© Талал А., 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

– Ну что же ты никак не заснешь?

– Мам, а расскажи мне сказку!

– Какую?

– Про Гоблина!

– Опять?

– Опять.

– Ну хорошо. Давным-давно, восемьсот лет назад…

В общем и целом художники могут подразделяться на две основные категории – те, кого хочется прибить, и все остальные. Художники, которых хочется прибить, в свою очередь, тоже могут гордиться разнообразием своих классов, видов и подвидов. Справедливости ради, стоит отметить, что Женя Степанов не относился ни к одному из них и представлял собой отдельную, независимую категорию из одной особи. Потому что его непосредственный начальник, пожилой усатый следователь Николай Петрович Чепурко, периодически желал прибить Женю Степанова по совершенно конкретным и ни на что не похожим причинам.

В то утро Николай Петрович брал показания у тетки с вокзала, наблюдавшей потасовку на платформе прибывшего электропоезда Калуга – Москва, в которой были сильно пострадавшие. Следовательская работа Николая уже давно сводилась к опознаниям, опросам свидетелей, составлению протоколов и прочим бумажным делам. В отделении полиции ходили слухи о Николае и его психической неуравновешенности, из-за которой его и отстранили от серьезных дел и посадили за письменный стол. Слухи подтверждались для Жени вспыльчивостью Николая и резкими переменами настроения, во время которых он и порывался Женю прибить. В результате Женя Николая в меру побаивался, хотя прибитым пока ни разу не был замечен.

Взгромоздившись на стул, под который она предварительно запихнула клетчатую сумку и придерживала ее с двух сторон пятками, тетка излагала суть увиденного:

– …а потом брюнетик поднял урну и в белобрысого запустил. Там еще окурки непогашенные лежали, дымили, посыпались на лету. А белобрысый обозвал его как-то… «Дорк проклятый», сказал. То ли «дорк»… то ли «шморк»… Разберешь эту молодежь сегодняшнюю с ихними словечками, – тетка покосилась на Женю. – А потом тот, с урной, меня увидел, глазами так зырк! И убежал.

– Какие глаза-то, к примеру? – Николай уцепился за важную деталь.

– Как? – переспросила тетка. – Большие глаза, серьезные. Суровые такие глаза. С бровями. Зырк на меня.

– Ты рисуй, рисуй, – важно посоветовал Жене Николай.

– Я рисую. – Женя ответил тоже деловито, склонившись над альбомом и понимая, что замечание Николая предназначалось для того, чтобы тетка осознавала собственную значимость и сосредоточилась на главном.

– Вспоминайте – нос там, губы…

– Ага, все при нем, – закивала тетка с готовностью. – И нос, и губы. Даже лоб был. Высокий такой лоб.

Николай снял фуражку и вытер рукавом вспотевший лоб. На тетку снизошло некоторое просветление:

– А, и в подбородке дырочка!

– Ямочка? – поправил Николай. Женя старательно орудовал карандашом по альбомному листу.

– Ну да, такая дырочка, как ямочка, – довольная собой, тетка попыталась подсмотреть Женино творение. – Ну что там, уже похоже?

– Это вы нам скажете, – устало вздохнул Николай и протянул руку. – Показывай, Айвазовский.

Эти слова почему-то вывели Женю из равновесия; он выпрямил скукоженный позвоночник и, срочно о чем-то задумавшись, принялся неспешно изучать грубую мозолистую ладонь Чепурко. В какой-то момент его блуждающий взгляд проделал обратный путь к альбомному листу и остановился на нем довольно растерянно, словно впервые видел, да и знать не хотел, что там нарисовано. В его глазах – зеркале его души, как заявил бы некто умный, но не настолько умный, чтобы своевременно позаботиться об авторских правах на афоризм – заметно что-то екнуло. Женя Степанов направил зеркало души вновь на нетерпеливо шевелящую пальцами Николаеву ладонь и на этот раз казался загипнотизированным ею. Создавалось впечатление, что Женя парализован выбором: кого ему больше бояться – заскорузлой ладони или собственного рисунка. Зеркало души Николая Петровича налилось кровью, его ноздри затрепетали нервно и яростно.

– Что, опять? – хрипло пробормотал следователь. Тетка глупо захлопала глазами. Рука следователя выхватила альбом из Жениных рук и была при этом недружелюбна. С белого листа на него взирало лицо, скорее походившее на персонажа из комикса – нечто среднее между синим человечком из «Аватара», американским индейцем и Невероятным Халком – чем на фоторобот или милицейский скетч. Смугловатая кожа; нереалистично высокие скулы; большие черные горящие глаза. Темные волосы до плеч сплетены в сотни косичек. Не без волнения теребя карандаш в руке, Женя наблюдал, как Николай медленно поднимается со стула.

– Ну, Степанов… – прохрипел Николай. После сомнений, длившихся около десятой доли секунды, Женя вскочил со своего места и отпрыгнул прочь. Возможно, если бы не этот отчаянный маневр, Николай наконец прибил бы своего художника, но на этот раз прибитым оказался только стул (надо сказать, не впервые), склеенный, перевязанный бечевкой и замотанный скотчем во множестве мест. Тетка на своем стуле села по стойке смирно и крепче сжала пятками баул. Рассвирепев еще больше, если такое можно себе представить, Николай вперил испепеляющий взгляд в Женю, предусмотрительно отбежавшего за письменный стол.

– Это что такое, ты, Васнецов?! – он потряс альбомом так, что из нарисованной головы чуть не посыпались зубы. – Я тебя спрашиваю! – И альбом полетел в Степанова.

– Да успокойтесь, Николай Петрович! Не нравится – сейчас переделаю!

– Я тебя сейчас переделаю! Здесь тебе, Степанов, полиция, а не «В гостях у сказки»!

Пока Николай наматывал круги вокруг письменного стола и тетки, пытаясь-таки излить свой гнев на вызвавшего его, свидетельница с баулом, не обращая внимания на крики и топот носившихся вокруг нее художника и следователя, неспешно наклонилась и извлекла альбом с отпечатком кед из-под ног бегущих.

– А что, похож, – произнесла она и затосковала. – Но как-то поинтереснее.

У открытой двери кабинета нарастал доносившийся из коридора гогот. Это два молодых опера, Шура и Гарик, два сапога пара и неразлейвода, заглянули поглазеть на катавасию.

– Ты, Жень, поаккуратней с нашим Петровичем! Он у нас по психической статье списанный! – веселился Гарик.

Шура вторил:

– Самого Кащея лично видел! И его гномов! Да, Петрович?

Шура хотел добавить что-то еще, но ощутил потребность внезапно изменить положение своего туловища в пространстве, чтобы уступить дорогу массивной стеклянной пепельнице Николая, как раз-таки совершавшей свой первый и последний полет не без помощи ее владельца.

* И * С * Е * Е * Р * Б * С * Т * Е * М *

Кто мог обратиться к неизвестному художнику с крупным заказом? Самым серьезным Жениным достижением был дизайн рекламного плаката к сказочному фильму, который в результате так и не вышел на экраны кинотеатров, а незаметно прошел по телевизору и затем оказался на уцененных DVD в магазинах Евросети. Прочие Женины халтуры включали в себя роспись стен игровой комнаты соседнего детского сада, несколько уроков рисования с мальчиком на Рублевке, который через месяц решил, что предпочитает играть на бас-гитаре, и рисунок для листовок магазина электроники, превращенный нещадным ксероксом в невнятное черно-белое месиво. На секунду Женя заподозрил, что это розыгрыш веселых оперов из отделения, но тут же отмел версию по нелепости: если Шура и Гарик написали манускрипт на двести с лишним страниц только для того, чтобы подшутить над Женей, то еще неизвестно, кто над кем подшутил.

Помимо пачки листов с текстом, в пакете был небольшой запечатанный конверт, в котором от имени начинающего издательства «Энигма» Жене предлагалось превратить роман в комикс на выгодных условиях. Если условия Женю устраивали, он должен был передать эскизы на Чистопрудном бульваре 7-го апреля, подписать договор и получить аванс. Условия Женю более чем устраивали, но до седьмого числа оставалось лишь несколько дней. Название издательства в Интернете не фигурировало. В ответ на мейл приходил автоматический ответ о том, что главный редактор в отпуске и что контора официально начнет свою деятельность с седьмого апреля. Примерно такого же содержания сообщение произносил мужской голос на автоответчике «Энигмы». Указанный в шапке послания юридический адрес находился где-то в Солнцево, и ехать туда у Жени не было никакого желания. Чтобы принять решение, Женя устроился в кресле у окна, где любил читать отец, и открыл первую страницу манускрипта.

Кресло, где любил читать отец… Память о родителях состояла теперь из вот таких обрывков воспоминаний. Набор пастельных мелков, которые подарила мама на Новый год в первом классе; первое января, проведенное с ней на ковре за первым уроком рисования и пролетевшее как миг… Поход в зоопарк, где лама заплевала отцу брюки, и Женя смеялся до слез, и в то же время жалел растерянного папу, и снова смеялся, когда тот тоже начал хохотать… День, когда Женя потерялся в парке Горького и оказался окружен несколькими ребятами постарше, которые не требовали денег, а начали знакомство с болезненного тычка в плечо, словно Женя и сам должен был знать, чем заслужил расправу; своевременное появление родителей тогда было спасительным и запомнилось надолго, круче мамы и папы не было никого на свете, и с ними можно было ничего не бояться…

Если бы не фотография на письменном столе, Женя, возможно, совсем забыл бы их лица за последние пять лет. Где-то в недрах тяжелого захламленного дубового комода пылился фотоальбом, и Женя все собирался откопать и перелистать его, но что-то всегда останавливало его и заставляло откладывать на потом. Он вообще не затевал в квартире никаких перестановок и редко убирал; здесь все осталось как в тот день, когда в дверь позвонил следователь милиции Николай Петрович Чепурко и рассказал Жене, неловко теребя коричневый пакет из вощеной бумаги с личными вещами Владимира и Ольги Степановых, что его родители больше не придут домой. Женя тупо смотрел на пакет, где чужой рукой были выведены неживые уже имена, пока Николай, смущаясь, откашливаясь и часто почесывая покрасневшие веки, бубнил вопросы про возможных недоброжелателей.

Альбом продолжал пылиться в комоде, а в представлении Жени мама и папа оставались такими, как на этой фотокарточке в рамке, такими, какими он не знал их при жизни: восемьдесят девятый год, фотоателье совкового образца с фоном из большой чопорной красной занавески, им столько лет, сколько Жене сейчас, на отце потертый кожаный плащ, доставшийся от дедушки-летчика, и яркий узкий галстук, мама в рваных, невероятно модных тогда «варенках» и с цветными лентами в черной косе, и лица у обоих светятся счастьем и восторгом. Мама рассказывала, что этот кадр старенький фотограф счел неудачным; он был слегка смазан, потому что влюбленные никак не могли угомониться и позировать как полагается, чинно замерев и убрав с лица глупые улыбки. Но папа вставил в рамку именно забракованное фото.

Макар Филипыч любил себя баловать. Поэтому зачастую принимал ванну и отчет от начальника безопасности одновременно. Хвойный экстракт для ванны, который приятно пенился в теплой воде, он заказывал исключительно из Англии, хотя Англия этот самый экстракт заказывала из Литвы. Корней стоял рядом, с досье из крокодиловой кожи, и несколько жалел, что переходный период из замов в начальники охраны произошел так стремительно, без брифинга. К примеру, тогда Корней знал бы, что для ежемесячного доклада стоит надевать не дорогой костюм, а шорты и шлепанцы. Его лакированные туфли уже жалобно хлюпали на мраморном полу, а кайма накрахмаленных брючин обмякла и потеряла форму. Макар Филипыч вытащил изо рта персиковую косточку, приставил ее к резинке, намотанной на пальцы наподобие рогатки, и, прицелившись, пальнул по крейсеру, который бороздил пенные сугробы просторной ванны. Размером офисная ванна не уступала королевской кровати Макара Филипыча дома, в резиденции на Баррикадной, и была выдолблена из цельной глыбы орбикулярного гранита. Крейсер булькнул и скрылся из вида, обдав брызгами манжет Корнея. Принц взялся за новый персик, коварно посматривая на желтую резиновую уточку.

– Прекрасно, – одобрил Принц предыдущие данные и пошевелил пальцами ног по гранитному дну. Чтобы не промочить волосы, он замотал хвост в специальную сеточку. – На улицах дерутся?

– Еще как, Макар Филипыч, – Корней перелистнул страницу. – Только за последнюю неделю восемнадцать уличных драк, три автомобильных инцидента. Пострадали шесть орков.

– Прекрасно. А с нашей стороны?

– Тоже шестеро.

– Прекрасно, – Принц досасывал последние кусочки мякоти с косточки и запустил было пальцы в рот за готовым снарядом, когда вдруг поймал на себе недоуменный взгляд Корнея и понял, что сказал что-то не то. – В смысле, плохо. Но в меру.

Корнея объяснение устроило. Да и кто он такой, чтобы ставить под сомнение Принца? Кто он такой, чтобы даже иметь право на такое сомнение? Оговорился, с кем не бывает. Ничего удивительного: он работает в десять раз больше нас всех вместе взятых, приносит себя в жертву ради благополучия эльфийского народа.

– Ты чего такой зажатый? – Макар Филипыч сосредоточенно следовал прицелом за уточкой, плавно дрейфовавшей по течению. – Полезай в ванну, места много. Можешь не раздеваться, вода подостыла. Только ноги вытри.

Спасение Корнеева костюма пришло из неожиданного источника. Система экстренной связи использовалась редко – при Корнее вообще ни разу, а при Александре единожды, так рассказывали. Поэтому, когда динамик над ванной щелкнул и загудел Петиным голосом: «Макар Филипыч! У нас ситуация!» – правитель вздрогнул, косточка мазнула по уточке вскользь, срикошетила от края ванны, щелкнула по стене, потом по хрустальной вазе с фруктами и тюкнула Принца по лбу. Корней в ужасе спрятался за крокодиловым досье, делая вид, что ничего не заметил.

– Уровень угрозы? – Макар Филипыч расстроился и чесал лоб.

– Оцениваем как желтый, – пробубнил динамик.

– Всех ко мне! – приказал Принц стальным голосом.

Хотя он до сих пор не мог понять, что сделал не так на этот раз, Женя был убежден, что является причиной дурного расположения Николая Петровича. Тот факт, что Николай не кричал и не кидался предметами интерьера, а только, уйдя глубоко в себя, вел тягостный внутренний монолог, тревожил Женю экстраординарно. Единственное объяснение такому поведению, приходившее на ум, заключалось в том, что Николай готовится кричать и кидаться предметами так, как еще никогда не кричал и не кидался. Вот-вот, с секунды на секунду, мир познает кричание и кидание, неведомые доселе ни одному землянину, включая неандертальцев, и Женя не только станет первым свидетелем прецедента, но и окажется в его эпицентре. Несмотря на это, он почему-то шел по пятам за начальником до самого его кабинета. Проигнорировав попытку Николая захлопнуть дверь перед его носом, Женя прошмыгнул в кабинет вслед за ним, и пока Николай создавал видимость занятости, прохаживаясь из одного угла в другой, шаря в ящиках, перевешивая пальто и проверяя ножницы на заточенность, Женя услужливо семенил следом, как придворный паж, готовый поддержать Николая в его бессмысленных офисных перестановках, и все время мешался под ногами.

В очередной раз наступив Жене на ногу, следователь поднял на него близорукие глаза, как будто заметил впервые.

– Степанов, ты зачем за мной ходишь?

– Хороший вопрос, – ответил Женя и попробовал понять ответ, который выразил в форме еще одного вопроса: – С вами все в порядке?

Николай посмотрел под потолок, где в подвальном окошке прохожие топтали ногами солнечный свет и голуби очень долго затевали драку.

– Сплю плохо, – буркнул он обреченно. – Марина Михайловна снится. Радикулит дает о себе знать. У подстаканника ручка отлетела. Тебе чего надо?

Почувствовав новый прилив паники, Женя решил, что обязательно вызовет гнев Николая, если не подтвердит, что ему и вправду что-то от него надо. В следующий момент он с радостью понял, что такая вещь существует.

– Николай Петрович… Мне бы одну девушку найти. Возможно?

Следователь тяжело вздохнул, но не разозлился.

– Имя, фамилия?

Прищурившись на протянутый ему листок бумаги, Николай нацепил очки на зеленом шнурочке и прочитал:

– «Степанов, Евгений Владимирович… Эксплуатационные расходы – двести тридцать рублей…» – его глаза на жердочке верхней кромки очков-половинок изучали Женю из-под выгнутых мохнатых бровей. – Однофамилица?

Женя никогда не понимал, шутит Николай Петрович или не умеет.

– На обратной стороне посмотрите.

Николай недоверчиво покачал головой. Перевернув дэзовский счет за коммунальные услуги, он долго не мог сообразить, что перед ним находится, глядя на рисунок вверх ногами. Когда он начал перебирать пальцами по краю бумаги, чтобы восстановить оригинальное видение художника в положение правильной вертикальности, Женя почувствовал, с трепетом в поджелудочной железе и ее окрестностях, что сейчас многое встанет на свои места, и не только его рисунок. Николай зашамкал зубами – примета надвигающейся ярости (в некоторые приметы Женя верил и поспешил переложить дырокол со стола на шкаф) – и медленно снял очки.

– Ты – клоун?!! Или фокусник?!!

За закоптелым стеклом вздрогнули голуби; один из них внезапно развил хроническое недержание желудка. В кабинете дальше по коридору молоденькая курсантка уронила кофейник и приняла решение пойти учиться на косметолога.

– Что ты мне тут намалевал?!! Я что, всю Москву в лицо знаю?!! Иди, иди с глаз моих!!!

Прежде, чем тирада была закончена, Женя успел покинуть здание, в несколько шагов одолев коридор и два лестничных пролета. В бессильной ярости Николай ухнул кулаком по столу. Пустой кабинет глухо ухнул в ответ. Как это часто случается в отношениях, Чепурко не имел ничего против стола конкретно, но адресовал ему приступы сильных эмоций, предназначенных для других.

Поковыряв некоторое время столешницу ногтем, Николай ощутил, как его рука инстинктивно лезет в карман.

– Чтоб меня, – пробормотал он, разгладив сморщенный лист бумаги с перечнем воды, газа и света на обратной стороне и поместив его бок о бок с фотографией Кати Бурмистровой. – Чтоб меня через так.

Порой возникает мистическое ощущение, что ты не один в своей собственной квартире. Порой оно оправдывается самым неожиданным образом. Ты убеждаешься, что входная дверь заперта на ключ и завешена цепочкой, но осторожно, с первобытным страхом перед неизведанным и необъяснимым крадешься в соседнюю комнату, где выясняется, что ветер приоткрыл форточку. Невинная стихия не входит в разряд нарушителей и квартирных воров – и все же что-то изменилось в комнате, пока тебя не было, произошла перестановка, форточка распахнута, занавеска развевается, покатился и упал на пол карандаш, аккуратно сложенные в стопку бумаги развернулись веером по столу, словно кто-то провел рукой, в помещение ворвался шум проезжающих четырьмя этажами ниже автомобилей… Без свидетелей. Ветер ли? Что происходит в комнате, когда тебя там нет? Или, как поставил бы вопрос Федор Афанасьевич, издает ли падающее в лесу дерево звук, если его некому слышать?

А иногда чувствуешь из другой комнаты, что включен телевизор, даже если уже поздняя ночь, все передачи закончились и динамики не издают не единого звука. Но если в квартире очень тихо, телевизор наполняет воздух каким-то бесшумным белым шумом, статическим электричеством, воспринимаемым не ушами, а нутром. Что на самом деле происходит и в каком измерении?

Или, когда, протягивая палец к кнопке вызова лифта, точно знаешь, что кабина находится здесь, перед тобой, а не на каком-нибудь другом этаже, и при нажатии кнопки двери раскроются сразу, хотя лифт не оснащен индикатором с нумерацией этажей, и в шахте слишком темно, чтобы разглядеть провода на крыше кабины – это как? Шестое чувство? Может, предметы имеют свойство коммуницировать с нами способами, которым мы найдем объяснение, лишь одолев, наконец, эйнштейновскую теорию струн?

Или, к примеру, мелькнет отражение в зеркале. Твое собственное отражение, несомненно – хотя за этот короткий миг, уловив краем глаза показавшуюся в зеркальной копии твоей квартиры фигуру, ты не успеваешь в этом убедиться. И возвращаешься обратно по тому же пути, сравнивая ощущения – точно ли так все произошло секунду назад? Ты не уверен. И еще некоторое время оглядываешься через плечо на тени предметов, и неуютно чувствуешь себя, повернувшись спиной к пустому пространству, и нет-нет да бросишь неожиданный взгляд на зеркало из расчета застать отражение врасплох.

Чудесами такие явления вряд ли назовешь. Но если вдуматься – не является ли немое бормотание телевизора приподнятым уголком большой кулисы, фрагментом целого неведомого мира за арьерсценой?

Вечером седьмого апреля Женино ощущение, что он не один в своей собственной квартире, не имело никакого отношения к мистике.

Дверь в квартиру была открыта. Прихожая была завалена обувью, зонтиками и старыми газетами, которые кто-то спешно разбросал по полу, рыская в тумбочке. В гостиной тоже были видны признаки вторжения, а неяркий свет торшера, приглушенный колпаком красного плафона, отбрасывал на стену чью-то неподвижную тень.

Женя инстинктивно поискал тяжелый предмет и, не найдя ничего тяжелее неудобной телефонной книги, расшнуровал правый ботинок, стянул его с ноги и, подняв его высоко над головой каблуком вперед, сделал глубокий вдох. Еще сутки назад Жене даже и не пришло бы в голову ничего другого, чем покинуть квартиру как можно тише и уже на улице набрать «ноль-два» или прямой номер Николая Петровича. Но не сегодня. Прихрамывая на необутую ногу, он крался на красный свет, прокладывая тропу между раскиданными кроссовками, журналами, щетками для обуви и батарейками на полтора вольта. По мере его продвижения по пересеченной местности тень незваного гостя все больше показывалась из-за наличника. Еще три шага, и он окажется лицом к лицу со взломщиком. Два…

Фигура в гостиной пошевелилась, раздалось шуршание бумаги, и снова тишина. Женя не выдержал. Громко бухая левым ботинком по линолеуму и размахивая правым, он внесся в комнату на всех парах, возможно, крича нечленораздельно, но в последнем уверен не был.

– Ни с места, милиция! – объявил он возбужденно, как только пересек порог. Посреди учиненного здесь раскардаша в глаза первым бросился предмет, ему не принадлежавший. На тахте в неуклюжей позе развалилась авоська с продуктами – кусочек любимого им пошехонского сыра, примерно треть батона «Нарезного», початый пакет кефира и почему-то вскрытая, но аккуратно завернутая в пищевую пленку банка шпрот. Можно было бы предположить, что грабитель, помимо квартиры, решил обчистить еще и Женин холодильник, если бы Женя не знал наверняка, что с утра Дюша уже справился с этой задачей. Грабитель заорал женским голосом, разворачиваясь к нему лицом.

– Женечка! Как же ты меня напугал! – воскликнула Раиса Леонидовна.

И спрятала что-то за спину.

На стене Женина лохматая тень, сделанная еще больше, чем исходник, расстоянием между ним и торшером, замахнулась предметом, который вполне мог бы сойти за топор, на сухонькую управдомшу. В помещении запахло достоевщиной. «Хорошо, что милицию не вызвал, – подумал Женя, – меня бы и повязали». Раиса попыталась бочком протиснуться между ним и тахтой в прихожую.

– Инспекция, Женечка, инспекция. Муравьи, насекомые… Сна не знаю, о жильцах пекусь. Все у тебя в порядке, завтра документ повешу на гвоздике.

Женя подвинулся, услужливо, но с опаской, и все еще держа забытый ботинок в вытянутой руке, как рабочий с молотом, нежели как колхозница с серпом, в известной композиции. Сознание законопослушного гражданина запрограммировано на механическое уважение к авторитетам, то бишь старшим, людям в форме и персонам, представляющим интересы той или иной крупной структуры, как то контролер, охранник ночного клуба или председатель домашнего комитета. Нелогичность Раисиного объяснения не сразу выкристаллизовалась в Женином воспаленном и спутанном сознании. Отмороженный событиями сегодняшнего дня, он не подумал о том, что Раисе не следовало бы проводить инспекцию без его на то согласия и присутствия, даже если, как выяснилось, у нее есть ключ от его квартиры. Он не задался вопросом, законно ли ее обладание копией ключа. У него не возникло подозрений, что Раиса Леонидовна не располагает нужными знаниями и умениями профессионального дезинсектора и что поиск тараканов вряд ли осуществляется в ящиках стола и на книжных полках, чье содержимое теперь переместилось на паркет. Лишь загадочная авоська с продуктами не давала ему покоя в этот момент неясными всполохами из прошлого, связью с какими-то незначительными происшествиями, чье существование Женя ранее отрицал, не желая признавать мистическое присутствие кого-то, кроме него, в его квартире. Например, возникновения хлеба в пустой хлебнице, когда Женя был почти уверен, что его там быть не должно. Или на две трети наполненный пакет с кефиром на дверце холодильника, тогда как Женя не надеялся нацедить более чем полстакана. Раиса виновато улыбалась, отступая от него задом наперед, пряча руку за спиной, второй рукой заправляя за ухо растрепанные пряди седых волос. Уйдет старушка. Уйдет.

– Таракан! – крикнул Женя, показывая пальцем, и для убедительности запустил ботинком в пуфик.

– Ааа! – ответила Раиса Леонидовна, неожиданно бойко для пенсионерки подскочила в воздух, крутанувшись волчком, запрыгнула на спинку тахты и нахохлилась там, как курица на жердочке.

– Отдай! Отпусти! – завозмущалась она, с замедленной реакцией осознавая обман, и с недюжинной силой вцепилась в рукопись. – Это опасная литература! Ты мне еще спасибо скажешь!

– Как вам не стыдно?! – Женя пыхтел и тянул рукопись на себя, смазывая буквы на страницах влажными пальцами. – Вы же управдом!

– Куда ты влез, неугомонный? Зачем ты с ней связался? Нельзя тебе с ней, нельзя! Враги они нам! Беда будет!

Нам нельзя дружить. Ты даже не представляешь себе, насколько нельзя…

Женя почувствовал, как внезапная усталость оплела его тело и волю липкой, тягучей паутиной.

– Раиса Леонидовна… – сказал он, выпуская из рук манускрипт. – Вы тоже?

– Упрощенная версия. Для чайников, как выражается ваше поколение. Наверное, тебе известно, что еще лет сто назад наука признала: не всегда и не везде действуют привычные для нас законы классической механики…

– Откуда это должно быть мне известно? – с вызовом ответил Женя, настроенный оспаривать каждый довод.

– Из у-ро-ков фи-зи-ки, – Раиса многозначительно дробила слоги, но тут же сдалась. – Отовсюду, Женечка! Об этом везде кричат и пишут. Даже по телевизору передавали.

– Не знаю, – упрямствовал Женя. – Мне ничего не передавали.

– Ты можешь просто послушать?!

Не удостоив ее возглас ответом, Женя возобновил хождение из угла в угол по диагонали.

– Суть эксперимента, на котором основывается квантовая физика, сводится вот к чему. При определенных условиях один и тот же электрон может оказываться в двух местах одновременно!

– Как это? – Женя даже остановился.

– Вот именно, что «как это»! Сколько лет назад впервые прозвучало вот это самое «как это?», и до сих пор такие, как ты, думают, что это небывальщина. Учиться лучше надо!

Довольная тем, что наконец его внимание в ее распоряжении, Раиса некоторое время продолжала без помех. Она говорила сбивчиво, перескакивала с темы на тему, но ее путаная лекция была наполнена живой, заразительной страстью, и Женя неохотно признался себе, что перебивать ее не хочется. В некотором смысле он преподнес ей маленький подарок, вернул ее ненадолго в классную комнату с ее запахом мела и энергией будущих достижений, пусть и направленной пока на косички девочек и каракули на обгрызенной последней странице общей тетради; разбудил в ней преданного своему делу, влюбленного в предмет преподавателя. Он немного пожалел, что учился не у Раисы.

Смысл монолога сводился к тому, что квантовая физика открывает нам глаза на окружающий мир в новом свете. Все, к чему мы привыкли – мячик падает с Пизанской башни, – это только часть реальности. И на этом довольно простом эксперименте сейчас основывают создание одноэлектронного транзистора… Возможность квантовой телепортации! Иными словами – чудеса существуют.

От чудес Раиса ловко перешла к параллельным измерениям, посетовав на то, что термин употребляется мирянами вольно и невдумчиво, безответственно, как и сам термин «квантовая физика». Произносят, мол, всуе. Хотя и профессионалы относятся к измерениям по-разному. Есть ученые, которые называют их тонкими мирами. Кто-то высмеивает их теории, кто-то, наоборот, находит прямую связь с открытиями квантовой физики. Одна из таких теорий объясняет возникновение пирамид. Мол, из параллельного мира возникли некие атланты – продвинутая и высокоинтуитивная цивилизация, – которых египтяне приняли за божества и которые построили целые города. Сколько здесь науки, а сколько эзотерики – Раиса не бралась судить. Но если отрицать все, можно уподобиться тем ученым, которые готовы были линчевать основоположников квантовой физики, линчевать авторов когда-то революционных идей о вращении Земли вокруг Солнца, а не наоборот. Имена обструкционистов сейчас мало кому известны. Критика – вообще занятие неблагодарное.

Другие исследователи нарекли соседние с нами, неосязаемые, миры, «зеркальными». Зеркальные миры состоят из зеркальных частиц с правым вращением – в отличие от обычных частиц нашего мира, с левым – то есть как бы возникших из зеркального отражения нашего мира, а зеркалам всегда приписывали мистические свойства. В них видят прошлое и будущее, сквозь них попадают в несуществующие страны, а древние верили, что в зеркале отражается душа человека. В восточном искусстве зеркало считалось художественным образом мира, в котором живет божество – ну чем не параллельное измерение?

Зеркальные частицы – это тип невидимой материи, которую считают составляющей темного вещества. Австралийский физик Роберт Фут доказал, что теория зеркальных миров совместима с теорией суперсимметрии. (Что такое теория суперсимметрии, Женя спрашивать не стал, но звучало внушительно.)

Высказываются предположения, продолжала Раиса, что Тунгусский метеорит, который разнес полтайги в 1908 году, состоял из зеркального вещества. На две тысячи квадратных километров вокруг повалены деревья, стекла разбились в сотнях километров от эпицентра, а осколков метеорита так и не нашли. Зримая нами материя вообще составляет всего четыре процента вселенной. И, возможно, именно в этом другом измерении, или в зеркальной части нашего мира, и происходят все необъяснимые явления. Говорят, что мысль материальна, например. Что сильно желая чего-то, можно помочь этому сбыться. Что, пожелав кому-то зла, ты причиняешь человеку реальный вред. Бабушки «вроде меня», посмеялась Раиса, называют это «сглазом». За это их высмеивают. Но если разобраться в зеркальной реальности, может быть, мы сможем научно проследить такие процессы? Может, если объяснить чудеса с точки зрения законов физики, мы наконец научимся в них верить?

– Почитай историю! Открой легенды и мифы! – разошлась Раиса. – Как испарились инки! Как настигли Гоголя его страхи! Что есть магия, как не реализация наших страхов и желаний, пороков и достоинств с помощью непреодолимой энергетики чувств? Про царицу Сююмбике почитай! И про…

Остановившись у зеркала, Женя слушал Раисино отражение. Он ждал неоспоримых выводов и не мог поверить, что лекция окончена. Растревоженная в нем здоровая любознательность поинтересовалась: если в целях научного эксперимента ударить кулаком по зеркальной Раисе, расколется ли вдребезги Раиса реальная?

– Вы мне сейчас тут много всякого околонаучного поведали. Вы мне этим что хотели доказать? Электрон бывает и здесь, и там, значит, я – орк?

Раиса помолчала, всматриваясь в свои войлочные тапочки.

– Я, Женечка, домой пойду. Устала. Оставь девчонку в покое, пока не поздно. Может, уже и поздно. К тебе теперь даже наши не знают, как относиться. Все от решения Федора Афанасьевича зависит.

– Да кто он мне, этот ваш Федор Афанасьевич?! Он мне никто, и звать его никак!

Скрипнув тахтой, Раиса поднялась и пошаркала к выходу с рукописью в руке.

– Он тебе Принц. А звать его – Федор Афанасьевич… – и Раиса произнесла фамилию еще одного известного предпринимателя, владельца заводов, газет, пароходов, знакомую Жене из сводок новостей. – Оставь девчонку. Себя не жалеешь – о других подумай. Решил, девочка понравилась? Это тебе не хиханьки. Это грозит глобальной катастрофой. Пойди, покайся, признай ошибки. Эльфа побей какого-нибудь. Девочек много. Вон, Пашка тебя познакомит. Приличная оркская девочка из хорошей семьи тебе нужна.

– Подождите. – Женя зигзагами вилял за Раисой, пытаясь обогнать ее в узком коридоре. – Какой катастрофой? – он вспоминал слова из романа, который под конец трехдневной работы читал урывками, на случайно открытых страницах, и не в хронологическом порядке. – «Реки повернут вспять, солнце взорвется, горы обратятся в песок, полюса поменяются местами…» Вы об этом? Как вы это объясните?!

– Как бабочку Рэя Брэдбери, – достигнув двери, Раиса повернулась к нему, и Женя обратил внимание, как внезапно и резко рассекла ее обычно моложавое лицо сетка морщин. – Про царицу Сююмбике почитай! И как потерял голову пират Черная Борода! Между прочим, некоторые ученые объясняют переполюсовку магнитных полюсов Солнца именно наличием огромных количеств зеркального вещества, – ее интонации заиграли было профессиональным азартом и увлеченностью, но при виде вытянутой Жениной физиономии она снова поникла.

– Мне нужны доказательства. Я не могу поверить на слово в этот бред. Покажите мне научный труд, в котором доказывается, что я орк. Можете вы это сделать?

– Нет. Но я знаю, что вижу, – Жене стало еще больше не по себе: маленькие и цепкие Раисины глазки неотрывно смотрели прямо на него; скользнув наверх, к макушке, они опустились по кромке лица, по линии невидимого каре, к плечу, словно проверяя, все ли на месте, и вернулись к его глазам. Фоном опять всплыло уже мелькавшее сегодня в мыслях выражение «зеркало души». Женя вспомнил, что два зеркала, расположенные одно против другого, отражают друг друга до бесконечности. – Тебе ведь не обязательно знать, как работает микроволновая печь, чтобы подогреть в ней бутерброд?

Каждый ответ на его вопросы увлекал его все дальше в закоулки новых вопросов, не давая никакого понимания. По собственной воле он забрел в лабиринт, где любой поворот был обманчив, потому что не выводил его к желанному прямому коридору, но он не мог остановиться, возлагая надежды на то, что ждет его за очередным углом, и рискуя не найти путь обратно. Он решил перечеркнуть лабиринт, разрубить гордиев узел, не ломать голову над эфемерными определениями в кроссворде, а сложить вчетверо газету, где напечатан этот кроссворд, и найти ей реальное применение, прихлопнув реальную, скажем, муху.

– Раиса Леонидовна. Что вы искали в моей квартире?

– Что? – старушка рассеянно подняла брови.

– Рукопись лежала на видном месте. Что вы искали в моей квартире?

Ее глаза заблестели, в них появился план. Жене показалось, что Раиса хочет попросить его о чем-то. Но вместо этого она опустила голову и повернулась в профиль, шаркнув тапочком по половику. Холодная лампа дневного освещения на лестничной клетке встретила и посеребрила ее волосы.

– Что искала, того не нашла. Ни на что не гожусь. Попалась при исполнении. И вдобавок наболтала тебе, чего не нужно. С опальными запрещено иметь дело. Друг нашего врага – наш враг.

В последней фразе появились стальные нотки; Раиса как будто рассказывала зазубренный текст на экзамене. Она взялась за перила и заковыляла к лестнице, а вместе с ней – Женин единственный шанс в чем-либо разобраться. Он шагнул за ней через порог квартиры и повторил:

– Мне нужны доказательства! Как мне открыть третий глаз? В Тибет поехать? Как мне увидеть? Я должен знать, что я не сумасшедший!

Не отпуская перил, словно из страха поддаться на Женины уговоры, Раиса безнадежно махнула рукой, заметила, что до сих пор держит в ней рукопись, и протянула ее Жене.

– Я тебе больше ничего не скажу, – она поискала ногой свалившуюся тапочку и, дабы оправдать заминку с достоинством, все же добавила: – Мячики всегда падали вниз с ускорением. Но не всегда мы знали, с каким и почему.

На двадцать седьмом этаже, последнем из построенных, где можно было находиться без страха угодить в провал, незагустевший цемент или не закрепленную еще конструкцию, свистел ветер, хотя внизу вроде бы еще несколько минут назад было безветренно. Ветер рвал и теребил его пуловер, словно пытался схватить его за одежду и стащить в лежащую перед ним пропасть, а под ногами с утробными стенаниями и скрежетом суставов покачивалось все здание – или ему внушал это, преувеличивая, давний страх, как и положено страху? «Хорошо, – думал Женя, – хорошо, планка высокая, если возьму, то уж возьму так возьму!» – и концентрировал мысли на красоте Москвы с высоты птичьего полета.

На расстоянии любой ландшафт выглядит привлекательнее, чем вблизи. Дистанция добавляет ему живописной загадочности. Из окна машины холмистая местность кажется плюшевой, ее хочется погладить большой рукой. Но потрудись дойти до этих гор – и склон даже цвет поменяет, превратившись в обыкновенную пожелтевшую траву, такую же, как у обочины – горькая полынь, чабрец, астрагал, колючий чертополох и затесавшийся меж ними луговой василек. Постоишь, вздохнешь – красота-то какая! – но едешь дальше задумчиво, устало и без остановок. Не надо разглядывать прекрасное под микроскопом.

Артерии ночных улиц пульсировали светом и перегоняли струйки автомобилей по сложному телу большого города, мерцающего и переливающегося разноцветными огоньками. Жене представилось, что, если перевернуть мир вверх дном, и грозди радужных огней, кремлевских рубинов лучи, семь сталинских высоток в голубоватой подсветке, оказались бы не под ногами, а над головой, великолепное таинство неспящей Москвы заставило бы померкнуть звездное небо. Кто бы мог подумать, что в недрах этого парадного, наряженного мегаполиса управдомы обыскивают чужие квартиры, стаи байкеров устраивают охоту на живых людей, непонятные и жестокие законы запрещают любить, а мама и папа однажды вечером не возвращаются домой?

Дюше пришлось кричать в самое его ухо. Вдобавок к гулу завывающего ветра по соседству гремел подъемный кран, визжало что-то вроде бензопилы, без остановки грохотали сгружаемые бетонные плиты.

– Евгений, а может, не надо?

«Может, и не надо», – подумал Женя. Живут же как-то люди. Живут и думают: я мог бы то и это, но обстоятельства, обстоятельства, жизнь так распорядилась, что я-то замечательный, а вот памятник Абаю Кунанбаеву поставили. А я мог бы. Но не захотел. Или захотел, но не очень. И так выводят из себя всякие выскочки, которые вообще из другого города приехали, из Саратова, или Уренгоя, или далекого Атырау, и захотели, и смогли. И хочется, как они, но уж слишком много усилий. Женя очень любил реплику Аль Пачино из фильма «Запах женщины»: «Я всегда знал, какой путь правильный. Без исключений знал, но никогда не шел по нему. Знаете почему? Чертовски тяжело». Только в свои двадцать лет Жене Степанову было известно, что следовать идеалистичным девизам из голливудского кино в реальной жизни – смерти подобно. В реальной жизни не придет слепой полковник, не покроет матом аудиторию в пятьсот человек, не наведет порядок. Поэтому люди и ходят в кино – чтобы хоть на экране посмотреть, как моральные принципы претворяются в жизнь и окупаются сполна, как добро побеждает зло, побеждает на честном слове и на одном крыле, только потому, что оно – добро. Они приходят подивиться на триумф человеческой воли и сделать себе искусственный праздник длиною в два часа, такой же дутый, как попкорн в картонном стаканчике. Передохнуть от безжалостной машины, именуемой действительностью, где все ровно наоборот.

И с этими мыслями он шагнул на мосток, чтобы преодолеть свой самый большой страх.

– Не смотри вниз! – просвистел ветер Дюшиным голосом.

Две доски, стянутые вместе пластиковыми хомутами, уходили вперед на пятнадцать метров, соединяя здание с соседней башней. Не решаясь оторвать ступню от планки и сделать шаг, он протащил выставленную вперед ногу по деревянной поверхности, затем заднюю. Грешным делом ему показалось, что Дюша трясет самодельный мосток, как в кошмарном сне, где близкие люди почему-то желают тебе зла и с нескрываемым злорадством наносят удары по больному месту самыми изощренными и коварными способами. Он хотел обернуться, но вовремя понял, что это дрожат его ноги, и от этого понимания даже успокоился. Неосторожное движение на шатком мостке могло быть последним. Страх не лишил его контроля над собой, не загнал в панику, не дал воли вспышкам иррационального в его воображении. Он продвинулся еще на полметра, не сводя глаз с черного хомутка на другом конце доски, чтобы не глянуть в пропасть. Еще.

Когда в твою беззаботную жизнь вторгается твое же подростковое бунтарство, тебя начинают поучать взрослые с высоты своего уникального и безоговорочного опыта. Они говорят: «А как ты хотел?! Чтобы все получалось? Чтобы легко и просто? Чтобы все сразу? Так не бывает!»

Женя долго верил на слово, пока не задумался – а правда, как я хотел? Как я хочу? Да так и хочу. Чтобы получалось. Чтобы легко. Или, может, не легко, но все равно получалось. И так бывает. Кому-то папа подарил завод. Ему легко. Пикассо и Дали еще при жизни стали известными и богатыми. Стивена Спилберга не приняли в университет, а он, несмотря ни на что, снял «Инопланетянина» и «Индиану Джонса». У него получилось. Ну хорошо, допустим, так не бывает. У меня не бывает. Но я имею право так хотеть. Чтобы получалось. И только захотев, можно сделать то, чего не бывает и быть не может. Мосток прогнулся под ним. Он приближался к середине. Пути назад не было.

Он сделал еще шаг. А вдруг доски разойдутся? Или, сложившись дугой под его весом, соскользнут с бетонной опоры? Стоит ли Дюша на краю самопального мостка, как договорились, удерживая его на месте? А если хомутки не выдержат? Не крепчает ли ветер? Его бросило в жар, и моментально взмокшие подмышки захлюпали и заскользили.

А еще говорят: так устроен мир. Хотя откуда им знать, как он устроен, если они никогда не бывали в Зимбабве и Тринидаде? Так устроен мир. Ты разве не знаешь, что в издательстве Икс художнику платят еще меньше, а в издательстве Зет задерживают гонорары месяцами? Это у всех, понимаешь? Мы еще добрые.

И в одном они правы. Парадоксально, но мир действительно так устроен. Потому что ВЫ его так устроили, издательства Икс, Игрек и Зет. Вы делаете так, как хочется вам, и с почти правдоподобной беспомощностью ссылаетесь на какие-то вселенские законы вне вашего контроля. Вор честнее, он знает, что его может настигнуть кара. А вы, хозяева мира, отбираете кошелек на виду у всех, причитая, что вашей рукой движет естественный отбор. Вы, корпорации А, Б и В, продаете людям мечты – новинка о самоотверженности и взаимопомощи! – и продаете дорого – хит продаж! – и продаете потому, что они не нужны вам, и чем вы циничнее и лицемернее, тем красивее мечты на ваших торговых лотках, мечты, не вами созданные и не для вас предназначенные. Вы, или такие, как вы, сжигаете ведьм на кострах, потому что на то воля божья. Вы развязываете войны, потому что нет выбора и виноват всегда другой. Вы отнимаете мою первую запоздалую любовь, потому что кто-то с кем-то чего-то не поделил. Так было всегда, так будет вечно. «Изменчивый мир» не прогнется под нас. Это становится особенно ясно в момент, когда под тобой прогибается опора – единственное, что отделяет тебя от стометровки головой вниз. Время падения – четыре с половиной секунды, конечная скорость – сорок четыре метра в секунду, сказала бы Раиса. Он совершил ошибку, глянув в пропасть. Он почувствовал себя как человек посреди замерзшего озера, повсюду кругом трескается лед, берегов не разглядеть, не то что добежать, и дело секунд, пока устойчивая твердь под ногами вмиг окажется бездной. Бешеный пульс грозил расколотить голову вдребезги, перед глазами поплыли узоры, он перестал чувствовать тело и не мог понять, стоит ли он еще на шатком мостке или уже падает вниз, жив он еще или уже не очень. Путь назад был, и был путем единственным. Он опустился на четвереньки, вцепившись в доску, и пополз обратно задом наперед, успокаивая себя, я хотя бы попытался.

Дрожащее тело, оказавшись в более стабильном положении, успокоилось и позволило накатить свинцовой усталости. Пятясь, как рак, он нащупывал коленом следующий участок, когда впереди, в недосягаемом пункте назначения, тремя этажами ниже, его внимание привлекла необычная сцена. Трое темноволосых подростков лет пятнадцати будто играли в странную игру – странную особенно для двадцать четвертого этажа недостроенной башни и посреди ночи – с белокурым мальчиком того же возраста. Встав кругом, или, вернее, треугольником, они мешали ему покинуть их веселую компанию. Как только мальчик порывался выскочить за пределы треугольника, его хватали и с силой швыряли обратно. Под дружный смех, которого Женя не слышал, мальчик споткнулся от очередного толчка и, упав, с гримасой схватился за колено. Он заплакал, а может, плакал уже давно. Женя замер. Трое на одного? У него заколотилось сердце, но уже не от ощущения опасности. Пульс разгонял его врожденный барометр несправедливости. Игра, похоже, подходила к концу.

Двое подхватили белокурого мальчишку за руки, а третий держал ноги, чтобы не упирался. Его опустили на пол у самого края, один кроссовок свалился и лежал, перевернутый, в стороне. Теперь уже не нужно было сдерживать белокурого втроем, потому что, беспомощно нависший над провалом, он боялся сделать лишнее движение. Один из тинейджеров-брюнетов ухватил его за ворот рубашки, соучастники ржали. Оставалось лишь разжать кулак. Женя не понял точно, как это произошло, но он вдруг оказался по ту сторону пропасти. Он знал только, что проделал этот путь не ползком, а в полный рост. И ветер оставил его в покое, потеряв интерес. Рискуя сломать ногу или шею, Женя летел вниз по бетонным лестничным пролетам, наугад тыча ногами в темноту и чудом попадая на ступеньки.

– Отпустите его!

На его крик повернулись три смуглых лица с высокими скулами. В них светился хищный, животный огонь, огонь древних варваров. Орк постарше, но пониже ростом, чем остальные, по-звериному тряхнул головой, и за его спиной взлетела веером копна бесчисленных черных косичек. Воспользовавшись передышкой, парнишка с бледной, почти прозрачной в свете строительных прожекторов кожей и длинными золотистыми волосами отполз от края и прибился к колонне, прижимая к груди потерянный кроссовок.

Москва взорвалась торжеством красок. Если с мостка она была похожа на новогоднюю елку, то теперь превратилась будто в сказочную версию этой елки, ее зазеркальный дубликат. Огни заиграли так, словно переговаривались, перемигивались, жили своей жизнью и как бы даже плавно парили на месте воздушными шарами, привязанными, но не приклеенными намертво, к уличным фонарям и наружной рекламе. Излучина Москвы-реки как бы источала свет, наполняясь им от частокола фонарных столбов по флангам и выдыхая его уже по-своему, дымкой другого цвета, приятно и томно поеживаясь в нем. Ночное небо наполнилось призрачными узорами, белесой люминесцентной паутиной, которая, туго поддаваясь ветряным потокам, закручивалась в спирали, разбивалась на фрагменты, набухала парусами, вытягивалась в струны, заворачивалась наподобие конфетных фантиков и, кажется, цеплялась за отдельные звезды. А по лицу большого города, по серому бетону неотделанного этажа, по его собственному лицу ползли кружевные фрактальные тени небесного лазерного шоу. Где-то на «Арбатской» в знакомом неоновом лого «Альфа-банка» заглавная и отдельно стоящая красная «А» с подчеркиванием сменилась на «Э».

Наверное, так ощущает себя пациент, которому после долгих лет расфокуса и плавающих пятен наконец удалили катаракту. Или автомобилист, неосторожным движением дернувший рычаг переключения передач, открыв шестую скорость. Или квартирант, привыкший к существованию при свете сорокаваттовой лампочки и, случайно сменив ее на сто ватт, к своему изумлению обнаруживший, что на стене есть обои, а на обоях есть узор, а в книжном шкафу – полное собрание библиотеки приключений, а серый цвет – на самом деле желтый, и под кроватью все это время все-таки жил монстр.

– Тебе чего? – выступил вперед, поравнявшись со старшим, второй орк, и в его ухе блеснула серьга. – На, вмажь ему, хочешь?

– Отпустите его, – тихо повторил Женя. Неокрепший еще третий глаз моргнул, ночная Москва поблекла, перед ним стоял прыщавый подросток с ломающимся голосом и плохой стрижкой из дешевой парикмахерской. Нащупав в голове коробку передач, Женя вернул рычаг на место. Когда знаешь, что рычаг есть, переключить его не так сложно.

– Это что еще за тема? Ты че, брат? – не понимал старший орк. – Это ж «одуванчик»!

– Да хоть «анютины глазки».

Орки переглянулись.

– Нездоровится тебе, что ли? – поинтересовался старший. Он говорил уверенно, но явно чувствовал себя не в своей тарелке, как сам Женя еще сегодня утром. – С головой не дружишь?

– Это ты с головой не дружишь, – краем глаза Женя видел, что эльф отползает поближе к лестнице, не сводя с него фиолетовых зрачков и молящего взгляда. Женя старался ничем не выдать парнишку, и произнес слова, которые наверняка повергнут орков в смятение:

– Что он тебе сделал?

– Вопрос не понял, – промычал старший задумчиво и подозрительно. Элемент неожиданности был на Жениной стороне, и он даже немного наслаждался этим. Пришел черед других пытаться сообразить, что происходит.

Эльф вскочил и ринулся к ступенькам; его занесло, обутая нога шаркнула вхолостую по цементу, он чуть не упал, восстановил равновесие, но потерял критические секунды. Троица бросилась наперерез. Женя опередил их, схватил за ворот одного, загородил путь другому… Эльф исчез в темноте лестничного пролета. Орки угрожающе повернулись к Жене. Пусть им и по пятнадцать, но трижды пятнадцать – сорок пять, и Женя разозлил их не на шутку. В следующий момент его прижали к стене, и здесь третий глаз ничем не мог помочь ему.

– Ты откуда такой взялся, а? – орк с серьгой сжал кулак и был готов пустить его в ход по малейшему поводу. Женя попытался прибегнуть к аргументам.

– Из-за таких, как вы, их не любят!

– Кого? – кулак нервно замер, как бегун на старте.

– Нас… Вас… Неужели больше делать нечего, только эльфов вылавливать по темным переулкам? Занялись бы чем-нибудь полезным.

Обладатель занесенного кулака, как показалось Жене, моментально и буквально окосел. Один его красный глаз продолжал устрашать Женю, уже без особого энтузиазма, а второй задумчиво повернулся к небу, выискивая там ответы.

– Чем-чем? – вмешался старший. То, что слышали его уши, не просто было вне всякой наглости; сфера наглости осталась где-то далеко позади, а скорость звука уносила его в неведомые дали иных миров, не нанесенных на карту его познаний. Третий орк, придерживая Женю за локоть, переводил взгляд с одного товарища на другого, ища перевода и сигнала к дальнейшим действиям.

– Ну, не знаю… Дерево посадили бы. Старушку через дорогу перевели. Вот ты уроки сделал?

В сгущающемся напряжении Женя почувствовал, что перешел грань. За этой гранью сумеречная зона непонимания, в которую он завлек противников, становилась неважной. Понятно или непонятно, свой или нет – но бить уже пора. Не бить нельзя. Друг нашего врага – наш враг.

Он приготовился защищаться, хотя навыками рукопашного боя не владел и в драках участвовал крайне редко. Если, конечно, роль боксерской груши в тренировке можно назвать участием.

Позже он попытался вычислить, почему произошло то, что произошло дальше. Возможно, его все же сдала наездница Инга. Возможно, сбежавший эльф настучал, быстро забыв, что Женя спас его от смерти, и причесав всех четверых под одну гребенку, орк – он и в Африке орк. Женя давно уже заметил за собой склонность находить в жизненных ситуациях скрытые смыслы, интерпретации, позволявшие вывести ценный урок. Например, если со службой безопасности связалась Инга – мораль диктовала не обижать тех, кто тебе ничего не сделал, и с этим Женя был согласен. Если же «одуванчик» – то напрашивалось «от добра добра не ищут». В последнее Женя верить не хотел, и все-таки в глубине души надеялся, что не настолько он задел Ингу и Галю, не таким уж предстал перед ними заскорузлым среднестатистическим орком, чтобы вопреки Катиной просьбе – он был уверен, именно Катя была той «знакомой», которая «приказала» присмотреть за ним – спалить его руководству со всеми потрохами. Как бы то ни было, его опять не успели побить.

Из темноты вынырнули два светящихся глаза. Быстро просканировав лица присутствующих, оба луча остановились на Женином. Два эльфа в строгих, без флера, но дорогих костюмах шагнули из мрака в свет строительных прожекторов.

– Это же личная охрана Эльфийского Принца, – услышал Женя возбужденный шепот, прикрывая глаза ладонью.

– Иди сюда, Степанов, – сказал Корней и спрятал фонарь. Женя осмотрел говорящего. На кармане пиджака болтался бейджик «Начальник службы безопасности».

– Вот ты какой, северный олень, – восхищенно повернулся к нему косоглазый орк с серьгой. Красный зрачок, поколыхавшись доброжелательно, уплыл в сторону Корнея, ощерился и приобрел суровость.

– Респект, – вторил старший. – А еще скромничал.

Третий, который за все это время не проронил ни слова и которого Женя про себя так и начал называть, «третий орк», молча подобрал кусок арматуры. Весы их расположения качнулись навстречу Жене; военная аксиома подпольного мифологического мира Москвы враз сменилась своей зеркальной противоположностью: враг нашего врага – наш друг. Рука Корнея поползла под пиджак:

– Иди, повторять не буду. А вам очень советую не вмешиваться, – и рядом с ним напрягся Петя.

– Беги, брат. Мы их задержим, – сказал старший, и оба глаза орка с серьгой сомкнулись в общем направлении так решительно, что Жене даже послышался щелчок, как будто разболтанное глазное яблоко зафиксировалось в родном пазу. Корней осторожно шагнул вперед.

– Ребят, лучше не надо, – забеспокоился Женя. – Это мои проблемы.

– Своих на поле боя не бросают, – сказал старший вполголоса. – Раз за тобой Корнея послали, значит, ты важнее всех нас вместе взятых. У тебя, брат, миссия, понял?

Женя не успел ответить. Начальник эльфийской охраны дернул его на себя; он заметил, как Петя, прикрывая Корнея, выхватил из кобуры на поясе игрушечный пистолет с красной лампочкой вместо дульного среза, и подумал, что уже ничему не удивляется. Орки тащили его к себе; перед его лицом просвистела арматура, и хватка Корнея ослабла, его оружие с пластмассовым стуком покатилось по полу за пределы светового квадрата; раздался стон. Женя рванулся что было сил и оказался на свободе, не один, а даже с трофеем – зажатым в руке оторванным нагрудным карманом Корнеева пиджака, в котором шелестела бумажка.

Корней ударил, сильно и наугад, старший орк отлетел и на бетоне выгнул ушибленную спину дугой, безмолвно душа боль. Чуть сбоку Петя целился; на его запястье вспыхнул циферблат часов «Омега», а за ним и весь браслет. «Москино», подумал Женя, сбивает с ног самых стойких, Катины слова в парке на Воробьевых; он понял, что сейчас случится, и всем своим весом пошел на таран, плечом отбрасывая Петину вооруженную руку кверху. Что-то вспыхнуло; арматуру в руке «третьего» рассекло пополам, обломок искрил красным и оплавился, и «третий» с криком отбросил горячий металл, а Женя завалился на потерявшего равновесие Петю и покатился вместе с ним.

Вниз, в темноту, уходила дорожка ступенек.

– Беги, брат! У тебя миссия! – прокричал ему вслед старший, поднимаясь с пола. И на этот раз Женя поверил ему, хотя ни он, ни подавно новоявленный «брат» орк еще не знали, в чем заключается эта миссия, но сейчас он верил в нее, потому что Катя, потому что книга, потому что за один-единственный день он стал причиной событий, неслыханных в истории эльфийско-оркского противостояния, за ним гонялись свои, за него вступались чужие… И незнакомые ему подростки, не задумываясь, вступили в опасную схватку с самой высокопоставленной силовой структурой противника, личной охраной – кого там? Макара Филипыча? – чтобы дать ему уйти. И пусть в их представлении Жене было предначертано совершить, черт его знает, серию террористических актов против эльфийского руководства, или возглавить движение сопротивления, или еще какая-то муть, но… Но. Они рискнули ради него, и это что-то значит. Он знал, что не предаст их, если уйдет. Он знал, что предаст, если вернется и обессмыслит их подвиг.

Мелькавшие в красных вспышках косые тени остались позади.

Николай высадил их на Бульварном кольце, и, снова оказавшись в пространстве небезопасном – теперь любое пространство с незнакомыми – людьми? существами? – было небезопасным, – Женя спохватился и врубил третий глаз. Нужно быть начеку.

Они шли по бульвару, а вместе с ними ползло на асфальте кружево небесных теней, и Жене даже померещилось, что призрачные нити цепляются за его ботинки, тягучей волной катятся за ними пару шагов и остаются позади видоизмененным узором-завитушкой, но в темноте разглядеть наверняка было сложно.

Город не просто превратился в фантасмагорический парад огней. Теперь Женя видел глубже сам его ландшафт и видел то, что было важно для его выживания. Вот, сквозь череду деревьев, через дорогу от бульварной аллеи, охранник ночного кафе, пожилой суровый орк с прядями седины в косичках, дает от ворот поворот двум девочкам бурного студенческого возраста, одна из которых – эльф, наверняка без объяснения причин. Вот, метрах в двухстах от перекрестка со Знаменкой, гаишник тормозит автомобиль и направляется к нему вальяжной, предвкушающей походкой, и Женя точно знает, даже не разглядев еще, что гаишник – светловолосый, а проезжий – наоборот. А впереди, в чернильной гуще Никитского бульвара, навстречу прогуливается оркская парочка лет тридцати, с пивом; со скамейки бросает им вслед язвительные фразочки группа блондинов и блондинок, он напряжен, а она причитает потихоньку: «Леша, не надо, оставь!» – и гладит его руку. Поравнявшись с Женей, Леша и его спутница задержали на Жене взгляды, она – теплый и дружелюбный, он – свойский и предупреждающий: если что – я здесь. Женя натянул капюшон по самые брови. Он пока не осознавал, что ноги неспешно несут его все ближе и ближе к Большому театру.

– Я вот чего понять не могу, – анализировал Дюша. – Я же кино смотрел. Эльфы – они же вроде как хорошие, а орки, извини, уроды патологически агрессивные…

– В жизни все сложнее, чем в кино. Особенно в переводе Гоблина. А вот чего я не пойму. Ты сейчас надо мной прикалываешься? Мне сегодня человек десять пытались доказать, что бывают орки и эльфы, да я уже и сам все видел, и до сих пор поверить не могу. А ты так спокойно рассуждаешь!

Дюша оставался невозмутим и даже небрежно проводил взглядом симпатичную девушку во всем кожаном.

– Рассуждать можно только спокойно, Евгений. Если рассуждать неспокойно, то рассудительное заканчивается, и начинается истерическое. Это как «беситься нежно». Или «разбазаривать экономно». Я, брат, столько всякого повидал! Вот на прошлой неделе девушка в клуб пришла с томиком Достоевского. «Что, – говорю, – трудная жизнь?» – «Нет, – отвечает, – «Братья Карамазовы». А ты говоришь – эльфы. Тут разобраться надо. И вообще – когда это я тебе не верил?

Вопрос был риторическим, ответа Дюша не ожидал и, помолчав, добавил:

– За Николая Петровича отдельное извини. Я с ним хотел как по-научному, а он совсем беспокойный клиент оказался. Сопротивляется терапевтическому началу, душит в себе светлое. Ушел в регрессию. Особый подход нужен.

Они свернули на Тверскую, где их начали теребить таксисты на предмет куда-нибудь подвезти. Из любознательности Дюша поинтересовался, сколько до Кремля. Названная цифра его взволновала не на шутку, и в редком состоянии аффекта он начал пояснять таксистам, которые, видимо, не отсюда и что-то перепутали, что на эту сумму пигмей бонго может существовать неурожайный год. Тверская переливалась огнями, как ларец с драгоценностями под неровным пламенем свечи; в этом мерцании парень и девушка на гигантском плакате новой романтической комедии бесконечно тянулись друг к другу, находясь в постоянном и плавном движении, и все же оставались на месте. «Как мы с Катей», – подумал Женя. Он вдруг заметил, что перед ним не асфальтированная улица, а булыжная мостовая. Мимо, почти не отставая от микроавтобуса с логотипом провайдера цифрового телевидения, промчалась во весь опор вызолоченная карета с пружинящим на ремнях кузовом в лавровых листьях, амурах и русалках, с девятью скакунами в упряжке цугом, форейтором верхом на одном из них и кучером на козлах. «Эть! Эть, стройная!» – подгонял лошадей кучер, мужик с бородой, в овечьем тулупе и в залихватски скошенной набекрень высокой шапке, и его голос тонул в гудках и шуме. Колесница пронеслась на красный свет возле почтамта на углу Газетного переулка и, если можно доверять зрению, растворилась в красному боку сворачивавшего из переулка грузовика. С удивлением Женя понял, что ничуть не удивился. Выпуклые камни старинной мостовой вновь заросли щебнем и битумом.

«Такие цены», – тем временем разводили руками водилы. Дюша предположил, что цены устанавливает Господь Бог, предположительно, бог таксистов, который имеет личную и необоснованную неприязнь к пигмеям вообще и к племени бонго в частности. Дискуссия достигла этапа, на котором Дюша стал посылать таксистов в Тибет чистить карму пемзой, дустом и хозяйственным мылом, и в этот момент Женино внимание полностью захватил экран телевизора в круглосуточном интернет-кафе. Вернее, не сам экран, а доносившийся из телевизора звук. Ему и в голову не приходило, что третий глаз является еще и третьим ухом, в одном, так сказать, третьем лице. Как зомби, он завороженно шагнул к стеклянной двери, открытой только что какой-то ночной совой, покидающей наконец заведение.

Плазменный телевизор, установленный над барной стойкой с молочными коктейлями и апельсиновым фрешем, вещал о последних событиях в городе. На заднем плане виднелась побитая «Шкода» где-то на проспекте Мира, а у самого экрана в прямом эфире комментировал происшествие репортер. С копной черных косичек.

– …нападение прохожего эльфа, чья личность пока не установлена, на автомобиль пожилого оркского подданного господина Хабибуллина, с помощью 60-сантиметрового никелированного разводного ключа. Это – лишь одна из многочисленных атак на оркских граждан за текущую неделю…

И это по центральному каналу! Женя поискал за стойкой кого-нибудь из персонала, не нашел, но обнаружил дистанционное управление. Он щелкнул кнопкой и прибавил звук. Другая программа тоже транслировала сводку новостей, и тоже с проспекта Мира. Женя узнал все ту же синюю «Шкоду», только с нового ракурса, а у камеры с микрофоном стояла бойкая девушка-эльф.

– …господин Хабибуллин не только спровоцировал эльфийского подданного на конфликт, но и погнался за ним, вооружившись чугунным молотком для отбивания мяса, и преследовал на протяжении четырех кварталов. Спрашивается, зачем пенсионеру в машине кухонная утварь? Оркское руководство воздерживается от комментариев…

Эльфийка говорила с искренней пылкостью и глубоким возмущением и напомнила Жене героиню старого советского фильма «Девчата», когда та произносила что-нибудь нелепое и трогательное, вроде «Да как вы смеете?!». Люди у компьютеров уже посматривали на него. Откуда ни возьмись появился персонал в облике апатичного веснушчатого подростка в фартуке с нашивкой «Рудольф» и потребовал возвращения взятого в заложники пульта. Женя хмуро процедил, что, если Рудольф не будет смельчаком, пульт не пострадает. Он снова переключил канал. По MTV скандально известный стилист, раскинувшись в кресле и поглаживая заостренное ухо, жаловался ведущему передачи про моду:

– Ну что вы все – «блондинки, блондинки»… Знаете, как в школьной задачке нас спрашивали – если все эльфы блондины, значит ли это, что все блондины – эльфы?..

Ведущий схохмил, объявил рекламную паузу, и передача сменилась анонсом хит-парада, где уже девятую неделю на первом месте держался видеоклип «Орки, орки ехали на волке». Мотив композиции был знакомым, но текста Женя не узнавал. Окруженный дюжиной моделей в волчьих шкурах, модный рэпер исполнил припев: «Орки, орки ехали на волке, волк голодный оказался – где теперь те орки?» и принялся отстреливать моделей из обреза. Модели картинно хватались за грудь и щеки и аккуратно падали. Эксперимента ради Женя отключил третий глаз. Из эльфа рэпер стал обычным блондином, а слова песни приблизились к тому, что Женя краем уха слышал по радио в маршрутном такси – что-то про брутальную версию деда Мазая, и что проще перебить волков, чем спасти всех зайцев.

Следующим каналом была «Культура». Рудольф переминался с ноги на ногу и отошел подальше, когда к Жене присоединился Дюша. В кадре оператор запечатлел крупным планом картину Васнецова «Иван-царевич на сером волке», а голос диктора вальяжно разглагольствовал, картавя:

– …наши историки до сих пор пытаются выяснить, был ли Иван-царевич орком, как утверждает оппозиция. Среди эльфийских академиков бытует мнение, что легенда о волках как транспортном средстве орков – недостаточное подтверждение…

– Ты это видишь? – Женя толкнул друга локтем в бок, чтобы избавиться от вновь накатившего чувства нереальности.

– Вижу.

– А слышишь?

– Ага. Телевизор – это вообще гениально. Сколько смотрю – каждый раз восторгаюсь. Только используется не по назначению.

Передача подошла к концу. Последовавшая за ней монтажная нарезка рассказывала о культурной жизни города. Женя сдавил Дюшино плечо что было сил, увидев Катю в балетной пачке, в белых лучах двух прожекторов, легкую и воздушную, как пирожное безе.

– Сегодня в Большом театре, – говорили динамики хорошо поставленным женским голосом, – состоится закрытая премьера новой пятичасовой постановки балета «Золушка». На спектакль, который продолжается и сейчас, приглашены сливки эльфийского общества…

С замиранием сердца Женя достал и развернул оторванный Корнеев карман с бумажкой в нем. От избытка чувств он разобрал лишь отдельные слова, но ему хватило: «Большой театр… приглашение… «Золушка».

И словно этого потока новых впечатлений было недостаточно, впервые после открытия третьего глаза он вдруг увидел свое отражение в металлическом кубике салфетницы на барной стойке.

– Я сейчас в милицию позвоню, – решился наконец Рудольф, но в итоге вошел в положение и некоторое время помогал Дюше отпаивать друга холодным «Нарзаном».

* Е * Р * И * Т * Е * С * Б * С * Е * М *

Чихание может быть вызвано аллергической реакцией, а также внешними раздражителями слизистой оболочки носа, как то пыль, пух или парфюм. Вдобавок чиханию способствует внезапный перепад температур и близость к водоемам. От фонтана «Театральный» веяло прохладой в изначально прохладном воздухе апрельской ночи, и, хотя фонтаны не входят в перечень водоемов, Женя Степанов совершенно точно чихнул.

Научно чихание считается защитным рефлексом человека. С этим трудно спорить, поскольку в данный момент чихание защитило Женю Степанова от застрявшей в его дыхательных путях арбузной жвачки, выбросив ее из глотки в ротовую полость.

Чихающий человек непременно зажмуривается. Иначе, как утверждают неподтвержденные, но и неопроверженные источники, у него выскочат глаза из орбит. К счастью, эту теорию в очередной раз не удалось проверить. В секунду мощного выброса воздушного потока из легких Женя моргнул, подскочил, схватился за горло и жадно вдохнул.

Пока его мозг впитывал поступающую информацию – зрительную, пространственно-временную и логическую – и тщетно пытался дать своему владельцу ответ на вопрос, почему после падения с тридцатипятиметровой высоты у него ничего не болит, Женя подскочил еще раз, потому что на одном участке тела все же болело. Перекатившись на бок, Женя потянулся в карман, расположенный на этом самом участке.

«Сила любви», с ужасом говорил Эльфийский Принц Макар Филипыч, и Корней дерзнул высмеять его страхи. Наверное, сейчас Корней восторжествовал бы, упиваясь своей правотой: вот почему орку так везло, из-за кожаного браслета с шипами в его заднем кармане. И в чем-то Корней был бы прав. Но если бы такой разговор имел место быть и если бы Макар Филипыч снизошел до возражения, то, возможно, возразил бы начальнику охраны следующим образом: а как Катин амулет, веками находившийся в ее семье по материнской линии и переплавленный для нее лично Александром в браслет из прадедовского перстня – как Катин амулет оказался в чужих и враждебных джинсах? И ужаснулся бы еще больше из-за напрашивающегося вывода, что звезда эльфийского балета, известная всему городу юная красавица, двоюродная принцесса, приближенная к самой верхушке эльфийского руководства, ответила взаимностью на чувства вражеского ренегата.

Покачиваясь, разглядывая Катин браслет безумными глазами и с нервозной свирепостью тиская челюстями обессиленную жвачку, Женя сделал несколько непроизвольных шагов, не потому что направлялся куда-то или прогуливался, а поскольку был взбудоражен, оглоушен, наэлектризован, перекошен, взведен до предела, и части его тела порывались дергаться, сокращаться, жевать и надувать пузыри. Большой театр свободно парил в поле его зрения, отказываясь закрепиться на фундаменте.

Жвачка вздулась пузырем между зубами, и в этот момент шипы браслета замерцали призрачным светом. Еще не зная, как он это делает, но уже понимая, что случайно и неумело, Женя почувствовал каким-то третьим нутром: он управляет амулетом. Интуиция подсказала ему, что сейчас произойдет, еще до того, как пузырь лопнул, и вместе с ним лопнула лампа на ближайшем фонарном столбе, посыпалась вниз моросью осколков, и листья кустарника тряхнуло резким порывом, и гулкий хлопок завибрировал эхом в портике театра.

Он вдруг ощутил могучесть в груди и силу в руках и даже потрогал бицепс. На ощупь размер мускула оставался прежним, умеренным, если не сказать меньше, но новая уверенность в себе переполняла его, растекалась по жилам горячей волной, он казался себе на три сантиметра выше и живучее лет на десять. Позвоночник распрямился струной впервые за долгое время и выгнул спину в горделивую осанку.

И с этой горделивой осанкой, расправив грудь с некоторым хрустом, Женя зашагал к ненавистному театру, чью стену он пробил собственной головой и чей интерьер превратил в руины собственными руками, но мало, он не успокоится, пока не отыщет в нем свою Катю, даже если в результате не оставит камня на камне, и ни один качок в костюме его не остановит. Окрыленный такими позитивными размышлениями, он распахнул двери ударом ноги.

Слегка прихрамывая на ушибленную ногу, Женя пересекал вестибюль, обескураженный гробовой тишиной и ощущением вакуума, когда навстречу ему откуда-то выкатился Дюша, пританцовывающий от радости.

Они обыскали здание театра от чердака до подвала, заглянули в каждое помещение, какое сумели найти. Нигде не было ни души, как будто еще час назад зрительный зал не был заполнен публикой, а коллапс на сцене и в ее окрестностях вызван катастрофой десятилетней давности и остался с тех пор нетронутым. Из промышленного холодильника Макара Филипыча исчезли заиндевевшие эльфы, и сам холодильник был отключен и разморожен. Женя присел на красный ковролин лестничного пролета.

– Я уверен: нам нужно разыскать Гоблина. Он знает секрет того безобразия, которое сейчас происходит. Он может решить все и сразу. Мне так кажется. И помочь нам найти его может только один человек.

– Джага-джага, – сказал Дюша.

Женя стянул на запястье ремешок Катиного браслета. На улице светало.

Волнения не заставили себя ждать и спонтанно возникали по всему городу и за его пределами локальными завертями, которые, разрастаясь по спирали и набирая силу, набухали, превращаясь в смерчи. Когда Женя перешел дорогу, чтобы запастись арсеналом в супермаркете по соседству, волнения еще не успели перерасти в беспорядки.

В Бутово вчерашняя покоцанная троица без лишних сомнений запасалась молотками, затачивала отвертки, мастерила металлические набойки на носках ботинок; они и их товарищи ждали этого момента давно и были к нему готовы. Приготовления шли по всему району.

Наездницы Инга и Галя спорили о политике в стойле конного завода, и депрессивное, циничное представление Инги об устройстве жизни схлестнулось с Галиным радикально наивным идеализмом. Лошади ржали и просили есть.

Водители на дорогах всматривались в соседние машины, чтобы для начала на ходу поотрывать врагу боковые зеркала и сделать свой небольшой вклад в дело восстания.

В одной из московских квартир плакал ребенок, а муж тщетно пытался вырвать куртку из рук вцепившейся в нее жены, которая не собиралась отпускать его на войну. Дернуть сильно он не решился и отправился воевать в свитере.

В другой запасались тушенкой, крупами и питьевой водой.

Одинокий житель соседнего дома решил, что начнет борьбу против оси зла со своего соседа.

– Мне интересно стало, – сказал Женя, – откуда-то ведь взялись все эти амулеты. Кто-то же их когда-то сделал. Как возникла магия, как она устроена? И я думаю, что давным-давно людям не нужны были амулеты, чтобы творить волшебство. Когда-то они умели совершать чудеса одной лишь силой собственных чувств. Те времена прошли. От них нам достались кусочки металла, в которые предки вложили свои души. Возможно, со временем и с их помощью мы снова научимся чувствовать сильно и глубоко. Хотя, глядя на тебя, Гоблин, мне кажется, что некоторые навсегда потеряли этот навык. Твоя холодная сила в твоем набитом сундуке. На моей стороне один-единственный октагон. Моя любовь к Кате. Моя память о родителях, погибших нелепой смертью в борьбе Гоблина с Гоблином. Моя идиотская врожденная жажда справедливости. Посмотрим, кто кого? – и Женя заслонил собой Катю.

– Не буду кривить душой, – сказал Гоблин, хрустя костяшками пальцев, – может, ты и прав. Но не будем недооценивать мою патологическую одержимость. В жажде власти тоже есть своя непреодолимая сила. К тому же радиус действия у тебя хромает. Будем брать дальнобойными орудиями, да, Макар Филипыч? Приступим.

Для своих лет Гоблин обладал неожиданной сноровкой. Не успел Женя выхватить из жилета новогоднюю хлопушку, как тот уже схватил с банкетного стола непочатую бутылку шампанского и дернул за проволочку, как чеку гранаты. За его спиной вспыхнул заревом сундук, и Женю швырнуло на пол. Дыхание перехватило – пробка шибанула где-то под солнечным сплетением. Катя кинулась к нему, помогая подняться. Едва оклемавшись, Женя тут же увлек ее за мраморную колонну: Гоблин целился для второго залпа. Куски мрамора плюнули во все стороны.

Не спеша, Гоблин обходил колонну с двумя бутылками «Боллинже» в перепончатых лапах; недешево для шампанского, смехотворные копейки для мощного снаряда, особенно когда вечная жизнь на кону.

Ребята, пригнувшись, сорвались с места, перебегая подальше под прикрытием банкетного стола. Совсем рядом грохнуло, взорвалась фарфоровым дребезгом стопка тарелок. И опять, почти настигнув цель, пробка разнесла поднос с фужерами. Женя пальнул в ответ, но промахнулся. Ребята снова оказались за колонной.

– Тебе нужно добраться до двери, – торопливо шептал Женя. – Я останусь здесь.

Катя замотала головой с твердой решимостью:

– Нет. Я тебя не оставлю.

На пол посыпались блюда, винные бутылки, шампуры с шашлыками… Это Гоблин, ухватившись за край скатерти, рванул ее к себе и, высвободив, прокрутил в воздухе ловким движением. Длинное полотно взвилось кверху, скрутилось тугим жгутом, щелкнуло по воздуху глухим хлопком, как плеть, и в следующую секунду обвило колонну в несколько оборотов.

Стиснув зубы и широко расставив ноги для упора, Гоблин потянул скатерть к себе. Колонна затрещала, загудела, сопротивляясь, и с хрустом поддалась. Женя отскочил, потянул Катю за собой, колонну вырвало с места, и гигантский столб покатился, гремя канонадой ударов, по полу резиденции, оставляя глубокие щербины в плитах углами капители. Здание содрогнулось.

– Беги! – крикнул Женя, когда белый жгут обхватил его поперек груди. – Беги! – повторил он отчаянно, когда самодельный кнут дернул его, притягивая к Гоблину. Катя бросила взгляд на двери, замерла в смятении. Перебирая руками, Гоблин без особых усилий тащил Женю по полу, пока тот пытался цепляться ногами за выбоины. Высвободиться из петли не получалось, и Женя выхватил из жилета первое попавшееся орудие, до которого смог дотянуться под хваткой скатерти – аэрозоль с взбитыми сливками – но выстрелить не успел. В руке Гоблина откуда-то взялся шампур с литой ручкой, с которого он проворно сбросил куски баранины, мазнув носком ботинка по всей длине. Молниеносный взмах шампура рассек баллончик в Жениной руке надвое и полоснул по ладони как бритвой. Половинки аэрозоли упали на пол в кляксах крови, шипя и вяло истекая пеной.

Каждый выпад шашлычной шпаги сопровождался вспышкой сундука. Точными ударами шампур вспарывал Женин жилет, секцию за секцией, уничтожая его боезапас. Из прорех сыпалось конфетти. Гоблин играл с ним, но, заигравшись, изрезал и жгут из скатерти, державший Женю, как поводок, и Женя чуть не рухнул, потеряв равновесие. Он пятился назад, отшатываясь от сверкающего перед ним шампура и наступавшего Гоблина, пока не уперся спиной в стеклянную стену аквариума. Жемчужные гурами, огненные барбусы, черный лабео с красным хвостом, пестрая стайка скалярий бросились врассыпную и тут же вернулись, с любопытством рассматривая Женю на безопасном расстоянии, пока тот судорожно шарил по карманам в поисках остатков амуниции. Острие больно уперлось ему в шею. Он замер. Ладонь нащупала в лохмотьях жилета предмет овальной формы и тоже затаилась. Капля крови прочертила дорожку до ключицы и исчезла за воротом.

– Николай Петрович, он сейчас убьет его! – кричал за окном Дюша. В его ушах свистел ветер, и ему казалось, что никто не слышит его. В кабине крана Николай не отвечал на треск рации, потому что ничем не мог помочь, и только напряженно ждал развязки. – Спустите меня отсюда как-нибудь! – он подергался в сковывавших его полосах скотча и снова прильнул к стеклу.

Пространство резиденции бумерангом рассек металлический диск увесистого блюда. Катя осталась без амулета, но девушка была в прекрасной спортивной форме. Гоблин заметил вовремя и отвлекся, непринужденно отбивая блюдо шпагой-шампуром, чем позволил Жене юркнуть в сторону и запустить наподобие гранаты предмет овальной формы прямо в аквариум. Оказавшись в воде, предмет зашипел, забурлил пузырьками, и перед Гоблином всплыл отклеившийся ярлычок с надписью «бомбочка для ванной». Он задумчиво перевел взгляд с набиравшего силу очага кипения в аквариуме на сияющий Женин октагон и отступил в нарастающем страхе. Аквариум мелко задрожал.

Когда Гоблин бросился бежать, вода вырвалась из аквариума с нарастающим гулом, нависла над залом океанской волной, обрушилась на него шквалом… Сотня кубометров воды казалась грядой с трехэтажный дом. Сметая столы на своем пути, вал на мгновение заполнил всю залу, накрывая и Гоблина, и Катю, и Женю… Вонзив шампур в пол, Гоблин держался за него что было сил, а Женя прижал Катю к колонне, обхватив столп руками.

Взрывая ряд стеклянных створчатых дверей и срывая шторы, свирепая водная масса вынеслась на балкон, выплескиваясь над городом и увлекая с собой выкорчеванную колонну. Неистово мечась в пучине, колонна искромсала парапет, прежде чем перевалить за него и рухнуть вниз вслед за водопадом. Уровень воды в комнате резко пошел на убыль. Рядом с Гоблином щелкнули в пене, теперь уже по колено, акульи челюсти, но когда вода спала совсем, на этом месте барахтался малютка карпозубый афаниус. Гоблин поднялся на ноги, срывая с лица пучки водорослей. Его нервная система успела изрядно поизноситься. Поэтому, когда первым, что он увидел, оказался подвешенный к крану мокрый Дюша с камерой в руках, Гоблин издал то ли отчаянный вопль, то ли яростный боевой клич. В Дюшу полетело покореженное блюдо, но ударило в лапу крана, заставило ее качнуться вбок, вынося кусок балконной стены. Дюшу и его причитания унесло прочь; консоль на бешеной скорости вращалась вокруг собственной оси, волоча диджея над городом. В кабине Николай давил на рычаги, пытаясь затормозить вышедшую из-под контроля лапу.

Гоблин едва успел увернуться от Жениного выпада. Теперь Степанов тоже крепко сжимал в руке литой эфес тяжелого шампура.

Через неделю в город пришла настоящая весна. Воздух был пропитан тем безошибочно узнаваемым ароматом свежести, цветения и сладостного обещания чего-то желанного, и даже клубы выхлопных газов не могли совладать с ним. Улетучились с газонов остатки грязного снега, последние лохмотья поистрепавшейся зимы. Московские дома распахнули окна и слушали до позднего часа смех и гитарные аккорды на дворовых качелях. Сапожки и ботинки сменились на туфли и туфельки, столица запестрела преждевременными летними платьями и голыми коленками, а с наступлением сумерек москвички ежились, но героически отказывались от кофт во имя прекрасного. Помусолив странные события восьмого апреля в течение нескольких дней, человеческая пресса переключилась на грядущий чемпионат по хоккею, подготовку к запуску пакистанского спутника, Евровидение и четвертую часть «Пиратов Карибского моря». Почти война не в счет.

Волк по имени Пес радовался изобилию запахов в теплом ветерке, а когда дверь подъезда распахнулась и явила на свет Хозяина, то просто захлебнулся восторгом. Женя оглядел двор, прищурив глаза после прохладного подъездного полумрака. Шрамы на лице почти уже сошли на нет, но под футболкой он все еще носил повязки.

– Доброе утро, Раиса Леонидовна!

– Доброе, доброе, – заворчала управдомша со скамеечки. – Ты когда своего зверя на цепь посадишь? Сколько можно говорить?

«Сколько можно, сколько можно», – отозвались причитаниями боковые старушки, и «зверя на цепь, на цепь зверя». Пряча улыбку в складках морщинистого лица, Раиса незаметно подмигнула соседу, и Женя подмигнул ей в ответ.

Пес вырвался вперед, к арке, оповещая деловитым лаем всех, кто может встретиться на их пути – это мы тут идем с Женей, посторонись! Кто на нас с хозяином?

Выйдя на улицу, Женя застыл и помрачнел. Всю эту неделю он залечивал раны в лучшей клинике города, и Катя навещала его каждый день, а вечером они долго говорили по телефону, но в беседах он почему-то не решался затронуть тему, к примеру, их поцелуя в резиденции на Баррикадной или дальнейших планов на жизнь. Несколько раз Катя держала его за руку, но это можно было причислить к дружеским отношениям. Он надеялся, что Катя робеет, как и он, или бережет покой раненого бойца, и поэтому ни разу за неделю не поцеловала его. Теперь тревога охватила его заново. Катя пришла на встречу не одна, а в обнимку с эльфом. Рука мужчины ласково трепала ей волосы.

– Привет!

– Привет.

Хмурый Женя упрямо оставался на месте, поджидая, когда парочка сама подойдет к нему. Сейчас последуют объяснения о том, что, оказывается, у нее есть любимый человек, но что она бесконечно благодарна ему за поцелуй, вернувший ее к жизни, и очень хотела бы дружить.

– Познакомься, это мой папа.

Отлегло. Облегчение было таким внезапным и эйфорическим, что Женя сжал протянутую ему руку суетливо и почти судорожно, руку эльфа с простыми и мудрыми глазами.

– Так это вы написали книгу?! – спросил он, не находя других слов.

– Нет, Женя. Это ты ее написал, – улыбнулся Александр.

– Откуда… откуда вы знали? Что так все случится? Откуда… что я… – и Женя смущенно покосился на Катю.

– Ничего я не знал. Наверняка не знал. Кроме того, что знает каждый отец. Моя дочь – самая красивая и замечательная, и не влюбиться в нее невозможно. Пойдем. Многие хотят услышать тебя. Наши народы в смятении. Начинается новая жизнь, и никто не знает, как ее строить.

– А… мне откуда знать?

– Однажды ты уже положился на свои инстинкты и одержал победу. Ты сделал то, чего не смог никто до тебя. В тебя верят настолько, что ты не вправе не верить в себя самого. Буквально.

Солнце стояло в зените, и небесные узоры искрились, как паутинка в слепой дождь. Женя подумал, что назовет Пса Кнакерс, по имени любимой его сардельки.