим носом и спутанной шевелюрой, которую еще не удалось приручить ни одной расческе. У Бургона были огромные выпуклые глаза, а кто он по национальности, не знал никто, даже он сам – столько всего в родословной было намешано. А еще редактор отдела «Ле Паризьен» обладал потрясающим умением сверлить мозг.
– Досталось тебе по первое число, – сочувственно заметил Жискар, отмечая ввалившиеся щеки подчиненной. – Бедненькая, все работаешь и работаешь, риску себя подвергаешь… Признайся, Мари, когда у тебя последний раз был секс? Ну, хотя бы вдвоем, я не имею в виду использовать мобильник как вибратор…
Мари вздохнула.
– Давно, Жискар, давно. Знаешь, я, в принципе, рада тебя видеть, поскольку ты единственный из встреченных мною за последние дни людей, кто не испытывает желания меня прикончить. Но к чему такая долгая ходьба вокруг да около? Как бы разгадать твой коварный замысел?
– Ты ничего не слышала? – как бы удивился редактор.
– А я здесь самая тупая? – насторожилась Мари.
– Ты не тупая, – возразил редактор. – Просто со своей беготней от реальной и мнимой опасности ты перестала прислушиваться к новостям. А весь мир, между прочим, гудит. Твоя подруга Жаклин Бурнье сегодня утром хорошо зажгла.
– Жаклин? – изумилась Мари. – Но ведь смиреннее и покорнее Жаклин нет существа…
– Всех нас когда-нибудь доводят, – пожал плечами Бургон. – Она выступила с заявлением по какому-то провинциальному каналу, и его мгновенно растиражировали по всему свету. Суть заявления такова: Шарль Бурнье телефонировал своей супруге, рассказав, что самолеты были сбиты, все летчики, за исключением двух погибших, томятся в ужасных ливийских застенках в окрестностях города Хомс – в здании школы. Кто и как умудрился повалить двадцать девять бомбардировщиков, по-прежнему остается тайной. Иначе говоря, никто не знает, откуда и куда растут ноги. В смысле, уши. Какие планы у ливийцев на эту компанию – тоже страшная тайна.
– Вот черт… – Журналистка смотрела на Бургона с таким ужасом, как рассматривал бы мусульманин карикатуру на пророка Мухаммеда.
– Держу пари, что после первого же утреннего заявления твоей подруги всех пленников резко подняли, погрузили в машины и увезли в другое, не менее надежное место. Наши доблестные части скоро расшевелятся: спецназ, которому категорически запрещено появляться в Ливии, штурмом возьмет школу, но попадет в ловко расставленную западню, и будет еще один международный конфуз.
– Вот черт… – потрясенно повторила журналистка. – Слушай, Жискар, а ты не врешь?
– Мне очень жаль, Мари, но, к сожалению, я тебя не обманываю, – вздохнул Бургон. – С одной стороны, неприятно – ты столько откопала, обзавелась деформацией психики, гм, и теперь выясняется, могла бы этого и не делать. С другой стороны, приятная новость – муж твоей подруги и большинство других летчиков живы, – редактор хищно осклабился. – Мы тоже, в отличие от других средств массовой дезинформации, сидеть на месте не собираемся. Материал уже в работе… ты прости, я его сам написал, на основе твоих, так сказать, «мемуаров». О препятствиях, которые чинили спецслужбы работе нашей корреспондентки, о том, как пытались тебя заткнуть в Сицилии и Риме, как руководство базы в Сигонелле не выносило мусор из избы, об откровениях пьяного летчика, пойманного в борделе – прости, не удержался, о том, что упомянутая корреспондентка – близкая подруга всемирно известной Жаклин Бурнье… В общем, о всем, всем, всем. Так что, что бы ты ни думала, наш материал – наиболее интересен, и мы всех переплюнули.
– Так какого же ты сюда приперся? – проворчала Мари. – Только не говори, что беспокоишься о моей жизни.
– Во-первых, беспокоюсь, – обиделся Бургон, – поскольку ты самая ценная моя сотрудница. Во-вторых, имеется у меня к тебе, Мари, предложение, от которого ты сразу же откажешься, но когда все взвесишь, то согласишься. В-третьих, тебе все равно нужно где-то отсидеться. В-четвертых, без преувеличения, это будет твой звездный час – в случае успеха, конечно. Поскольку эта тема, а это, безусловно, ТВОЯ тема – с большой буквы. Ты возглавишь сектор международной политики – обещаю и клянусь, твой оклад возрастет вдвое, ты станешь живой легендой…
– Позволь-ка, догадаюсь, – насторожилась журналистка. – Пересидеть беспокойное время ты предлагаешь не где-нибудь на опасном Лазурном Берегу, а в безобидной и спокойной…
– Ливии, – торжественно заключил Бургон. – Постой, не детонируй. Мы не знаем самого главного – кто и как подбил самолеты, где оружие и что оно такое. Позволить взять эту информацию другим мы не можем. Второй пункт: где летчики? Их спрячут так, что не найдет никакая официальная разведслужба. И ливийцы с их выдачей будут тянуть до последнего. Имеется один канал, по которому мы можем это узнать – а это именно то, чем я занимался вчера вечером. Если в деле не замешана ливийская военная разведка, то я никогда не был редактором «Ле Паризьен». С тобой поедет человек, по национальности ливиец, он много лет служил в военной разведке, но попал в опалу, пришлось бежать из страны. У парня завидные связи. Держись его, мы все узнаем. Он надежен, поскольку семья его живет в Париже. Ты чернявая – ну, не ливийка, конечно…
– Понимаю, это что-то вроде прогулки в спорт-бар… – содрогнулась Мари. – Воистину, Жискар, на этом свете существует лишь одна дурочка, способная согласиться на твое предложение. Не возражаешь, если я соберу волю в кулак, а из кулака оттопырю средний палец? Объясни мне, недалекой, КАК мы попадем в отрезанную от мира воюющую страну?
– Так же, как это делают все нормальные люди, – не моргнув, заявил редактор. – Тебе тут, собственно, и думать не надо, за тебя все сделают. Есть такая нелегкая и мужественная профессия – контрабандист. Причем последнему глубоко и искренне плевать – война не война, цунами, землетрясения или еще какая глобальная напасть. Он методично и постоянно занимается своим делом – контрабандой. Вы поедете на судне, перевозящем именно этот груз. Канал отработан, пограничники с обеих сторон – в теме. Силы НАТО – вообще не при делах. Есть один парень – ты его увидишь – он возит из Киренаики беженцев в Италию, а обратно – запрещенный груз. Причем при любой погоде и при любом бомбометании. Детальный инструктаж – позднее. Амуниция, снаряжение, финансирование – все будет. Я обо всем договорился. В восточной Ливии с тобой ничего не случится. Положись на партнера – он проверенный и надежный парень. Ты сегодня вечером ничего не запланировала?
– Ну, ты даешь, Жискар… – потрясенно пробормотала Мари. – Ты меняешь мою жизнь, как тебе вздумается. Обещаешь, что меня похоронят на кладбище Пер-Лашез?
– Нет. Ты не настолько знаменита.
– Ты уверен, что я вернусь?
– А как же, – удивился редактор. – Монетку брось в фонтан Треви – точно вернешься. И с памяткой не забудь ознакомиться: «Почему люди умирают рано?»
В кабинете дежурного генерала Министерства обороны Франции царил «дежурный» полумрак. Генерал Рене Паскаль – убеленный сединами и украшенный шрамом, обретенным много лет назад в Алжире, – нервно вышагивал из угла в угол. Ситуация выходила из-под контроля, до громких отставок оставалось мало времени. Шаталось кресло под командующим ВВС, поскрипывало под генералом Луи Артиньяном – директором бюро спецопераций. Мелкие головы уже летели. Сгущались тучи над головой главы Директората Защиты и Безопасности Обороны – чему тихо радовались его заклятые партнеры – руководство Генеральной дирекции внешней безопасности и Дирекции безопасности территории. Несколько минут назад звонили из 54-го Эскадрона воздушной разведки, справлялись о последних новостях. Кладези информации, мать их… Затрещал телефон. Генерал Паскаль схватил трубку, непроизвольно принял стойку «смирно». Интуиция не подвела.
– Все в порядке, месье, – аж скулы свело от волнения. – Мы держим ситуацию под контролем и не видим причин для паники. Специальные службы разбираются, как можно минимизировать ущерб в данной ситуации. Так точно, месье, я постоянно буду держать вас в курсе.
Он положил трубку, перевел дыхание, вытер белоснежным платком пот со лба. Невесело усмехнулся, вспомнив о пистолете в сейфе. Можно застрелиться. Раньше, он слышал, было модно… Пошелестел распечатанными сводками с «фронтов». Сплошные здравицы: уничтожено крылатыми ракетами столько-то систем залпового огня «Град», истребители-перехватчики «МиГ-21», бомбардировщик «СУ-22» на аэродроме – дремучее советское старье, он и летать-то, наверное, не мог. Поврежден зенитно-ракетный комплекс «Даль», представляющий реальную угрозу ВВС, два самоходных ЗРК «Куб». Что толку? «Лоялисты» меняют тактику, действуют, как партизаны, танками по пустыне уже не гремят – подразделения их становятся мобильными, те же джипы, что у повстанцев, увешанные пулеметами и пушками. Из ниоткуда возникают, пропадают в никуда. Разворачивают на автомобилях мобильные батареи противокорабельных ракет «SS-С-3», дают пару залпов в направлении моря и смываются. Бельгийский эсминец на днях получил незначительные повреждения… Но какие наглецы! Кто надоумил? Российских советников в Ливии нет, украинских тоже не осталось. А тут вдруг обнаружилось: инструкторы из Белоруссии! У них в крови партизанская тактика, навоевались там у себя во Вторую мировую, теперь ливийцев натаскивают. Все элементарно, заключают индивидуальные контракты с ливийскими властями – и на работу, в советники командиров частей. Бывшие военные, сотрудники белорусского ГРУ, офицеры бывшего 334-го отряда спецназа, дислоцированного под Минском, в Марьиной Горке. Они и удерживают ливийскую армию в дисциплинарных рамках, насаждают новую тактику, а главное, никакой возможности надавить на Белоруссию дипломатическим путем…
С улицы донесся приглушенный шум. Ну что еще? Генерал шагнул к окну, отогнул тяжелую штору. Поморщился. На мостовой перед монументальным ведомственным зданием собралась толпа сотни в полторы. Разношерстный гражданский люд – общественное мнение, так его в душу… В свете фонарей неплохо читались надписи на плакатах: «Верните пилотов домой!», «Не хотим войну!», «Франция, вон из Ливии!» Никто не кричал, люди стояли молча, не шевелясь. Генерал, не сдержавшись, плюнул на ковер. Развели тут, понимаешь, демократию. Десяток злых ажанов с дубинками – и минуты хватит, чтобы разогнать это штатское дерьмо по домам. Пилотов им, видите ли, подавай. Пытались уже! Британцы, что так кичатся своим спецназом САС, переправили в Бенгази дюжину «роботизированных» костоломов. Доставили в режиме секретности под Хомс, обложили ту самую школу, да айда на штурм – вроде как пилотов освобождать. А в школе пусто, перевезли пленных! Правильно, реагировать нужно быстро, а не клювом щелкать да согласования подписывать. Ливийцы тоже телевизор смотрят. А как расслабились спецназовцы, так возникли откуда-то ливийцы и давай их гранатами забрасывать! Толком не успели оказать сопротивления. Трое убитых, двое в плен попали к ливийцам, остальные прорвались с тремя ранеными, а на пустыре их вертолет забрал. Шуму теперь будет… Сухопутные действия запрещены, так теперь этих двух пленных будут во все щели тыкать – дескать, вот, посмотрите, что творят западные союзники, хозяйничают на территории суверенного государства… Как ни успокаивай себя, что ситуация штатная, а добились своего прислужники Каддафи – протестное движение в западных странах росло, приходили сообщения об антивоенных митингах и шествиях в Риме, Милане, Брюсселе…
Очередное заседание кризисного комитета проходило в нервной, недружелюбной атмосфере. Члены комитета не смотрели друг другу в глаза, преувеличенно активно шуршали бумагами и электронными носителями. Ответственным за срыв режима секретности вкатили по полной. Сошлись на мнении, что нужно делать вид, будто ничего особенного не происходит, и продолжать активную работу по ослаблению и снятию напряженности. Приняли резолюцию, состоящую из четырех пунктов.
– Рекомендовать авиационному командованию временно прекратить авиаудары по Ливии, включая стрельбу крылатыми ракетами и прочими «бесконтактными» видами оружия – вплоть до выяснения и определения дальнейшей судьбы летчиков.
– Развернуть активную кампанию за возврат пилотов – мировая общественность обязана знать, что руководство альянса всерьез озабочено судьбой своих людей и намерено сделать все, чтобы вернуть их домой.
– Установить причину массовой авиакатастрофы – в сжатые сроки, любыми средствами. Надавить на правительство Ливии с требованием впустить в страну экспертов для отработки мест крушений.
– Заполучить сверхоружие в свое распоряжение – в противном случае, сделать так, чтобы до него не добрался кто-то другой. Задача ПРИОРИТЕТНАЯ.
Мир бурлил, средства массовой информации соревновались, кто кого переорет, люди выходили на митинги с требованием вернуть пилотов и прекратить бессмысленные бомбардировки. А ливийское правительство сохраняло загадочное молчание. Оно не опровергало утверждение, что пилоты находятся у него в плену, но и не подтверждало это. Министр иностранных дел Хамед Каим на брифинге сдержанно признал – да, массовая неприятность с натовскими бомбардировщиками имела место (Аллах постарался), но ливийские официальные структуры не имеют к этому инциденту никакого отношения и сами в полном недоумении. Во всяком случае, именно он (министр иностранных дел Хамед Каим) – в недоумении, что, кстати, было недалеко от истины. В обстановке недоумения и таинственности активизировались французские дипломаты и тайные агенты. Первые, не особо церемонясь в выражениях, требовали от руководства страны немедленной выдачи летчиков. Без каких-либо условий. Экспертам ряда стран разрешили побывать на местах падения истребителей-бомбардировщиков, поговорить с местными жителями. Работа экспертов проводилась под охраной ухмыляющихся ливийских военных. Главный и единственный вывод, сделанный специалистами: ни один из самолетов не был поражен традиционным боеприпасом. Что заставило их упасть – великая тайна. Двигатели самолетов во время падения, судя по всему, не работали. Отсутствие выбрасываемых кресел свидетельствовало, что все летчики катапультировались – ни одному из них не пришло в голову разделить судьбу самолета. Возможно, «сверхоружие» относится к тем типам устройств, примитивный вариант которого используется дорожной полицией во многих странах – прибор для принудительного глушения двигателя не в меру разогнавшего автомобиля. Но чтобы сбить таким образом четверть натовских самолетов в регионе… Явно приборчик «немного» усовершенствован. В западных странах подобные разработки, возможно, и проводились, но безуспешно – в силу практической невозможности создать подобное устройство. Структурам разведки и анализа было рекомендовано провести работу по выявлению похожих направлений деятельности в научных заведениях других стран – желательно за последние тридцать лет. Обратить внимание на государства, с которыми у правительства Каддафи традиционно дружеские отношения. Например, СССР, преемницей которого после известных событий стала Россия…
Тайные агенты ряда стран, включая сотрудников французской Дирекции общей разведки RG, британской МИ-6, Разведывательного управления Министерства обороны США, активно применяя местных «оседлых» агентов, сканировали территорию с целью определить участок, с которого работала установка. Но всех опередил, как водится, «Моссад». Правительство Израиля довольно сдержанно относилось к бомбардировкам НАТО в Ливии (второй Иран под боком израильтянам был как-то ни к чему), но когда стало интересно, зашевелились и их спецслужбы. С помощью новейших математических и компьютерных программ на основе разброса сбитых самолетов и координат мест их «залегания» было определено примерное место. Доскональный поиск выявил ТОЧНОЕ место, где стояли две машины и валялись несколько окурков, а также участок земли, где стояла установка. И все. Здесь топтались люди, что-то сгружали, собирали, были сняты отпечатки обуви, подобраны окурки. Что именно представляла собой странная конструкция, определить не удалось…
В стане мятежников, поднявших над Бенгази трехцветный флаг, наблюдались разброд и шатания. Мустафа Абдель Джалиль – глава самопровозглашенного Национального совета – слал своим покровителям красноречивые призывы о помощи. Мало того, что деньги кончились и подкинуть «на жизнь» никто не спешил, так еще и прекратились бомбардировки НАТО. Шестой механизированный батальон, лояльный полковнику, при поддержке бронетанкового дивизиона и самоходных артиллерийских установок «Гвоздика» и «Акация» бросился на штурм обескровленной Мисураты. Несколько часов шли ожесточенные бои, после чего повстанцы дрогнули и на джипах (а кто и на верблюдах) стали вырываться из осажденного города. Подразделения правительственных войск в упорных боях отбивали квартал за кварталом, продвигались к центру. Обе стороны несли тяжелые потери. В один из моментов передышки генералом Нур Мухаммаром, руководящим операцией, было объявлено: в восточном пригороде открывается «коридор», и все желающие могут выйти из города, оставив оружие и снаряжение. Остальные сами виноваты. Если есть желающие сдаться в плен, то тоже милости просим. Всем сознательным будет дарована жизнь и снисходительное отношение правительства. Чем закончилась эта драма, журналистам не сообщили, но через несколько часов в полуразрушенном городе вновь гремели взрывы и обильно лилась кровь…
– Ни фига себе «Зарница»… – хлопая глазами, как кукла, приподнялся Болтунов и проводил взглядом удаляющийся вертолет с символикой правительственных войск.
– Полный беспредел творится, – согласился Грачевский, садясь на кочку и потирая ушибленное колено. – Шокирующая Африка, блин…
Вертолет не возвращался. Видимо, летчик посчитал, что сделал свое богоугодное дело, и отправился дальше – выполнять основную работу. Вопрос интересный, почему он решил обстрелять одиноко движущуюся машину. Что-то, видно, подсказало стрелку, что транспортное средство перевозит отнюдь не лояльных режиму парней. Отряхивая глину с одежды, Рауль побрел на дорогу. Товарищи не пострадали, небольшая встряска, ветер в голове, настоящие спецназовцы умеют прыгать не только с парашютом. Но положение складывалось интересное. Остатки джипа догорали на обочине – чадили прогорклым пламенем, временами там что-то вспыхивало, выстреливало в небо снопом пламени. В машине осталось все оружие, в данный момент оно благополучно плавилось. Спецназ завис посреди пустыни. Опасность на каждом шагу. Вот так всегда, начальство перемудрит, а подчиненные расхлебывают. «И что мне мешало обычным образом вернуться в Триполи и спокойно выполнить поставленную задачу?» – с легким недоумением подумал Рауль.
– Ну, командуй, командир, – обескураженно развел руками Грачевский. – Лично нам с Серегой ничего путного в голову не приходит.
И спецназовцы зашагали на запад под палящим африканским солнцем. За полчаса не проехало ни одной машины! В округе не было ни одного населенного пункта! В лазурном небе не летали ни птицы, ни вертолеты. Лишь камни, разбросанные по пустыне, редкие травянистые островки (зной царил такой, что трава росла сразу в виде сена). Стрела асфальтовой дороги уносилась в бесконечность, рябила там, где сливалась с горизонтом. Иногда казалось, что навстречу едет машина, и всякий раз она оказывалась миражом. Люди отдувались, но терпели. Ближе к полудню пустыня раскалилась, как сковородка на плите. Дорога перед глазами превращалась в мерцающее марево. Когда по курсу образовалась колонна из людей и автомобилей, на нее не сразу обратили внимание. Но насторожились – после того, как выяснили, что всем мерещится одно и то же. Гремя и сотрясаясь, навстречу катили несколько транспортных средств – пара мини-вэнов, легкий грузовичок, машина с открытой платформой наподобие эвакуатора, на которой был установлен крупнокалиберный пулемет. Реяли по ветру какие-то флажки, полотнища. Людей в колонне было с избытком.
– Не, ну, я так не играю, – насупился Серега. – Их слишком много, нам не справиться.
– Платки на морды, – распорядился Рауль. – Все помалкиваем и делаем страшные глаза, преданные делу революции.
– Думаешь, поможет? – уныло вопросил Грачевский.
Но спорить не стали, живо натянули клетчатые платки на нижние части лиц – благо данные аксессуары входили в трофейное «обмундирование». Сомнительно, что при беглом осмотре их могли отличить от местных – чумазые, взъерошенные, в мешковатых «резервистских» штанах, равномерно покрытых пылью. Десантники сместились к обочине, остановились. А колонна приближалась. В авангарде несся угловатый пикап, облепленный вооруженной публикой. Многие в аналогичных платках, спасающих от пыли и раскаленного ветра, другие с открытыми лицами, длинноволосые, бородатые. «Влипли», – мысленно чертыхнулся Рауль. Это не просто так повстанцы, как бы приверженные западным либеральным ценностям. Публика серьезнее. На пикапе, помимо стандартного монархического флажка, реяло что-то вроде хоругви. Зеленое полотнище, в центре был нарисован белый круг, в круге – скрещенные сабли и символическое изображение Корана.
– Братцы-мусульмане, – пробормотал сквозь зубы Рауль. – Исламские ортодоксы, приверженцы великого Халифата. Те еще вояки и террористы… Могли бы встретить и кого-нибудь поприятнее. Какие-то вы сердитые, товарищи офицеры, – повернулся он к коллегам и вымученно улыбнулся. – Прорвемся, чего приуныли?
– Напалмом бы сжечь эту колонну… – размечтался Серега.
– Да тут работы не меньше, чем на пару часов, – оценил на глазок перспективы Грачевский. – При условии, что есть артиллерийская батарея и неограниченный запас гранатометов «Муха».
Прекрасно понимая, что колонна остановится, Рауль призывно замахал руками. Пикап затормозил, живописные повстанцы свешивались с него гроздьями, со скепсисом разглядывали безоружную троицу.
– Кто такие? – хрипло проорал крупный мужчина с лицом, изрытым оспинами. Он носил бороду «лопатой», на груди (как и у любого нормального революционера) красовались перекрещенные пулеметные ленты.
– Он спрашивает, кто мы такие? – резонно предположил Серега.
– Меня зовут Дмитрий, я алкоголик, – уныло пробормотал Грачевский.
– О Аллах всемогущий и всевидящий! – с надрывом в голосе взвыл и принялся яростно жестикулировать Рауль, в совершенстве знавший арабский. – Братья, какая удача, что он вас послал! Мы из отряда Фарида Джафуза! Нас разбомбили летчики Каддафи, будь они навеки прокляты Аллахом! Трое лазутчиков этого Шайтана напали на группу обеспечения в Эль-Гамее, покалечили людей, угнали машину, мы их преследовали, они взорвали наши джипы, а нас разбомбил вертолет! Он летает где-то в этом квадрате! Братья, лазутчики здесь! – Рауль обернулся и призывно простер руки. – У них сломалась машина, они ушли с дороги и сейчас отсиживаются где-то в скалах – километрах в десяти отсюда! Братья, вы должны их найти – по сведениям Фарида Джафуза, эти негодяи имеют информацию об агентах Каддафи в Бенгази, в том числе среди «Братьев-мусульман»! Дорога каждая минута!
Народ в пикапе возмущенно загудел, нетерпеливый горячий паренек нервно застучал прикладом автомата по борту. Обладатель бороды-«лопаты» презрительно скривился. Возможно, он и не был таким уж простаком и в иное время отметил бы нестыковки в пламенном монологе незнакомца. Но на войне думать некогда, действовать надо (а то проиграешь).
– Хорошо, садитесь в последний джип! – с важностью прокаркал мусульманин. – Скажите Мутасиму, чтобы ехал вперед, будете показывать ему дорогу!
Придерживая платки на физиономиях, чтобы не свалились раньше времени, спецназовцы побежали в хвост колонны – мимо улюлюкающих и нетерпеливо подпрыгивающих мятежников. Колонну замыкала мощная «Тойота Тундра» (в самый раз для пустыни, мысленно одобрил Рауль) – длинный «тянитолкай» с внушительной колесной базой и сварной рамой на переднем бампере. Антенну на крыше венчал «классический» трехцветный символ «народного восстания». В джипе сидели то ли четверо, то ли пятеро, разбираться не стали, не до математики. Два сиденья впереди и два продольных сзади – они оказались пустыми, туда и стали забираться люди Рауля.
– Приветствую, братья… – сдавленно просипел Рауль, падая на сиденье. – Нам сказали ехать с вами…
Пассажиры обернулись. Угрюмые бородатые лица с обилием растительности, воспаленные глаза. Они разглядывали новоприбывших с подозрением – что было, в сущности, оправданно. Водитель только начал хрустеть коробкой передач, а спецназ уже работал. Поникли двое на втором сиденье – одного Рауль отключил рубящим ударом по ключице, другому Грачевский «легким движением» обеих рук скрутил шею, не доводя, впрочем, дело до греха. Третьего схватил за подбородок Серега Болтунов, задрал ему голову, боковым ударом локтя по виску отправил в долгое беспамятство. И тут же полез через головы, развивая успех, вцепился в сидящего на пассажирском сиденье. Тот задергался, как припадочный, но быстро угас, подавившись удушьем. А Рауль заламывал руку водителю – тот что-то вякнул с запозданием, но Грачевский, завладев автоматом, треснул прикладом по затылку… И в салоне стало тихо. Их спасло, что лобовое стекло покрывала тонировка. Машина, стоящая впереди, уже тронулась, махали сидящие в ней боевики, что-то орали (мол, не спите, парни). А Рауль, тужась, выволакивал водителя с сиденья, чтобы усесться за руль. Попутно товарищи наводили в салоне видимость порядка. Рауль в них верил – у них получится…
– Ну, что, господа урус шайтаны, попытка номер два?
Колонна трогалась, набирала ход, а «Тундра», оставшаяся в хвосте, внезапно сдала назад, уперлась в правую обочину. И начала разворачиваться. До исламистов не сразу дошло. Лишь когда Рауль включил переднюю передачу и, до отказа вывернув руль, стал нацеливать капот в направлении, противоположном движению колонны, публика в машинах заволновалась, забряцала оружием. А тяжелая машина уже разгонялась, уносилась прочь. Колонна разразилась негодованием – эти трое оказались не теми, за кого они себя выдавали! Орал, потрясая автоматом, мясистый бородач. Последний грузовичок тоже стал разворачиваться, чтобы броситься в погоню, но водитель пережал газ, заехал задним колесом в канаву водостока – и сам не смог выбраться, и другим перекрыл дорогу.
– Мне слышатся звуки интенсивной стрельбы, – проворчал Болтунов, переваливая последнего боевика в задний отсек. Тот временно пришел в себя, начал хрипло каркать, хватать Серегу за грудки, но разговор был короткий – подушкой ладони под нос.
Колонна разразилась отчаянным огнем. Но «Тундра» уже таяла в дымке, пули свистели в безопасном отдалении. Бросаться в погоню было бессмысленно – мятежникам оставалось лишь молить Аллаха, чтобы тот наказал наглецов своей властью…
– Провели, так сказать, спецмероприятие, – с довольным видом сообщил Болтунов, проверяя затвор отбитого в бою автомата.
– Хорошо-то как… – развалился на заднем сиденье Грачевский. Он сиял белозубой улыбкой. – Варан, умоляю, включи кондиционер, не экономь на чужом горючем…
И снова им было весело. Смеялись, подшучивали друг над другом, временами косились назад – не требуется ли кому «успокоительное»? А когда дорога повернула на северо-запад, и пустыню стали сменять зубастые красноватые скалы с прожилками белых минералов, напоминающие гигантские куски мраморного мяса, хорошее настроение окончательно утвердилось. Погони не было.
– Эх, сейчас бы бокальчик темного нефильтрованного… – принялся мечтать Грачевский.
В дорогу вливалась еще одна – с юга. Рауль повернул – качество покрытия было похуже, но «Тундра» много и не требовала. Не сбавляя скорости, он закопался в ворохи одежд, извлек карту, развернул, начал что-то высматривать. Эта дорога существовала не только в природе, но и на карте. По идее, она проходила в стороне от мест боевых столкновений. Он прибавил скорость – нужно быстрее добраться до Ниязии. В тех краях он будет чувствовать себя как рыба в воде…
Он остановился за мостом у неглубокого каньона. Вытащили бесчувственные тела, отволокли их за скалу, чтобы не смущали редких автолюбителей. Опять катили по размякшему от зноя асфальту. А только отдалились от каньона на пару верст, как навстречу из-за возвышенности вынесся аналогичный внедорожник, набитый «сомнительными» личностями. Двое стояли на подножке, оставалось лишь удивляться, почему они не падают на такой ухабистой дороге. Приготовились дать отпор, но встречные лица стали стрелять в воздух, кричать что-то приветственное. Рауль на всякий случай дал протяжный звуковой сигнал, приветствуя соратников. Товарищи недоуменно покосились им вслед – чего это они? Пулей пронеслись через небольшой, запыленный населенный пункт. И он был занят повстанцами. На центральной площади, где имелась старенькая мечеть и паслись козы, красовался старый советский бронетранспортер «БТР-70». Толпились молодые люди, вовсе не похожие на солдат полковника Каддафи. И они приветственно махали, трясли автоматами.
– Может, дорогу спросим? – удивленно проводил их глазами Болтунов. – Язык ведь до Киева доведет…
– С чего ты взял, что я не знаю дорогу? – фыркнул Рауль.
Спидометр извещал, что они уже отмахали порядка двухсот верст. Это не могло не радовать. На очередной развилке Рауль повернул направо и вскоре с опаской выехал на трассу, связующую Эль-Джауф с Мисуратой (во всяком случае, уцелевшие указатели на этом настаивали). По прямой до Ниязии оставалось порядка ста пятидесяти километров, полтора часа доброй рыси. Он остановил машину, прислушался. С севера доносились раскаты (явно не гроза). В этой части страны следовало соблюдать осторожность. Они находились на стыке враждующих сторон – хотя условнее линии фронта придумать, наверное, невозможно. Все перемешалось – мятежники могли партизанить в тылу у правительственных сил, а солдаты Каддафи могли наводить конституционный порядок в глубине территорий, занятых бунтовщиками…
– Стреляют… – без особой интонации пробормотал Болтунов.
– Повезет – проскочим, – сообщил Рауль. – Спокойствие, товарищи офицеры. Выходим на финишную прямую первого этапа нашего путешествия. Не за горами Зела, а там рукой подать до Ниязии, где я вас временно покину.
– Чего это вдруг? – забеспокоился Грачевский.
– Да шумно с вами, – усмехнулся Рауль, – а наша миссия требует тишины и кулуарности.
Они еще и не подозревали, как может быть шумно, когда за дело берется российский спецназ! Дорога прорезала безымянный городок (указатель с названием на въезде в город был повален), объездной дороги не предусмотрели, оставалось лишь рискнуть – промчаться сквозь него на полной скорости. В селении совсем недавно гремели бои. Людей на улицах практически не было, магазины вдоль трассы не работали. Городок казался пустым, заброшенным. Останки сгоревшего грузовика, разорванная пополам легковушка. Даже у мечети, двор которой затейливо украшала воронка от снаряда, сновали лишь бродячие собаки. Чужакам это было на руку. Они уже достаточно углубились в населенный пункт. Дорога за беленым забором уходила в поворот. Облупленные стены без окон нависали над обочинами. Рауль свернул направо… и ахнул, до упора выжал тормоз!
Машина со скрипом проделала тормозной путь и остановилась. Пространство в этой части города слегка расширилось. Могли разъехаться две машины. Но танку с машиной разъехаться на дороге было невозможно! Западня! – сверкнула мысль. Махина «Т-55», выкрашенная в грязно-зеленые тона и с символикой войск, верных Каддафи, перегородила проезд! Пушка смотрела на дорогу, хотя и была немного задрана. Мелькнули испуганные глаза танкиста в гермошлеме. Он беззаботно чесал подмышку, сидя над люком, а когда под носом затормозила машина, смертельно побледнел и спрятался в люке. Практически мгновенно пришла в движение башня, начал опускаться ствол пушки.
– Здравствуйте, девочки… – запнувшись, пробормотал Серега.
– Варан, чеши на хрен! – взвился на «камчатке» Грачевский. – Они же из нас компот сделают!
Минутка выдалась не для слабонервных. «Какого дьявола? – думал Рауль, переключая передачу. – С чего они взяли, что мы не свои? Получили приказ расстреливать все подряд машины?»
Не время доказывать, что ты ничего не имеешь (по крупному счету) против режима Каддафи! Выстрел с десяти метров прямой наводкой прогремит в любую секунду. И что останется от доверчивых российских десантников?! Адреналин хлестал, как ливень во время шторма! Рауль рывком подал назад неповоротливую машину, развернулся так, что левые колеса оторвались от земли.
– Ну, все, мужики, – убитым голосом сообщил Серега, вцепляясь в переднее сиденье. – Режь последний огурец, называется…
Рауль вертел баранку то влево, то вправо. Машину носило зигзагами. В принципе, он уже развернулся… В глаза неслась ободранная стена, он в последний момент успел сменить направление! Тут и жахнул пушечный выстрел! Снаряд вонзился в стену, вывернул из нее изрядный кусок. Брызнуло крошево. Большой огрызок строительного «неликвида» ударил по задней дверце. Треснул механизм, дверца распахнулась. А машину несло юзом – и Грачевский, не удержавшись, проклиная командира, ливийских солдат, тот день, когда он родился, – вывалился наружу! Но успел сгруппироваться – покатился колобком, обрастая, как снежный ком, пылью и грязью.
– Тормози!!! Димона потеряли!!! – истошно заголосил Серега.
Рауль ударил по тормозам. А Грачевский уже петлял как заяц – взмыленный, с искрой прозрения в глазах. Он догнал взбесившийся джип, влетел в салон рыбкой, придавив ошарашенного Болтунова, вопил, как подорванный:
– Да чума на оба ваших дома!!! Мужики, мы идиоты! Вы знаете, почему они по нам стреляют? У нас на крыше флаг мятежников из Бенгази!!!
Забыли! Никогда Рауль ни о чем не забывал, а тут вдруг выветрилось из головы! Ведь прекрасно знал! Ну как не материться? Носиться по Ливии с вопиющей визитной карточкой! И снова за спиной гавкнуло пушечное жерло! Они орали в три горла – эмоции через край! И снова мимо, снаряд влетел в разбитое окно, дрогнул неказистый саманный дом, рушились перегородки, рванулась из окна строительная пыль…
Он вырулил на дорогу, в объезд беленого забора. Все, ушли! Танк не разгонится, он не истребитель. И снова орали от злости (в первую очередь на самих себя), когда из переулка метрах в ста по курсу вдруг вывалился грузовик, набитый солдатами в форме – небритыми, резкими, злыми, – перекрыл дорогу, и солдатня посыпалась из него, как горох. Так вот в чем дело! Каратели нагрянули внезапно, проводят в этом городе что-то вроде зачистки…
– Да мать вашу! – взревел Серега. – Варан, объясни, почему мы со всеми тут воевать должны?!.. Слушай, ты уверен, что мы ничего не сможем им объяснить?
– Сможем. Но на том свете, – бросил Рауль, выкручивая баранку. «Тойота» чуть не встала боком, но когда солдаты открыли дружный огонь из автоматов, она уже вносилась на боковую улочку, заставленную высокими заборами и заросшую низкорослыми фруктовыми деревьями.
– Все целы? – гаркнул Рауль.
– Целы, – огрызнулся Грачевский. – Но очень сердиты.
Они могли уйти, оставив военных с носом… кабы улица не завершалась тупиком! Глухая стена – без узких коридоров для пешеходов! Рауль сдал назад, а там уже бежали, стреляя на бегу, ливийские солдаты. Вокруг деревья, с одной стороны облупленная ограда, с другой бетонная стена – танком не пробьешь! Работали только инстинкты. Товарищи уже вели огонь из открытых окон (автоматов и боеприпасов в машине было навалом), а Рауль отъехал назад, чтобы разогнаться – и в следующее мгновение таранил хлипкую решетчатую ограду в облупленном заборе! Решетку вынесло с диким грохотом, куда-то отбросило. Открылся бедненький, но симпатичный дворик, опоясанный трехметровыми стенами, приземистое двухэтажное строение в глубине двора. Два узких оконца. Частное домовладение – мужская одежда сохла на веревке, скромный цветник, гончарный круг, заваленный обломками керамической посуды и нехитрыми инструментами. На утлое крылечко вывалился худощавый араб в замызганном халате, с ужасом уставился на ломящийся через его владения внедорожник. Маленький безвредный человечек, никому не интересный, и вдруг такое – да еще в сопровождении разнузданной стрельбы! Он схватился за голову, попятился в дом. А спецназовцы уже выпрыгивали из машины, хватая в охапку оружие и боеприпасы – злые как черти. Сами себя заманили в ловушку! Солдаты наседали, перекликались на улице, кто-то пробежал в выломанном проеме. «В дом! – орал Рауль. – Живо в дом! Занять оборону!»
Визжала «женская половина», две особы – одна постарше, другая помладше – спешно обвиваясь чадрами, пятились в незатейливо обставленные комнаты. Хлопали испуганные глаза. «А дочка-то симпатичная», – автоматически отметил Рауль. Хозяин бросился к нему с отчаянным криком; Рауль схватил его за грудки, стараясь не причинять боль.
– Прости, дружище, так получилось, – начал он оправдываться. – Ты уж потерпи, ладно? Есть запасной выход из дома?
Араб заламывал руки, что-то частил, закатывал глаза, а Раулю было жутко совестно. Но не выходить же с поднятыми руками под пули?! Джавахир бедный гончар, он никому не делает зла, за что Аллах насылает на него эту напасть? Чем он прогневил его? В доме только он и две женщины: Фахима и Ясмин – жена и дочь, больше никого нет. А также запасного выхода. Две стены в доме глухие, есть окно на задней стороне, но оно упирается в забор… «Спрячься, приятель! – тряс Рауль араба, чтобы быстрее доходило. – И женщин своих прячь, пока не началось!»
Уже начиналось! Времени не было, чтобы обследовать дом. Солдаты кинулись на штурм, подчиняясь приказу офицера. Несколько вояк с небритыми, бледными от усталости лицами просочились через пролом и попадали за цветником. Серега и Грачевский почти одновременно высадили прикладами стекла, припали к окнам. Рауль метнулся к дверному проему, залег за высоким порожком.
– Что, командир? – с иронией в голосе выкрикнул Димка, содрогаясь от грохота – солдаты ударили из всех стволов. – Снова не убивать? Пусть живут? Не наша война?
Отвечать было глупо. Рауль ударил рассыпчатой очередью, снимая все недосказанности – и голова, воздвигшаяся над забором, окрасилась кровью и пропала.
– С почином, Варан! – истерично захохотал Грачевский.
Трое за клумбой решили перебежать одновременно. Заиграли в три руки – и троица попадала, нафаршированная свинцом под завязку. Улица забилась в истерике, солдаты вопили, как оглашенные, разорялся офицер. Похоже, вояки что-то подтаскивали к забору, над гребнем мелькали их головы. Еще одна атака – двое бросились через пролом… и повалились под массированным огнем. Один из них, впрочем, от страха – он уже полз назад, отклячив задницу.
– Держитесь, мужики! – крикнул Рауль, откатываясь от порога, по которому уже стучали пули. Он кинулся в дом, пробился через бедно обставленную комнату, подбежал к заднему оконцу. Совсем крохотное, но пролезть можно. И заскрипел зубами от отчаяния – за окном тянулась трехметровая мощная стена. Между ней и домом был узкий проход шириной не больше метра. Он бросился обратно, на женскую половину. Вся семья была в сборе – сидели на полу, трясясь от страха; мужчина заслонял тщедушным тельцем своих женщин.
– Джавахир, что за стеной? – гаркнул Рауль.
– Овраг… – насилу выговорил хозяин. – Глубокий овраг…
– Солдаты могут зайти с той стороны?
– Нет… – простучал зубами араб. – Это сложно… нужно обойти половину города… Нужны какие-то лестницы…
Рауль помчался обратно, выбил раму вместе со стеклом, принялся протискиваться. Метнулся влево, вправо, кинулся на угол, вставляя новый магазин. На обратной стороне снова разгорелась стрельба. Он запнулся о какую-то метлу, вписываясь в поворот, а за углом споткнулся о приставленную горизонтально к стене длинную, сколоченную из брусьев лестницу. Машинально отметил: а это интересно! Но не сейчас. Он пронесся вдоль торцевой части строения, расшвыривая какие-то баки и бадейки. А от угла пришлось ползти – мимо ящиков, поддонов, задубевших глиняных горок. Смена параллакса – вид на те же события, но под другим углом. Теперь он наблюдал за боем с фланга, пробивая прикладом амбразуру в холмике. Его не видели – он грамотно спрятался. Похоже, у солдат иного выхода не было – только штурмом в лоб. А возможно, они не были знакомы с местными лабиринтами. Офицер уже охрип, посылая людей в бессмысленные атаки. Вновь массированный штурм – человек восемь с автоматами наперевес вломились в пролом. Пятеро добежали до клумбы, залегли. Остальных срезали из окон десантники. Рауль со своей позиции прекрасно видел лежащих. Они готовились к атаке – шептали обращения к Аллаху, пытались расслабить перекошенные от страха челюсти. Поколебавшись, Рауль припал к прицелу. Не хотел он воевать с солдатами, но если из этой пятерки хоть кто-то прорвется в дом… Он опустошил магазин длинной очередью. Пули ложились кучно, эффективно. Солдаты бились в корчах, роняя оружие, затихали. Лишь один успел подпрыгнуть и броситься к забору – но повалился ничком, прошитый очередью из окна. Взорвалась граната, выброшенная из-за забора. За ней другая. Толку от этих метаний не было – все взрывались с недолетом.
Несколько мгновений над полем боя царило потрясенное молчание.
– Командир, это ты там геройствуешь? – неуверенно вопросил Димка.
– Ну, – отозвался Рауль.
– Хорошо… Блин, мужики, что же мы творим? Боевик какой-то – все взрывается, трупы падают в медитативном темпе…
– Да ладно сокрушаться, – смущенно проворчал Серега. – Чай, не древнюю цивилизацию уничтожаем.
– Не одолеть нам их, – вздохнул Грачевский.
– Одолеем, – хохотнул Болтунов. – В дополнительное время. По пенальти. Кстати, командир, как ты думаешь, этим парням за забором не странно, что мы разговариваем на русском языке?
Об этом история умолчала. Все насторожились и похолодели. Хрупкую тишину разорвал простуженный рев мотора. Он делался громче, страшнее, разнузданнее! Подходил танк – тот самый! И солдаты за забором радостно закричали. А Рауль содрогнулся – этот домик, слепленный из соплей, развалится от одного выстрела! Поздно! Танк был уже рядом, ревел, содрогаясь, тряслись деревья за забором, теряя листву. Встанет на удобную позицию, повернет башню… Нет, не поздно!
– Мужики! – прохрипел Рауль. – Хватайте семейство и всех вываливайте через заднее окно! И сами тоже…
Он энергично пополз обратно, не замечая, что его уже обнаружили, и пули взбивают глину под локтями. Вкатился за угол, побежал, схватив приставленную к стене лестницу. Ворочал ее за угол, обливаясь потом. Поднатужился, приставил к стене напротив окна. Схватил за шиворот араба, лопочущего что-то негодующее, выволок на улицу, подсадил на лестницу.
– Карабкайся, Джавахир, не медли, а женщины за тобой…
Он вытаскивал их одну за другой, подсаживал на стену, орал что-то грозное – они вопили от страха, послушно карабкались, пропадали с воплями за гребнем забора. А он ждал с замиранием сердца пушечного выстрела, после которого камня на камне не останется…
– Шикарно, Варан, – восхищенно пробормотал Грачевский, окидывая взглядом лестницу. – Stairway to heaven?
– Будешь тянуть резину, то точно на heaven! – проорал Рауль, и Грачевский с перепугу пулей вытряхнулся из оконца, взлетел наверх. Рауль от нетерпения подпрыгивал, наблюдал, как Болтунов, обладающий солидными габаритами, пытается пролезть в узкое отверстие. Он схватил его за руку, стал вытягивать.
– Лезь, Варан, не жди меня… – обливался потом Серега.
Рауль вскинул голову. Грачевский висел на той стороне, простирал руку.
– Геккон, где гражданские?
– А хрен их знает, Варан… – хрипел Димка. – Свалились вниз и убежали – они уже далеко… Руку давай, Варан, я же тебе не птичка на проводе…
Рауль взмыл на забор, оба схватили за руки тормозящего Серегу. Тот уже висел, ноги срывались с перекладины… когда прогремел пушечный выстрел! Дом не развалился, как картонный, но рухнули подпорки, стали крошиться и обваливаться стены, а снаряд взорвался, слава богу, внутри дома! Взрывом выбило крышу, она подпрыгнула и обрушилась вниз, а в небо взвился столб дыма и огня! Закричал от боли Серега – ударной волной вынесло оконную раму, ударило по лодыжке. Было слышно, как ломается кость! Рауль чуть не взвыл. Серега матерился, но его уже тащили наверх. Грачевский спрыгнул, едва не сверзившись в обрывистую расщелину, тянущуюся вдоль забора. На него повалился сломавший ногу Серега, и оба покатились вниз, матерясь и горланя от боли.
Второй снаряд продырявил остатки здания и проделал рваную дыру в заборе. Но Рауля там уже не было – он спрыгнул вниз и сползал в расщелину, стараясь не выронить автомат. Обернулся – Серега Болтунов прыгал по пади ущелья на одной ноге, Грачевский поддерживал его за плечо, подбадривал ласковыми матерками. Оба потеряли оружие, как мило… Рауль помчался за товарищами, но остановился, услышав крики за спиной. Рухнул на колено, припал к прицелу. Солдаты, возбужденные таким разгулом, уже пытались пролезть через пробоину в заборе. Злая очередь сбила двоих, они покатились, болтая конечностями, по склону, остальные отпрянули. Патронов больше не было. Он в сердцах зашвырнул автомат под ближайший куст, помчался догонять своих…
Серега терпел, сжав до хруста зубы, только в глазах поселилась неизбывная русская тоска. Рауль подхватил его под второе плечо, помчались прыжками. «Брось, комиссар, не донесешь», – только и успел пошутить Болтунов. Края лощины сглаживались, они уже были на поверхности, начинались необитаемые трущобы, разрушенные снарядами и минами. Очевидно, в этих трущобах на северной оконечности городка и был основной очаг сопротивления правительственным войскам. Десантники прыгали по крошеву, огибали поваленные балки и стены. Узкая дорога петляла в низину, где разрушений было меньше, громоздились барачные постройки, не подающие признаков жизни. И в этих лабиринтах они вторично угодили в засаду! Удача окончательно отвернулась от десантников. За спиной кричали и топали солдаты – они пока не видели добычу, но стоит им свернуть за угол… Рауль метнулся вперед, протаптывая дорожку… и попятился от трансформаторной будки – навстречу бежали автоматчики в форме, замыкая круг. Видно, чужаки окончательно разозлили военных, и те решили поймать их любой ценой. Спецназовцы заметались на открытом пятачке. Некуда бежать, под боком свалка металлолома, каменный колодец с залитым бетоном постаментом. Рауль в отчаянии метнулся к колодцу, перегнулся в бездонную яму. Внутренние стены были выложены из необработанного камня с огромными выступами и зазорами. Черная дыра диаметром больше двух метров. Была ли вода в колодце, неизвестно – в глубине ни черта не видно. Но пить из этого колодца явно не следует…
– Живо вниз, – зашипел Рауль. – И не стонать…
Поняли с полуслова, отчаянно хватались за последнюю надежду. Даже Серега перелезал без посторонней помощи, закусив губу, вцеплялся в выступы тремя конечностями, отставив в сторону больную. Когда солдаты с двух сторон выбежали на пустырь, у колодца никого не было…
Жутко вспоминать, как они спускались! Главное, быстро, и никто не свалился. Потом была вода, как ни странно, холодная, отдающая тухлятиной. Опускались ниже, пока над поверхностью не остались только головы, держались за выступы и трещины.
– Не могу, мужики… – глухо стонал Серега. – Я, кажется, сознание теряю…
– Терпи, офицер… – кряхтел Рауль, поддерживая товарища под локоть. – Тут уж третьего не дано – либо выживем, либо нет…
Наверху перекликались военные. Гневался офицер на своих подчиненных, позволивших уйти «этим шайтанам». Кто-то проорал, что, должно быть, разбойники сумели добежать до ближайших развалин, и нужно их срочно оцепить. Кто-то кинулся прочь, кто-то остался. Три головы свесились через край колодца, всматривались в темень.
– Нет там никого, – произнес по-арабски один.
– Нет так нет, – отозвался другой. – Брось гранату – и пошли.
«Не надо», – мысленно взмолился Рауль. И даже поволноваться ведь не дали, уроды! Военнослужащий ливийской армии извлек гранату, выдернул чеку, немного помешкал и бросил вниз!
– Мужики, граната летит… – сдавленно просипел Рауль. – Живо под воду…
Какая польза лезть под воду, если в ней и рванет? Вся жизнь пролетела перед глазами! Спасло лишь то, что перед тем, как бросить комочек металла, военный немного помешкал. Четыре секунды на размышление, а потом происходит подрыв. Граната взорвалась раньше, чем коснулась воды! Осколки ударили по стенам, взмыли ввысь. Ударная волна сотрясла мутные воды! Рауль почувствовал, как неумолимая сила толкает его вниз, он буравит водные слои, задыхается…
Когда он вынырнул, кусочек неба над головой был чист. Солдаты удалились. Он отдышался, принялся вертеться. Никого! Плеск воды, с шумом и матом вынырнул Серега Болтунов с вытаращенными глазами, взвыл от боли в ноге, вцепился в выступ.
– Ты цел? – метнулся к нему Рауль.
– Да как тебе сказать, Варан…
А где Грачевский?! Полный ужасных предчувствий, Рауль набрал воздуха в легкие, нырнул, принялся метаться под водой, разводя во все стороны руками. Поймал! Ухватил за штанину безвольное тело, поволок наверх… Серега помогал, хотя и самому было впору оказывать помощь. Грачевский был вялый, никакой, хорошо, хоть не успел нахлебаться, кашлял, норовил вернуться в воды колодца, куда, похоже, совсем недавно сбрасывали мертвые тела. Димку серьезно контузило, а кроме этого, он чувствительно шарахнулся головой о стену, заработав как минимум сильное сотрясение мозга. Он плохо понимал, что происходит вокруг, засыпал, приходилось держать его вдвоем, трясти, умолять не спать, орать какую-то ахинею в ухо.
Подъем «с глубины» вылился в затяжную душещипательную процедуру. Эх, команда калек… Рауль был безумно счастлив, что все остались живы. Неплохо погуляли. Видит бог, он выскажет начальству на повышенных тонах все, что о нем думает! Серега взбирался сам, ворча под нос, что он тоже хочет, чтобы за ним ухаживали, контролировали каждое движение, шептали добрые слова. Оказавшись первым на поверхности, Рауль где-то добыл кусок пеньковой веревки, сбросил вниз, и подъем пошел веселее. Когда они выпали к подножию, на Ливию опускалась очередная ночь. Закончился день, богатый на события. В южной части городка отрывисто хлопали выстрелы – солдаты расправлялись с не успевшими сбежать местными жителями. Рауль затащил свою команду в ближайшее здание, добротное, не пострадавшее от войны, но имеющее один небольшой недостаток – отсутствие входной двери. Здесь пахло мертвечиной, но убежище выглядело надежным. Серега задыхался от боли. Перевязали ногу подручными материалами. У Грачевского в черепе красовалась вмятина. Он приходил в себя, но жаловался на головную боль, и с координацией движений была просто беда. Их следовало немедленно везти в больницу. Или показать нормальному, имеющему знания и лекарства врачу. Обыск здания дал потрясающие результаты. Вскрылся гараж, примыкающий к строению. В гараже стоял подержанный внедорожник с эмблемой на капоте – «JEEP». Мертвому хозяину он был так же нужен, как припарка. Бензина в баке почти не осталось, но с избытком было в канистрах, приставленных к стене. С улицы гаражные ворота сливались с фундаментом, почти не выделялись. Проснулся святой покровитель Илья и принялся хранить своих поднадзорных. Джип с погашенными фарами и стонущими спецназовцами в салоне крался по лабиринтам улиц. А выехав из безымянного города, помчался по шоссе…
Через несколько часов Рауль благополучно объехал Зелу и вздохнул с облегчением. В этих местах он был как рыба в воде. Товарищи забылись, лишь иногда разражались стонами. Он остановился возле дома на дальней окраине, постучался, представился. Хозяина дома звали Абир. Он был хорошим человеком – проверенным, внушающим доверие (а чтобы внушать доверие, не обязательно быть жуликом). Но он не знал ни одного врача в округе (похоже, таковых здесь попросту не осталось). В доме отсутствовали лекарства. Спецназовцы очнулись в подвале – утром следующего дня. Состояние нормализовалось, но потребность в лекаре не сделалась менее актуальной. Иногда они приходили в себя, иногда отключались. После обеда им стало хуже, друзья забылись. «Что сказать вам, москвичи, на прощанье?» – тоскливо думал Рауль, разглядывая обессилевших товарищей. Надежный человек, способный оказать им помощь, проживал под Ниязией – в двух часах езды. И снова он катил на джипе – уставший, с помутневшими глазами. Хорошо, хоть помылся и переоделся. Военных действий в квадрате не проводилось – мятежники откатились, люди полковника еще не подошли. Слипались глаза, он плохо видел проезжую часть. В один прекрасный момент он уснул, потеряв контроль над дорогой. А когда очнулся, джип крутился зигзагами, в глаза летела канава водостока. «Да ладно, – с какой-то ленью подумал он. – От этого ведь не умирают?» Машина вздрогнула, тряхнуло и седока. Он действительно не развалился, но машина застряла передними колесами. И сколько ни давил он на газ, она лишь глубже погружалась в ловушку…
Али Магомедов чувствовал глухую беспросветную тоску. Он добился намеченной в жизни цели… и рухнул в бездну печали и одиночества. Последние две недели он жил, как в тумане, не видя смысла в дальнейшей работе и даже в собственном существовании. Тонкая натура дала широкую трещину, в которую ухнул весь смысл его богатой на события пятидесятилетней жизни. Все, что его окружало, все, что он видел и чувствовал, все, что теснилось в памяти, взывало к тоскливому волчьему вою…
Да, он помог своим братьям-мусульманам. Бомбардировки прекратились, в стане неприятеля царило замешательство. Но почему от этих мыслей не становится легче? Перед глазами стояли взорванные постройки базы ПВО, человеческие останки, разрубленный пополам Ильхам с «тягой к работе» в мертвых глазах…
Он запутался в себе и мельтешащих вокруг событиях. Он понимал лишь одно: хватит. Он должен вырваться из Ливии, пока кольцо окончательно не сомкнулось, пробраться в родной Азербайджан, обнять семью, жить обычной жизнью, забыть все, что было, как кошмарный сон. К тому же… хм, звучало как-то необычно – он теперь вполне обеспеченный человек…
Плюс маленькая поправка – обеспеченный человек, живущий в постоянном страхе. Он отогнул пыльную занавеску, посмотрел в окно. Квартира, в которой его временно поселили, располагалась на третьем этаже примитивного четырехэтажного здания в одном из небогатых кварталов западной части Хомса. Много лет назад это здание было белым, теперь с него слезли краска и известка, и оно стало серым в крапинку. Вдоль по улице стояли такие же дома, ходили люди – мужчины в белом, женщины с открытыми лицами в чадрах и хиджабах, изредка проезжали машины не самых респектабельных моделей. Протащился бледный араб со шрамом под глазом и пустым свисающим рукавом вместо левой руки. Ворам на Востоке, по старой доброй традиции, продолжают отрубать руки. Женщина с ребенком заблаговременно перешли дорогу, чтобы не встречаться с «прокаженным». Отзвуки войны в этот город не залетали, бои шли восточнее, под Мисуратой, Рас-Лануфом, где многострадальный нефтеналивной порт уже несколько раз переходил из рук в руки. Каддафи перехватывал инициативу, действовал решительно и, что характерно, умело. Честно говоря, Али восхищался этим человеком – пусть диктатор, засидевшийся во власти, пусть не особо разбирался в средствах. Единственный правитель в мире, не имеющий официального поста во властных структурах! Его как бы нет. Имеются правительство, парламент, многочисленные комитеты самоуправления на местах, самостоятельно определяющие жизнь, – а Каддафи просто «лидер революции». Вроде памятника. Но только он решает, что должно происходить в Джамахирии. Как в анекдоте: мы можем простить полковнику, что он кровавый диктатор, но бензин за четырнадцать центов и зарплату учителям в три тысячи долларов мы простить ему не можем! Именно при Каддафи Ливия стала самой процветающей страной на Африканском континенте. Именно при нем люди получили хорошо оплачиваемую работу, а неспособные работать – пособие по безработице в 730 долларов. Возводились города, строились современные шоссе, железные дороги, учителя, врачи получали не меньше, чем чиновники. Люди гордились тем, что они ливийцы. До смешного дешевый бензин, дешевые квартиры, беспроцентные кредиты, в том числе на покупку автомобиля, отсутствие платы за квартиру и свет, аптеки с бесплатным отпуском лекарств, сети магазинов для многодетных семей с символическими ценами на продукты питания. Крупные налоги и поборы – запрещены. Образование и стажировка за рубежом – за счет государства. 7 тысяч долларов – за каждого новорожденного! Именно Каддафи возвел в стране железный заслон проискам исламских радикалов и прочей публики, радеющей за «преувеличенный» ислам…
Человек с усами, подпирающий столб у входа в хлебную лавку, зевнул и покосился на его окно. Кивнул, обнаружив подглядывающее око. Человека звали Хусруф, служил он в военной контрразведке на не самой высокой должности и контролировал вход в здание со стороны улицы. Имелся еще один – без усов – его звали Мустафа, и, по-хорошему, он должен был присутствовать где-то сзади – у лестницы пожарного хода или на самой лестнице, пугая местных жильцов, или во дворе, наслаждаясь умопомрачительными ароматами здешней помойки. Дважды в день охрана менялась – через два часа должны заступить абсолютно «идентичные» Саиб и Альдин (один усатый, другой небритый), а утром – Галиб и Махмуд. Охранники общались между собой, с начальством по коротковолновой рации, у них имелась двусторонняя связь с Али, что, в общем-то, давало основания предполагать, что Али отчасти защищен. Но с каждым днем уверенности становилось меньше; он чувствовал, как что-то сжимается, не дает продохнуть. Выходить из дома Али не возбранялось, но если он удалялся из квартала, из воздуха возникал работник спецслужбы и начинал вежливо хамить, намекая, что для его же пущей безопасности…
Фактически он являлся пленником, хотя и принимал заверения в любви, уважении и «надежде на многолетнее плодотворное сотрудничество». Слово «многолетнее» как-то напрягало. Он оторвался от окна, включил телевизор, прощелкал немногочисленные каналы. Судя по заверениям пропаганды, в Ливии практически мир. Отдельные происки «террористов», одурманенной наркотиками молодежи, в отдельных городах отдельные беспорядки. Город Бенгази для ливийских официальных структур, похоже, перестал существовать, переехав вместе со своим бурным содержимым на другую планету. Корреспондент агентства «Рейтер» интересовался у нарочито доброжелательного представителя МИДа судьбой плененных летчиков НАТО. Представитель МИДа с улыбкой респектабельного джентльмена отвечал, что вопрос не в его компетенции, формально факт присутствия пленных на территории Ливии не подтвержден (хотя и не опровергнут), и лучше с ответом на данный вопрос повременить до лучших времен. Он же не интересуется судьбой ливийских моряков с подорванного у Мисураты катера береговой охраны, которых подобрали американские морские пехотинцы. Он уверен, что пленные содержатся в достойных условиях. Почему бы и Западу не положиться на цивилизованность ливийских военных?
Али с раздражением выключил телевизор – этот чертов ящик зомбирует население по всему миру! Распахнул холодильник – уж здесь, слава Аллаху, никакой пропаганды. Перекусил лепешкой с куском жареной баранины, запил овечьим молоком, завалился на кровать. Сколько времени он уже провел в этой позе, размышляя о своей жизни и перспективах! Вновь неторопливые кадры, вырванные из контекста бытия. То ли сон, то ли явь… Уютная квартира в Баку, квартал, назойливо напоминающий «классический» одесский, резкое солнце светит в глаза, просыпаться надо… Мать далеко на кухне за закрытыми дверьми гремит сковородками, слышно, как она ворчит… Рядом супруга Заза – жгучие волосы цвета воронова крыла разбросаны по подушке, она приподнимается, лямочка ночной сорочки сползает с плеча, обнажая неувядающую грудь, она склоняется над ним, волосы щекочут лицо… но вместо того, чтобы заняться таким приятным воскресным сексом, она вновь его пилит: занимаешься неизвестно чем, денег в доме не хватает, посмотри, как живет твой брат Ариф, а ведь он младше тебя на десять лет! Твой старший сын Эльдар всего лишь инженер, а зарабатывает больше тебя! Тофик год назад выучился на юриста, а уже имеет твердый доход и скоро женится! Даже младший Рафик получил специальность, пусть еще молодой, живет с родителями, но у него большое будущее, тебе не стыдно смотреть ему в глаза?.. А из просторной прихожей доносится шум: малютка Рафик упал с трехколесного велосипеда, сидит, ревет. Тофик таскает за хвост кота Мансура, тоже ревет, когда кот терзает руку. Старший Эльдар хлопает шкафами, вопрошает, куда эта несносная мама задевала его мяч – что он будет гонять с пацанами во дворе, консервную банку, что ли?! «Как-то странно, – лениво думает Али, обнимая «голограмму» жены, – разве могут эти крошки зарабатывать больше меня?» Это, видимо, не явь… Поточная аудитория в МВТУ им. Баумана. Прилежный второкурсник Али Гусейн-оглы Магомедов что-то пишет в тетрадке, усердно царапая ручкой. Кончается паста, вот же шайтан! Все пропало, он не сможет законспектировать такую ценную лекцию! То, что половина потока ничего не пишет, а остальные только делают вид, для Магомедова не показатель. Он должен знать ВСЕ. Он настроен на «красный» диплом. «Девушка, у вас имеется запасная ручка?» Соседка смотрит на него большими небесно-голубыми глазами, в которых что-то переливается… У Али большая засуха в горле, он не может оторваться от этих глаз. Святые магометане… Он знал, что эта девушка учится на его курсе, видел ее, по достоинству оценил фигуру и все такое, но никогда она не была так близко… И он от нее так близко никогда не был… Какая, на фиг, ручка? Какая там лекция? Он забывает и про «красный» диплом, и про амбиции с честолюбием, которых полная голова! Он влюбляется по гроб жизни. Татьяна Ольховская отвечает взаимностью, ей тоже нравится этот целеустремленный паренек из Баку. Коренная москвичка, мама с папой обитают в высотке на улице Горького, и она вместе с ними… Это самое счастливое время в жизни, они молодые, слоняются вечерами по набережной, болтают о всякой ерунде, он держит ее за руку, а потом и за другие места, и от этих прикосновений его колотит током… Они не могут оторваться друг от друга, все время проводят вместе, строят планы на дальнейшую совместную жизнь – сначала шуточные, а потом – чем черт не шутит… «Пращуры» куда-то исчезают, и Татьяна приводит Али к себе, они всю ночь вместе, закипает кровь, и наутро он понимает, что такое настоящая жизнь рядом с любимым человеком. Теперь они всегда будут вот так, их ничто не разлучит. Они скрывают свои отношения от родителей, год, другой – их чувство не гаснет, не за горами защита диплома, они уже взрослые люди… Но тайное становится явным. Серия ударов ниже пояса. Родители-москвичи запрещают Татьяне встречаться с азербайджанцем. Отец и мать Али также решительно возражают против русской девушки – невзирая на перспективы, открывающиеся перед Али в Москве. Это закон, табу, «no trespassing»! Родители уже подобрали Али хорошую девушку. Некая Заза, чудесная, красавица, умница, естественно, комсомолка, приличная интеллигентная семья, родители – старинные друзья Гусейна Магомедова, отца Али. Ей уже восемнадцать, уже можно… Самое страшное потрясение в жизни. Слез при расставании не было, щемящих речей – тоже. Он слышал от кого-то из бывших сокурсников, что в двадцать четыре Татьяна выскочила замуж – особо не всматриваясь в жениха, развелась, опять выскочила – за алкоголика-милиционера… Это первое настоящее чувство он тащил через всю жизнь. Щемило и сейчас, в пятьдесят. Ни в кого он не влюблялся, хранил «верность» ей одной, хотя видал в своей кровати немало женщин, помимо жены. Расставшись с Татьяной, он мучительно долго обретал смысл ВСЕГО и обрел – в работе, которую он хоть к ста годам, но должен выполнить. Оттого и шел по жизни – упрямый, как ишак. И неизвестно, как бы обернулась эта самая жизнь, если бы весь мир не воспротивился его любви…
Удавка у горла сжималась. Неприятности топтались у порога, он не мог понять, чем обусловлено это чувство. Его охраняли, ему обещали защиту и всяческие почести (дай бог, не при погребении). Али был грамотным и всесторонне развитым человеком. Понимал, чем чреват его эксперимент. После удара крылатыми ракетами по складам в Махинеи его и установку, не особо церемонясь, затолкали в крытый грузовик, в котором с воздуха было трудно заподозрить что-то военное, и увезли на некую «продовольственную» базу в окрестности Триполи. Формально этот объект не был военным. Али уже тогда был подавлен: бесконтрольной мощью своего детища, ударом «Томагавков», смертью Ильхама. Но голова работала. Нужен ли он ливийскому режиму? Пока да, но если разберутся в конструкции, что, в общем-то, элементарно, если сами научатся ею пользоваться – что не сложнее, чем навести водяной автоматик на незнакомого дядю… Поэтому, находясь в кузове наедине со своим творением, он открепил от блока запитки схему, ответственную за регуляцию импульса, и спрятал в одежде. Схема была не больше спичечного коробка, но без нее установка превращалась в бесполезный набор стальных агрегатов и прочего хлама. Схема крепилась внутри блока, и распознать потерю визуально было невозможно. Куда запрятали установку, Али не сказали. Но уполномоченный представитель военной разведки по имени Фархад Ибрагим уверил его, что «пушка» спрятана надежно, ни один враг (и даже друг) ее не найдет. Теперь она достояние ливийского народа, а повторное использование пока под вопросом. Ведь это не просто железо, а увесистый аргумент в большой политике. Если бомбежки продолжатся, то Али призовут, если нет, то чудо техники останется убедительным напоминанием – дабы не совались впредь. А самого Али отвезут в Хомс, поселят на ведомственной квартире, будут охранять, как золотой запас, а если что, то он всегда желанный гость на «свадьбе»…
Украденной схемы не хватились. Информация на основе бахвальств Ибрагима в голове осела. Он не пленник (хотя и похож), у него имеется пропуск на ряд закрытых объектов, телефон для связи с охраной и лично Фархадом Ибрагимом. Он знал, что после начала шумихи в западных СМИ пленных летчиков увезли из школы в Хомсе в аналогично разбомбленный (не по ошибке, там сидели криптографы) детский садик на окраине Сегира – между Хомсом и Триполи. Всыпали британским спецназовцам, прибывшим вызволять своих – а семерых погибших в перестрелке уже вовсю опекают девственницы в мусульманском раю. Запад в шоке. Про обещанную виллу в Триполи с видом на море руководство спецслужб, похоже, забыло…
И теперь он размышлял, отбиваясь от попыток сна завладеть организмом. Как использовать установку, знает не только он, но и люди, работавшие в его команде. Найти их сложно, но можно. Западные эксперты, колдовавшие у груд «авиационного» металла, безусловно, сделают вывод: у самолетов одновременно заглохли двигатели. Кто, где, когда и как занимался данным направлением? Можно не сомневаться, что сбегутся спецслужбы со всего мира (если уже не сбежались), чтобы свистнуть секретное оружие или хотя бы разработчика. Информация, отчего погибли самолеты, у них имеется – вряд ли эксперты сохранили это в тайне. Немного копнуть, и всплывет закрытое НИИ в Москве, в котором трудился Али Магомедов, и филиал в Баку… В этом нет ничего сложного. Государственную тайну в СССР хранили таким образом, что о ней знали все, кому это было нужно, а добропорядочные граждане ничего не знали. Если в прошлом шпионы данными разработками не интересовались, значит, тема считалась бесперспективной, принцип – иррациональным (вроде корня из двух), и полагали, что проект рано или поздно закроют. Так, собственно, и случилось – благодаря проклятой перестройке. Кто же знал, что Али окажется таким упорным? Вскроются контакты с иранцами, пережидание в Сильване, внезапный переезд Али в Ливию. А отследить человека на конкретном месте, да еще такого видного, – там, где агенты бродят стадами и толкают друг дружку… Все чаще Али преследовала мысль: ведь ливийские спецслужбы укомплектованы не идиотами. Понимают, что начнется охота за установкой. Спрятать железо реально. Пусть хранится до лучших времен. Обезопасить Магомедова сложнее. Формально его не подставляют под удар, но сильно ли расстроятся, если его приберут незваные гости? А если учесть, что они уже могли связаться с кем-нибудь из инженерной группы? Там святых немного. Избавиться от журавля, а синица останется в руке. Сможет ли он по памяти собрать установку? Да ни в жизнь. А если и сможет, то через много лет. А еще… Али похолодел. Нет ли у ливийских деятелей плаща и кинжала неосознанной пока мыслишки предъявить миру его хладный труп?
Удавка на шее становилась туже, ощущалась почти физически. Именно сейчас Али познал с трагической ясностью: вокруг его квартиры затевается возня. Злые флюиды накапливались, просачивались под дверь – не ахти какой прочности. Он встал с кровати, заходил по квартире. Беспокойство нарастало. Скрипели половицы под ногами – он обошел «скрипучий» участок, сел. Стены в доме тонкие, у соседей все слышно… Он не мог найти себе места – вскочил, подошел к окну. Неужели душевная конструкция настолько тонкая, что мигом распознает опасность? А почему не сработала перед налетом на базу? Спала на рассвете? Он отогнул штору. Ливиец Хусруф продолжал наслаждаться запахами из булочной. Оттуда выходили люди, посматривали на него пугливо. То же самое, что эмблему своей организации прилепил бы на лоб… Охранник заметно нервничал, посматривал на часы, прошел немного по улице, вынул телефон и кого-то вызвал. Очевидно, напарника Мустафу, стерегущего покой Али с тыльной стороны здания. Действительно, непорядок – этих парней давно пора сменить. Но смена задерживалась. Для тревоги не причина… а что тогда? Напарник отозвался, он тоже был в недоумении. Хусруф односложно что-то бросил, отключил телефон, стал зорко всматриваться в смеркающуюся даль. Нет, все в порядке, смуглое лицо расслабилось – напарник Альдин уже спешил на смену! Осанистый, с копной темных волос, подошел, начал что-то объяснять, тыча пальцем вверх – то ли на начальство ссылался, то ли на Аллаха. Лицо Хусруфа разгладилось, он укоризненно покачал головой. Пост сдан. Выходит, и сзади Саиб сменил Мустафу…
Али облегченно вздохнул, перебрался на кровать. Но чувство тревоги продолжало покусывать. Оно не было связано с периодичностью смены «караула». Нервная дрожь в коленках, постукивание ногой. За окном стремительно смеркалось. Али вздрогнул – в квартире ниже что-то упало и покатилось. Взревел мужчина – мать твою, женщина! И снова – тишина. Али съежился. Он не был супергероем. Он был мужчиной в обычном понимании этого слова. Работать, принимать решения, отстаивать свою позицию, в крайнем случае, треснуть хулигана, пристающего к тебе или к девушке (два или три случая в биографии случались, один закончился сотрясением мозга – что и позвало, видать, к гениальности). Но он боялся, если было страшно. «Хватит!» – решился Али. Довольно себя накручивать. Нужно выбраться из квартиры и пройтись. Срочно на воздух. Саиб потащится за ним, да и ладно. У Саиба «пушка». Имеет он право, в конце концов, зайти в кафе и чего-нибудь съесть?
Документов у Али не было. Реквизировали. Провозглашенное Ибрагимом право посещать секретные базы, очевидно, было профанацией. Но в тумбочке имелась пачка ливийских динаров. Он переоделся, вытащил из пачки примерно половину, сложил вдвое, убрал в карман. Решительно подошел к двери, распахнул…
И омертвел от ужаса.
Ободранная лестничная клетка едва освещалась. Но то, что находилось под носом, не увидеть было трудно. Охранник Саиб, молодой еще мужчина, с модной стрижкой и неплохими для профессии манерами, стоял на верхней степени, судорожно вцепившись в перила, беззвучно хлопал ртом, не в силах что-то вымолвить. Он тужился, словно не мог сходить в туалет. Потом обмяк и рухнул лицом вниз, на носки Али, который остолбенел и не мог шевельнуться. Под лопаткой охранника расплывалось кровавое пятно. В пространстве, где мгновение назад был Саиб, образовалось нечто – черное, бесформенное, непонятное, быстро подъехало, и в грудь Али уперся ребристый глушитель, накрученный на ствол пистолета.
– Назад, в квартиру… – мозгом услышал, не ушами, стал пятиться, весь охолодевший, не спуская зачарованного взгляда с глушителя и даже не глядя на его владельца. Он задом переступил порог, споткнулся, допятился до кушетки, которая ударила его под коленку и бросила на себя. Круги метались перед глазами, пропадала четкость. Черная субстанция переступила порог вместе с ним. Мешковатые одежды, паранджа, волосяная сетка чачван. Женщина! И по руке, в которой она держала пистолет, он понял, что это женщина – изящная ручка. А еще он вспомнил, что забыл выключить в комнате свет…
Женщина была не одна. Мужчина, отдуваясь, втащил в прихожую мертвого охранника, бросил под дверью, заперся и пробежался по квартире, пригибаясь перед окном. Теперь они стояли напротив Али, с любопытством и каким-то затаенным торжеством его разглядывали. Мужчина стащил мусульманскую шапочку, утер взопревший лоб. Женщина сняла накидку. Она была относительно молода, чернява, когда-то неплоха собой, но проглядывало в чертах нечто суровое, неприятное, плохо вяжущееся с хрупким обликом. Спутник был ей под стать – одежда местного жителя из небогатого квартала не гармонировала с холеным лицом. Вьющиеся черные волосы, надменный насмешливый взгляд. Они подошли почти вплотную, нагнулись над Али, плавающим в прострации.
– Вы Али Магомедов? – вкрадчиво спросила по-английски женщина.
Отпираться было бессмысленно.
– Да… – прошептал Али.
– Он самый, – ухмыльнулся мужчина. – Кажется, у нас получилось, коллега.
– Вы пойдете с нами, – сообщила женщина. – И, пожалуйста, без глупостей. Если будете хорошо себя вести, с вами ничего не случится. Надеюсь, вы понимаете, что нам от вас надо.
– Но я никто без своей установки… – прошептал Али, прилагая усилия, чтобы не свалиться в обморок. – Я не смогу восстановить ее по памяти… А саму установку ливийцы спрятали, я не знаю, где она, вам ее никогда не найти…
– Ничего, – успокоила его женщина. – Нас на первых порах устроит… содержащаяся в вас информация. Вы же готовы к тому, чтобы кардинально переменить свою жизнь?
Не хотелось бы Али менять хрен на редьку. Но кто интересовался его мнением? Его подхватили под руки, поволокли к выходу. Он кое-как переступал ногами. Споткнулся о мертвое тело под порогом, символизирующее, видимо, коврик. Мужчина «по-братски» стукнул по затылку, чтобы не терял связи с реальностью. Женщина распахнула дверь. Поднатужившись, они переволокли Али через порог…
Прозвучали несколько хлопков. Сопровождающие попадали – мужчину отбросило, он рухнул с дыркой во лбу на мертвое тело Саиба. Женщину отшвырнуло в сторону, она ударилась об косяк, сползла, судорожно хлюпая горлом – под подбородком красовалась рваная дыра, из которой выплескивался бурый фонтан…
Али стоял посреди всего этого – шатался, как былинка, пытался что-то сообразить, донести до сознания, безусловно, полезную мысль. Приблизилось нечто черное, бесформенное, ткнуло глушителем в грудь, и Али пережил пронзительное дежавю. Он что, вернулся на несколько минут в прошлое? Послушно попятился, переступил порог, схватился за стенку, чтобы не упасть. Снова мужчина и женщина! И кто их учил так выряжаться? Он пятился, а женщина в традиционном мусульманском облачении шла за ним, держа пистолет на вытянутой руке. Пистолет был другой. И рука другая. Он снова рухнул на диван. Призрак в черном воцарился над душой. А мужчина, кряхтя и сгибаясь в три погибели, перетаскивал тела через порог. В прихожей становилось тесно от мертвых тел…
История повторялась. Они исследовали квартиру, стараясь не мерцать в районе окна, потом возникли над ним – блеклые, неотчетливые, куда-то расползающиеся. Стащили шапки и накидки. У женщины были пепельные волосы, туго скрученные на макушке. Лицо – широкое, «острочелюстное», глаза, посаженные близко, недобрые. В ней не было ничего привлекательного – в отличие от той, которую она убила. Чувствовалось, что убивать барышне не в диковинку. Мужчина был приземист, лысоват, с глазами хмуро-болотного цвета, выдвинутыми из орбит. Они обменялись парой слов на языке, которого Али не знал, но понял, что это такое. Женщина спросила по-английски с гортанным резким акцентом:
– Вы Али Магомедов?
– Да… – прошептал Али.
– Вы пойдете с нами, – сообщил мужчина. – Вы не пострадаете… если не станете вырываться и кричать.
Шутка, повторенная дважды, была отвратительна и не вызывала ничего, кроме полного отторжения.
– Вы откуда все такие? – обреченно прошептал Али. – От создателей шпионских романов?
С чувством юмора у данных «претендентов» было плачевно. Они подхватили Али под локти и поволокли к выходу, обмениваясь между собой рваными репликами на языке Шиллера, Ницше и Гитлера. Мужчина распахнул дверь…
Предчувствия не подвели. Раздался электрический треск, забились синие искры, проскочила дуга – и сопровождающие попадали, не успев среагировать! Али качался, голова взрывалась. Да что же это такое?! В третий раз мужчина и женщина! Шутка, повторенная трижды… Просто замкнутый круг какой-то! Невысокая женщина в черном брючном костюме, в косынке и черных очках втолкнула его в квартиру. Али привычно пятился, отмечая, что пистолета у дамы нет, а это, как ни крути, прогресс.
– Сядьте на диван, – резко бросила женщина. – И не шевелитесь, пока мы тут не приберемся.
Али рухнул на кушетку и принялся терпеливо ждать. Из прихожей доносились звуки ударов, стоны, снова удары, при этом что-то неблагозвучно для уха похрустывало.
– Не волнуйтесь, – отчего-то по-русски кряхтел мужчина, – не убьем этих гавриков. До утра они точно не очнутся, а потом будут долго чалиться в ливийской кутузке. Хотя по законам военного времени их положено расстрелять – лично я бы их расстрелял…
«А чего мне волноваться? – вяло думал Али. – Я спокоен, как удав…»
– Во накосили… – бурчал из прихожей мужчина – и было непонятно, то ли одобряет, то ли осуждает содеянное. – Да тут ступить уже некуда… – Судя по лязгу, он собирал оружие, которого под дверью было более чем достаточно, откручивал глушители, бросал их на пол.
Женщина сняла очки и рассматривала Али с повышенным вниманием. Она была молода, у нее были пытливые, въедливые и очень красивые глаза. Из-под косынки выбивались черные волосы, которые она непроизвольными движениями засовывала обратно. Вскоре к ней присоединился мужчина. Какой-то странный тип – возможно, ему было от тридцати до сорока, точнее сказать невозможно, поскольку практически все лицо поросло щетиной. Загадочно поблескивали и смеялись серые, неестественно блестящие глаза. Он был одет в плотные форменные штаны (непонятно чьей формы), изобилующие карманами, жилет поверх камуфляжной рубашки. Шевелюру, нуждающуюся в радикальном удалении, венчало что-то среднее между шапкой, куфией и чалмой, оснащенное почему-то острым козырьком. Его карманы отдувались от «посланного Аллахом» оружия.
– Рискну предположить, дорогая, – толкнул он женщину в плечо, – что первые двое были из английской МИ-6. Призраки, никаких документов, работали на свой страх и риск. У второй парочки дипломатическое германское прикрытие. Сотрудники немецкого посольства – Германия ведь не участвует в войне, насколько знаю? А кто они такие на самом деле, можно погадать – скажем, работники Федеральной разведывательной службы БНД или, допустим, Военная контрразведка МАД. А еще они могут трудиться на австрийскую военную разведку Heeresnachrichtenamt, но на это я бы ставить не стал…
– Твои познания в чарующей теме спецслужб просто потрясают, – пробормотала женщина. – Мы были правы, за этим парнем охотятся все, кому не лень.
Она присела на край кушетки, не сводя с инженера какого-то голодного взора.
– Вы… – начала она по-английски, но он не дал ей закончить.
– Да, я Али Магомедов… – отозвался машинально на том же международном языке. – Я пойду с вами и не буду совершать глупостей… Установки у меня при себе нет и никогда уже не будет, но вам достаточно содержащейся во мне информации…
Мужчина с женщиной обеспокоенно переглянулись – не бредит ли.
– И еще, – пробормотал Али, закрывая глаза, – вам незачем говорить со мной по-английски. Я учился и работал в Москве, русский язык – мой второй родной, если хотите, могу обматерить так, что уши свернутся в трубочку…
– Уже лучше, – улыбнулся мужчина. – Коллега, может, что-нибудь сообщим господину Магомедову? Он явно принимает нас за других, что может вылиться в забавную путаницу.
– Послушайте… – обдумывая каждое слово, начала женщина. – Мы не знали ваше имя. Словосочетание Али Магомедов нам ни о чем не говорит. Мы искали вас по ярким приметам и, слава богу, нашли. Мы не работаем на спецслужбы – хотите, верьте, хотите, нет. Нам не нужна ваша установка, а если бы она была здесь, мы бы ее просто уничтожили – не доросла еще наша неразумная планета до такого оружия. Нам нужна информация – и это ВСЕ. Мы хотим вас отсюда вывести, но не собираемся вас похищать. Решайте сами, как будете жить дальше. И еще… было бы неплохо, если бы вы нам сообщили, где находятся пленные натовские летчики.
В ее словах было много необычного. Али насторожился, приоткрыл глаза. Чувственный женский взгляд проникал глубоко в душу. Именно в этот момент Али пронзила мысль, что больше всего на свете он хочет верить этой женщине. Возможно, он уже немножко ей верит…
– Вытащите меня из Ливии? – прохрипел он. – И я вам такого расскажу… и сделаю все, что в моих силах, чтобы вам помочь. Не смотрите, что я тут такой… обычно я не хлюпик… Просто сегодня… устал, наверное…
– Может, пойдем уже, Мари? – изобразил нетерпеливый жест мужчина. – Держу пари, мы сработаемся с господином Магомедовым. Он наш человек. Бог троицу любит, господа, мы же не хотим разделить несчастную судьбу наших предшественников? – Он прислушался. В прихожей кто-то жалобно постанывал. – Кстати, не уверен, что под дверью не скопилась новая когорта претендентов на супергероя и его оружие…
«Командировка» в Ливию для Мари Клер вылилась в сущее наказание. Неприятности начались мгновенно – едва отчалили от затерянной в скалах «гавани контрабандистов», запрятанной в прибрежной части мыса Спартивенто. Ночка выдалась ненастная, волны с адским грохотом разбивались о камни. Таял в мареве дощатый причал. Ржавая посудина с гордым романтическим именем «Агриппина» – по конструкции нечто «среднематематическое» между прогулочным катером и рыбачьим баркасом, скрипящая ровесница древних греков, но оснащенная современным форсированным мотором – бойко качалась по волнам, двигаясь со стабильной скоростью 15 узлов. Привычная ко всему – к недосыпанию, беготне, долгим перелетам и утомительным часам за рулем – Мари оказалась бессильна перед водной стихией. Ее мутило и рвало. Несколько раз она выскакивала из грязной, дурнопахнущей каюты, запиралась в гальюне, где, казалось, вместе с рвотой из нее утекали в отхожую трубу мозги. К морской болезни она оказалась не готова. Она элементарно переставала что-либо соображать. Мари шаталась призраком по судну, избегая язвительно-похотливых взглядов живописных членов команды, старалась забиться в какой-нибудь уголок, где не так качало. Однажды случилось «просветление» – на палубу, на свежий воздух! Там ей станет невыразимо легче! Она выбралась наружу, где свирепствовал ветер и моросил дождь. Ее закружило по палубе, потеряла равновесие, покатилась с истошным визгом к лееру. Еще немного «везения», и она пропала бы в пучине, но Дауд – сопровождающий (хотя, возможно, это она его сопровождала), как всегда, оказался рядом, схватил девушку за шиворот, не дал сгинуть в бездне морской. Она забыла его поблагодарить, надрываясь кашлем. Кое-как спустилась на нижнюю палубу, свернулась в каюте на дощатой полке и стала думать, как бы пережить эти злосчастные четыреста с лишним морских миль. Она убить была готова эгоиста Бургона!..
Про человека, навязанного ей в спутники, она не могла сказать ни хорошего, ни плохого. Она вообще ничего сейчас не могла сказать! Звали парня Дауд, приземистый, кряжистый, с большими мозолистыми руками, отлично владеющий английским и, разумеется, арабским, он был таким же немногословным, как шконка, на которой лежал. Одетый в непромокаемый комбинезон, большую часть времени он пребывал в горизонтали, забросив руки за голову, думал о своем, и лишь когда у Мари возникала нужда «отлучиться», напрягался и следовал за ней. Похотливых взглядов на спутницу не бросал, что и правильно – в эти часы мракобесия она меньше всего напоминала женщину. Команда на судне подобралась интернациональная – турки, ливийцы, греки, итальянцы. Выглядели эти «пираты» колоритно, хищно подмигивали, но со словом «дисциплина» были знакомы – рук не распускали. Иногда Мари приходила в себя, пыталась разговорить Дауда, но особых успехов не добилась – мужчина отвечал односложно, с ленцой. Она лишь знала о нем, что он ливиец, служил в тамошних «органах», но по ряду причин был вынужден эмигрировать. Былые связи сохранил, но насколько они полезны, видимо, сам имел неполное представление.
Без малого сутки суденышко болталось по морю, попадая то в штиль, то в волну. Мари поражалась – почему его никто не останавливает, не пытается потопить, выяснить, что за груз находится на борту и куда, собственно, направляется «Агриппина»? Когда стемнело во второй раз и перспектива доплыть-таки до Ливии принимала реальные очертания, она рискнула выйти на палубу. Вцепилась в леер, хотя шторма не было, дул умеренный северный ветер, штрихуя воду мелкой рябью. Сумерки пали на Средиземноморье. Темнело мигом; над головой проплывали низкие рваные облака. И внезапно Мари задрожала от страха, дыхание перехватило… Буквально в пяти-шести кабельтовых от «Агриппины» по траверсу неторопливо прошло судно! Дважды мигнул огонек и погас. Прошло и растаяло. Сердце отчаянно колотилось, она напряженно всматривалась в сумерки. Ей не могло показаться! Миражи случаются в пустыне, а не на море! Она определенно видела судно – средних габаритов, с остроугольным носом, исполненными достоинства очертаниями…
– Господи, что за черт? – пробормотала она.
– «Летучий голландец», – глухо отозвался за спиной Дауд, и Мари чуть не подпрыгнула, вцепилась в фальшборт. – Обычный морской призрак, встреча с которым, по морским поверьям, сулит скорую смерть, – и коротко рассмеялся, что делал, в общем-то, не часто. – Шучу, Мари, вы же не суеверная? Возможно, эта посудина имеет отношение к 6-му флоту ВМС США или его союзникам, или мятежники научились управлять катерами береговой охраны. Возможно, эта штука принадлежит ливийскому правительству – хотя я в этом сильно сомневаюсь. Не важно, кому принадлежит судно, Мари. У местных ребят все куплено и перекуплено. Они на этом «рынке» уже не одно десятилетие. Бывают такие правила, которые неизменны при любых условиях, что, с одной стороны, и неплохо. Вот если бы мы прошли в паре десятков кабельтовых левее или, скажем, правее, тогда, конечно – нас бы взяли на абордаж и стали хищно трясти. Не бойтесь, Мари, реальная опасность исходит не от моря…
Это была самая длинная тирада, выданная Даудом! Она не знала, откуда грозит реальная опасность, могла лишь догадываться, но страх уже обосновался в организме и помыкал ее поступками. Стартовала новая ночь, береговая полоса, изрезанная, черная, нелюдимая, неумолимо приближалась. Вырисовывались скалы, громоздящиеся друг на друга, черные промоины, в которые затекала вода, очертилась бухта, небольшой причал. Что-то шевелилось – масса людей, теснящихся на пристани, работали автомобильные двигатели…
Во всем происходящем была масса интересного – с профессиональной точки зрения. Сколько ударных статей можно выдать! Один «Летучий голландец» чего стоит. Но напряжение, сдавившее мозг, не способствовало анализу и запоминанию. «Агриппина» входила в бухту. Мужчины с автоматами (у людей «мужественной» профессии, похоже, имелось личное войско) оттесняли давящуюся на пирсе публику. «Агриппина» работала без перерыва: долго в Ливии не задерживалась, отдавала груз, набирала беженцев и сразу уходила. А отдыхала в тихой, безмятежной Италии. «А вообще-то дерзко и нагло, – машинально отметила Мари. – Возить этих голодранцев напрямую в Италию. Не на Родос, не на Лампедузу, не на какой-нибудь Крит…»
Место высадки, по уверению Дауда, находилось километрах в шестидесяти юго-западнее Бенгази. Самое сердце мятежной «волости»! Но на причале царила нешуточная паника. Люди кричали, рвались за кордон. Мелькали перекошенные лица – мужские, женские, детские.
– Что они кричат, Дауд? – спросила Мари. К сожалению, на арабском она знала лишь «Салам алейкум».
– Они кричат, что под Адждабией два дня идут тяжелые бои, – мрачно поведал Дауд. – Правительственные части гонят повстанцев по всем фронтам. Адждабия окружена, и скоро эти изуверы придут сюда… Спокойствие, Мари, не будем поддаваться панике. Эти люди могут вопить все, что им заблагорассудится. У страха глаза велики. Уверен, что реальное положение не настолько плачевное.
– Неужели все эти люди собираются уплыть на «Агриппине»? – Мари недоверчиво скользила глазами по толпе.
– Поплывут только те, кто заплатил, – отрезал Дауд. – Судьба остальных никого не волнует. Держись, Мари, сейчас причалим. Хватай меня за хлястик и не отставай. Здесь неподалеку поселок…
«Агриппина» ткнулась бортом в причал. Матросы перепрыгивали на настил, вязали швартовы. Рыча, как простуженные львы, на причал задним ходом взбирались грузовики. Автоматчики оттесняли возбужденную толпу. Меньше всего Мари волновало, что за груз «Агриппина» перевозила в трюме, – догадывалась, что неуместное любопытство может дорого стоить. Разумеется, в иной ситуации она бы подглядела хоть глазком… Дауд тащил ее через толпу, машущую узлами и баулами, а она по ходу удивлялась: нормальные люди спешат вырваться из Ливии, а ненормальных сюда зачем-то влечет. Она не видела, чем закончилась суета на пирсе, тропа погрузилась в нагромождение прибрежных скал. Внизу остался автомобильный серпантин, но Дауд, как видно, знал другой путь – если не короче, то безопаснее. Едва приметная серая тропка петляла под ногами: то падала вниз, то уносилась за хребет. Мари отключала большинство чувств – потом включит, старалась не отставать от Дауда, дышать размеренно, не стонать, не жаловаться на бесчеловечные условия…
– А ты молодец, – заключил Дауд, когда они выбрались из скал и припустили по равнине, заваленной камнями и украшенной клочками куцей растительности. – Еще немного пробежим, соберись…
Ядовитая луна раздвинула облака. Ночь была прохладной, но пока, возбужденные, взмыленные, они это не чувствовали. Прибрежная суета осталась сзади. Они приближались к асфальтированной дороге, а слева мерцали редкие огоньки населенного пункта.
– Это Аль-Жвана, – просветил Дауд, присаживаясь на камень. Мари просто рухнула ему под ноги. – Нужно добраться до Хомса. Не говори ничего, я знаю, что делаю. Там мы решим и твои, и мои проблемы.
«Так мы еще и твои проблемы будем решать?!» – чуть не вскричала Мари, но прикусила язык. Женская доля такая нелегкая – пыхтеть и молчать.
– Путь неблизкий, – просвещал Дауд. – Но милостью Аллаха мы туда попадем – если будешь меня слушаться и не высовываться. Я знаю, как туда проехать и никому не попасться.
– Позволь уж единственный вопрос, и я затыкаюсь, – вздохнула Мари. – Мы на чем туда поедем? Самолетом, поездом, автомобилем? Ничего такого у нас нет. Знаешь, я уже готова за телепортацию заплатить…
– Автомобиль найдется, – усмехнулся Дауд. – В этой благословенной Аллахом стране автомобилей больше, чем жителей. Оставайся здесь, забейся куда-нибудь за камни, я скоро вернусь, – добавил он голосом, не терпящим возражения. И не успела Мари опомниться, как Дауд поднялся, подтянул рюкзак, болтающийся за спиной, и припустил вдоль дороги по направлению к Аль-Жване.
Она столько натерпелась за эту ночь! Скуля от страха, застегнула на все пуговицы утепленный комбинезон, забилась между камнями, обняла баул, набитый необходимыми в пустыне женскими вещами, и принялась стучать зубами, попутно размышляя, как будет выживать в полном одиночестве в этой страшной взрывающейся стране.
Она прислушивалась – не доносятся ли звуки артиллерийской канонады? Ничего такого не доносилось. Временами по дороге проносились машины. Одна остановилась, скрипнув тормозами, прижалась к обочине и трижды мигнула фарами.
– Мари, спишь? – донесся недовольный голос Дауда.
Ахнув от счастья, она рванула к видавшему виды «Террано» с гостеприимно распахнутой дверцей. Впрыгнула в салон на заднее сиденье, больно ударившись о собственный баул.
– Ну, ты и мешочница, – усмехнулся Дауд, трогаясь с места. – Нужно быстро уезжать. Эту машину я позаимствовал на парковке у кафе, хозяин только перекусил, собрался ехать на ней домой, он, конечно, возражал, но в итоге смирился, что мне машина нужнее, и даже ключи одолжил.
– Я не ослышалась? – удивилась Мари. – Повсюду паника, наступают войска, беженцы разбегаются в разные стороны, а в Аль-Жване работает кафе?
– В это трудно поверить, – отозвался Дауд, – но ночное кафе было переполнено. Музыка, смех, увлеченные разговоры. К чему паниковать раньше времени? Вот придут неприятности – тогда и будут с ними бороться. А зачем сейчас? Веселиться надо, жизни радоваться. Здесь люди по-разному устроены, Мари. И образ жизни у каждого свой. Кто-то паникует, кому-то до лампочки. Все в руках Аллаха, он сам решит, кого куда…
Она очнулась, когда над бывшей итальянской колонией всходило солнце. Крякнул позвоночник, тело, одеревеневшее в неловкой позе, не хотело распрямляться. Она приподнялась, недоуменно протерла глаза, стала вертеть головой. «Террано» несся по асфальтированному шоссе. Мелькали полосатые столбики, скудные пустынные пейзажи. Местность, судя по «красотам», была не прибрежная. Как-то не пахло в этой местности Средиземноморьем. Она поймала в зеркале равнодушный взгляд Дауда – он невозмутимо вертел баранку.
– Проснулась?
– Да уж, стыдоба, отбилась, как хорек… – Мари устроилась в центре сиденья, стала ерошить спутанные волосы. – А мы где?
– В Ливии, – пожал плечами Дауд. – Ночью обогнули Адждабию – там действительно что-то гремело, сейчас объезжаем Эс-Сидер. В этих местах воевали пару месяцев назад. Сейчас линия фронта сместилась ближе к морю, в пустыне воевать не очень хочется, – Дауд криво усмехнулся. – Хотя на прошлой остановке, когда я бегал за продуктами, а ты спала, мне сказали, что часть правительственных войск обходит Эс-Сидер с юга – якобы будут брать Ауджию, но это может оказаться и уткой. А если нет, думаю, мы их почувствуем.
– Ты устал, – заметила Мари, – могу порулить.
– Сиди уж, – поморщился Дауд. – Никогда не доверял женщине свою жизнь, и ты не станешь исключением. В пакете еда, в термосе кофе. Жуй и пей. Тормозить не будем. Почистить зубы и помыть лицо можешь на ходу – бутылка с водой под сиденьем.
В принципе, это было интересно. Она жевала вполне съедобные бургеры с говядиной, вертела головой. Приметы отгремевших сражений уже ощущались. Мелькнула кучка разрушенных строений – похоже, их усердно обрабатывали из минометов. Остов сгоревшего советского танка «Т-55» лохматых семидесятых годов с поникшим дулом, развалившийся на части джип. Мари сглотнула – между проплешинами солончака лежало что-то такое, уж больно напоминающее человеческое тело… А потом Дауд резко ударил по тормозам и медленно, переваливаясь через обочину, объезжал воронку на дороге. Явно не газовики бурили яму. Снаряд, а то и авиационная бомба, разворотил внушительный пласт асфальта и пробил воронку глубиной не менее полутора метров. Напротив ямы в кювете валялся перевернутый грузовик – лохмотья брезента трепыхались на ветру. Мари спохватилась, выхватила фотоаппарат, стала щелкать.
– Бои тут шли, – повторил Дауд, набирая скорость. – А где-то на этой дороге имеется танковое кладбище – скорее всего, мы его не увидим, свернем раньше. В апреле танковый батальон шел на выручку своим, обложенным в Азарии, и бомбардировщики «В-2» его показательно уделали. Трижды заходили, а как бомбы кончились, добивали из крупнокалиберных пулеметов. Выжившие были, а вот из техники ровным счетом ничего не осталось…
Внезапно он сбавил ход и пробормотал что-то неласковое по-арабски. Журналистке вновь стало страшно. Мари похолодела. Мама дорогая! Навстречу, волоча за собой облако пыли, неслась колонна автомобилей! Их носило по всей дороге. Несколько джипов, пикапы, небольшой грузовичок, на котором было установлено что-то вроде зенитного орудия. Колонна призывно гудела – такое ощущение, что все водители были в стельку пьяные и не соображали, что делали! «А ведь, возможно, так и есть», – с ужасом подумала Мари. Вряд ли установки Корана о запрете алкоголя «в дневное и ночное время» воспринимаются с воодушевлением всем населением. Есть и пьющие, и курящие, и наркоманы, не особо афиширующие свои пристрастия. А уж в рядах этого повстанческого сброда… Ругнувшись сквозь зубы, Дауд притормозил и прижался к обочине.
– Может, удерем, а, Дауд? – без надежды пробормотала Мари. «Или шапку-невидимку наденем», – подумала, но не сказала.
Тот не счел нужным отзываться на женские глупости. Держал ногу на сцеплении, потихоньку газовал, угрюмо всматривался в приближающуюся кавалькаду.
– Косынку оберни вокруг головы, бесстыдница, – проворчал он, покосившись в зеркало. – Измажься в чем-нибудь и сиди смирно. Это повстанцы, им крепко накостыляли. Мы им не нужны… хочется верить.
Но проехать мимо одинокого автомобиля эти бузотеры не смогли. Из люка головной машины – здоровенного «Ленд Крузера», иссеченного осколками и покрытого слоями пыли, – взмыла рука, призывающая следующих сзади остановиться и не биться бамперами. Кавалькада, лязгая и дребезжа, встала. Дауд, вздохнув, выбрался из машины и демонстративно потянулся. Из джипа выпрыгнул колоритный тип – смуглый, с окладистой бородой, в бордовой рубашке и обвисших штанах с множеством карманов. Он тащил за цевье автомат Калашникова «АК-74», использующий пули со смещенным центром тяжести. Гаркнув что-то своим, направился к Дауду. К изумлению Мари, он не стал без раздумий стрелять, что-то спросил, Дауд отозвался. После этого сопровождающий извлек документ в кожаном переплете, сунул под нос мятежнику. Тот задумчиво покарябал нос и кивнул. Потом, размахивая свободной рукой, принялся что-то жарко объяснять, кивая подбородком на запад. Дауд сочувственно покачивал головой. Мятежник заглянул в салон, удивился, обнаружив окаменевшую женщину с измазанным кетчупом носом. Вновь обмен репликами. Мари осторожно покосилась в другую сторону. Из люка «Крузера» торчал гранатометчик с «Мухой» – вылитый пират, в цветной бандане, с повязкой на глазу, под которой просматривалась запекшаяся кровь. Мятежникам, похоже, крепко досталось. Борт второй машины был измазан кровью и какой-то желтоватой жижей, размышлять о природе которой не хотелось. В кузове пикапа покачивался, как болванчик, раненый в ободранной толстовке с перевязанной рукой. Из колонны кто-то проорал – мол, чего мы тут стоим, когда бежать надо? Тип в бордовой рубашке спохватился, распрощался с Даудом, пожав ему на прощание руку, прыгнул в машину. Джип сорвался с места, за ним по одной – остальные машины. Изрядно ощипанная, увенчанная трехцветным монархическим стягом, колонна прогромыхала мимо, и Мари облегченно вздохнула, стала судорожно стирать с себя кетчуп.
– А замарашка, меня сопровождающая, – журналистка популярного французского издания, известного своим сочувственным отношением к повстанцам, – объявил Дауд, возвращаясь за руль. – Пишет хвалебную статью о справедливой борьбе против диктатора. Не поверил, конечно, да и шайтан с ним…
– Это что за тип был? – спросила Мари.
– Мой приятель Джафар, – хмыкнул Дауд, заводя машину. – Отличный парень, рекомендую.
– И давно ты его знаешь?
– Впервые вижу. Ситуация, кстати, непростая. Я был прав: доблестные повстанцы удирают, задрав штаны, от мобильной танковой группы, выбившей их из Габрии. Военные, ничего не боясь, катят прямо на нас, и где-то через четверть часа у нас была бы возможность насладиться этим зрелищем. Ты уже в курсе, конечно же? Бомбардировки приостановили, теперь войскам Каддафи здесь полное раздолье. Но не уверен, что у них достаточно сил, чтобы разделаться с восставшими. Скоро завязнут, можно не сомневаться. И вся эта вакханалия растянется на долгие годы…
«Называется патовая военно-политическая ситуация, – подумала Мари, – означающая неспособность ни одной из сторон установить контроль над страной».
Они отправились вперед, и за безмолвным населенным пунктом, брошенным на произвол судьбы, Дауд повернул влево – в пустыню. Асфальта здесь не было, только врытые в землю покрышки указывали направление. Мари закрыла глаза – бесконечные пустынные пейзажи начинали утомлять. Кажется, она снова задремала. Рождалась уверенность, что на этого мужчину – ранее немногословного, а теперь потихоньку оттаивающего – она может положиться. Когда она очнулась, солнце стояло в зените. Машина ехала по небольшому населенному пункту, не задетому войной. Одноэтажные опрятные здания с плоскими крышами, работающие магазины. Перед лавкой цирюльника на плетеном стуле восседал исполненный важности седоусый араб с автоматом Калашникова меж ног. Поселок оборвался, «Террано» катил между рядами фруктовых деревьев.
– Отдохнул бы, – пробормотала Мари. – Сколько часов ты уже за рулем?
– Скоро заправочная станция, – отозвался Дауд, – там и отдохну.
«Откуда он все знает?» – подумала Мари. Ну, конечно, страна маленькая, все друг друга знают, автозаправки наперечет…
АЗС располагалась в стороне от жилых строений и мирно торговала топливом, словно не было войны под боком. От колонки отъехал кроссовер с покосившимся бампером и, вальяжно покачивая боками, поплыл на дорогу. Дауд припарковался у дальней заправочной колонки, вставил пистолет в топливный бак и не спеша направился к кассе. Даже в воюющей стране топливо стоило считаные центы! Мари взглянула на ценник, выставленный на треноге, и почувствовала стыд за весь цивилизованный мир. Не в этом ли причина идиотской войны – вот на этом ценнике?..
Дауд ссыпал в кассу горстку мелочи, покосился на двери магазина, пристроенного к станции, заглянул внутрь. Вышел через пару минут, держа под мышками две тяжелые бутылки с кока-колой, поволок к машине.
– Дьявольское пойло, а подсел, – пояснил, простодушно подмигнув, и бросил бутылки на заднее сиденье рядом с Мари. – Слышала одну из фишек Каддафи? Кока-кола, оказывается, исключительно ливийское изобретение, и теперь компания Coca-Cola обязана отчислять ливийскому правительству большие деньги за использование бренда.
– Фишка не единственная, – улыбнулась Мари. – Английский драматург Уильям Шекспир, оказывается, арабский эмигрант. Причем, по данным Каддафи, на родине, откуда он уехал в Англию, Шекспира звали Шейх Зубейр.
– Сильно, – ухмыльнулся Дауд.
Он заправил полный бак и вернул пистолет на место. Садиться в машину пока не хотелось, решил размять ноги. Мари тоже вышла. Они смотрели на солнце, в легкой дымке уходящее на закат, на изумительно красивый цветущий гранат позади заправочной станции, на покатый холмик где-то позади, на который взбирался крохотный верблюд с наездником-бедуином.
– Красивая страна, – вздохнул Дауд, сделав какое-то детское лицо. – Я все же не теряю надежды, что когда-нибудь вернусь сюда жить.
Завизжали тормоза, и все изменилось разом! На заправку вкатил немолодой седан «Марк-2» с разбитым лобовым стеклом. Распахнулись дверцы, вывалились трое – молодые, в расстегнутых рубахах и джинсах, с наглыми мордами! Мари лишь рот открыла от изумления. Один помчался в магазин, выхватывая что-то из-за пояса, влетел внутрь, и через мгновение оттуда раздался истошный женский вопль. Остальные завертелись. «Обкуренные, что ли?» – озадачилась Мари. Боже, куда катится этот хваленый мусульманский мир? Обнаружился автомобиль на дальнем краю заправки, и у молодчика с рваным шрамом под левым глазом алчно заблестели глаза. Он выхватил пистолет из-за спины – его скрывала долгополая рубаха, вытянул на длину руки и быстрым шагом направился к автомобилю. При этом он что-то угрожающе выкрикивал и энергично гримасничал. Второй пристроился подельнику в хвост, у того пистолета не было, только нож. Он похабно засмеялся, увидев женщину. Все происходило стремительно, и Дауд прошляпил! Ко всему он был готов, а такого не ожидал. Грабитель с пистолетом приближался неумолимо. Скрипнув зубами, Дауд сунул руку за пазуху, выхватил «вальтер» «Р-88»… и в этот момент грабитель, похабно хохоча, начал стрелять! Мари оледенела от ужаса. Он стрелял без остановки, высаживая пулю за пулей. Свинцовые комки выбивали фонтанчики из широкой груди Дауда, он продолжал скрипеть зубами, гримасничал, словно заговаривал боль, при этом дергался, как кукла на веревочке. Повалился, взмахнув руками; «вальтер» вылетел из руки, прочертил дугу и упал в двух шагах от Мари! Она смотрела в ужасе на пистолет, словно тот мог взорваться. Доходило крайне медленно. Дошло! Она нагнулась, схватила оружие и, ойкнув, отпрыгнула. Сжала его двумя руками, что же делать, господи? В голове остервенело стучали молоточки. Грабитель засмеялся, перенес пистолет на новую цель и нажал на спуск. Щелчок, затворная рама отъехала, кончились патроны. Он досадливо покачал головой, внимательно всмотрелся девушке в глаза, облегченно засмеялся, увидев в них чистую правду: по людям она не стрелок! Переглянулся с подельником, тот понятливо кивнул, поиграл ножичком. Оба приближались не спеша, получая удовольствие от адреналина. Мари сжимала «вальтер», пятилась. Святая дева, кажется, есть такое слово – «предохранитель». Оно относится не только к презервативу… Вот этот флажок – да, наверное… Перевела вниз. Ублюдки были рядом, еще мгновение – и бросятся. Она не могла в них стрелять! Огромная психологическая преграда! Не в этом ее предназначение! Она уперлась в какую-то стену – все, тупик. Грабители заржали. Тот, что подстрелил Дауда, смотрел ей в глаза с таким непередаваемым любопытством! Он просто тащился! Психолог, мать его. Он уже протягивал руку, чтобы забрать у девушки пистолет…
И тут она отклонила ствол и прострелила негодяю бедро! Отдача потрясла, но оружие она не выпустила. Грабителя согнуло пополам, он закричал от боли, уставился на нее с ненавистью. Из раны струей брызнула кровь. Удачно она попала. Он все же сделал еще шаг… Мари выстрела во вторую ногу, и парень рухнул как подкошенный, вертелся на спине, как недодавленная муха, зажимал раны. Второй остолбенел, недоверчиво смотрел на криминального «партнера». Начал пятиться, побежал, оглядываясь. Мари выстрелила ему в костлявую задницу. Попала! Грабитель взбрыкнул, как конь, подбитый на скаку, рухнул на бок, завизжал. Мари опомнилась, помчалась к Дауду. Спутник был мертв, глаза стекленели, суровое лицо выражало крайнюю досаду – надо же так опростоволоситься. Подонок всадил в него полную обойму! Она еще не постигла значение утраты, смотрела на спутника, чувствуя, что тупеет. Орали раненые… И тут прогремел выстрел, разлетелось вдребезги окно в магазине! Она забыла про третьего! Отшатнулась, пуля унеслась куда-то «в поля». К чертям психологические барьеры! Она уже не та, что минуту назад! Вереща что-то залихватское, индейское, Мари вскинула пистолет и трижды выстрелила в окно, за которым мельтешила цветастая рубашка. Возможно, и не попала, но беспорядка наделала – грабитель завопил, рухнул стеллаж с товарами, похоже, его накрыло! А Мари уже несло. Она подбежала к «Марку», выстрелила по переднему колесу – покрышка покладисто крякнула, спуская воздух, выстрелила по заднему, снова вскинула ствол, отправила две пули в окно. Побежала к «Террано», впрыгнула за руль. Хорошо, что ключи Дауд оставил на приборной панели. Мотор завелся, с места в карьер… она уже не помнила, как вылетела на дорогу…
Очнулась на обочине в незнакомых краях – оглушенная, убитая, раздавленная. Слезы душили. Вот так внезапно – был человек, и нет человека. Огромный внутренний мир, работа, планы на будущее – и все оборвалось по милости каких-то мерзавцев! Никогда ей к этому не привыкнуть… Она растерла кулаками слезы, высморкалась, стала думать, отгоняя прочь переживания. Все пропало, Мари Клер? Одна во враждебном мире, где никого не знаешь, – без убедительного документа, без малейшей легальной причины здесь находиться. Командировка провалилась. Миссия невыполнима. Нужно выбираться из страны. НО КАК? Голова мало-помалу начинала работать. Добраться до ближайшего города – желательно до такого, где не идут бои, найти телефон (сотовый здесь не ловит), позвонить Бургону, обложить его отборным матом, пусть думает, как вытащить особо ценную сотрудницу… По дороге изредка проезжали машины. Далеко она уехала? Уже и не вспомнить. Вроде с трассы не съезжала. Метрах в ста какой-то знак. Она завела мотор, проехала вперед по обочине. Витиеватая арабская вязь, а ниже на английском – «Ниязия – 20 км». Что такое Ниязия? Местечко вроде мирное, ни мятежников, ни военных. Тут она вспомнила, что в бауле должна быть подробная карта Ливии, перелезла на заднее сиденье, стала рыться в вещах. С трудом нашла аналогичное название. Судя по всему, она находилась между Зелой и Уадданом, до моря километров триста, самое сердце страны. Что до Бенгази, что до Триполи – примерно одинаково приятно. Ниязия располагалась на западе; лично Мари предпочла бы восток, но там до ближайшего города еще дальше. Она должна была прийти в себя, избавиться от стресса, как можно скорее позвонить… Вытащила пачку денег из потайного кармашка, стала перебирать. Денег было много. Купюры по 50 динаров с портретом «самого» на аверсе и бедуинской палаткой на реверсе; несколько «двадцаток» с картой Ливии и групповым портретом чернокожих товарищей – лидеров африканских государств; несколько мятых десяток с изображением Омара аль-Мухтара, местного национального героя, наводящего ужас на проклятых итальянских колонизаторов. Взгляд наткнулся на пистолет, брошенный на соседнее сиденье. Мари извлекла обойму, подцепила ноготком капсюль, вытащила единственный патрон, вздохнула и вставила обратно. Оттянула затвор – из ствола на сиденье вывалился еще один. Итого, два. Было двенадцать, десять израсходовала в смертельном бою. Она должна была ехать, как бы ни стонала при этом душа…
Она уже и часа не могла прожить без приключений! Мари проехала от силы километров восемь, дорога стала петлять между плешивыми каменными сопками. Ни встречных машин, ни попутных. И вдруг у левой обочины она увидела джип с одноименным названием, прочно застрявший передними колесами в глубокой канаве водостока. Выбраться собственным ходом он не мог. Водитель газовал, но только глубже увязал в яме. Увидев приближающийся автомобиль, мужчина вывалился из машины и, встав на обочине, принялся выразительно махать рукой. Поняв, что водитель «Террано» не намерен останавливаться, он выпрыгнул на середину дороги. Ахнув, Мари ударила по тормозам и чуть не протаранила этого типа! Мотор заглох. Мужчина в каком-то странном одеянии, напоминающем одеяние геолога в далекой Сибири, если не замечать нелепой шапки на голове, претендующей на мусульманский головной убор, широко улыбнулся испуганной женщине за рулем. Нелепый тип. Весь серый, щетинистый, неряшливый, в складках на лбу залегла безмерная усталость. А улыбка белоснежная, и глаза такие лучистые, блестящие, фасеточные. У одних подобные глаза от природы, у других – от капель, у третьих – от неуемного потребления наркосодержащих препаратов…
Он что-то прокричал на арабском. Мари, конечно, не поняла и не отреагировала. Он подошел к ее окну и удивился, обнаружив нацеленный в грудь пистолет. Внимательно посмотрел ей в глаза, шутливо насупился.
– Прошу прощения, мэм, – заговорил он по-английски вполне приличным человеческим голосом. – Не надо пистолета. Лишь две минутки вашего бесценного времени. У меня есть трос, сейчас я его достану, привяжу к своей корме, а вы немного сдадите вперед, и второй конец я закреплю под вашей очаровательной попкой… вернее, под попкой вашего автомобиля. Вы просто дернете меня из канавы, и все дела. Договорились?
Она не выпускала пистолет, угрюмо смотрела, как несуразный тип цепляет трос к машинам. Взревел двигатель мощного «Террано» – работы действительно оказалось меньше чем на две минуты…
– Далеко направляетесь? – спросил мужчина, сматывая трос.
– Не ваше дело, – проворчала она.
– Как хотите, благодарю за помощь. – Он направился к своей машине, нацеленной в другую сторону.
– Один вопрос, – помявшись, сказала Мари.
– Конечно, мэм. – Он повернулся, уставился ей прямо в глаза.
«Почему бы не спросить? – задумалась Мари. – Он едет в другую сторону. Если каждый в этой стране грабитель, мятежник или правительственный агент, то кто их всех кормит?»
– Гостиница есть в Ниязии?
– Конечно. – Он окинул ее понимающим взглядом – таким понимающим, что ей стало нехорошо. – Улочка Аль Сахрир на северной оконечности – вам придется проехать через весь городок, но это несложно, там всего одна центральная улица. Квартал к западу от мечети, район глуховатый, но вам ведь не нужна реклама? (Мари снова вздрогнула.) Здание с мезонином, дерево произрастает прямо из крыши, такое вот чудо природы. Не сказать, что это гостиница, но вам помогут. Спросите старика Камиля, скажите, что Рауль послал. Не беспокойтесь, мэм, это не засада, – странный человек рассмеялся. – И будет неплохо, если ваш облик будет поскромнее. Лицо можете не закрывать, но вот все остальное вокруг лица… Помните, как сказал Всевышний в Коране? «О Пророк! Скажи женам своим, и дочерям своим, и женщинам верующим, чтобы они плотно опускали на себя верхние покрывала, дабы могли они быть отличены и не подверглись оскорблению». А пророк Мухаммед развил идею, объявив: «Если снимет женщина одежду не в доме мужа своего, то великий и могучий Аллах опозорит ее». Удачи, мэм, – человек проглотил смешинку, помахал рукой и поехал по своим делам.
Она не собиралась ничего снимать. И с цитатами «великих» была знакома. «Скажи, Пророк, своим верующим женщинам, чтобы опускали они свои взоры и оберегали свои половые органы. Пусть они не выставляют напоказ своих прикрас, не стучат своими ногами, давая знать об украшениях, которые они скрывают…» Мари катила по брусчатке древнего арабского городка, где каждое строение дышало стариной и с точки зрения безопасности представляло сомнительную конструкцию. Муэдзин голосил с балкона минарета, скликая правоверных на богослужение в мечеть: пронзительные вибрирующие вопли «Алла… алла!» сверлом вонзались в мозг. Мари штормило от усталости и незадавшейся жизни. Она машинально свернула за мусаллой – общегородской мечетью, увенчанной белоснежным куполом-гамбизом, кралась по узкой петляющей улочке, где с трудом смогли бы разъехаться две машины, и белые стены без окон склонялись над ней, казалось, вот-вот упадут… Мощное древо-исполин, пронзившее крышу, тяжелые ветви вольготно разлеглись по зданию. «Не могло оно так вырасти, – машинально отмечала Мари, – этому дереву не меньше века, видимо, здание возводили с учетом произрастающего в нем древа». Она прижала машину к стене, завязала косынку, обмоталась тонким пледом, предусмотрительно захваченным из Рима… Старичок во дворе – божий одуванчик… Уважаемый Камиль, прошу вас, меня послал Рауль, я заплачу все, что вы скажете, вот динары, мне бы поспать, а то я сонная, как артерия… Проникающий взгляд, глаза внимательные, но не злые… Если не сложно, то спрячьте куда-нибудь машину… Сутулая женщина в синей чадре, закрывающей все, помимо скромного лица, прихрамывая, вела Мари на второй этаж. «Номер» – пронзительный люкс. Коммунальный рай без хлопот и забот. Беленые стены, железная койка, лавочка-коротышка. Закуток, где вместо современного душа дырка в полу, тазики, горшки, горстка обмылков и кран, из которого, слава богу, что-то проистекало. Хорошо, хоть древо-исполин в этой комнате не росло…
Она не помнила, как мылась, одевалась во все чистое, а потом в этом чистом завалилась спать, не забыв засунуть под худую подушку «вальтер» с двумя патронами. Спала как сурок – мертвым сном, без сновидений, провела в этом состоянии весь вечер, первую половину ночи, с удовольствием провела бы и вторую… но проснулась – от удушливого липкого страха! В панике – здесь что-то не так! – приподнялась, стала моргать в полумрак. Она не одна была в помещении! Черт! Ведь чувствовала, что могла угодить в засаду, сама в нее забралась, никто не просил! Из предутренней мглы, сочащейся через окошко-бойницу, вырисовывались неровные стены, зашторенный проем на лестницу, лавка-коротышка, на которой что-то находилось… Она всмотрелась – серое пятно, плохо оформленное в пространстве и в мозгу. Человек сидел на лавочке! Он не шевелился, мирно сложил руки на коленях, смотрел, не отрываясь, на Мари…
Она одним движением выхватила пистолет, наставила на незнакомца. А у нее уже получалось! Серое пятно беспокойно шевельнулось.
– О, старый знакомый… – в голосе чувствовалась ирония. – Он все такой же страшный. Надеюсь, патроны в «вальтере» есть?
– Есть… – похрипела Мари. – На вашу долю хватит… Вы кто?
– Я Рауль, – добродушно отозвалось пятно. – Вспоминайте, машина в кювете, трос, и вы, печальная, сидели, все тыкали в меня эту штуку. Кстати, можете опустить, я догадывался, что она у вас под подушкой, но решил не удваивать вашу панику. И патроны из обоймы, кстати, не вытаскивал. Все в порядке, мэм, я не кусаюсь.
– Как бы не так, – прохрипела она, но пистолет в руке дрогнул. – Что происходит… Рауль, или как вас там?
– Полагаю, тест на психологическую совместимость, – пошутил незнакомец. – Да бросьте вы, ей-богу, Мари. Если я вам до сих пор ничего не сделал, то теперь и подавно не сделаю. Вам ведь хочется на кого-то положиться в этой стране?
– Вы знаете мое имя?
– Да, я иногда покупаю «Ле Паризьен» и тому подобные информационные вещицы. Вернее… покупал, пока не началась заваруха. После того как Франция стала главным врагом Ливии, подобная пресса из киосков пропала. Не удивляйтесь, Мари, до вашего прихода Ливия была цивилизованным полусветским государством, здесь можно было приобрести все… во всяком случае, в крупных городах. Все ваши статьи сопровождало фото. Особенно мне понравилась ваша работа, где вы разложили по полочкам подноготную ответственного секретаря ЕС, увлекающегося детишками-инвалидами из соответствующего богоугодного приюта. Сволочь оказалась отменная…
Мари опустила пистолет. Боже, как хотелось ей это сделать! И она это сделала. Из полумрака вырисовывалось лицо – обросшее щетиной, с блестящими глазами.
– Вы следили за мной?
– Да опомнитесь. Я же вас сам сюда направил. Когда я бываю проездом в Ниязии, то останавливаюсь у старика Камиля. Наши отцы когда-то дружили. Да и вообще… я многих знаю в Ливии. Представьте мое любопытство, Мари, – встретить в глуши этой страны испуганную французскую журналистку, пишущую острым языком, – без сопровождения, но с пистолетом и шарахающуюся от каждого встречного. Такое не каждый день происходит. Я сделал свои дела в Артхане, вернулся к старику Камилю, у которого, собственно, на первом этаже и поселился…
– Вы не ливиец…
– Меня зовут Рауль. Фамилия Шапиров. Мама татарка, папа еврей, сам – русский, – Рауль засмеялся, и Мари подумала, что ей нравится его смех. – Хотите узнать, как я тут оказался?
– Ну, расскажите…
– Мне тридцать шесть лет. Я лет на десять старше вас, верно?
– На семь.
– О Мари, вы изумительно сохранились для своего почтенного возраста. Прошу простить мой варварский юмор. Вы должны знать в силу профессии – в восьмидесятые годы Ливия дружила с СССР и грозно фыркала на Соединенные Штаты. Моя семья проживала в Триполи. Военные специалисты. Отец был связан со спецслужбами – чекист по призванию, налаживал работу правительственной охраны, мама скромно трудилась бухгалтером на авиабазе, где работали советские летчики-инструкторы. У нас была прекрасная квартира, я ходил в хорошую школу… Вы помните такую фишку – «Каньон Эльдорадо»?
– Конечно, – блеснула познаниями Мари. – Кодовое название операции США против Ливии в апреле 86-го. Не знаю, что там было в действительности, но формальным поводом послужило обвинение Ливии в поддержке мирового терроризма. Что-то про взрыв на борту американского авиалайнера над Грецией, взрыв на дискотеке в Западном Берлине, которую посещали американские солдаты…
– Да, и Рейган обрадовался, хотя причастность ливийцев к этим акциям до сих пор не доказана. Ввел флот в залив Сидра, демонстративно проводил учения, топил ливийские катера, подходящие к американским кораблям. Отдал распоряжение о подготовке авианалета на Ливию. Германия и Италия отказались предоставить базы, а Франция с Испанией – воздушное пространство. Пришлось лететь в обход – через Пиренейский полуостров и Гибралтарский пролив, вдоль Африки. Ночью на 15 апреля штурмовики атаковали ливийские радары, бомбардировщики – цели в районе Триполи, одновременно бомбились объекты в районе Бенгази. Ливийцы толком не сопротивлялись, зенитки с огнем опоздали, перехватчики вообще не поднимались в воздух. Еще и фактор неожиданности – что прилетели непонятно откуда. Операция, по сути, идеальная: задачи выполнены, цели поражены. Сорок мирных ливийцев погибли в результате налета, включая годовалую дочь Каддафи – крошку Ханну. А еще мои родители… Об их смерти не сообщалось, поскольку военной помощи мы Ливии вроде как не оказывали…
– Мне жаль, Рауль…
– Спасибо. С тех пор я, знаете, Мари, как-то недолюбливаю американцев. На подсознательном, так сказать, уровне. В СССР меня не повезли – там не осталось родственников; отдавать в детский дом у кого-то рука не поднялась. Да и сам я был во вполне сознательном возрасте – 11 лет, все понимал. Практически всю жизнь прожил в Ливии, считал ее своим домом. В общем, никто не возражал, когда добрые соседи меня приютили. Назначили мне что-то вроде опеки, рос в достатке, считал семью Аль Загриб своей семьей, хотя прекрасно понимал, кто они такие. Работал на заправках, на нефтяных предприятиях, попутно учился в технологическом институте, потом какое-то время контактировал с русскими специалистами, занимающимися строительством железной дороги от Сирта до Бенгази. Веселое было время. В молодые годы сменил паспорт, буковку приписали в конце фамилии – стало благозвучно и вполне по-татарски. В Ливии с этим не было проблем… Вы притихли, нет?
– Вы… совсем один?
– Выходит, так, – он как-то виновато улыбнулся. – Последняя родственница умерла неделю назад. Она жила в Москве…
– Вы слышали когда-нибудь про писателя Данилова?
– Данилов… – задумался Рауль. – Был такой в Советском Союзе, Федор Данилов. Известный литератор, пока не загудел в опалу. Мои родители втихомолку его почитывали, хотя подобная беллетристика тогда не поощрялась, считалась идеологически вредной. Он вроде эмигрировал во Францию?
– И меня родил.
– Поздравляю, – засмеялся Рауль. – Еще один уникум. Папа русский, сама француженка. Может, зря мы по-английски-то – а, Мария Федоровна?
– Давайте по-русски, – предложила Мари, переходя на язык второй родины. – Мне без разницы.
– Отлично, – обрадовался Рауль. Его русский звучал без акцента, довольно забавно, иронично. – Можете довериться мне, Мари. У вас проблемы – это понятно. Возможно, вы потеряли сопровождающего, возможно, вас обманули. Не хотите рассказать?
– Почему я должна это делать? – напряглась Мари. – Я вас не знаю, Рауль.
– Ага, вы еще вспомните хрестоматийное восточное коварство, помноженное на еврейскую хитрость. Все люди разные, Мари. Возможно, я не ангел, даже точно не ангел. Но в войне не участвую. Ни на чьей стороне. Сам за себя, понимаете? Да, случались в прошлом темные моменты, занимался контрабандой, перевозил из Судана каких-то сомнительных личностей, пару раз способствовал побегу из тюрьмы противников режима полковника – не из идейных, разумеется, соображений, а просто хорошо заплатили. Возил какие-то грузы в Нигер и Чад через южную пустыню Марзук, не особо вникая, что везу. Однажды чуть Аллаху душу не отдал – накрыло пыльной бурей хамсин вместе с машиной… Скучно, знаете, работать инженером. Склад характера такой. Но не припомню, чтобы в своих обязательствах я вел себя с партнерами непорядочно. Возможно, именно поэтому пока живой…
– Что вы хотите, Рауль?
– Боюсь показаться неоригинальным, Мари, но денег. Просто денег. Не знаю, что вам нужно – выбраться из Ливии, выполнить здесь какую-то задачу… Рассказывайте, помогу.
Он врал – Мари не сомневалась. Пусть красиво, убедительно, но она ведь не девочка из первого класса? «Ну и пусть врет, – решила Мари. – Он врет, а я ему верю».
– Вы могли меня ограбить, пока я спала.
– Я не грабитель – это раз. Ваших денег мне мало – это два. Надеюсь на хорошую премию от ваших спонсоров и начальства. Скажите, положа руку на сердце, если вы сделаете то, что задумали, ожидаются приличные… премиальные?
– О да… – не сдержалась Мари.
– Вот видите, не ошибся. Причина номер три (лирическая) – вы мне понравились. И знаете, Мари… – Рауль замялся, – раньше не было такой мысли, а в последнее время все чаще донимает… Боюсь, в этой стране никогда уже не наступит мир – кто бы ни одержал верх. Надо уезжать из Ливии, устраивать свою жизнь где-нибудь в другом месте. А у меня деньги, знаете, как вода сквозь пальцы проливается – никогда не удерживаются…
– Вы не верите, что в случае победы повстанцев на ливийской земле воцарятся мир и демократия?
Рауль смеялся так, что Мари испугалась – как бы дом не проснулся.
– Рассмешили, Мария. Как бы ни обвиняли полковника в поддержке террористов, это полная чушь. НИКОГДА. Скажу вам больше – в тот день, когда Каддафи отречется от власти, исламские фанатики будут радоваться, как дети, и сделают этот день своим великим праздником. Эффективнее заслон от фундаментальной нечисти, чем полковник Муаммар Каддафи, придумать трудно. Тусовка в Бенгази – большая сборная солянка. Там есть и племенные вожди, возжелавшие самостоятельности от полковника, и местные администраторы, жаждущие больше прав и возможности воровать. В оппозиции нет единства – исламисты, либералы, диссиденты, военные. Поговаривают, что в отдельных районах Киренаики уже провозглашен исламский эмират. Не знаю, что там насчет Аль-Каиды, но фундаменталисты уверенно поднимают головы. Есть такое исламское движение «Изменение», не слышали? Или боевая исламская ливийская группа. Или «Братья-мусульмане». У них зеленые и черные знамена, на них написано: «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – его пророк». Эти парни сражаются в рядах мятежников, и пусть вас не сбивает с толку трехцветная символика, применяемая бунтовщиками, – она применяется, главным образом, для того, чтобы заполучить западную помощь. Активно вербуют «неофитов»: Коран в зубы – и в окопы. Пусть не все там такие, не спорю, но вы подумайте – о каком мире и демократии можно говорить? Они же перегрызутся! Я вас не неволю, Мари, – если не хотите ничего рассказывать, дело хозяйское. Но чем тогда я могу помочь понравившейся мне девушке?
Было в его глазах что-то влекущее, располагающее к доверию. За окном светало, черты собеседника становились явственнее, вырисовывалось скуластое лицо, грубая щетина, торчащая во все стороны. Мари откинулась на подушку и стала повествовать. От самого начала и до самого конца…
Рауль переваривал услышанное – да так долго, что Мари забеспокоилась: сможет ли переварить? Наконец он потряс головой, словно сбрасывал лапшу с ушей. Возникло странное ощущение, что он слышит такое не в первые – и не важен последующий комментарий. Просто удивился: до чего же все совпало.
– Ну, вы и нагородили, деятельница пера и клавиатуры… А вы героическая женщина, Мари. Не сказать, что я об этом ничего не слышал, история нашумела, а потом внезапно все стихло, но, судя по тому, что бомбардировки прекратились, а военные бросились вдохновенно кромсать мятежников… Дыма без огня не бывает, верно? Давайте поговорим о конкретных вещах. В Европу на вашем месте я бы пока не рвался – есть шанс выполнить почетную миссию. Я намотал на ус, кто вам нужен. Имеется вероятность, что в случае успеха при моем активном содействии решится вопрос о натурализации бедного татарина в одной из западных стран, например, Франции? Да и само слово «бедный»…
– Я сделаю ВСЕ, – сказала Мари.
– Хорошо, давайте попробуем. – Рауль пружинисто поднялся (Мари вздрогнула), но «зону личной безопасности» пересекать не стал, начал расхаживать вокруг лавочки, о чем-то думая. Потом остановился, смерил дружелюбным взором лежащую на кровати (одетую!) женщину. – Организуем работу следующим образом. Вы сейчас лежите, никуда не встаете, спите дальше… вам так идет лежать в кровати. Спите день, спите два. Дочь Камиля Лайла будет вас прилежно кормить. Из дома не выходите. Городок мирный, но лучше не нарываться. Делайте что хотите – изнывайте от безделья, избавляйтесь от стресса, но отсюда – ни ногой. Можете спускаться вниз, использовать двор для прогулок, можете помочь моим друзьям по хозяйству, но в случае появления посторонних – пулей наверх. Лайлу и Камиля я проинструктирую – они вам плохого не сделают. А я пока проведу предварительный комплекс мероприятий, что лучше сделать без вас. К тому же… – он засомневался, стоит ли говорить. Потом неохотно произнес: – Товарищи тут неподалеку приболели. Хотелось бы проконтролировать местных эскулапов…
– А если не вернетесь? – испугалась Мари.
– Должен вернуться, – пожал плечами Рауль. – Обычно я возвращаюсь. Ну, хорошо, если не вернусь через четыре дня, садитесь в свой краденный «Террано» и езжайте в Триполи. Укройтесь в чьем-нибудь посольстве – их не все еще там разогнали.
На этой фразе он пропал. И Мари познала в полной мере, что такое пребывание в подвешенном состоянии! Уснуть после исчезновения Рауля она не могла, недоверчиво вслушивалась в тишину, анализировала ощущения, пришла к выводу, что ей безумно не хотелось, чтобы этот нелепый неряшливый тип куда-то уходил. При нем она чувствовала защищенность, с ним легко было общаться, и вообще, у него такие странные глаза… Он был связующей нитью между «востоком» и «западом», после его ухода она обнаружила себя на другой планете, с людьми, которые ее не понимают и не могут понять. Запад есть Запад, Восток есть Восток… Ее кормили, но особого дружелюбия не проявляли, ей улыбались, но лучше бы этого не делали! Старик Камиль неприкаянной зыбью болтался по двору, делая вид, что занимается домашними делами, исподлобья косил в сторону Мари. Лайла хлопотала по хозяйству, что-то штопала, готовила, мыла, скребла. Однажды Мари схватилась за веник – Лайла возмущенно залопотала, стала делать протестующие знаки, отняла «инструмент». Мари озадачилась – не доверяют? Вечером на женской половине работал телевизор, показывали какую-то комедию, было слышно, как женщина за шторой хихикает. Мари не позвали, а сама она не набралась храбрости туда войти. Потом комедия оборвалась, пошла трансляция с митинга на Зеленой площади. Орал Каддафи в громкоговоритель, обращаясь к своим врагам, переводчик за кадром переводил на английский: «Поймите, ваши «повстанцы» – это те же, кто продал Ливию во время итальянского вторжения, и Ливия никогда не подчинится тем, кого презирает! Миллионы ливийцев в городах, захваченных мятежниками, ненавидят их и готовы восстать, даже без оружия! Эти миллионы и будут победителями в войне! А врагам придется просить прощения у народа и покинуть страну навсегда… Если вы хотите говорить, мы готовы. Верните свои самолеты на землю, и мы совместно найдем решение. Если же вы хотите только войны – что ж, продолжайте, но в итоге она обернется для вас катастрофой!»
Большую часть времени она проводила наверху, делала зарядку, бессмысленно смотрела в окно, валялась на кровати. На исходе второго дня выпросила у Лайлы простой карандаш, немного мятой бумаги и села писать статью. Она писала и не могла остановиться – много, долго, витиевато. Потом сбегала вниз, выпросила второй карандаш, еще немного бумаги и села переписывать. Читала, ужасаясь, свое творение, что-то порвала на мелкие кусочки, что-то оставила. И снова чувствовала тоску – всемирную, поглощающую, металась по комнате, бормотала сама с собой, чувствуя, что трогается рассудком…
Рауль явился на рассвете четвертого дня. Мари проснулась и обнаружила его – в той же несвежей одежде, с той же самой щетиной, на той же лавочке. Он шуршал ее листочками, читал, ухмылялся…
– Как-то чувственно, Мари, – обратил он в ее сторону ясный взгляд. – Много подробностей, переживаний. Для книги пойдет, а вот для журнальной статьи, где все должно быть сухо, четко, лаконично…
Она взвизгнула, выпрыгнула из кровати и бросилась ему на шею – как бы он там ни пах! Он клацнул зубами и чуть не задохнулся. Она отпрянула в ужасе – что за телячьи нежности? Что на нее нашло? Он смотрел на нее немного испуганно, немного с интересом, потом вдруг лучезарно улыбнулся, блеснув шеренгами белоснежных зубов.
– А мне нравится, Мари… Может, еще разок?
– Перебьешься, – проворчала девушка, возвращаясь в постель. – Прости, нашло что-то, здесь такая дремучая тоска…
– Зато теперь будет весело. Полный мешок информации. Только не спрашивай, откуда. Все, что ты рассказала, действительно имело место. Но прошло больше двух недель, и интрига сохраняется. Летчиков держали под Хомсом, потом перевели – а куда, никто не знает, спецслужбы информацию засекретили. Таинственная установка, как рассказали информированные люди, стреляла из окрестностей Хомса. Территорию облазили, ничего не нашли. И все бы кануло под покрывало Изиды, но… – Рауль выдержал интригующую паузу. – Через день после того, как рухнули натовские самолеты, западные вояки нанесли так называемый акт возмездия: разлупили «Томагавками» базу технического снабжения ПВО вблизи Махинеи. И опять бы ничего выдающегося – подумаешь, база, кабы не второе «но». После того как люди вернулись на пепелище, кое-кто был свидетелем, как военные в срочном порядке сгружают на грузовик причудливую металлическую хреновину, а вместе с хреновиной долговязого усатого субъекта и все это дело увозят в неизвестном направлении. Железо растворилось в параллельном мире, а вот усатый долговязый господин… Удалось выяснить, что он азербайджанец, и люди из структур нянькались с ним так, словно он нес им золотые яйца. Любопытно, да? Путь господина удалось отследить. Пару раз его перевозили с места на место, и сейчас он снова в Хомсе, по конкретному адресу, который контролируется людьми, чье место трудоустройства лучше к ночи не поминать. У господина проблемы; спецслужбы просто не знают, что делать с человеком, которого сейчас кинутся искать все разведки мира. К сожалению, имя и фамилию этого гениального несчастного выяснить не удалось…
– Едем! – подскочила Мари.
– Едем, едем, – проворчал Рауль. – Но не гони коней. Если будем вести себя так, как ты сейчас, будем выяснять причины неудачи на том свете. И лучше в мусульманском раю, поскольку он гораздо симпатичнее христианского. Нужно подготовиться, выезжать к вечеру, к утру будем там, восемь часов в пути. Днем присмотримся к обстановке, а там решим, как действовать. Поедем на моей машине, в ней есть тайничок, где ты можешь поспать и от кого-нибудь спрятаться. Кстати, ты заметила, что мы ненавязчиво перешли на «ты»?
– Заметила, – проворчала Мари. – Но еще не решила, как к этому относиться. Как твои больные товарищи?
– Лечатся. Спасибо, что спросила. И еще одно. – Рауль замялся, начал размышлять, как бы получше изложить проблему. – Я тут хорошенько обдумал возможные последствия… Не представляю, как это будет выглядеть на практике, но, помимо оговоренных дел, мы должны освободить кого-то из летчиков и доставить его в Европу. Представь, что произойдет, если он даст пышную пресс-конференцию…
– Тебе бы книжки про фантастику писать, – проворчала Мари. – Считаешь, я не думала об этом? Но это все мечты, мечты. Нам бы хоть с одним делом справиться! К тому же мы не знаем, где держат летчиков…
– Если спецслужбы столь расположены к господину из солнечного Азербайджана, то он может об этом знать, – возразил Рауль.
Али Магомедов действительно знал, где находятся пилоты ВВС НАТО! Со слов ответственного работника ливийской контрразведки Фархада Ибрагима, в городе Сегире, в здании пострадавшего от бомбежки детского садика! Услышав эту весть, Мари с Раулем приняли позу суррикатов и уставились во все глаза на своего нового знакомого. Они сидели в машине, в каком-то глуховатом переулке Хомса, куда не забредали ни военные, ни полиция. В салоне работало освещение – приглушенно, зыбко. Али рассказал им ВСЕ. И они поведали изобретателю – что могли. Сердце у Мари стучало, как паровой молот. Неужели добились своего? Вот она – тайна, которую хочет заполучить весь мир, сидит на заднем сиденье затрюханного внедорожника, смотрит на них с причудливой смесью надежды, недоверия, страха и только и мечтает о том, как бы выбраться из Ливии и обо всем забыть. Воистину, мечта – это святое, нельзя предпринимать попыток ее осуществить. Если сбудется мечта, последствия могут стать ужасными! И что теперь? Им нужно уезжать из Ливии, нанимать судно или пытаться пересечь каким-то образом сухопутную границу, а тут оглушительное известие про город Сегир, про пилотов – что еще не факт – мало ли что болтнул ливийский «чекист» изобретателю! Нельзя бесконечно полагаться на удачу и милость божью.
– Рауль, я не знаю, заплатит ли вам фирма, в которой трудится мадемуазель Клер, – откашлявшись, сказал Али, – но если вы поможете покинуть Ливию, я заплачу вам сто тысяч евро.
– Щедро, Али, щедро, – встрепенулся Рауль. – Хорошо, ваши слова мы позднее припомним. Но у нас образовалось еще одно дело, нет?
– Оно провальное, – прошептал Али, закрывая глаза. – Но не имею права вас переубеждать. Если вы вбили себе в головы… Я помогу вам.
– И вы уверены, что, где бы ни находилась установка, она уже не выстрелит? – на всякий случай уточнила Мари.
– Никогда, – открыл глаза Магомедов. – Схема спрятана… не важно, где она спрятана. В таком легкодоступном месте, что никто ее не найдет. Но, разумеется, если меня будут пытать, я скажу…
– Восстановить не получится? Если ливийцы соберут членов вашей конструкторской группы…
– У каждого было свое направление. Этот блок – он самый ответственный – разрабатывал лично я. С Ильхамом. Ильхам мертв…
– Вот и славно, – вздохнула Мари. – Ах, простите, Али, я не про Ильхама…
– Славно-то славно, – допустил Рауль. – Но, думаю, не надо сообщать миру о том, что установка вновь не бабахнет. Так… ради мира на планете. Представляю, – он засмеялся, – как там чешутся натовские генералы. И хочется бомбочку сбросить, и колется – а вдруг аукнется, и такая волна пойдет… Отличный, между прочим, фактор сдерживания, господа. – Он начал шарить по многочисленным карманам, гремя трофейными пистолетами, вынул продолговатую книжицу. Раскрыл, поднес к свету. – Безумно интересно, наш безвременно усопший Саиб трудился, оказывается, не на военную разведку, а на Hayat Ann al Jama-hariya – Секретную организацию Джамахирии. Саиб Абу Хасан… Хороший документ, господа, полезный. Думаю, в случае нужды я смог бы закосить под этого человека. И усы не надо отращивать.
– Куда тебе, – отмахнулась Мари. – Посмотри на себя, ты же вылитый Робинзон. Тем более, скоро это удостоверение «заблокируют».
Рауль улыбнулся загадочной улыбкой и предпочел не развивать тему. Начал что-то высчитывать в уме. Мари закопалась в атлас. До Сегира от Хомса было не более тридцати километров.
– Итак, нашего нового коллегу скоро хватятся… – бормотал Рауль, как бы разговаривая сам с собой. – Уже хватились. Второй охранник периодически должен связываться с Саибом. Обеспокоится молчанием, войдет в квартиру. Господа из германской секретной службы сбежать не успеют. Трупы доставят отдельно, живых отдельно… Нас эти двое разглядеть не успели, и ливийцы решат, что третья группа шпионов оказалась удачливее первых двух. Будут искать – но, разумеется, не там, где находятся летчики… – Он включил зажигание. – Пора ехать, пока не обложили Хомс.
Он не хотел искушать судьбу – она не позволит до бесконечности продолжать победное шествие. Ночная трасса тянулась прямой стрелой. Но лететь очертя голову было опасно, война оставляла приметы: поваленные столбы и опоры, выбитые пласты дорожного полотна, не довезенный до места, разбитый в пух и прах тактический ракетный комплекс «Луна». Проехали немного – примерно четверть пути. В свете фар мелькнул дорожный знак. Рауль машинально проскочил мимо и вдруг затормозил! Сдал назад, прочел надпись на знаке.
– Рас-Лумия… Рас-Лумия… Да, эта небольшая деревня в феврале почти поголовно выступила против полковника. Тогда казалось, что режиму конец, выступления проходили даже в Триполи. И откуда он собрал силы? Пришли каратели, сожгли деревню дотла – большинство жителей, впрочем, успело убежать, назад никто не вернулся. Проклятое место. Для таких, как мы, лучшего убежища не найти.
Он повернул за знаком, и через несколько минут машина медленно катила мимо обугленных строений, возвышающихся, словно курганы.
– Выходите. – Рауль остановил машину. – Туда, – показал подбородком на относительно целое строение. – Возьмите какие-нибудь тряпки, чтобы постелить, забейтесь в щели. Появятся посторонние, не высовывайтесь. Я приеду в районе обеда.
– И куда ты постоянно пропадаешь? – всплеснула руками Мари. – Вот скажи, куда ты собрался? На утреннюю дойку?
– Так надо, – невозмутимо ответствовал Рауль, дождался, пока спутники покинут салон, и сгинул во мрак.
Тишина царила кладбищенская. В арабском мире даже запахи ночи не такие, как в Европе. Густые, пряные, тяжелые. И в воздухе, наверное, много опасных бактерий… Мари прокладывала дорогу, перелезая через обломки стен, подсвечивала миниатюрным фонариком. Они нашли чудом сохранившуюся комнату с двумя выходами, сгребли мусор. Али был подавлен, почти не разговаривал, чурался Мари, словно никогда не видел женщин. «Странный он какой-то», – заключила девушка. Завернулась в плед, мечтая о герметичной упаковке, уснула под стрекот цикад в кустах за деревней.
А наутро, проснувшись в «воровское время», когда рассвет едва коснулся небосклона, украдкой смотрела, как этот нескладный долговязый человек ворочается, заплетая ноги, машинально ищет носком слетевший туфель, вертит плечами, сбрасывая каких-то «зеленых человечков». Потом он рылся в сумке, которую перед отбытием из Хомса собирал в спешке, плохо понимая, что туда бросает. Он что-то бормотал под нос, замирал, уносясь мыслями в сопредельные измерения, потом спохватывался, снова что-то искал. «Человек рассеянный», – заключила Мари.
Она жевала вчерашний гамбургер (в Ливии, не стесняясь, продавали вражескую еду), предложила Али второй – тот не отказался. Мостик доверия выстраивался медленно, с откатами. Вскоре Али разговорился, сидел, обняв несуразные ноги, рассказывал о своей жизни, о семье, о работе, когда-то считавшейся смыслом жизни. Сломалось что-то в человеке, треснул стержень. Он говорил и говорил, и девушке, на которую вываливался ворох бесценной информации, оставалось лишь жадно слушать, надеясь на свою память.
Военная колонна остановилась на дороге. Али заполз в щель под рухнувшей стеной, дрожал от страха. «Ну, все, – устало думала Мари. – Опять полный подгузник». У мощного грузовика – похоже, русского «Урала» – спустило колесо. Солдаты, гортанно перекликаясь, ставили запаску. Вышел офицер в лихо заломленной фуражке, поднял веточку, стал постукивать по бедру, равнодушно озирая сгоревшие дома. Зевнул, вернулся в кабину. Спущенное колесо покатилось в водосток. Колонна, яростно рыча и фыркая, тронулась…
Солнце перевалило за зенит. Мари давила каких-то страшненьких жуков, норовящих испытать ее на вкус. Али, который все сказал и потерял дар речи, наблюдал за ней с любопытством – жуки его не замечали, что было пусть небольшой, но милостью Всевышнего. Зарычал мотор, заглох. Али застыл, закрыв глаза – мол, все в ЕГО власти. Мари похолодела, схватила пистолет (боеприпасов было – обоим застрелиться) и, когда поблизости захрустела крошка, стиснула рукоятку обеими руками, опустила флажок предохранителя.
В скособоченном проеме возникла странная фигура. Подтянутый спортивный мужчина в черном, не вызывающем, но вполне цивилизованном двубортном костюме. Костюм сидел так ладно, словно всю жизнь он только в нем и ходил! Черные волосы были коротко пострижены, лицо гладко выбрито, серые глаза испускали загадочный блеск. От него даже одеколоном пахло! И даже приятно! Это было какое-то невероятное перевоплощение! Физиономия Мари вытянулась от удивления, засосало под ложечкой, и такое странное чувство, которого она уже не испытывала много лет… Или вообще никогда не испытывала?
«Незнакомец» перешагнул порог, огляделся.
– Бродяжим, господа? Не верю глазам, на кого вы похожи? Мне стыдно находиться в вашей компании. И чего так смотрим? Я что, в костюме клоуна?
– Я так понимаю, господин Саиб Абу Хасан – сотрудник Секретной организации Джамахирии? – сглотнув, пробормотала Мари. – А что? В профиль немного похож.
– О нет, – открыв глаза, прошептал Али, – это не он.
– Душ, цирюльня, краска для волос, магазин и немного денег, – блеснув глазами, объявил преобразившийся Рауль. – Рекомендую, господа. Мари придется переодеться в строгий черный костюм и «деловой» хиджаб – все упомянутое найдешь в машине. Ты тоже работаешь на правительство – в этом нет ничего удивительного: ливийским женщинам не возбраняется и в армии служить. План сыроват, но попробовать стоит. Что делать с вами, Али, к сожалению, не знаю. Будем надеяться, что обыскивать машину с правительственными агентами не будут. Живо в машину, золотая рота! Там и перекусите – я еды немного купил…
Мари не уставала поражаться этому человеку. В нем каким-то необъяснимым образом бесшабашность уживалась с осторожностью, трезвый расчет с рассудочностью, вульгарная хамоватость с манерами истинного джентльмена. В его присутствии ей становилось не по себе, но это было не то, когда организм отторгает человека, а ровно наоборот…
В Сегир они въехали, когда солнце клонилось к горизонту и наступало время суток, на языке кинематографистов именуемое «режим». Окраины города производили впечатление близости фронта: военные с автоматами на тротуарах, бэтээры в камуфляжных разводах. Гражданские не обращали на них внимания, люди как ни в чем не бывало прогуливались, сигналили машины. Самые обычные мужчины и женщины: «партикулярные» платья, женщины в косынках, многие представительницы слабого пола щеголяли модными, расшитыми узорами джильбабами – цельной одеждой для мусульманок, укрывающей все тело, кроме ступней и кистей рук. Цивилизация причудливым образом сочеталась с лохматой стариной: пару раз Мари замечала телеги, запряженные длинноухими ишаками, двугорбых верблюдов, навьюченных мешками – шагающих с достоинством и плюющих на трафик. Ближе к центру впечатление близости войны пропадало – военные глаза не мозолили, техника осталась на окраинах. Работали заправки, магазины, остался за бортом симпатичный сквер с мерцающими в сумерках фонариками. Проплыла величественная квартальная мечеть – храм для ежедневной пятикратной молитвы. Где-то за деревьями раздавались ритмичные удары барабана-дарбуки, звучала музыка. «Свадьбу играют?» – поразилась Мари.
Интересное началось, когда Рауль предложил «спешиться» у небольшого супермаркета и прогуляться за продуктами. Он поставил машину на стоянку, строго-настрого приказал Али не высовываться и сделал знак Мари – вперед, в свет. «Первые шаги» на людях давались с трудом, ей казалось, что все на нее таращатся, хотя на самом деле это было не так. Невысокая женщина в мешковатом костюме, удачно скрывающем достоинства фигуры, и черном хиджабе, оставляющем открытым лишь лицо, не вызывала интереса у окружающих. Супермаркет был небольшой, но в целом похож на все супермаркеты мира. Широкий выбор итальянских спагетти, маринованных овощей, польское молоко, украинские колбасы, не содержащие свинину. Бесцельно шататься не стали, погрузили готовые продукты в корзину и встали в кассу. Несколько человек терпеливо дожидались своей очереди. Двое мужчин, женщина в платке, девчушка, еще не доросшая до хиджаба. Очередь неторопливо продвигалась, сквозь стекло были видны припаркованные у торговой точки машины. Еще не стемнело, хотя в магазине горел свет. Мари чувствовала плечо Рауля, она могла отстраниться, но не хотела. И он как-то многозначительно помалкивал. И вдруг она почувствовала волнение…
Приоткрылась дверца их подержанного джипа, возникли пальцы, а потом и половина физиономии Али Магомедова. Он смотрел на них через витрину супермаркета огромными глазами, которые что-то выражали. Он перехватил взгляд Мари и скорежил такую мину… Потом забрался обратно в салон, захлопнул дверцу.
– Ты видел? – прошептала Мари.
– Видел, – отозвался Рауль. – Надеюсь, не в туалет просится? Черт, этот парень не похож на особо мнительного… Постой в очереди, я сейчас вернусь.
Он протиснулся между желающими приобрести товары, неторопливо двинулся к выходу. Сел в машину, а через минуту выбрался с маленькой сумочкой. Вернулся, небрежно помахивая, и по лицу его никак нельзя было прочесть, что случилось. Очередь продвинулась на одного человека. Рауль пристроился, где был, прижался плечом к Мари. Прошептал, не разжимая губ:
– Наш приятель весьма наблюдателен и эмоционален. Как его там вставило от страха… Не оборачивайся, Мари. Через два человека после нас стоит некто Фархад Ибрагим. Офицер секретной службы. После уничтожения базы в Махинеи этот тип отвечал за безопасность Али и его секретной пушки. Именно он проболтался Магомедову, что летчики находятся в Сегире. Этот тип не являлся непосредственным боссом парней, охранявших Али, – в противном случае, он бы сейчас не в очереди за продуктами стоял, а носился бы, исправлял свои ошибки или даже находился под арестом. Все, молчи, я упорно думаю…
Ни мимикой, ни жестом не выдавал он своего волнения. Только плечо немного подрагивало. Мари чувствовала нездоровое возбуждение. Кажется, первоначальные планы Рауля, имеющие мало шансов на успех, претерпевали радикальные изменения. С надутыми, каменными физиономиями они дождались, пока бойкий паренек их обвесит и обсчитает, прошествовали с пакетом в машину, где ерзал и покрывался «помидорными» пятнами Али.
– Вы не ошиблись, господин инженер? – на всякий случай спросила Мари.
– Шутите, госпожа журналистка? – прохрипел изобретатель. – У меня аж мороз по коже…
Мужчина, вызвавший столь бурный интерес, покинул супермаркет через несколько минут. Обрюзгший плотный тип лет пятидесяти, волосы клочками, с проседью, широко поставленные и глубоко посаженные глаза, щеточка усов под носом. Легкая водолазка, недорогой парусиновый костюм. Господина терзали нелегкие думы. Погруженный в свои мысли, жуя на ходу продолговатую баклаву, завернутую в салфетку, он направился на стоянку и через минуту выводил с нее черную как сажа «Тойоту RAV-4». Он был один в салоне – иначе стал бы ставить ее на сигнализацию?
Проследить «объект» по городу не составило труда. Городок был небольшой, правила движения водители соблюдали. Дрожащим от волнения голосом Рауль излагал свое видение нового плана. Должно сработать, если не прокопаются, если не вплетутся форс-мажорные мотивы! Он уже отдавал распоряжения! Мари суетилась, выполняя его «пошаговые инструкции», а Али хрипел – нужно ли так кардинально и цинично?
Несколько раз Ибрагим сворачивал на освещенные фонарями улицы, развернулся на светофоре, проехал через дребезжащий мостик (Мари не всматривалась, что под мостиком) и вскоре уже катил по широкой безлюдной дороге, засаженной финиковыми пальмами и медоносным эвкалиптом. За заборами выделялись контуры приземистых строений. «Район одноэтажной застройки, – скупо пояснил Рауль, – что-то вроде местного Малибу. Чиновники живут с семьями, военные – в общем, небедные сословия».
Они молились хором, чтобы никто не помешал. Ибрагим не чувствовал слежку – он был в своих переживаниях. «Тойота» сбавила ход, въехала под сень лохматой азалии. «Прибыли», – прокомментировал Рауль, погасил фары и встал на противоположной стороне. За забором и пологом растительности просматривалась одноэтажная «фазенда». Свет в доме не горел. «Холостяк», – почему-то подумала Мари. Тишина царствовала в округе.
Играли, как по нотам. Не отвернулась еще удача. Раскрылась дверца, и упитанное тело, обрисованное полумраком, выбралось из машины. Побрело открывать ворота.
– Майор Ибрагим? – открывая дверцу, сказал по-арабски Рауль. – Капитан Абдурахман ибн Хаттаб, второй отдел. Можно вас на минутку?
Ибрагим растерялся, помешкал и отправился на голос, не сообразив, что если говорящий – всего лишь капитан, то мог бы и сам подойти.
– В чем де…
Мощный удар под солнечное сплетение; Ибрагим со свистом выпустил воздух, что-то хрюкнул, удавка на горло из двух сильных рук, и теряющий сознание «чекист» обмяк, подкосились ноги. Рауль втолкнул его в машину. Подоспевшая Мари утрамбовала в салон тяжелые ботинки, бегло осмотрелась – никого. «Что же мы творим? – мелькнула мысль. – Высшая мера по местным законам…»
Очнувшийся работник секретной службы узрел перед собой две перегнувшиеся через спинки каменные физиономии. Мари на всякий случай нацепила солнцезащитные очки – хуже видно в полумраке, но на душе спокойнее. Руки у пленника были связаны за спиной, изо рта торчала скомканная ветошь. Глаза помутнели от страха, он скосил их вбок, обнаружил связанного тем же образом Магомедова, притворяющегося бесчувственным, и глаза работника спецслужбы чуть не вылезли из орбит. Машина стояла в низине, заросшей кустами, – за пределами Сегира. По шоссе, метрах в двухстах, изредка проносились машины.
Рауль произнес длинную фразу по-арабски. До Ибрагима не сразу дошло, завертелись воспаленные глаза, он сделал попытку освободиться. Рауль приставил к горлу пистолет, и наступательный порыв иссяк. Пленник расслабился, исторгнув затухающий рык.
– Коллега, удалите кляп, – распорядился Рауль.
Мари осторожно, словно Ибрагим мог ее укусить, поднесла руку, вырвала тряпку – хотелось верить, не с зубами. Ибрагим елозил по ним свирепым взором, запоминая лица. Зашипел, блеснув вполне здоровыми зубами. Рауль вдавил в горло ствол и вновь перешел на язык пустыни – говорил проникновенно, вкрадчиво, долго, и все, что уловила Мари, было словосочетание «Шарль Бурнье». Неплохое, надо признаться, сочетание слов. Пауза была насыщенной, исполненной театрального драматизма.
– Теперь переводи, – проворчала Мари.
– Господин Ибрагим впитал информацию, что имеет дело с глубоко законспирированным подпольем «Моссада», прекрасно знающим его слабые места и где он живет, – по-русски объяснил Рауль, подмигивая пленнику. – Церемониться с ним мы не будем – я постарался это объяснить как можно доходчивее…
– Ты не боишься, что он понимает по-русски?
– А это его личные проблемы, – резонно отозвался Рауль. – У господина майора просто нет иного выхода. Возможность умереть геройской смертью мы не рассматриваем, поскольку наблюдения подсказывают, что господин Ибрагим ценит земную жизнь и с некоторым скепсисом относится к жизни загробной. Соберется обвести нас вокруг пальца – «Моссад» найдет его и в Антарктиде.
«Скоро маленьких детей начнут пугать «Моссадом», – подумала Мари. – Мол, не будешь спать, придет злой и страшный дядя «Моссад…»
Ибрагим что-то хрипло вымолвил, покосившись на «бесчувственного» Али. Рауль отозвался – вполне доброжелательно и учтиво. Кажется, начинался конкретный деловой «базар»…
Дерзости авантюристов мог бы позавидовать сам «дядюшка «Моссад». Новая ночь опустилась над Магрибом – засияли выпуклые звезды, воздух наполнился стрекотом цикад, терпким запахом цветов, отдающих свой душистый аромат только ночью. Фары вывернувшей из-за угла машины озарили поваленные взрывами деревья, глубокую воронку посреди пустыря, обвалившийся угол здания. Машина медленно огибала препятствия, проехала вдоль длинного бетонного забора, повернула к утопленному в сквер одноэтажному строению, опоясанному двумя рядами колючей проволоки. Из мрака ночи вылупился автоматчик в полевой форме, включил фонарь и вскинул руку. Машина затормозила. Он подошел к водительской дверце – опустилось стекло, и человек в костюме, сидящий за рулем, показал документ, причисляющий «подателя сего» к элитному сообществу сотрудников Секретной организации Джамахирии. Подсвечивая фонариком, военнослужащий ознакомился с фотографией, сравнил снимок с оригиналом. Небольшие «расхождения» в лицах отнес на плохую видимость, кивнул, подошел к задней дверце. Сидящие на заднем сиденье повернули головы. Женщина с суровым лицом, обрюзгший тип с поджатыми губами. Четвертому пассажиру пришлось свернуться втрое в тайнике под сиденьем – его как бы не было. Военный встал по стойке «смирно», отдал честь. Пассажир угрюмо кивнул, женщина расслабилась, но ствол пистолета, упершийся в бок пассажиру, не дрогнул. Машина медленно отправилась дальше. Не доезжая до сквера, развернулась, сдала назад. Трое вышли, направились к разрыву в колючей проволоке. Вспыхнула переносная лампа, прикрепленная к столбу. Обрисовались трое автоматчиков не самого хлипкого сложения. Вытянулись, отдали честь – пусть не прямому, но начальству. Из мрака садика семенил, придерживая кожаный планшет, щуплый офицер с вытянутой физиономией. Перешел на строевой шаг, вскинул руку, отдавая честь.
– Господин майор? Признаться, не ожидали…
Черноволосый мужчина в костюме слегка сместился, заступив за спину Ибрагима. Женщина сохраняла спокойствие – голова поднята, ноги слегка раздвинуты, руки за спиной. Пятна света ползали по лицам присутствующих, превращая их в какие-то африканские маски. Автоматчики приняли положение «вольно», рассредоточились.
– Лейтенант Фахди, поступил новый приказ от полковника Исама Джамала. Я должен доставить в Триполи натовского летчика по фамилии Бурнье. Капитан Шарль Бурнье. Это срочно.
– Майор, но я не получал никакого приказа… – растерялся офицер. – Разве что под вашу ответственность…
– Это срочно, лейтенант, – проворчал Ибрагим. – Приказ не успел спуститься по инстанциям…
– Он и не спустится, – подал голос черноволосый мужчина. – Секретный приказ, лейтенант. Информация, которой располагает Шарль Бурнье, будет использована для проведения ответственной операции во имя мира и процветания Джамахирии, – и когда лейтенант уставился на него изумленно, сверкнул «корками». – Секретная организация, лейтенант. Не хотелось бы в третий раз повторять, что это срочно. Мы прибыли для сопровождения. Вам ни о чем не говорит фамилия Бурнье?
– Вот черт… – осенило офицера. – У женщины… той, что давала интервью во Франции, мы все его видели… тоже была фамилия Бурнье…
– Вы весьма сообразительны, – похвалил «работник Секретной организации». – Прекрасная ночь, лейтенант! – рявкнул он, и все присутствующие вздрогнули. – Почему бы вам срочно не доставить сюда этого чертова летчика?!
Лейтенант передернул плечами, машинально козырнул и растворился во мраке. Потянулись тягостные минуты ожидания. Автоматчики, возможно, подозревали, что происходит что-то не то, но трудоемкая работа мозгами в их служебные обязанности не входила. Ибрагим был мрачен, ковырял землю носком ботинка. «Оперативник» контролировал его душевные порывы. Женщине все труднее становилось дышать и сохранять невозмутимый вид.
Хрустел гравий под ногами. Двое солдат правительственных войск конвоировали пленника. Все трое вырисовывались из мрака – из призраков, из белесых очертаний превращались в людей. Плечи летчика были опущены, от гордой осанки и независимой походки не осталось и следа. Он еле волочил ноги, смотрел в землю. Измятый комбинезон с чужого плеча лоснился от грязи. Выйдя из запретной зоны, он остановился, поднял голову, обозрел бесцветным взором собравшихся. Женщина предусмотрительно отвернулась. Охранник бесцеремонно ткнул пилота прикладом в спину, и последние три шага тому пришлось пробежать.
– Вы кто такие, черт возьми? – пробормотал Бурнье. – Почему я должен с вами идти?
– Шарль Бурнье, мы сотрудники Секретной организации Джамахирии, и вы поедете с нами, – объявил молодой мужчина, хватая его за плечо. – Машина перед вами, сопротивляться не советую. Все, что происходит, – в ваших же интересах. Коллега, откройте, пожалуйста, дверь. Господин майор? Можем ехать, у нас мало времени, начальство ждет.
Кого тут бес попутал, трудно сказать. Никто не застрахован от ошибок. Мари, распахнула заднюю дверцу и, похоже, «показала личико». Подталкиваемый в спину Бурнье скользнул по ней отсутствующим взглядом. Он замешкался в дверях, смутный образ дамы в «полусвете» пробудил из спячки память.
– Подождите… – пробормотал он, пристально вглядываясь в ее лицо. – Я же знаю вас… Мари? Журналистка Мари Клер?
– Заткнись, придурок… – процедила она. – И живо полезай в машину…
Все бы обошлось. Автоматчики и хлопающий глазами лейтенант Фахди были уже далеко. Но Фархад Ибрагим на слух не жаловался! Он мгновенно все понял. А если не все, то главное: кучка авантюристов – никакие не работники «Моссада»! Прыжок – он оттолкнул растерявшегося Рауля и покатился по земле, чтобы не подцепить «шальную» пулю.
– Держите их, идиоты!!! – завопил он на весь пустырь. – Они шайтаны! Они не те, за кого себя выдают!!!
И все взорвалось, раскололось хрупкое спокойствие! Бурнье, сообразивший, что сболтнул лишнее, нырнул в машину. Рауль запрыгнул на свое место, взревел двигатель. Уже бежали солдаты, сбрасывая с плеч автоматы. Семенил ошеломленный офицер, забывший, с какого бока у него кобура. Джип скакнул вперед, забилась задняя дверца.
– Мари, садись, особого приглашения ждешь?! – истошно завопил Рауль.
«Как здорово, – подумала Мари. – А я уж решила, что про меня забыли». Пожалуй, это был лучший прыжок в ее жизни. Ободрала голову, потеряла надоевший платок и в следующее мгновение уже боролась с Шарлем, который ворочался под ней и никак не мог понять, что за цирк тут происходит! Джип метался по пустырю судорожными скачками. Трещали автоматные очереди, было слышно, как ломается и отваливается бампер. Ахнув, Рауль крутанул баранку, повел машину под сень деревьев. Возник силуэт автоматчика – он стоял на полусогнутых посреди дороги, ловил в прицел водителя несущегося на него джипа. Рауль пригнулся, но пуля просвистела где-то выше, а автоматчик, решивший не доводить свой подвиг до абсурда, с истошным визгом убрался в кювет. Джип скакал мимо бетонного забора, а вдогонку летели пули, не причиняя вреда. Вираж в извилистый переулок, бросок в соседнюю подворотню…
– Мари, это ты? – Выпутывался из-под гнета придавившей его девушки ошалевший пилот.
– Это я… – рычала Мари. – А ты кретин, Бурнье! Святые угодники, какой же ты кретин! И как Жаклин умудрилась за такого кретина выйти замуж?
– Ну, простите… – отбивался Шарль. – Подвел вас, не хотел… А кто меня предупредил? Мозги окончательно сплющились, жить не хочется, третью неделю сидим в духоте, единственная радость – переехали на новое место… Все уже перегрызлись, осточертели друг дружке на сто рядов, голова уже ни в какую не соображает… Мари, да слезь ты с меня!
– Эй, никакого там секса, – рассмеялся вертящий баранку Рауль. – Друзья мои, вы не могли бы общаться по-русски или, в крайнем случае, по-английски? Простите мой французский – он просто никакой.
– Шарль, ты понимаешь по-русски? – перешла на королевский Мари.
– А мне зачем? – удивился пилот.
– Так у тебя же в пращурах были русские…
– Черт возьми, Мари! – вскричал пилот. – В твоих пращурах были пещерные люди с каменными топорами, но ты же не учишь их язык мычания, мимики и жестов!
Рауль засмеялся и, перегнувшись, протянул назад руку. Обменялись с летчиком рукопожатиями, представились. Пилот – бродяга.
– Послушайте, – дошло до летчика, – так я уже не в плену?
– Это хорошая новость, – согласилась Мари. – А сейчас плохая, Шарль: по милости некоторых кретинов нас через минуту сотрут в порошок, поскольку сюда слетится вся ливийская армия!
Она не сильно преувеличила. У выезда на дорогу их уже ждали. Грузовая махина загородила проезд, солдаты сыпались на землю, рассредоточивались. Рауль, чертыхнувшись, завертел баранку, впихнулся в какое-то узкое боковое ответвление. Назвать этот просвет между домами улицей было невозможно – протискивались, в буквальном смысле обдирая бока.
– Держите, – Рауль открыл бардачок, загремело железо. Он начал перебрасывать на заднее сиденье трофейные пистолеты. – «Беретта-92», снова «беретта», ого – советский «ТТ»… Мари, ты лучше не выделывайся, пусть работают специалисты. Шарль, сможешь стрелять? Или ты только бомбами?
– Смогу, смогу, не волнуйтесь. – Шарль передернул затвор.
Им вслед гремели выстрелы, но «шкуродер» уже закончился, они свернули в гулкую подворотню и вскоре выворачивали на широкую улицу. Город спал, горящих окон практически не было. Но их преследовали – ливийцы хорошо знали свои дороги! По всей ширине трассы неслись две машины с включенным дальним светом!
– Держитесь! – гаркнул Рауль, отправил машину вправо и до упора утопил газ. Двигатель взревел, затрясся стальной корпус, машина помчалась, словно пришпоренная кобыла. Дорога, на счастье, была свободна. Но у преследователей тоже были неплохие двигатели. Дистанция сокращалась, трещали выстрелы – стреляли с подножки джипа! Шарль раскрыл дверцу.
– Мари, держи меня!
Она, ахнув, вцепилась ему в комбинезон. Он высунулся из машины, стал стрелять с обеих рук. Сомнительно, что из такой позиции он мог в кого-то попасть. Он, собственно, и не попал. Пули высекали искры из асфальта. «Красиво», – как-то отстраненно подумала Мари. Но джип, ушедший вперед, вдруг вильнул, сместился в сторону, и, чтобы не покатиться кубарем, водитель был вынужден сбросить скорость. Из другого продолжали стрелять; Шарль вдруг ахнул, выронил пистолет, и Мария, холодея от страха, втащила его внутрь.
– Ты что?
– А я тут при чем? – проворчал он, держась за ухо. – Обожгло что-то… Да нет, все в порядке, – он потер пальцы – липкого не было. – Рядом прошла…
– Больше не высовывайся, – посоветовал Рауль. – Попробуем оторваться. И пригнитесь, чтобы головешки не торчали.
До выезда из города остался пустяк. Мелькали дома, фонарные столбы. Улица превращалась в бульвар: появилась разделительная полоса – ограниченное бордюрами пространство, где росла трава и через равные промежутки – деревья, похожие на пирамидальные тополя. Двигатель захлебывался, тарахтел со старческой немощью – почтенный возраст машины давал о себе знать. Погоня приближалась – быстроходный внедорожник стремительно сокращал расстояние. На дистанции в сто метров летел второй.
– Догонят, – обреченно вымолвила Мари.
– Будем импровизировать, – вздохнул Рауль. – Держитесь крепче, сейчас немного потрясет.
И вдруг он вывернул руль влево! Джип по касательной пролетел бордюр, машину тряхнуло. Взвизгнула Мари – дерево на разделительной полосе неслось в глаза! Разбилось боковое зеркало – Рауль с ювелирной точностью направил машину между деревьями, и столкновения не произошло! Под отчаянный женский вопль и какие-то странные звуки, издаваемые натовским пилотом, джип промчался между двумя деревьями, спрыгнул с бордюра (Мари при этом чуть не осталась без языка) и в следующее мгновение уже катил по встречной полосе, которая, слава богу, в три часа ночи была пустынная! Преследователь, уже почти догнавший добычу, не смог смириться с поражением, решил «собезьянничать». Взлетел на бордюр, но сила инерции тащила его вперед, вопили сидящие в салоне… Удар о дерево был мощным, гора ломающегося железа буквально обняла его! Вторая машина снова завиляла, но удержалась в пределах своих полос, а вот стрелок не удержался на подножке, покатился, истошно вереща… А Рауль уже сворачивал на боковую улочку, которая оказалась значительно шире, чем подсказывало воображение… Потом смеялись – они проехали мимо давешнего супермаркета, в котором «подобрали» Фархада Ибрагима. Ночь еще только начиналась – впереди были четыре часа спасительной темноты. Памятуя, что окраины города забиты военными, а поимка чревата тоскливым пожизненным заключением в ливийской тюрьме, Рауль крался на своем джипе темными закоулками, лишь изредка отмечаясь на широких дорогах – чтобы перепрыгнуть или домчаться до ближайшего поворота. На западном выезде из Сегира стоял блокпост – благо Рауль успел заблаговременно выключить фары. Он съехал с дороги, и начались мучительные переползания через рытвины и кочки. Он остановился посреди пустыни, заглушил мотор, откинул голову на подголовник и прошептал на языке родных осин загадочную фразу: «Песец какой-то…»
– Первый уровень прошли… – не очень уверенно сообщила Мари. – Рауль, ты сущий Рембо на колесах… эти парни в машине… мне их искренне жалко…
– Да, впечатлило, – признался Шарль. – После трех недель неподвижности это было неплохое бодрящее упражнение. Все хорошо, вот только не могу избавиться от ощущения, что под нашим сиденьем кто-то есть. Там что-то возится и бьется. Поначалу я думал, что мне это кажется…
– Ах, да, – вспомнила Мари.
– Просьба всем незамедлительно покинуть машину, – вздохнул Рауль, тряхнул головой, сбрасывая оцепенение, и спрыгнул на землю. Отсоединив зажимы, он поднял сиденье, и публике предстало скрюченное тело гениального изобретателя сверхоружия. Глаза Али безумно вращались, с головы ручьями стекал пот. Он тяжело дышал и, кажется, пребывал в серьезной прострации. Он плохо понимал, что происходит, где он, кто все эти люди. Ему помогли выбраться, распрямить затекшие конечности. Он сидел на коленях, разминал шею, тер виски.
– Вы в порядке, Али? – сдерживая смех, спросил Рауль. – Простите, что не смогли освободить вас раньше – просто ни минуты свободной не было. Вы понимаете, что происходит?
– Вы слишком быстро ехали, Рауль… – глубоко вздохнув, выдавил технический гений.
– А это что за черт из табакерки? – обрел дар речи изумленный Шарль.
– А это, милый друг, изобретатель установки, перемоловшей за несколько мгновений всю вашу авиационную армаду, – с любезной улыбкой отозвалась Мари. – Очень стеснительный и приятный в общении человек.
– Надеюсь, дальше я поеду, как все нормальные люди? – поднял голову и обвел присутствующих зачумленным взором Али.
– Черт, – сплюнул Шарль. – Я бы сунул его обратно в ящик…
– Я тоже считаю, что вы подружитесь, – засмеялся Рауль. – Прошу не забывать, Шарль, что Али принимал активное участие в вашем освобождении. Насколько понимаю, он раскаялся и переродился – Али уже не тот, что был до судьбоносной поездки в Ливию. Давайте обойдемся без политики? Мы отличная компания, и какая разница, каких политических взглядов придерживается каждый из нас, в какого бога верит и верит ли вообще, на чьей стороне он в этой безумной и нелогичной войне? У нас одна задача – выжить и убраться подальше. Есть иные мнения?
Отличных мнений не было. Несколько минут царило угрюмое молчание. Потом Шарль как-то неопределенно почесал затылок, вздохнул и протянул сидящему на камне руку. Инженер опасливо на нее покосился, подумал и протянул свою – дрожащую, с изящными длинными пальцами.
– Историческое событие, – заключил Рауль. Щелкнул затвор, мигнула вспышка фотоаппарата – Мари запечатлела торжественную «встречу на Эльбе».
– Прошу прощения, господа, что не удосужился вас раньше поблагодарить, – смущенно произнес Шарль. – Хотелось бы сделать это сейчас…
– Успеешь еще, – перебила Мари. – Твое освобождение – первый шаг к освобождению прочих. При условии, что мы сумеем отсюда выбраться. Лично я понятия не имею, как это будет происходить. У Рауля есть план, но, как любой человек себе на уме, он им не делится…
– План примитивен, – отозвался Рауль. – В сорока километрах на восток от Хомса имеется прибрежный городок Аз-Салан. Я все проанализировал. Встреча с военными нам не нужна, равно как и встреча с повстанцами. Эти ребята непредсказуемы. В Аз-Салане неделю назад шли тяжелые бои с применением бронетехники и артиллерии. Повстанцев выдавили. Вместе с повстанцами ушли на восток практически все мирные жители – они боялись мести со стороны правительственных войск. Военные в городе не задержались, собрали все силы и отправились дальше. Возможно, оставили небольшой гарнизон, не уверен. Но берег, по моей информации, свободен. Все, что мы можем сделать, – нанять небольшое, но исправное суденышко и пойти на Лампедузу. Деньги у нас есть? Лично у меня – голый ноль.
– Есть, – отозвался летчик, – три тысячи евро. – Подумал и добавил: – В трусах.
– Есть динары, – внес свою лепту Али. – Даже не знаю, сколько…
– Какие деньги? – удивилась Мари.
– Не пропадем, – резюмировал Рауль. – Окольными путями – километров восемьдесят. Если есть любители туристских впечатлений, можем завернуть в Рияду – там сохранились развалины древнего греческого города. Одно меня смущает, господа, – если какая-то умная голова в ливийских органах догадается прочесть мои нехитрые мысли…
Судя по всему, им оставалось пройти не один уровень. Приметы искомой машины у ливийцев имелись, возможно, и номера, выезжать на большие дороги было опасно. Оставалось лишь догадываться, какая суета творится в соответствующих структурах и какие силы задействованы в поимке авантюристов.
– В принципе, они могли бы раскинуть мозгами, отказаться от преследования и постелить нам красивую ковровую дорожку, – рассуждал Рауль, всматриваясь в узкий клочок света впереди машины. – Сбежавшего летчика приструнить не удастся, журналисты пронюхают, и вся некрасивая правда вылезет наружу, как фурункул. А главная некрасивость заключается в том, что руководство НАТО, засекретив событие, не приложило должных усилий к спасению собственных военнослужащих. Разгромная пресс-конференция, информация о таинственном оружии разрушительной силы… А вдруг это оружие однажды переберется через море и выстрелит по мирным европейским городам? Миролюбивая общественность будет против. А ведь оружие и впрямь в любой момент может нанести удар…
Али помалкивал, он, кажется, понимал, куда гнет Рауль. «Он не озвучивает тот факт, что установка никогда не сможет выстрелить, – сообразила Мари. – Шарль не знает, что Али открутил некий увлекательный девайс, а без него установка – просто памятник. Он намекает, чтобы и я помалкивала. Если не хочу, конечно, чтобы война продолжалась…»
– Заявление бывшего пленника вызовет резонансную волну, – продолжал Рауль. – Взметнется буря протестов. Руководство НАТО будет вынуждено прекратить военные действия. Похоже, ливийские военные не умеют стратегически мыслить, если продолжают за нами гнаться…
«Их не устраивает, что вместе с летчиком пропал Али Магомедов, – подумала Мари. – События выбиваются из их долгоиграющего плана, и ливийцы нервничают».
– Шарль, вы станете мировой знаменитостью, – разглагольствовал Рауль. – Вкупе с вашей женой, которая, насколько знаю, уже стала знаменитостью…
– А что с Жаклин? – испугался Шарль.
Делать было нечего, Мари принялась рассказывать. О буре, вызванной в рядах «прогрессивной» общественности заявлением Жаклин Бурнье, пленным летчикам по понятным причинам не сообщали. Похоже, Шарль не обрадовался. Пробормотав что-то в духе: «Ну, и семейка», он замкнулся и принялся все обдумывать.
– Али, вы собираетесь остаться в Европе? – спросила по-русски Мари.
– Боже упаси, – пробормотал Магомедов. – Мне нужно любым способом попасть домой, в Баку.
«Его там снова найдут, – подумала Мари. – А может, и не будут – если от Ливии отвяжутся».
И тут Рауль вдруг резко дал по тормозам и выключил ближнее освещение…
В первый момент они не вникли, решили, что двигатель заглох. Зароптали.
– Тихо, – прошептал Рауль. – Призраки в пустыне…
Как-то не было иронии в его озабоченном голосе. Люди замолчали, и страх прохладной змейкой побежал по коже. Джип застыл посреди каменистой равнины. Белели плеши солончаков, бугрилась земля – неровная, источенная трещинами. По курсу простиралась покатая возвышенность, похожая на сплющенную сверху радугу. Звенящая тишина стояла в округе. И вдруг послышалось негромкое позвякивание, вроде кто-то кашлянул. «Призраки не кашляют», – подумала Мари и испугалась еще больше. Из мрака рождалось неясное шевеление, скользили тени. Луна вынырнула из-под облачка, озарив пустынную местность. На фоне иссиня-черного неба обрисовался силуэт двугорбого верблюда с фигурой наездника. Он появился слева в «кадре», добрался до подножия возвышенности и пропал. Возможно, не совсем пропал, продолжал движение, просто слился с холмом. Обрисовался второй силуэт, третий, четвертый… Караван невозмутимо продолжал движение. Вспомнилась поговорка: собака лает – караван идет… «Они не могли нас не видеть, – озадачилась Мари. – Свет фар, мотор, все такое…»
– Но это… не призраки, – сделал глубокомысленное замечание Шарль.
– Вы наблюдательны, – согласился Рауль, – это бедуины. Давайте их пропустим, не будем делать резких движений. Их действия непредсказуемы.
– Но они нас видели… – жарко зашептал Али. От него исходили упругие волны страха, все их чувствовали.
– И что? – возразил Рауль. – Разумеется, видели. Давайте проявлять уважение к хозяевам этой земли. Мы воспитанные люди. Бедуины живут здесь веками – их не выгонят ни радикальные мусульмане, ни натовские бомбы, ни так называемые комитеты самоуправления, изобретенные Муаммаром Каддафи. Эти люди подчиняются местному шейху Али ибн-Масави. В дневное время не сказать, что компанейские, но вполне доброжелательны. Живут в шатрах, кочуют по ареалу, метят территорию, как коты. Лихие наездники, любят песни, танцы, а больше всего обожают, когда им рассказывают сказки. Ночью же могут и прирезать, если им что-то в тебе не понравится. Вооружены по самые гланды. Перевозят контрабандное оружие, наркотики…
– Разве бедуины не современные люди? – прошептала Мари. – Я слышала, что бедуины даже служат в израильской армии…
– Служат, – согласился Рауль. – В ЦАХАЛ их пруд пруди. А также в полиции и пограничной охране. А еще есть батальон бедуинских следопытов ГАДСАР – вполне элитное подразделение. Мари, я что-то не пойму, ты хочешь с ними познакомиться, сделать пару снимков? Шарль, а ты там перестань бряцать оружием, замри…
Позвякивание послышалось где-то сзади, и все напряглись.
– Почему мы не можем просто уехать? – горячее дыхание инженера опалило уши.
Зловещие звуки со всех сторон окружали машину! Сиплое дыхание – Мари не сразу сообразила, что это дышит верблюд! Чиркнул камень под колесами. Мужчина что-то произнес по-арабски – протяжно, с недобрыми нотками. Мари отшатнулась – к окну припало бородатое лицо, сплющился нос! Подошел еще один, закутанный в бесформенный бурнус, в белой куфии с обручем на макушке. Легкое поскрипывание: Рауль опускал стекло.
Совсем уж не пообщаться со здешними «хозяевами» было моветоном. Он произвел несколько недлинных фраз – дружелюбных и вкрадчивых. Дождался ответа. Дыхание испуганного Али стало учащаться. Мари одеревенела. Возникла занятная мысль: а контрабандой живого товара для восточных гаремов бедуины случайно не промышляют? И тут случилось чудо. Выслушав гортанную тираду в исполнении невидимого «оратора», Рауль доброжелательно отозвался, заскрипело стекло, смыкаясь с верхним пазом. Несколько минут подвешенной тишины. Вокруг машины уже никто не скрипел. Пропала страшная физиономия, отдалялись верблюжьи шаги. «Горизонт» был чист, караван ушел, на холме и в окрестностях не было ни одной живой души. Выждав еще немного, Рауль перевел дыхание, обернулся на галерку. Глаза лукаво заблестели:
– Ну, что приуныли, соучастники? Будет, что вспомнить?
Как-то плавно провернул ключ в замке зажигания и начал неторопливо объезжать холм…
– Бедуины, черт их побери… – бурчал на галерке Шарль, открывающий для себя много нового. – Они же должны сражаться с правительственными войсками, нет?
– Сражаются, – усмехнулся Рауль. – Правда, большей частью на стороне правительственных войск. Надоел им этот бардак. И на западе воюют с повстанцами, и на востоке. Можете не верить, Шарль, воля ваша. Недавно заминировали дорогу, по которой шла колонна мятежников на Аз-Завию, и хорошенько им всыпали. Просыпается народ, начинает задумываться. Отмечено несколько мятежей на подконтрольной мятежникам территории. Надоело! Люди прогоняют повстанцев и шлют сигналы правительственным силам: спасайте! Полковник Каддафи, конечно, не подарок к Рождеству, но весь этот пестрый неуравновешенный сброд, да если он еще и придет к власти…
– Ну, не знаю, – засомневался Шарль. – Нам внушают, что там сплошные сторонники демократических ценностей…
– Еще какие, – согласился Рауль. – Типичная борьба за власть под прикрытием лозунгов борьбы за свободу и демократию. Эти «демократы» в феврале разрушили Бенгази – гадили там, где жили. Резали полицейских, громили целые кварталы, взрывали заправки, стреляли по окнам, а съемочные группы Си-эн-эн и им подобные радостно снимали последствия, и все это выдавалось на экранах как результат варварской расправы лояльных Каддафи войск над собственными гражданами. Грандиозная мировая дезинформация, понимаете? У них наемников не меньше, чем у Каддафи. Под Мисуратой в прошлом месяце бросили в бой курсантов военных школ. Пацаны 15–16 лет. Попали в плен целой ротой, думаете, отпустили? Ваши поборники западных ценностей отрезали головы пацанам, мучили, издевались, кололи ножами, вспарывали животы. Семьдесят юных душ загубили. Пропаганда? Ради бога. В таком случае я один из ее активистов – лично видел тела. Зрелище, к которому нельзя привыкнуть, Шарль…
– Это исключение, – огрызался мрачнеющий летчик. – Альянс ведет войну по правилам. Мы атакуем ювелирно…
– Разбомбили Загур – пригород Триполи, – не оставлял ему шансов Рауль. – Ракеты попали в жилые дома, много убитых и раненых. Разбомбили в Триполи Центр инвалидов, Центр детского творчества, красивую набережную, городской кардиологический центр, национальную библиотеку, где хранились исторические и культурные раритеты тысячелетней давности… Если это ошибки, Шарль, то какие-то злокачественные, я бы даже сказал, злокозненные, не находите? Цель – Каддафи, допустим, но зачем убивать его крошечных внуков? Трое карапузов погибли от ракетного удара – такой же добропорядочный гражданин Франции, как вы, Шарль, нажал гашетку и даже не задумался, что он делает. Вы сбрасываете бомбы с урановой оболочкой. Допустим, ювелирно, как вы говорите. Но при высокой температуре уран превращается в пар – ядовитый канцероген, который распространяется по городу. Люди заболевают неизлечимыми болезнями, женщины перестают рожать… Спорить бессмысленно, Шарль, все эти факты задокументированы британской неправительственной организацией British Civillians For Peace in Libya, а фигур, симпатизирующих ливийскому режиму, в ней не отмечено, сплошные правозащитники. Честно признаться, дружище, временами мне стыдно за такие прекрасные страны, как Франция, Англия, Испания. Ведь не варвары же, а ведут себя…
Шарль подавленно молчал, он не знал, что ответить – аргументов в споре не было.
Приближалась конечная точка сухопутного маршрута. Спокойствия не прибывало. До рассвета оставалась пара часов. Волнение просто душило. Машина въезжала с юга в разрушенный Аз-Салан. Подъезды к городу испахали артиллерийские снаряды; ехать по дороге было безумием. Валялись столбы электропередач, вывороченные с корнями деревья. Двигались пустырями, объезжая воронки и разрушенные строения. Рауль опустил стекло – в машине уже нечем было дышать, и тонкий нюх Мари очень быстро уловил сладковатый, щекочущий ноздри запах, задумываться о происхождении которого она не хотела. В приморском городке еще оставались неразрушенные дома, но окна не горели, жители ушли. Рауль погасил свет, что, с одной стороны, было правильно, с другой – не очень, судя по многочисленным препятствиям. Джип тащился по широкой улице, которая до войны, похоже, неплохо выглядела. К сладковатому запаху примешивался запах йода, свидетельствующий о приближении моря.
Ближе к центру разрушения носили почти тотальный характер. Снаряды правительственной артиллерии ложились густо. Возможно, и танки вели огонь прямой наводкой с господствующих над городом высот. Нелепые нагромождения строительных обломков, причудливо возвышались непострадавшие здания. Здесь тоже обитали призраки… В оконных проемах шевелились нечеткие тени, мелькнуло что-то на углу, неопознанная личность перебежала дорогу – словно черная кошка…
– Мародеры, – лаконично объяснил Рауль. – Шакалы, бороться с ними бесполезно и повстанцам, и правительству. Берутся ниоткуда, исчезают в никуда и все ликвидное с собой утаскивают.
– Откуда они? – прошептала Мари.
– Жители близлежащих деревень и городков. Кто пешком приходит, кто на машинах… Городок был не из бедных, тут обитала зажиточная публика, и пляжи здесь были приличные, и даже парочка санаториев, куда приезжали подлечиться правительственные чиновники. Приготовьте оружие и будьте настороже…
Силуэты взорванных автомобилей смотрелись сюрреалистично – как в фильме «про апокалипсис». Джип с погашенными огнями неторопливо пробирался по городку. Рухнувшее дерево перегородило дорогу – чертыхнувшись, Рауль сдал назад, втиснулся в узкий переулок. Снова улица, отутюженная снарядами. Месть полковника была страшна. Большинству жителей удалось уйти, но сладковатый запах свидетельствовал, что не всем. Запах йода усиливался, а вместе с ним волнение. Из-под рухнувшей несущей балки, на которую завалился и сплющился целый этаж, выбрались несколько смазанных фигур. Они тащили что-то тяжелое – судя по очертаниям, плазменный телевизор. Испуганный вскрик – кто-то заметил приближающуюся машину. Грохот, треск, мародеры бросили ценную ношу, кинулись врассыпную и мгновенно растворились в ночном мареве.
– Шакалы чертовы… – презрительно пробормотал Рауль. – С этим отребьем нужно держать ухо востро, друзья мои. Они трусливы поодиночке, но если орудуют толпой, остановить их трудно. Спорю, у многих имеется оружие, так что будьте начеку. Пока они не знают, кто мы такие, – думают, что «коллеги по цеху»…
– Рауль, мы едем в порт? – поинтересовался Шарль.
– В Аз-Салане нет порта. Были причалы, пирсы, складские строения. Когда-то здесь базировались патрульные катера, но с началом войны их перевели поближе к Триполи, и половина, кстати, была потоплена в результате авиационных бомбежек. Близ Аз-Салана береговая полоса сильно изрезана, много вдающихся в сушу бухт, скалы нависают – хорошая защита и с моря, и с воздуха. К городу примыкает прибрежный поселок, туда мы и движемся, там было предприятие по обработке морепродуктов, несколько частных фирм, имеющих лицензию на отлов. Чего тут только не ловили в мирное время: тунца, анчоус, скумбрию, ставриду, сардину, кальмаров… У промысловиков должны остаться катера и небольшие суденышки – готов поклясться, эти люди свое хозяйство не бросят: сидят, охраняют свое добро, ждут, пока улягутся страсти…
Городок остался позади, джип спускался с покатой горки. Глухая черная тьма означала, по-видимому, море. Ветер, насыщенный свежестью, залетал в окно, трепал волосы. Проползали приземистые строения неизвестного назначения, шапки цветочных кустарников, издающих пронзительные ароматы. Дорога пролегала через каменистый косогор, упала вниз, потянулись строения прибрежного поселка, окруженные скалами. Очертились вытянутые здания в два ряда – они пустовали, обстрелу не подвергались. «Заброшенные склады», – проинформировал Рауль.
Он остановил машину на окраине поселка, вблизи каменистой гряды, загнав ее между внушительными валунами. Прислушивался несколько минут, а остальные завороженно молчали. Мари крутила головой – ее бросало то в жар, то в холод. Слева пустырь, за пустырем обширная свалка, позади скалистой неровности вырисовывались крыши утлых хибарок. На востоке – пустующие складские строения, за ними громоздились скалы, было слышно, как волны разбиваются о камни, утробно рокочет прибой.
– Вроде тихо, – сделал «предварительный» вывод Рауль. – Сидите в машине, не высовывайтесь. Я отлучусь – всем нельзя, могут неправильно понять, начнут палить, и рассвет мы тогда не встретим. Я знаю в этой местности нескольких коммерсантов, думаю, они смогут помочь. Начинайте волноваться, если не приду через час. Сорок минут, пятьдесят минут – это нормально. Оружие у вас есть, так что не психуйте. Образуется явная опасность – повторяю, ЯВНАЯ – бегите к морю. Давайте деньги – все, что есть.
– Какие де… – начала было Мари, но осеклась. Шутки как-то не работали. Люди кряхтели, избавлялись от своих сбережений, передавая их в «надежные» руки.
– Надеюсь, вы не пропадете с нашими деньгами, Рауль? – ворчал Магомедов.
– Соблазн, признаться, велик, – пошутил «абориген». – Вот только не понимаю, какого черта я не обобрал вас раньше, а ношусь тут с вами, как с писаной торбой, адреналином швыряюсь…
Он посмотрел на Мари – чуть дольше, чем на прочих, глаза его заблестели. Ей показалось, что Рауль подмигнул. Выбрался наружу, тихо прикрыл дверцу, и мрак растворил его, как соляная кислота…
Все трое почувствовали страх. Пропал человек, на которого они могли положиться. Волосы шевелились на голове.
– М-да уж, неприятно, – преувеличенно бодро возвестил пилот. – В бомбардировщике на «потолке» намного комфортнее. – Прозвучал характерный щелчок, он взвел курок. – Ничего, господа, ничего, меня тоже кое-чему учили… Рассказывай, Мари, где ты откопала это чудо. Я Рауля имею в виду, а не вас, Али, простите.
– Такое ощущение, что он сам меня откопал, – прошептала Мари и замолчала.
– А не влюбилась ли ты, часом? – насторожился Шарль. Помолчал, не дождался ответа, уверенно резюмировал: – Ну, так и есть, влюбилась наша журналистка. Расскажу Жаклин – не поверит. Все правильно, девушки любят хулиганов и супергероев.
– Иди ты, – огрызнулась Мари.
– Тише, – прошептал, напрягаясь, Али. – Кончайте болтать, мне кажется, в скалах кто-то есть…
– Да черт вас побери, Али, – разозлился Шарль. – Нам и без вас жутко, вы тут еще страх нагоняете.
– Но там действительно кто-то есть, – возразил Али. – Послушайте, Шарль, не будете ли вы так любезны отдать один из ваших пистолетов? Ей-богу, я не стану в вас стрелять. Могу уверить, я точно знаю, чем ствол отличается от рукоятки и откуда вылетают пули.
– Держите, знаток, – хмыкнул Шарль. – Да уж, надеюсь, вы знаете, откуда вылетают пули, раз смогли подбить меня и целую кучу отличных парней… Кстати, рекомендую отличный способ ведения стрельбы: «стрельба по-македонски» – с двух рук, из двух пистолетов…
Затаив дыхание, они смотрели в окно. Скалы на западе окутывала клубящаяся дымка тумана. Шевелились седые завихрения, меняли очертания, концентрировались во впадинах между камнями. На ум пришел неувядающий Стивен Кинг, у которого из тумана постоянно вылезала какая-то нечисть… Али не почудилось, стукнуло сердце – на гребне косогора что-то двинулось. Выросла голова, спряталась. Шевельнулось что-то рядом.
– За нами наблюдают, спешу поздравить, – глухо выдавил Шарль. – Но есть и приятная новость – это не военные, те не стали бы церемониться, а давно бы нас покрошили.
– Мародеры… – подтвердила общую догадку Мари.
– Зачем мародерам за нами следить? – удивился Али. – У нас ничего нет, они не знают, кто мы такие…
– Вот и узнают, – отозвался Шарль. – Эта шантрапа уже сообразила, что мы не такие, как они, проявляет любопытство. А насчет того, что у нас ничего нет… у нас есть машина и красивая женщина.
– Спасибо, Шарль, – поблагодарила Мари, – мне уже спокойнее.
– Рауль оставил ключ на приборной панели, – подметил Али. – Мы можем уехать.
– Не дадут, – возразил Шарль. – Не так-то просто возвращаться в гору через миллион препятствий и парней, возражающих против того, чтобы мы их покинули… Черт, похоже, в Аз-Салане больше нечего грабить, раз они тащатся за нами…
– Рауль сказал: в случае опасности бежать к морю, – вспомнила Мари. – Вываливаемся через правые двери – и адью…
– Подождем, – предложил Шарль. – Не думаю, что эта шваль, очертя голову, бросится в атаку…
Ожидание становилось невыносимым. Ползли минуты. Двадцать минут прошло, двадцать пять… Движения на косогоре вроде прекратились, люди в салоне джипа стали успокаиваться. И вдруг мелькнуло что-то меж каменных изваяний! Покатился камень, хлынула короткая осыпь. Переметнулся силуэт. В руках у него что-то было – либо палка, либо ружье. Сполз еще один, заворошился у подножия косогора. Справа обрисовались две тени – перебежали, укрылись за крайней хибарой. Слева качнулась шапка тамариска в низине, хотя порыва ветра не было. Что-то выбралось из шапки, сместилось на несколько шагов, присело.
– Остановить не сможем, – угрюмо резюмировал Шарль, – настырные, как коты… Уходите вправо, друзья мои, – выкатывайтесь из машины, и вниз, к складам. Я за вами, если что, прикрою.
Остановить эту нечисть действительно мог только крупнокалиберный пулемет системы Браунинга! Призраки ночи приближались, сжимали полукруг – зигзагами, витиевато, делая «шаг вперед, два назад». Али неловко выпрыгнул, куда-то покатился, Мари – за ним. Помогла ему подняться – у этого верзилы нога застряла меж камней! Он бежал, прихрамывая, не зная, куда деть пистолет, отягощающий руку. Мелькали кустарники, какие-то причудливые скальные выступы, петляла тропа, забирала вниз. К экстремальным спортивным экзерсисам изобретатель был не приучен, споткнулся, расплющил нос, о чем и сообщил едва не с гордостью, когда Мари свалилась перед ним на колени.
– Да не волнуйтесь, – ворчал он, – добегу… Знать бы еще, куда мы бежим…
Мари отстала, поджидая Шарля. Летчик пропал. Темнота за спинами сгустилась. Послышался крик – отчаянный, надрывистый. Жахнул выстрел – явно не из пистолета. Страх пригвоздил к земле. Снова крики – целый хор. И серия пистолетных выстрелов: трах, трах… Похоже, летчик, не мудрствуя лукаво, демонстрировал «стрельбу по-македонски»! К злобным крикам примешивались крики боли. Мари не сразу вернулась к реальности, обнаружив, что Али тащит ее за руку, они бегут по мусору и гравию мимо дощатых складских строений с чернеющими оконными глазницами. Стрельба за спиной оборвалась. Мари вырвалась, встала, тяжело дыша. Али надрывисто кашлял, уперев костлявые конечности в колени, задыхался.
– Шарля нет… – прохрипела Мари. – Он не догнал нас, боже… Я не могу его оставить, стой здесь…
– Минуточку, женщина… – Али рванулся, схватил ее за воротник. – Это ты оставайся, а я помогу Шарлю… Я все-таки мужчина, нет?
Мари невольно поразилась – в затурканном изобретателе и впрямь проснулся мужчина! Он оттолкнул девушку, стиснул рукоятку пистолета и тяжелыми шагами побежал назад. «Убьют же его! – пронзило Мари. – И тогда конец всему! Даже если ты выберешься из этого ада, рассказать будет нечего! Вернее, рассказать-то будет чего, но кто поверит?!»
– Али, назад! – ахнула она, устремляясь за изобретателем. – Черт тебя побери!
Она догнала «беглеца», но тот опять оттолкнул ее, а впереди царила нервирующая тишина. Уж лучше бы там стреляли, дрались, взрывали! Она нагнала его в три прыжка, схватилась за жилетку, чуть не оседлала.
– Женщина, не лезь не в свое дело! – взревел азербайджанец, сбрасывая с плеч досадную обузу.
– И это не мое дело?! – взвизгнула «обуза».
– Ссоримся, девочки? – буркнул разгоряченный Шарль, выныривая из мрака.
– Шарль!!! – завизжала Мари. – Живой!
– О, шайтан… – проворчал Али. – А вот за «девочку» ты мне, наглец, ответишь…
– Вперед, вперед, потом подеремся… – Он толкал их в проход между скособоченными постройками. – Говорил же я вам, что боевые пилоты хороши не только в воздухе… Парочку ублюдков я подстрелил, а одного навеки избавил от необходимости заниматься сексом… Они такие сердитые, сейчас опять начнут стрелять…
Лучше бы он этого не говорил! Разрозненные «ржавые» выстрелы рвали в клочья ночную тишь. Мари визжала на бегу, петляла, закрывала голову руками. Снова споткнулся Али – к счастью, не летально. Пилот присел на колено и, злобно выражаясь на доступном французском, принялся высаживать в темноту остатки обоймы. Кончились патроны, он швырнул пистолет в невидимых врагов, словно гранату, побежал, пригнувшись, догонять своих.
Выползла луна, озарила поле боя рассеянным светом. Три фигуры бежали, падали, поднимались, бежали дальше… Их преследовали вспышки, хлопки, топали озверевшие мародеры, которых было не меньше десятка…
– Сюда! – Из-за угла выпрыгнуло нечто – с голосом и «гуттаперчевыми» повадками Рауля. Он перекатился, уселся на колени в пыль и принялся долбить из «калашникова» по преследователям!
– Рауль! – бросилась к нему Мари, но он досадливо отпихнул ее. И почему ее все отпихивают?
– За угол! – Он выбросил использованный магазин, вставил новый, клацнул затвором и ударил плотным веером.
– Откуда у тебя автомат?! – проорал Шарль, вкатываясь за здание и вскричав от боли, когда увесистый каблук Магомедова, возомнившего себя газелью, долбанул по челюсти.
– Откуда, откуда… Достал! – Он вбил третий магазин, начал стрелять одиночными – сердито, часто. Потом вкатился за угол, он дышал, как дракон – чуть не пламенем. – Кажется, уходят, демоны, говорил же, что они не вояки… Двоих или троих к праотцам отправил… Все живы? Вот и славно. Приготовьтесь, господа, последний забег. Все идут за мной, не отставать. Версты полторы. Катер в бухте. Старая консервная банка под названием «Лючия». Парня зовут Макрам, за доставку на Лампедузу он хочет пять тысяч евро. Я не стал ему говорить, что у нас есть семь тысяч – вместе с динарами и прочими долларами. Но в случае успеха придется выплатить премию: у паренька убили отца – директора конторы, про которую я уже упоминал, на иждивении остались три малолетних сестры и два брата. Он и выдал мне лучший в мире автомат. Во временное, так сказать, пользование…
Они бежали по огороженной складской территории, а когда преодолели поваленный забор, сил бежать уже не было. Али задыхался, хватался за сердце, просил не ждать его – он согласен умереть в этом райском, примеченным Аллахом местечке. Рассвирепевший Шарль гнал его пинками. Мари спотыкалась через шаг, все коленки уже ободрала, дышать было нечем, но она не отставала от широкой спины Рауля, рябящей перед глазами. Этот эгоист даже не оборачивался! Под ними плескалось море, тропа под ногами расплывалась, постоянно куда-то пропадала, и было столько прекрасных возможностей сверзиться в воду! Мари догадывалась – это была не единственная дорога к причалу, почему же он их повел именно здесь?! Время не имело значения, оно уже никуда не шло, перестало существовать. Они все шли и шли… пока под ногами не раскинулась унизанная островерхими скалами бухточка, к которой с юга подходила петляющая дорога, подходящая для автомобильного транспорта. Мерцал фонарь на столбе. В монолитном камне были выдолблены ступени. Смеющийся Рауль поймал в свои объятия бесчувственную Мари – та уже не помнила, как шла, работал «автопилот». Чмокнул в щеку, приводя в чувство. Она уставилась на него с непониманием, хлопнула ресницами, проснулась. Он подтолкнул ее к причалу, помог спуститься Магомедову, у которого узлом завязывались ноги. Летчик отмахнулся от протянутой руки, спрыгнул самостоятельно. Они бежали по скрипящему дощатому причалу. Под дальней скалой на набегающей волне покачивался ржавый, хлипкий катерок с высокими бортами и компактной рубкой, увенчанной мачтой. В стороне от причала просматривались утлые сараюшки, от одного из них тянулись провода к закрепленной на вершине скалы антенне. На палубе «Лючии» наметилось шевеление; из рубки выбежал чернявый лохматый паренек с некрасивым лицом и вытянутым носом – в неказистой жилетке, штанах, завернутых до колен, в мощных берцах на голую ногу. Махнул рукой, снова скрылся в рубке. Отрывисто закашлял, забухтел мотор, пара чихов – и затарахтел, как сельский трактор! Облако едкого дыма вырвалось из трубы. «Ну и ну, – машинально подумала Мари. – Паровоз. Чудо технической мысли».
Снова выпрыгнул из рубки малолетний «морской волк» – вероятно, тот самый Макрам, что-то проорал фальцетом Раулю, перескочил на пирс и принялся отвязывать швартовый канат от фигурной металлической болванки.
– Грузимся, быстро, быстро! – транслировал пожелание «капитана» Рауль. «У нас пожар?» – несколько озадачилась Мари. Паренек подпрыгивал от нетерпения, показывал знаками, что нужно двигаться резче. Люди перебирались на подрагивающую палубу. Али и здесь умудрился отличиться: одна нога осталась на причале, другая поплыла вместе с палубой, он едва не сделал гимнастический шпагат, зарычал от боли, и кабы не Шарль, подставивший плечо и швырнувший инженера через бедро…
Тарахтение мотора выравнивалось, становилось монотонным. Макрам умчался в рубку. Вспенилась вода за кормой, катер медленно отходил от причала, покачиваясь на слабой волне…
Паренек, похоже, что-то чувствовал. А возможно, по рации сообщили о подозрительных перемещениях нежелательных лиц. К треску мотора примешивались посторонние звуки, рычали грузовики, огромный «Урал» с зачехленным кузовом выполз из-за скалы! С бортов слетали солдаты, бежали к причалу, что-то грозно вопили, сбрасывая автоматы!
– Ложись! – закричал Рауль, и все попадали на палубу. Шквал свинца прошел над головой. Пули стучали по обшивке, по ржавой скособоченной рубке. Катер уже отошел от причала, взять его на абордаж солдаты не могли. Заворочался Шарль, вытащил из недр комбинезона еще не использованный пистолет, дождался короткой паузы, привстал, выпустил несколько пуль… и рухнул за мгновение до нового свинцового ливня.
– Не вставать! – хрипел Рауль. – Нас фальшборт защищает, они не смогут в нас попасть… – И пополз, загребая, как будто плыл по воде, к распластавшейся Мари – она лежала, уткнувшись носом в палубу, дрожала. Он обнял ее, стал что-то шептать, успокаивать, а над головами носились пули, кричали и метались по причалу солдаты, надрывался гортанными воплями офицер. Катер уходил в открытое море, набирая скорость – десять метров, пятнадцать, двадцать… Солдаты принялись швырять гранаты! Рвануло у правого борта, взметнулись брызги, корпус судна затрещал, закачался. Али покатился к левому борту, не сдержался – выражался матерными загогулинами. Что-то ударилось о палубу, запрыгало, покатилось, издавая металлические звуки. Зачарованная, не в силах отвести глаза, Мари смотрела, как к ней приближается «мячик» – овальный гладкий кусок металла с круговым ребром посередине – на вид такой безвредный, безобидный… Страшным голосом заорал Рауль, отдавил Мари позвоночник, вскакивая. Она видела, как загорелись тоскливым светом его глаза. Он подхватил гранату, бросился к борту и, не обращая внимания на плотный огонь, швырнул ее обратно! И вдруг пронзительно закричал, замахал руками, пошатнулся, брызнул из тела фонтанчик крови…
– Не-е-ет!!! – завизжала Мари.
Он рухнул за борт со звучным шлепком. Граната разорвалась на излете. Не успевших залечь посекло осколками, разлетелось вдребезги стекло в кабине грузовика. Кто-то по инерции продолжал стрелять в удаляющееся судно, изношенный корпус ныл и стонал под напором свинца. Жуткое отчаяние – никогда она такого не испытывала! – подбросило Мари. Она кинулась к борту, не замечая, что в нее стреляют. Одновременно подскочили Шарль и Али, бросились к ней, повалили, прижали к грязному настилу. Она вырывалась, орала, как истеричный ребенок, давилась слезами…
Стрельба затихла, лишь когда посудина удалилась от пристани на пару кабельтовых. Из искореженной пулями рубки высунулся моргающий Макрам, уставился на скрюченные тела, пересчитал, сочувственно поцокал языком, молитвенно уставился в небо – мол, ЕМУ виднее. Но сильно не расстроился – видать, Рауль уже заплатил, да и к смерти парень был привычен. Мари доковыляла дрожащими ногами до фальшборта, села на колени, потрясенно смотрела на удаляющийся берег. Бухта таяла, там по-прежнему что-то рябило, бегали люди, отчаянная ругань разносилась по воде. Таяли в дымке островерхие скалы, плоские крыши прибрежного поселка, отдалялась Ливия – загадочная и недружественная… Шарль и Али понимающе переглянулись, вздохнули… и не стали нарушать ее уединение, побрели, держась за поручни, к рубке, под которой имелась дверь на крошечную нижнюю палубу.
Мари оцепенела. Пронизывал ветер, рвал одежду, но она не чувствовала ветра. Она забыла про усталость, про свою ответственную миссию, которая, кажется, удалась, если напоследок судьба не подбросит очередную гадость. Небосклон покрывался предутренней серостью. Убитая, раздавленная, она смотрела на пенящуюся вздыбленную дорожку за винтом, на испещренное бурунами море, на пропадающую с глаз долой Ливию… Впервые в ее жизни появилось что-то волнующее, задевшее струны, о наличии которых в душе Мари даже не подозревала; впервые ее посетила мысль, что жить можно не только для себя и работы, что деньги и известность не главное, что могут быть такие люди, рядом с которыми ты становишься кем-то другим, перерождаешься… И вот опять ничего нет, все хорошее быстро кончается, остается звериная тоска, от которой волчицей хочется выть на исчезающую луну…
Отсутствующий взгляд скользил по взволнованному морю, по пенистой дорожке, серым бурунам, по одинокому черному «барашку» в компании серых «барашков». Берег превращался в размытую полосу, проседал, ужимался в узкую ломаную линию. И снова вздыбленная рябь, черное пятно, не желающее удаляться от катера…
Непростительно долго до нее доходило. Толчок под сердце, Мари очнулась. Какое черное пятно? Откуда?! Она вскочила, вцепилась в борт, глаза от напряжения чуть не вывалились. Действительно, небольшое черное пятнышко двигалось за катером на одном и том же расстоянии. Нет, даже ближе стало! И тут до нее дошло! Сердце чуть не выстрелило из груди, дыхание перехватило. Это же голова! Рауль! Упал в воду, схватил конец швартового каната, который при резком отчаливании просто вывалился за борт!
– Макрам, стоп, машина! – завопила Мари, бросаясь к рубке. Взлетела на ступени, колотила кулаками по разбитой дверце. Заскрипело, вылупилась моргающая физиономия. Она орала – по-русски, по-французски, по-английски, – как с глухим общалась! Но парень не был таким уж бестолковым, метнулся к своим рычагам, заглушил двигатель. Разбуженные криками, карабкались с нижней палубы взволнованные «пассажиры», метались по палубе, не понимая, что происходит. А голова была уже рядом с бортом, отфыркивалась, грязно ругалась. Спасательный круг, привязанный к тросу, отправился в полет, четыре пары рук простерлись к измученному, уже похороненному, оплаканному Раулю, вытащили его на палубу, он плевался, выхаркивал воду из легких, поносил последними словами своих горе-партнеров, и по лицу было видно, что он поверил в бога…
А потом все четверо катались по палубе, надрывая животы от смеха и облегчения. Макрам, ухмыляясь под нос, махнул рукой и удалился в свою рубку – прокладывать курс. Пуля зацепила «утопленнику» плечо, выдрала клок кожи, не задев ни мышцу, ни кость. А упал он за борт оттого, что законы физики незыблемы, и сила инерции по-прежнему работает. Вынырнув, он обнаружил свисающий канат, снова нырнул, отыскал его в воде, вцепился в него всеми конечностями, включая зубы. Костюм, конечно, оказался испорчен…
В каюте у Макрама имелись тряпки, полотенца сомнительной свежести. Уместного по случаю алкоголя, к сожалению, не было. Ислам не поощряет традиционные «западные ценности». Соблюдать постельный режим Рауль отказался и через час примкнул к компании, сидящей на палубе и молитвенно созерцающей кучевые облака на посветлевшем горизонте. Сел, обнял Мари, которая сразу неровно задышала, и тоже поднял голову. Из-под облака вывалился самолет-разведчик с опознавательными знаками НАТО на фюзеляже и с ревом пошел вниз. Прошел над катером на бреющем полете, не нашел на палубе ничего, угрожающего жизни мирных жителей Ливии, и растворился в небе. Примерно через час, когда взошло солнце, на расстоянии, значительно меньшем, чем расстояние до горизонта, были замечены несколько натовских кораблей. Итальянский эскадренный миноносец «Андре Дориа», вспомогательное судно-танкер и крупный фрегат типа «Шарлоттаун» под флагом с кленовым листом. Интереса к ржавому катеру натовские военные не испытывали – мало ли консервных банок, набитых беженцами, рвется из Ливии на Лампедузу?
– Пойдем к ним? – как-то неуверенно предположил Шарль.
– А не расстреляют? – засомневался Рауль. – Решат, что шахиды, набитые взрывчаткой, пытаются к ним подплыть. Кто в своем уме приблизится к натовским кораблям?
– Рауль, вы обещали мне помочь с доставкой в Баку, – вспомнил Али. – Зачем нам плыть к этим чертовым кораблям?
– Они не чертовы, – возразил Шарль. – Это наши боевые корабли…
– Защищающие мир во всем мире, – засмеялся Рауль. – Вам еще не надоели эти заклинания, Шарль? Вы три недели пробыли в плену у ливийцев, неужели это время вас ничему не научило? Я помню про свои обещания, Али. Но не забывайте, что час назад я вернулся с того света и еще не акклиматизировался, – Рауль рассмеялся. – А вам, Шарль, я бы не советовал лезть в объятия коллег, которые… в общем, не хотелось бы сгущать краски насчет заключения под стражу «до лучших времен», наемных убийц и прочей «целесообразности», сами должны понимать, не маленький. Попасть к властям Италии – наиболее щадящий для вас вариант. Итальянцы участвуют в войне без охоты, отрабатывают свои обязательства перед альянсом, а Берлускони и вовсе раздосадован, что парламент все решил за него, и теперь ему крайне неловко перед другом Муаммаром. Впрочем, что для вас мои рекомендации? Решайте сами. Я всего лишь ливийский бродяга, которому надоела кочевая жизнь…
«А так ли он прост?» – подумала Мари.
Катер шел на северо-запад, разрезая волну. Тянулись часы, носились чайки над головами, проплывали крохотные необитаемые островки. Таяли двести морских миль, отделяющие Аз-Салан от острова Лампедуза. Сил уже не было, пассажиры валялись на палубе, не могли надышаться. Рауль рассказывал про Лампедузу – что незаконным иммигрантам там не очень рады, что за последние годы их на крошечном острове с полным отсутствием источников пресной воды скопилось столько, что приходится возводить для них специальные лагеря, условия жизни в которых ужасны. Оттого и вспыхивают там бунты с руганью в адрес итальянского правительства и лично господина Берлускони. Мари припомнила историю про сержанта Коэна – «Короля Лампедузы». Сорок третий год, на самолете сержанта отказал компас, кончалось горючее, и пришлось срочно приземляться на первом попавшемся аэродроме, оказавшемся на этом самом острове. Мгновенно примчалась толпа итальянских военных с белым флагом и втолковала струхнувшему сержанту, что хотела бы капитулировать. Поняв, в чем дело, сержант потребовал от командования гарнизона расписку, что происходит именно то, о чем он подумал, позаимствовал у итальянцев горючее и полетел, от греха подальше, на Мальту. Случай прогремел. Особая пикантность заключалась в том, что гарнизон Лампедузы составлял четыре с половиной тысячи человек, а при сержанте были только штурман и коллега Райт…
Весь день изношенный катерок болтался по морю. Дребезжание мотора уже казалось тишиной. Несколько раз «пятнадцатилетний капитан» спрыгивал с рубки и назойливо теребил Рауля, о чем-то выспрашивая.
– Что ему от тебя надо? – не выдержала Мари.
– Не обращай внимания, – отмахнулся Рауль. – Макрам уверяет, что против итальянских пограничников он бессилен и больше всего хотел бы вернуться обратно – к братьям и сестрам, о судьбе которых в свете известных событий начинает тревожиться. Я объяснил ему, что он вернется – обретя заслуженную популярность в Италии.
В сумерках «Лючия» подошла к Лампедузе – красивому вулканическому острову. И только сейчас до Мари по-настоящему дошло, что все позади. Неприятности и экстрим будут продолжаться – но уже другого рода. Подкосились ноги, когда наперерез им бросился спрятавшийся в бухте катер пограничной охраны. Закружилась голова, она забыла все, что хотела сказать. Катер прижался к борту «Лючии», люди с суровыми лицами и решительными намерениями лезли на абордаж.
– Мы не «кландестини», господа, мы не «кландестини»! Я француженка, журналистка «Ле Паризьен» Мари Клер! – взывала к умам пограничников Мари. – Со мной капитан ВВС НАТО Шарль Бурнье, он три недели провел в плену у ливийцев, а эти господа помогли нам бежать! Вы должны помочь нам связаться с французским посольством!
– Слушай, а что такое «кландестини»? – шептал на ухо присмиревший Рауль.
– Я рада, что есть вещи, про которые ты не знаешь, – смеялась Мари. – Это нелегальные иммигранты на Лампедузе, о которых ты так печешься…
А дальше была суета. Итальянцы кому-то звонили, кричали в рацию, яростно жестикулировали. «Беженцев» перегружали в катер, куда-то везли. Их обступала толпа, у берега ждали специально подогнанные джипы. В штабе береговой охраны надрывались телефоны, суетились люди. Кто-то срочно заказывал самолет: любой, хотя бы до Сицилии! Мари, уставшая ругаться, выбила «право на один телефонный звонок», дозвонилась до Жискара Бургона, который ужинал в одном из модных парижских ресторанов, а услышав, кто звонит, поперхнулся устрицей.
– Жискар, прими мои эльфийские проклятья, брось вилку и сделай хоть что-нибудь полезное! – орала в трубку Мари. – Вытаскивай нас из Сицилии, в которой мы будем через три часа. Мне плевать, как ты это сделаешь, но если ты хочешь, чтобы я и дальше на тебя работала…
– Боже, девушка… – бормотал растерявшийся редактор. – Да ты никак там приоткрыла врата Ада…
Похоже, она отключалась. Кружилась голова, вертелась веселая карусель. В комнатке, куда ее поселили до прибытия самолета, внезапно объявился Рауль с непривычно серьезным лицом. Где он был до этого времени, что он делал – как-то выпало. Он обнял ее за поникшие плечи, слегка встряхнул, приводя в чувство, зашептал на ухо:
– Я найду тебя, Мари. Обязательно найду. Даже не волнуйся об этом. Через неделю, две, три, но ты меня еще увидишь. А сейчас не удивляйся, если я вдруг куда-нибудь пропаду.
Он поцеловал ее в губы, испарился, а она стояла, пошатываясь, у порога, чувствовала вкус его губ, пыталась его запомнить и лениво думала: а был ли мальчик?..
Правительство Ливии испытывало невиданный ранее нажим со стороны стран – участниц НАТО. Пресс-конференция Шарля Бурнье, проведенная им совместно с женой Жаклин 13 июля в конференц-зале агентства «Франс Пресс», произвела эффект взорвавшейся атомной бомбы. Отвечая на вопросы журналистов, летчик был бледен, но держался. Скрывать очевидный факт было глупо и недальновидно. Разжаловать капитана Бурнье и уволить с военной службы руководство альянса уже не могло. Пришлось повысить в звании, наградить и предоставить внеочередной отпуск. Представители пресс-служб альянса энергично оправдывались и громоздили этажи причин, почему было скрыто от общественности столь вопиющее событие. На помощь натовским генералам пришли дипломатические службы. Прессинг на ливийское правительство был огромным. Требование совпало с требованиями митингующих по всем крупным городам: вернуть пилотов домой. Ливийское правительство выдерживало надменную паузу. И, наконец, первая уступка: передача кризисному комитету полного списка пилотов. Ждали второй уступки – ее не было. Руководство Ливии заняло твердую позицию: пилоты в обмен на прекращение воздушной войны. А если не прекратится воздушная война или, скажем, начнется война сухопутная… – и тут ливийские дипломаты делали загадочные мины и паузы, явно намекая, что им есть чем ответить – причем на территории противника и с более разрушительными последствиями. Секретное оружие не нашли – никто и нигде. Ни установки, ни ее разработчиков. Аргумент был таков, что взывал к раздумьям. А хитрые ливийские дипломаты вновь продолжали намекать: мол, возврат пилотов – исключительно жест доброй воли, поскольку по ливийским законам, как и всякие убийцы, они заслуживают в лучшем случае продолжительного тюремного заключения, а ливийские тюрьмы – это не швейцарские тюрьмы со всеми удобствами, так что…
Протестное движение во Франции достигло накала. Протестующие все яростнее требовали прекращения войны и невмешательства во внутренние дела суверенной Джамахирии – тем более что правительство последней предложило мятежникам прекратить огонь и поискать пути выхода из кризиса. В Париже понимали, что условия ливийцев унизительны, но где гарантия, что новые самолеты не постигнет участь старых? Сверхоружия не нашли. К тому же всей авиации НАТО в регионе хватило бы от силы на три-четыре таких вылета. Возмущения американцев, требующих продолжения войны, уже не возымели эффекта. Палата Представителей США дружно проголосовала за запрет военной помощи повстанцам. Задумался Сенат – невзирая на «милитаристские» вопли ястребов – республиканца Джона Маккейна и демократа Джо Либермана. Задумался президент Барак Хусейн Абу Обама – заявлявший еще недавно, что будет воевать даже без согласия Конгресса, так как «операция является принципиально важной для Америки». «Африканский поход» сворачивали – под яростным нажимом общественности, под давлением прессы, демонстрантов… и чтобы не опозориться еще больше. Флот в Ливийском море занял выжидательную позицию. Самолеты с баз не взлетали. Установки пуска крылатых ракет зачехляли – чтобы не пылились. И вновь жестокий удар по самолюбию генералов: ливийская армия перешла в наступление и серией мощных ударов выбила повстанцев из Мисураты и Рас-Лануфа! Части Революционной гвардии – элитного подразделения, наиболее злые и обученные солдаты – гнали повстанцев по пустыне, подбирая брошенную технику и сдающихся бунтовщиков. Танковые колонны, не боясь ударов с воздуха, устремились на восток – в древнюю Киренаику. 32-я бригада специального назначения, ведомая Хамисом аль-Каддафи, сыном «настоящего» полковника, вырвалась вперед, сея панику в рядах отступающих повстанцев. Бенгази замер в тревожном ожидании. Руководство Национального совета впервые за полгода озадачилось мыслью: не пора ли паковать чемоданы? Пленных летчиков привезли в Триполи, разрешили принять душ, переодели в цивильное платье и отправили в Париж обычным гражданским рейсом. В аэропорту Шарля де Голля их встречали, как героев – играл оркестр, специально обученные люди произносили здравицы, генералы отдавали честь и утирали скупые слезы. Летчики неохотно улыбались и старались не смотреть в камеры. По ходу продвижения колонны с пилотами ее приветствовали взрослые и дети, махали флажками. Отдельные умиленные граждане бросали цветы. Ведь должны быть в этой унизительной войне хоть какие-то герои…
В понедельник двадцать девятого июля журналистка Мари Клер ужинала в ресторане Феррана Андриа, специализирующемся на молекулярной кухне. Заведение было «камерного» типа, излишних шумов, яркого освещения и громкой музыки в нем не допускали, столики были отгорожены друг от друга плетеными загородками, а выше – увиты пышными лианами, за которыми ухаживали с особой тщательностью. Приватность посетителей соблюдалась, официанты докучливостью не отличались. Мари могла себе позволить подобные заведения. Ее повысили в должности, вдвое подняли оплату за непосильный журналистский труд. Особых благ и привилегий новая должность не принесла – работать приходилось вдвое больше. Она доела круассан с черникой, допила кофе, промокнула рот салфеткой и открыла ноутбук.
Но что-то не работалось. Строчки плясали перед глазами, теряли резкость, исчезали, и в голове рождалось совсем не то, что ей было нужно. Печаль не отпускала. Упругий ком рождался в желудке и медленно продвигался к горлу. Это состояние было ей знакомо. Она переживала его каждый день – независимо от того, чем была занята. Она не замечала, как оглядываются на нее мужчины, она могла думать лишь об одном человеке, что плохо сказывалось на ее работе, и ее это злило.
«Хватит, – подумала она. – На воздух». Закрыла компьютер, открыла кошелек.
– Можно с вами присесть? – вкрадчиво спросил под боком мужчина и сел напротив, не дожидаясь высокого соизволения. Слова возмущения застряли в горле. Сердце застучало, она не смогла продохнуть, сидела и совершала какие-то судорожные глотательные движения. Глаза показывали правильно, но она им не верила. Он был необычайно хорош. Подтянут, русоволос, идеально выбрит, одет с подчеркнутой элегантной небрежностью. В глазах неистребимая ирония… и что-то еще, лучащееся, зовущее…
– Господи правый… – прошептала Мари. – Эффектно, нечего сказать…
– Я старался, – дрогнувшим голосом отозвался Рауль.
– Ты… откуда? – Она задрожала.
Он взял ее руку, погладил. Ударило током – волосы на голове подпрыгнули.
– Это всё не важно, Мари… – он тоже волновался. – Я говорил, что найду тебя… Я никогда не обманываю, запомни… Если я говорю, что хочу быть с тобой, то нисколько не лукавлю – это суровая жизненная правда…
– А ты об этом говоришь?
– Да…
Что-то сладкое потекло по жилам, стало хорошо, спокойно. Они смотрели друг на друга – безотрывно, не моргая, поедали глазами, словно хотели запомнить именно вот такими – навсегда.
– Ну, хорошо. – Мари откашлялась, положила на его руку свою вторую руку. – О том, что нам с тобой уготовано, мы поговорим попозже. Ты пропал…
– Увы, я еще не вернулся, – вздохнул он.
– И то, что ты здесь…
Он не нашелся, что ответить.
– Вроде демо-версии, – нашлась Мари. – Или трейлера перед выходом нового фильма, понятно. Ну, что ж, подождем премьеры. Уже уходишь?
– Должен бежать, прости… – Он посмотрел на часы, покосился куда-то в сторону.
– Подожди… Что с Али Магомедовым? Он жив?
– Конечно, – удивился Рауль. – С нашим другом Али полный порядок. Он воссоединился с семьей. К сожалению, из Баку им пришлось уехать, слишком много желающих пообщаться по душам с нашим приятелем, но новое место жительства ничем не хуже старого.
«Боже мой, – думала Мари, ощущая щекотливый холодок чуть ниже шеи. – А ведь ты работаешь на русскую военную разведку, парень… И как я, дура, не догадалась? Вешал тут лапшу – про родителей, погибших при бомбежке, про скитания по Ливии, про то, как контрабанду возил в Нигер и Чад, про то, как ему деньги нужны… Или это не лапша? – озадачилась Мари. – Все, что он рассказал о себе, может оказаться правдой. Ведь одно другому не мешает, верно?»
– Как твои товарищи? Ну… те, что приболели.
– Отлично, – он улыбнулся от уха до уха. – Почти здоровы. Их вывезли из Ливии – через одну из сопредельных стран. Я понимаю, Мари, о чем ты думаешь, – прочел он ее мысли. – Ты умная девочка. Не собираюсь ни в чем переубеждать – в конечном счете это не имеет отношения к тому, что я чувствую. Реши сама, как будешь себя вести. Ты мне нужна… и вовсе не по рабочей надобности. Надеюсь, и я тебе нужен. Ты подумай, хорошо?
– Хорошо, – она кивнула. – А ты точно Рауль?
– Точно. Прости, я отлучусь на несколько дней, – с неохотой выдавил он, поедая ее голодными глазами и едва не облизываясь. – Приходи во вторник в отель «Вилла Пантеон» – это в Латинском квартале, недалеко от Национального музея. В восемь вечера, номер двухсотый. Хорошо? – Он старался казаться спокойным, но она видела, как он волнуется.
– Хорошо, – кивнула она.
– Отлично, я буду ждать, – обрадовался он. – Уже жду. И ни о чем не думай – если женщины много думают о своих отношениях с мужчинами, это плохо кончается. Все хорошо, все будет очень хорошо, уяснила?
Он нагнулся и поцеловал ее руку. Потом поднялся и исчез. «Он умеет пропадать», – подумала Мари и уставилась широко открытыми глазами на поцелованный участок руки. Смертельная сыпь не расползалась, а душевные метания только начинались.
Не назревало ли самое волнующее и самое рискованное приключение в ее жизни?