Мглистые заснеженные болота лежат на Руси вольготно и нескладно, точно пьяный мужик, в жесткой щетине кривых елок и серой ольхи; гнилой от самого своего рождения, колючий болотный цветок распускает холодные корни под жидкой грязью, накрытой снегом, белым снегом, что блестит под луной… Жаль, не было луны этой ночью, лишь туман цеплялся за снег. Мрак и туман. На редкость спокойная ночь. По кочкам и топям, что ведут грешных в ад, никто не скитался; не выли, не рыскали и не пугали прохожих пустым взглядом остановившихся глаз волки — голодные и злые, как провинциальная мафия.

Они чувствовали приближавшуюся с северо-востока бурю.

Измеряя вдоль кривые московские проспекты, пересекая поперек пустые ночные кольца, сладкий влажный воздух тек покойно и невозмутимо; он был холоден для человеческого тела, он был жарок для земли. Охмелев, молчаливый лед стал болтливой водой. Днем набухают почки. Ночью в фонарном свете ветки блестят, как телефонные провода. Весна, бледнолицая барышня, в марте тебя здесь нет, в апреле на тебя ничего не купишь, но май — май, вот когда ты будешь маяться во всей красе.

На старых удобных домах центра арки поднимаются к шестому этажу. Для себя строил их Сталин, не для людей.

Звякнув провисшей цепью, меж створок ворот, черных от старости и мшистых от копоти, на улицу осторожно протиснулся парень лет двадцати пяти. Застегнул доверху черную короткую куртку.

Посмотрел налево — днем там крошечный перекресток под нависающим балконом, вывеска «Хлеб» и проходная механического заводика. Но за полночь фонари горят не все, и сейчас узкий переулок кончается только тьмой.

Посмотрел направо: через сто метров — Садовое кольцо. Там в машинах водители немного пьяные и чуть обкуренные. Для них оранжевые фонари плывут и потрескивают на ветру. Идти туда не хотелось. Ничего хорошего в ночных улицах любого большого города нет. Кроме, быть может, городов совсем курортных. В Москве нормальные люди по ночам просто спят. А те, кто не спит… Для тех, кто не спит, на ночь Москва спускается в подземелье с факелами, в сон или в «Дум».

Паренек, постояв, углядел что-то на другой стороне переулка. Десять шагов — вот и вся проезжая часть, потом еще два вдоль тротуара; туда, где посапывает движком белая машина с раскосыми фарами и бегут близкие и далекие блики в ее свежей краске. Даже дальний огонь светофора — и то видно, как он сменился с зеленого на красный.

Открыл переднюю дверь. Сел рядом с водителем. Зевнул, еще раз зевнул, пожал протянутую руку.

— Ну и холод…

Водитель быстро вскинул глаза на зеленую строчку над зеркалом: 02:06. +5С. Легонько прижал педаль ногой, одной рукой выкрутил руль. Осторожно съехав с тротуара, повернулся к спутнику:

— Прошлый Первомай я встречал на даче у Макса и был пьян. Ты знаешь, Вась, позапрошлый Первомай я встречал на даче у Макса и был пьян.

— Да… Уже два часа, как май…

— Черт бы побрал фрау Шелике.

Собеседник кивнул, пристегнул ремень:

— Что это ты через центр решил?

— А то опять опоздаем. Как в тот раз.

— Как бегает? — Пассажир кивнул на гнутую приборную доску.

— Нормально. Гаишник стопит, так честь отдает. Не поверишь, денег почти не берут.

Умные люди сейчас закусывают, разливают, выпивают; и опять закусывают и снова разливают. Чтобы отвлечься, водитель попробовал сосредоточиться на машине.

Полгода на дорогах лед. Не так ухабисты, как скользки, московские дороги. Зимой городские власти день и ночь скребут асфальт и щедро сыплют песок и соль. Но на нашей широте снег просто падает с неба. А у неба ресурсов побольше, чем у людей. И часто, так часто под колесами булькает адский мыльный коктейль.

Удачливых людей здесь носит джип. Но для города слишком жестка его усиленная подвеска. Через четыре часа езды по асфальту это чувствует даже самая толстая задница. Тут нужны не длинные рессоры, а только полный привод.

На городских машинах это редкость. И американцы, и именитые гунны живут в тепле. Им достаточно переднего привода для новизны, а на самом деле, они, в большинстве случаев, обходятся задним мостом. Дороги сухие — лишнее железо на себе возить ни к чему. Изредка импровизируют полный привод: три кардана, раздатка под днищем, передние полуоси разной длины. Разве ж это «Мерседес»?

Нам ближе азиаты. Патентованная схема «Субару». Единый мотоблок, из него по бокам торчат передние полуоси, назад кардан и вверх — рычаг скоростей. Впереди — оппозитный двигатель. Два цилиндра влево, два цилиндра вправо. Это не просто блажь: у такого двигателя центр тяжести низкий, машину сложнее перевернуть. Полный привод, гидроусилитель руля, мягчайшая подвеска. Что еще может сниться непоседливому горожанину?

Левого непоседливого горожанина звали Леха. Ему было под тридцать, он любил черные пиджаки с острыми углами пол, блеклые желтые шелковые галстуки и из всех городов мира наиболее комфортно чувствовал себя в Москве. И этого не скрывал.

Говорят, есть новые русские. Новых русских нет. Они все те же. Вот к ним-то Леха и относился.

Правого непоседливого горожанина звали Вася. Он с женой поздно вернулся из гостей и на жизнь после трех коротких часов пьяного сна смотрел мрачно. Пару лет назад он кончил Университет. Его сразу взяли на телевизор. Но кровей он был пожиже, чем Леха, поэтому быстро уперся лбом в стену. Узка тень Останкинской башни. Тогда и переманил его к себе Алексей.

Вася обладал очень занятным талантом: он умел получать деньги. Часто, забрав товар, клиент не торопился подписывать платежку. Нормальный человек редко откажется от соблазна повертеть чужие деньги. А клиент у Лехи был особый, клиент у Лехи был штучный. Надо с него деньги так получить, чтоб хорошим отношениям это не совсем повредило. Вот здесь-то и подключался Вася. «Ну вы же нам собираетесь платить деньги? — А как же! — Ну так вы завтра их переведете? — Ну конечно…» Естественно, завтра деньги не переводились. Они и послезавтра не пускались в дорогу. Вася звонил, Вася ездил к бухгалтерам пообщаться и время от времени дарил самым старым, самым страшным и самым влиятельным бухгалтершам цветы. Спустя какое-то время они уже сами звонили Васе и спрашивали, дошли ли их деньги.

Васька плохо представлял, что может быть, если клиент откажется платить напрочь. Он только знал, что в этом случае должен получить ясный и четкий отрицательный ответ и сразу же перезвонить Лехе.

Нельзя сказать, что новые горизонты были сочней или радужней телевизионных. Но Васька знал точно, что без него оборот упадет совсем. Людям нравится, когда говорить приезжает интеллигентный человек, а не бык. Но в особенности он ценил то, что теперь он мог выпивать после работы (иногда вместо) с сотрудниками и не просчитывать словесные комбинации на десять шагов вперед.

Леха грустил, сознавая, как в десяти километрах от Окружной к западу и совсем немного, чуть-чуть, к северу, на холодной веранде за черными ночными стеклами — как там его не хватает… «Эх, фрау… Вы вполне бы могли обойтись помелом. Тогда б мне не пришлось встречать вас в Шереметьево…»

Вася дремал и мечтал поправиться пивом. Но не стал этого делать из солидарности с Лехой, который, с тех пор как купил новую машину, за рулем не пил.

Ночь аккуратно подбирала разбросанный по дворам лед. Меж пустых тротуаров, над которыми нависали голыми прутьями липы, меж высоких стен домов, в которых не светилось ни одного окна, под небом, с которого падала едва заметная глазу снежная муть.

«Что так сладко и страшно на сердце?» — думала фрау Шелике, пересекая границу СССР.

Может, оттого, что два якоря семейной истории — в Брянских лесах. Щеголь-танкист дядя Альфи и красавец лейтенант дядя Вилли. Да отец привез на память об апреле сорок четвертого семь кусочков брони в своем животе.

Но фрау Шелике, в отличие от них, Советы дали визу. Потому что фрау Шелике Советам продавала станки.

Что сказать о немолодой вечно худеющей женщине, крашенной из рыжеватого в черный цвет и у которой вечно все выходит не так, как надо? К России у нее была подсознательная аллергия, и ехать сюда никогда бы не поехала, если бы дела ее к этому не вынудили.

Двадцать лет назад герр Шелике затеял торговлю с Россией из чисто немецкого идеализма. Где-то он вычитал, что до восьмого века немцы с русскими говорили на одном языке. Например, русский медведь живет в берлоге. Слово берлога осталось, а ужасного берла, который там всю зиму спит, время заменило на медведя. Очень похожие нации. А что часто воюют — так это диалектика единства и смертельной схватки противоположностей, прямо по Гегелю.

В душе герр Шелике был идеалист и любитель помечтать. У себя в фирме он был неплохой администратор. По жизни — неплохой механик, способный собрать или починить розетку, автомобиль или станок для высверливания орудийных стволов. Но в быту — свинья свиньей.

Оттого-то фрау Шелике с ним последние годы и не жила. Сейчас, после его смерти, она признавала, что, пожалуй, будь она мужиком, она бы вела себя точно так же, как ее муж. Хорошо мужик пожил, ничего не скажешь.

Зимой герр Шелике умер. Но запущенные им проекты просто так нельзя остановить. Просмотрев унаследованные бумаги, фрау Шелике сначала долго и грязно ругалась, а потом решила покориться судьбе: в ее семье так или иначе все связаны с Россией. Теперь ее очередь. И она полетела в Москву закрывать оставшиеся контракты. Но одним визитом дело не ограничилось; сегодняшний полет был третьим.

— Я видела на Урале наши станки, которые работают по тридцать лет. Мне показали пресс, который не останавливается уже сорок лет. Но я никогда не слышала, чтобы тайваньский или японский станок мог продержаться хотя бы двадцать.

Сосед по бизнес-классу меланхолично сквозь сон кивал седой головой; седой, как раскрашенные луной непроглядные облака за иллюминатором. Круг луны слишком бел; ее взгляд слишком пристален; но даже это не могло заставить фрау Шелике забыть страх и сладкое чувство на сердце.

— Гляди, Лех, сколько фонарей понаставили!

— А ты, вот, говоришь, кризис, кризис…

— Ну чего не сделаешь для пропаганды… Или сами за бугор чаще летать стали? — Вася ругал правительство, оттого что был беден. Сказать по секрету — он и дальше будет его ругать, потому что никогда не разбогатеет.

Темное шоссе, где по лицу хлещут фары встречных машин, действительно преобразилось: от изогнутых шей любопытных фонарей рябит в глазах. Горбатый асфальт стал мягким бархатом. Так близко, что можно разглядеть уткнувшиеся в иллюминаторы лица, над дорогой плыл толстый короткий самолет. Его закрыл громадный плакат «Чингиз-Ойл».

Леха посмотрел на часы: по времени это вполне мог быть мюнхенский рейс. Успели, однако. И даже машину есть где поставить. Совсем хорошо. Скоро вальяжной, немного расслабленной походкой уверенного в почве под ногами, в том, что сверху ничего на него не капнет, и в самом себе — да, и в самом себе в особенности, уверенного человека походкой Леха отправился ко входу в аэропорт.

Воздух с землей связывает тусклое зеленое табло. Строчки неотвратимо падают сверху вниз. Жизнь лампочки — хаос быстрых вспышек. Перестук контактов за спиной для нее бессмыслен. Она не знает, отчего, почему и за что ей столько внимания. Она просто купается в любви, в надежде, в тоске, что приносят ей невидимые лучи, исходящие из внимательных и чуть прищуренных человеческих глаз, впивающихся каждую секунду в ее зеленую нить.

Приготовившись помечтать о жарком дне в Токио, о Париже, из которого зачем-то кто-то куда-то летит, о Мюнхене, где, если верить CNN, сейчас дожди, Леха встал напротив табло.

Рейса из Мюнхена не было. Как не было самолетов из Сингапура, Лондона и Нью-Йорка.

— Братан, ты зачем меня привез в Домодедово? — Вася думал быстрее, и поэтому не упустил возможности съехидничать. Леха захотел дать ему в морду. Но передумал. Посмотрел на часы:

— Заметь, сегодня мы не опоздали.

На пороге аэропорта их встретил ливень. Стена воды. Из темноты били жесткие струи, как из гигантского душа. В двух метрах впереди кончался козырек крыши, но брызги долетали до Лехиного лица — так сильно капли бились об землю. И откуда только принесло на их голову эту черную тучу?

Доехать до Шереметьево раньше чем через два часа — немыслимо. И, постояв молча, выкурив по сигаретке на пороге, Леха с Васей синхронно повернулись и не сговариваясь отправились по лестнице на второй этаж. Там за ярко-сиреневой дверью всегда открыт бар. Организм и душа требовали снять стресс.

Но скоротать час до рассвета кофе и коньяком не удалось. Мерзкую тоску лишь усугубили кислые лица прогневавших бога неудачников — кто другой может пить в ночь под Первомай в аэропорту Домодедово? Прихватив вязанку «Бадвайзера», Васька уволок Леху в машину. Лил дождь, его стук по крыше умиротворял.

Бедная фрау Шелике!

Фрау Шелике не была бедной. Оттого-то в три часа ночи в диком русском аэропорту ей было особенно неуютно. Она подождала пять минут обещанных торговым партнером пары мальчиков. Но никто ее не встречал.

Сделав вывод, что по дороге их похитила и убила безжалостная русская мафия, фрау Шелике, потянув за собой жужжащий роликами огромный черный пластмассовый чемодан, отправилась к выходу.

Только что кончился дождь. Намаявшись за вечер, ветер задремал. Стих, наконец. И налитая в лужи пустой автостоянки прозрачная вода стала потихоньку удерживать зеркало.

В замшевом мокром асфальте тут и там открылись глазки в параллельный мир. Они становились больше, они сливались вместе, скоро от автостоянки осталась только паутинка зыбких перемычек, а под ними — бездна. Страшно сойти с тротуара, кажется — улетишь. Оранжевый свет снизу ничем не отличался от того, что горел сверху. Точно такие же слепящие фонари.

Иллюзия жила не долго. Любопытный ветер заглянул в распахнутые окна — что-то он там надеялся подглядеть. В лужах заплясала огненная рябь. Зазеркальный мир отгородился. Ветер, обидевшись и не зная, чем себя занять, набрал полные горсти воды и подбросил их в воздух.

И тогда торец аэропорта, с мирным светом за зелеными занавесками, и даже реальные оранжевые огни вдоль дороги превратились в нарисованные мягкой водяной акварелью призрачные силуэты…

От группы бандитов отделился бритый сутки назад крепыш. Он взглядом, как компостером, пробил фрау Шелике навылет. Он быстро подошел к ней. Он не стал предлагать ей «Снежок» или доставать из кармана наркоманской кожаной куртки нож. Он просто взял ее чемодан.

От неожиданности фрау Шелике безропотно последовала за ним мимо двух зевающих, одетых по случаю Первомая в пуленепробиваемые жилеты и белые рубашки милиционеров.

Чемодан отправился в багажник «Волги», поверх жуткого вида железяк. Потом бандит подошел к задней двери, уперся коленом, правой рукой осторожно приподнял ручку вверх. Дернул. Выругался. Попробовал еще раз.

— Битте, фрау.

У нее подкосились ноги, и фрау Шелике была осторожно, но сильно запихнута в такси.

Приблизительно в это же время с трапа акатуйского лайнера в Домодедовском аэропорту сошли три банковских клерка в длиннополых синих пиджаках, два нефтяника в дорогих галстуках, дюжина проституток и четыре переводчика.

Колдун пропустил их всех вперед. Он их не одобрял: пьют водку для баловства, а не для серьезного разговора, считают дни до конца командировки. Саранча.

Ему нравилось, что его встречают. Глаза прищурились; в изогнутой щели блеснули два золотых круга. Хорошо, что его встречают. Но вот водила у ребят сегодня плохой. Он сможет отвести нас только в морг. Не надо садиться к нему в машину. Колдун подумал и решил добраться до города на попутке.

Свернул в служебный вход и через ярко освещенный коридор с двадцатью двумя наглухо задраенными железными дверями вышел на автостоянку. Постучал в крышу белой машины. Вжикнуло стекло.

— Братан, подкинь на Москву.

Леха просмотрел его с головы до ног. Тип башмаков порой красноречивее рта.

— Садись. — Леха снова обернулся вправо. — Я собираюсь пойти мириться с Аллочкой. Идем вместе?

— На кой черт я там нужен?

— При тебе она будет меньше ругаться.

Вася задумался. Колдун ладонью стряхнул с волос капли дождя. Леха протянул назад банку пива.

— Благодарствую.

Вася услышал, как за его спиной всхрипнуло баночное кольцо и широкий рот схлебнул пену.

— А что стряслось-то?

— Аллочка меня застукала.

— Ну, ты дал… Ты не прав.

— Вась, не грузи. Сам знаю. Сейчас доедем, наберу букет, да и пойдем.

Вася пожал плечами:

— Пошли. — Даже если бы они встретились с фрау Шелике, все равно ему не быть с утра трезвым. Май, май…

Леха опустил стекло и бросил пустую банку в урну. Она ударилась о ржавый край, несколько раз подпрыгнула на асфальте и закатилась под капот соседней машины. Переключил автомат, осторожно вылез из кривого ряда машин. Включил дворники посильнее — ночь и дождь заливали стекло.

«БМВ-328» — машина для энергичных людей. Размером с «жигуль», двигатель 2,8 литра, турбонаддув. Приемистая, чувственная, выносливая, как полупрофессиональная блядь.

Сначала ее бьют понемногу. Запчасти доступны и их выбор велик. Но быстро приходит день, когда Росинант рыцаря Страха и Упрека теряет форму. Его отдают стервятнику, тот разбирает машину дотла и продает россыпью. Вот оттого-то рынок запчастей для «БМВ» так богат.

Наискось от подъезда зала ВИП (бывший депутатский) стояла темная «БМВ» с большой трещиной на пластмассовом бампере. В ней сидели двое крепких мужиков. Пассажира звали «Добрый День». Водителя — Коля. Они внимательно следили, как там, где раскатан прямо в лужу красный ковер, ожидает персону большая и красивая машина.

Приказ предписывал Колдуна сопровождать, охранять и на глаза ему не показываться — он этого не любит. Но он задерживался — хотя самолет уже сел.

Добрый День еще раз посмотрел на часы. И тогда его лицо, обычно несколько отстраненное, стало еще загадочнее: в такие секунды вояки вспоминают Бусидо и прислушиваются, не свищут ли поблизости Валькирии. Может, это был высокий голос, что мерещился ему под Кандагаром? Или сопрано, что спело ему колыбельную, перед тем как на Богом забытую деревню в Сербии спустилась банда мародеров? Нет. Теперь это был соловей. Соловьи есть курские, орловские, а есть разбойничьи. Что-то новое обещало предчувствие.

Коля шевельнулся; нагнулся к лобовому стеклу. Добрый День мгновенно включился. Его глаза сфокусировались на точке в пятидесяти метрах впереди капота: там, в свете фар медленно проехавшего «Икаруса», блеснули золотые глаза. Потом колдун нырнул в машину непонятной марки.

Трогаясь, Коля подумал, что, может, смена транспорта — это к лучшему: белую машину в ночи сложнее потерять.

Шоссе без фонарей. Перекресток без светофора. Таксист вдруг нажал тормоз.

Обернулся назад — усталая, много повидавшая женщина; в ней не было радости от предстоящей встречи, как не было и тоски по оставшемуся за бугром миру. Весь ее мир — при себе, в дамской сумочке: телефонная книжка, пачка «клинекса» и любовный роман. Вот и все, что у нее есть.

Странная мысль явилась в стриженой голове: майская ночь их обоих равняет в правах. Человечьи глаза у нее, не звериные, пусть под изморозью одиночества, что приходит к нам не по нашей вине. Ее взгляд, блестящий ключ, провернулся у него в голове. Эос рождалась из пены морской, а это решение — из ночного тумана, сиреневого от галогенного света фар.

Почувствовав свободу, машина облегченно сцепила диски Ферадо, торопясь утащить себя влево: глупо торчать поперек дороги мишенью для трейлера. На асфальтовом проселке тоже можно не разойтись с подслеповатым местным рокером Димой — но это все-таки не Камаз.

Слева, справа глаз угадывает поляну в прошлогодней траве, выцветших спутанных прядях. Новая зелень пока только поросль. Она не лезет на глаза, она неслышно присутствует в пейзаже.

Опасная дорога: мокрый асфальт, полметра скользкой глины вместо обочины — на ней пешеходы-то скользят, не то что колеса, а дальше глубокий кювет, полный водою, в мягких податливых берегах.

По сторонам из земли поднялся штакетник. Два плавных поворота, чтобы не заснуть. Еще один совсем крутой, его надо проходить шагом. Теперь справа — лес. Черный лес.

Через голые кусты, осветив снизу кроны, сверкнул локомотивный прожектор. Сливаясь освещенными окнами в яркую ленту, неслись вагоны. Оказывается, это не лес, а тридцатиметровая лесополоса, за ней — пригородная платформа.

Опять поворот налево. Теперь железная дорога за спиной, по сторонам серьезные массивные заборы.

Из кустов на дорогу выпал мужик. Джинсы, телогрейка и один сапог. Другой он держал в руках перед грудью и задумчиво в него глядел.

Это наш рокер Дима. Где это он успел потерять свой мотоцикл? Наверное, по случаю праздника он просто перебрал свою норму. Обычно в это время кто-нибудь из его подружек садится за руль, Дима обнимает ее сзади, и она катает его по окрестностям до тех пор, пока он не протрезвеет. Если Светка — то еще ничего, но вот дура Ленка никогда не переключит дальний свет на ближний, сигналь ей, не сигналь. Слепит, стерва, — у «Урала» мощная фара.

Таксист терпеливо ждал, пока пьяный, немного покачавшись взад-вперед, улетит обратно.

Фрау Шелике ничему не удивлялась. Реальности в происходящем не было ни на грош.

Она увидела, как напрягся его правый локоть — он все-таки воткнул скорость, внизу с хрустом и искрами одна шестерня зацепила другую. Мотор попытался сбросить надоевших за ночь седоков, но не получилось на этот раз, не рассчитал, а может, он просто хотел оборвать кардан, просунуть его обломок в салон и хорошенько там все перемешать для смеха — так или иначе, не повезло, не выгорело ему; громко и обиженно хлопнул глушитель, «Волга» покатилась дальше. А в багажнике коровьим колокольчиком весело и призывно бренчали железки.

Машина качнулась на выступавшей из мокрой земли бетонной трубе. Потом двигатель смолк. Изнутри открыть дверь оказалось несложно.

Дождь кончился. С капота стекал пар. В трубе под дорогой журчала вода. За березками, над острой крышей дома, небо посветлело. Слева отчетливо доносилась музыка. Далекий фонарь — теплая желтая точка.

Он открыл калитку. Подошел к стене дома. Звякнул ключ. Сухо, коротко щелкнул замок. И еще один раз. Негромко вскрикнула дверная петля. Тьма за порогом оказалась совсем уж густой.

Фрау Шелике пошла к нему по скользким каменным плиткам. Теплые редкие капли бережно ложились на плечи и волосы.

Широким кругом шестирядное шоссе спускается с холма. Один долгий, длинный поворот к мосту. За черно-белым рельсом дорожного ограничительного барьера вниз уходит выпуклое поле. За ним — черная река. И снова поле.

Дождь кончился. Он ушел, прихватив с собой ночь. А света, настоящего света еще нет. Лишь тени подвел острый сумрачный карандаш у кромки леса вдали.

Дождь кончился. На асфальте — зеркало воды. Только тронь руль или педали, машина с дороги улетит. Три раза Коля терял клиента. И, видит Бог, в последний раз Коля испытал облегчение. Но жесткий взгляд соседа заставлял прибавлять ход; отморозки, они вообще мало боятся смерти.

Добрый День подозревал, что водила в белом обмылке решил их чисто стряхнуть с хвоста: мол, улетели ребята в кювет, сами виноваты. Ездить не умеют. Клеем, что ли, колеса у него смазаны… Не выйдет.

Встречный трейлер воздушной волной швырнул черную скорлупку на метр левее. Секунду машина шла правым бортом вперед. Вдруг, уже на обочине встречной полосы, капот оказался там, где надо. Поддав газа, Коля перескочил через разделительную линию обратно. Легко машина проскользила до края асфальта, здесь удалось найти равновесие. Коля быстро обернулся направо: на его ресницах и бровях повисли крупные капли пота.

Сумерки, сумерки… В кошки-мышки полагается играть ночью. Ночью человек всегда ведет себя немножко не так — недаром крутые ребята из НКВД любили серьезные допросы устраивать по ночам. Что в рулетку играть, что любовью заниматься — засветло срам.

За мостом свернули на грунтовку. Вниз, под горку вела колея. Посреди черного теста недавно паханного поля — серые стены фермы. По низу — нитка кустов. Перед ручьем Коля попытался разогнаться. Не помогло.

Стоило передним колесам попасть на песок, как двигатель взревел, а зад уехал вправо. Из-под колес повалил белый пар. Развернувшись поперек дороги, машина села на днище. Когда мотор заглох, стало слышно, как журчит между колес вода.

Белый призрак бодро взобрался по склону вверх. Там, на березовой опушке, из него вылезли трое — далеко, не разберешь кто, и справили малую нужду. Поиздевавшись, сели обратно и скрылись за гребнем.

Добрый День стоял в башмаках за триста долларов по колено в ручье и смотрел карту. Через полкилометра, на той стороне холма, грунтовка возвращалась к шоссе.

Поднял голову в небо. Свет начал выделять облачный барельеф. Вот что за странный звук чудился в ночи: визгливые шины.

Аллочка, Лехина невеста, имела младшую сестру, которую за липучесть звала Инфекцией. Инфекция охотно и часто, с разрешения и без, пользовалась вещами старшей сестры: поносить кофточку, надеть туфли в театр… В этом отношении она оказалась коммунисткой — как и дед-большевик, которого она очень любила.

В среду днем дошла очередь и до сестринского жениха. В принципе, Инфекция одобрила ее выбор. Хороший мужик. Лежа на Лехе сверху, поставив локоть на его широкую и твердую, как лавка, грудь, она размышляла, даст ли Леха прокатиться на своей машине от подъезда до арки или скажет, что торопится? И если скажет, что торопится, то как его уговорить?

У двери об пол разбилась тарелка с печеньем — Леха повернул голову и увидел, как Аллочка покрывается красными пятнами прямо на глазах.

Скандал грохотал отвязно, как майская гроза. Он расставил акценты: только теперь Леха понял, что жить без Аллочки он просто не сможет. И когда на робкое «привет» он слышал грохот бросаемой трубки — ему становилось очень больно.

«Действительно, запала она ему в печень», — подумал Колдун. Да и пора бы мужику остепениться. Но слышать дальше, как Леха киснет, Колдун не захотел. Поэтому перебил первым, что пришло на ум:

— А что, на Москве колдуны есть?

— Да есть. — Откликнулся Вася. — Да проку…

— Что так?

Вася пожал плечами:

— Живет тут один в Переделкино. Я как-то с ним пообщался. Говорит, приходит клиент: «Есть у меня компаньон. У него два глаза. Я думаю, для него это много». — «Оплата по факту». Прикол, да?

— И что, хорошо стоит?

— Да не жалуется. Говорит приятно. Прям по Карнеги.

— Карнеги?

Леха быстро обернулся:

— Классная книжка, как манипулировать людьми. Замечательно написано. Читается на одном дыхании. — Перестроился левее трейлера и нажал газ — длинный брезентовый бок за три секунды проскочил справа. Сразу ушел со средней полосы обратно; подумав, добавил:

— Но мы ведь приходим в этот мир не для того, чтобы манипулировать людьми?

Окружная московская дорога — самое неприглядное и опасное из колец. Дома защищаются от него полями железных гаражей и частоколом лесополос — кто как сможет.

Выйдя из машины, Колдун подумал, что есть детали, немного Леху оправдывающие. Инфекция действительно моложе Аллочки. Но всего на один год. Если сестры хотели, их путали даже родственники. Правда, не сейчас — пару лет назад.

Поэтому он от души пожелал, чтобы Аллочка Леху простила. Пусть в ее душе будет мир.

Он видел, как за тонкой розовой кисеей на востоке горит солнце. Он знал, что ночная буря унеслась прочь, что все это случайное безобразие скоро выдохнется и все утрясется. И небо все-таки станет к обеду чисто-голубым и прозрачным — как и должно быть небо первого мая.

Расчувствовавшись, Колдун даже устроил одну Лехину проблему, о которой тот не стал бы говорить вслух. А потом посмотрел в сторону Центра. Долго смотрел. Пока своим золотым глазом не увидел светящийся треугольник над одним из квадратных тупых шпилей. Маленькая пирамидка медового цвета. Временами она касалась черной иглы, временами парила на ней. Но, может быть, это играли воздушные потоки. К ней он и пошел.

В Москве рано просыпаются цветочницы. И откуда только берутся эти симпатичные барышни, говорливые и готовые весь длинный день московского метро улыбаться и собирать букеты?

— Тебя как зовут?

— Лиля. — Потупилась двадцатилетняя цветочная фея в своей клумбе. Из-под накрашенных только что и прямо здесь ресниц оценила клиента как прижимистого, но не скупого.

— Никогда не встречал такой красивой Лилии, — сказал Вася. Такой мясистой, кустистой да развесистой — нет. Жаль, но действительно нет. — Вот что, Лиличка. Нам нужен веник. Большой и толстый. Ты меня понимаешь? Не какая-нибудь э… фигня, а так, что было э… Я вижу, у тебя хорошие гладиолусы.

Сорт «Юрий Гагарин» в своей спецификации имеет рост 2.20. У основания его стебель толще кукурузного. Чашечки раскрываются по очереди. Неделю живое пламя сбегает по кончику вверх.

Десять палок и еще одну под бдительным Васькиным взглядом переложила на столе Лиля. Ловко перевязала прозрачной лентой.

— Так. Ну-ка, распусти веревку. Давай еще раз проверим.

Безропотно Лиля переложила охапку зеленых кольев по одному слева направо.

— Замени, пожалуйста. — Вася ткнул пальцем. — Видишь, помят.

Лиля вздохнула и, подойдя к соседке, поменяла вполне нормальный цветок на точно такой же.

— Пластик не надо. Нам идти близко. Посчитай, сколько с нас.

Пока разомлевший от пива Леха медленно вынимал из внутреннего кармана пиджака и расстегивал бумажник, Вася оглянулся вокруг: пустое утро. Час кружили, пока нашли цветы. Нет нигде, и когда уже незаметно для себя Леха стал сужать круги вокруг Аллочкиного дома, Вася углядел цветочниц у входа в метро «Октябрьская»-кольцевая.

Спешат домой задержавшиеся в гостях гуляки. Хмурым утром хорошо похмеляться. Идиотская мысль о грядущей головомойке на службе всплыла и нырнула, устыдившись Первомая. Потом. Все будет потом. А пока, пристроив на плече тяжелый букет, дожидаясь, пока Леха возьмет в киоске «Советское шампанское», Ваня глядел вокруг; просто глядел вокруг; мало машин и мало людей, и дома какие-то серые, и шум между их стен становится гулким и равномерным, как на реке в ледоход. Серое утро — решил Вася. Оно действительно было серым, пока тонкий солнечный лучик не выскочил из сиреневых облаков над Добрынинским универмагом и не заставил Васю крепко зажмуриться. Но глазам все-равно было очень светло, а лицо чувствовало тепло. Когда свет погас, Вася повернулся к Лехе:

— Все? Пошли.

Ее дом тут совсем рядом. Да и букет в машину не влезет. Подземный переход, потом перейти узкую улочку, налево через двор. Земля раскисла, с тропинки не сойти. Низкий забор. Аккуратно расставленные по углам автостоянки машины.

У подъезда они сели на лавочку. Вася пристроил букет между ног, отвернулся и громко чихнул. Полез в карман за носовым платком. Леха неторопливо об окованный угол скамейки открыл две бутылки пива. Он чувствовал необходимость выпить для храбрости.

По дороге Вася надеялся, что они быстро помирятся — очень выпить хочется. И Аллочка неплохо готовит. Это тоже надо ценить. С вечера ничего не ел. Вася смотрел в лужу с прозрачной водой и грязными краями. Наклонял голову, чтобы поймать отраженье утреннего тумана — наследника ночной непогоды; потом задумчиво произнес:

— Лех, может, я здесь подожду? Такая рань, она же спит еще.

Леха курил и пил с таким видом, как будто это должно было его спасти.

— Лех… Может, она на даче?

— Нет. Там родаки с Инфекцией. Аллочка ее видеть не может. А сама она здесь.

И Леха горько вздохнул. Но тут солнечный луч посмотрел ему в лицо. Он зажмурился, как кот. Как рыжий кот на батарее в подъезде дома, где жила Аллочка, что всегда улыбался ему, когда он входил. Батарея раскалена — не дотронешься рукой. Как он только не закипал? Лежал и грезил о далеком Египте, где так жарко всегда, и где сухо, и где когда-то все кошки были священными зверьми.

Луч пропал. Леха посидел, потом глубоко вздохнул. Встал. Васька отставил пиво, отдал ему букет и принял полупрозрачный пакет с шампанским.

Кота в подъезде не оказалось: весна. Он тоже, на свой лад, праздновал Первомай.

Второй этаж. Звонок. Леха одной рукой попытался поправить воротник. Сердце стучит, ну и дела! Где ж ты, красавица, открой!

Вчера у ее отца Леха точно узнал, что Аллочка остается на праздники в Москве. Да сколько же нужно времени, чтобы проснуться и надеть халат? Приложил к двери ухо: кажется, вода течет. Сейчас откроет.

Он еще раз позвонил в дверь; и через секунду она осторожно приоткрылась на ладонь, потом рывком распахнулась до стены.

Слова, все слова, что неделю собирал Леха, куда-то разлетелись, стоило лишь ему посмотреться в две спелые оливки, две сладких ягоды, заблестевших навстречу. И не мог бы он сказать ничего просто потому, что в горле у Лехи вдруг пересохло — так пересохло, что он даже и не стал пытаться разговаривать. И только протянул букет.

О чем-то Аллочка задумалась. Крепко задумалась. Васька отчетливо видел, как бледно-розовая кожа лба собралась в три поперечные морщинки. И замерли зрачки. И на мгновение проступили из щек косые желваки — как у серьезных мужиков в момент напряга.

Секунду спустя она выдохнула. Она взяла букет обеими руками. Опустила лепестками вниз. Переступила с ноги на ногу.

Первый удар обратил Леху в статую. Второй — уже со всего размаха, и над его головой взвился цветочный смерч.

Аллочка, сжав побелевшие от усилия губы, отступила на шаг и с пол-оборота, с хрустом (слабый пол, слабый пол…) нанесла третий удар.

Потом злобная фурия бросила ободранные прутья Лехе под ноги. Захлопнула дверь.

По полу площадки тянувшийся сквозняк раскладывал из лепестков пасьянс. Устилал кафельную плитку черно-красным душистым ковром. Лепестки танцевали вальс в воздухе, а потом ручьем тянулись к лифтовой двери.

Леха громко чихнул и начал протирать залепленные пыльцой глаза. Виновато обернулся к Ваське. Лицо Лехи было полосатым, как у индейца. Васька, зажимая рот, заржал и с совершенно истерическим хохотом начал сползать по стене.

Невдалеке от Садового кольца вьется Лялин переулок. Хороша, должно быть, была та лялька — курноса, обширна и черноглаза, а может, просто любила все время делать ля-ля, что и по сю пору женщинам свойственно. Любовь ли, ирония или то и другое вместе — только память о ней в каждой белой табличке на углу.

На южной стороне улицы стоит здесь четырехэтажный дом, между синим реставрированным в ампир офисом Кзирэкса и коричневым сталинским линкором.

Серый дом впервые возник в бессонных бдениях старообрядца Николая Николаевича Самоплясова в 1890 году. Пустив под топор десяток дубовых рощ на Оке, он стоял первой гильдии купцом на Москве. К пятидесяти годам осенила угрюмого анахорета маета: ну вот еще баржу досок продал, а что дальше? Нет спокою душе. И решил чернобородый коммерсант строить дом. В детях проку не видел, потомство не удалось по причине постоянных отлучек, а доходный дом — хорошая перспектива на бессильную старость.

Но капитал не дозволял взойти. И долгих десять лет серый дом, с двумя лестницами, черной и белой, с крутоверхим нахальным подъездом, с шестью окнами по фасаду, мутил самоплясовские сны.

Строительная эпопея сломала его жизнь пополам. Базарным волком глядел он на первый камень, спускаемый в фундамент под водосвятие. Седым сухим старичком, в теплых валяных сапогах со срезанными голенищами и черном суконном сюртуке, поднялся он по чердачной лестнице пощупать стропила.

Стропила ему понравились — в сухом чистом дереве Самоплясов знал толк. Шел сентябрь 1916 года.

Время опередило коммунистов и извело буржуя: Николай Иванович Самоплясов помер своей смертью через месяц, простудившись и изойдя долгим мокротным кашлем на Вятке, осматривая перед покупкой очередную невинную дубовую рощу.

Дом о четырех этажах этой вестью не опечалился. Его миновали стороной культы личностей, он увильнул от репрессий. Пережил волюнтаризм и застой. Юннащие коммуналки, казалось, вот-вот заставят его каменные стены вздуться, и он лопнет, как воздушный шар увлекшегося пацана. Но в 1987 году давление вдруг спало. Зажившихся постояльцев выбросило на окраину: Братеево, Бибирево, Теплый Стан. А в расправившиеся деревянные перекрытия вгрызся МЖК.

Программист Вова, обстоятельный и умный мужик, быстро научился мешать лопатой цемент и резво бегать по лесам. Он работал двенадцать часов в день. Откуда только сила бралась в этом долговязом очкарике? Вовин недюжинный интеллект не позволил его обмануть, как безжалостно были обмануты многие; он действительно вселился в уютную квартирку на втором этаже.

Но нажитая астма быстро увела его в другой дом, с белыми стенами внутри и снаружи. Там страшно ночами и одиноко днем. Но и там Вова не задержался; а следующий его дом, который мы сами себе не строим, оказался далеко за Окружной. Вдова не смогла похоронить Вову в Москве. А кремировать не захотела.

Квартиру она сдавала, а потом, измучившись ожиданием неподъемного телефонного счета вслед съехавшему постояльцу, решила продать.

К этому времени она освоилась с жизнью в подмосковном Дмитрове, завела там себе работу и подружек. Да и дети после центровой томной бледности закраснели вдруг спелым румянцем. Им уже не хотелось возвращаться на чахлую траву топтаных газонов, травленную бензиновым свинцом и собачьей мочой.

А Лехины родители решили, что пора Леху женить. Тайные визиты Аллочки, периодически забывавшей свои пилюли в ванной комнате на видном месте, наводили на мысль, что к этому все идет. Они предпочли бы подарить жилье на свадьбу. Но дальняя родственница, продававшая квартиру своим подешевле из-за боязни огласки, ждать не пожелала.

Лехин клан не был богат. Однажды, вернувшись со свадьбы крестника, куда Леха не пошел, потому что не видел его уже лет десять, Лехина мать сказала: «Какой крутой у невесты отец! Представляешь, вокруг него постоянно три телохранителя». На что Лехин отец заметил: «Мужик дошел до такой жизни, что на свадьбу к родной дочери без трех амбалов прийти не может. А то ведь убьют». Подумав, вспомнив его серое лицо с вытаращенными глазами, добавил: «Непременно убьют».

Поэтому Лехин клан не был богат. Но Лехин клан и не был беден — и через месяц Вовина вдовушка отнесла тугой конверт в банк. Она знала, что Вова был бы доволен ею.

Клуб «Ландыш» имеет автостоянку, хорошую охрану и дюжину банкетных залов. На своих двух этажах он готов приютить свадьбы и поминки, приватные беседы и проходные дворы презентационных фуршетов. На любой вкус любителя выпить и закусить здесь найдется подходящая рюмка и кусок. А как потом захочется чего-то для души, то в баре всегда подвернется элегантная незнакомка.

Главный администратор собирался все это сообщество на праздники прикрыть. Не вышло. Откуда-то все время брались и брались клиенты. И тогда в последний момент с командирской башни вышел приказ поварам деятельность не прекращать, охране бдить. А главный менеджер исчез.

Он всегда с друзьями встречал весну. Это мог быть снежный мартовский денек в Голицыно и костер на поляне, это мог быть жаркий полдень тридцатого мая в Строгинском серф-клубе — запотевший стакан и потный лоб. Весну встречать нужно. Обычай, как и любая предсказуемость в поведении, делает жизнь проще.

Эту весну его банда встречала в Праге. Черный «Праздрой» и дешевая «Бехеровка» под сочные шпекачки — толстые розовые сардельки с чудесной чешской белой горчицей.

Так что главный менеджер из клуба исчез.

Нежный зам, его наперсница, наложница и тайный соглядатай совладельцев клуба, осталась на хозяйстве одна. Но густота ее нервной деятельности в таком всеобъемлющем качестве тоже потребовала разрядки. Алевтина, в пять ощутив прилив, со скоростью сто тридцать километров в час отбыла в Измайлово. Где в съемной квартире на Сиреневом бульваре ее ожидал любовник, верный ей с развеселых комсомольских времен.

Как и положено в праздники, на посты в охране заступили самые зеленые новобранцы и самые близкие к изгнанию неудачники. А в кухне точили ножи самые слабые духом повара. Не способные не то что припустить осетрину или сотворить плюшку, а и просто отстоять свою рабочую свободу в Первомай. Так считали они сами и от этого понапрасну расстраивались.

Алексей Георгиевич до, во время и после войны слыл на Москве большим спецом по мощным прессам. Его хорошо знали на «Серпе», в те времена освещавшим жерлами своих домн ночные окрестности. Теперь сталь там не льют, не вымешивают броню механическим кулаком и на усыпанном металлическими костями сонном пустыре к югу от заводской ТЭЦ без дела ржавеет пятиэтажный динозавр-пресс. Цех вокруг него разобрали, а его трогать не стали, побоялись косящего по сторонам великана; это первая большая машина, собранная командой Алексея Георгиевича.

И под парящим в облаках зеленым заревом ночной плавки на «Шарике» Алексей Георгиевич был своим. «Буф, буф, буф» — почти как сердце стучали его пресса, и в такт им, ахая хрусталем, подмахивала громадная люстра в заводском клубе за забором.

Старики с военных заводов помнят его до сих пор. Суров был мужик, молчалив и крут. Как огненный бог Перун, что под утро приходил в его сны. Уж как они там столковались, не знал никто, но только с горячим металлом Алексей Георгиевич мог делать все.

Вот такой у Лехи был дед, а у дяди Георгия — отец. Не только легенда осталась в семье. Удивительно, до чего один человек может определить жизнь целого клана. Чаще всего Леха понимал себя как звено в цепи.

Наискось от подъезда, облокотившись на руль припаркованной час назад «Волги», дремал Коля. Он дремал и улыбался во сне.

Длинный номер блондинки «Субару» вначале затаил адрес владельца. Техпаспорт был выписан на фирму, проследить бог знает каким нотариусом выданные доверенности не представлялось возможным. Концов нет. И когда полтора часа назад Добрый День услышал по телефону адрес — он удивился. Он удивился больше, чем самому ночному происшествию. Оценив, какие средства пущены в ход с самого начала, прагматик Добрый День решил дать отоспаться Коле. Пусть лучше спит сейчас, чем потом за рулем.

Не спуская глаз с освещенного окна кухни, Добрый День доложил, что белой «Субару» пока не обнаружил, но вот ее владелец прибыл в 22:17 нетрезвый на машине госномер такой-то, его охрана в количестве двух человек через две с половиной минуты отбыла прочь.

Тело расслаблено. Больше, чем у спящего Коли. Так сидеть Добрый День мог сутки. Это в болотной осоке тяжело или в снегу на морозе, а в теплой машине — отчего ж и не посидеть?

Сладко нежилось солнце второго мая на своих туманных простынях. Оно переваливалось ленивыми бликами в оконных стеклах. Потягивалось желтыми лучами вдоль пустых улиц. Пока не настала пора умыться ему холодным утренним ветерком. Но не так уж он был и холоден — бодрил, бодрил, совсем не отзываясь декабрем. Свежий ветер и яркое солнце — что может быть лучше с утра?

Пропустив трамвай, сошел с бульвара в переулок между Аланским посольством и Военно-Инженерной академией солидный мужик с собакой.

Мешковатые серые брюки, поношенный черный пиджак. У рубашки в тонкую вертикальную синюю полоску ворот раскрыт. На темных замшевых башмаках спереди налипла бульварная лужная грязь.

Со скромной одеждой контрастировала прическа. Чтоб так ровно и аккуратно расправить ежик, его нужно каждую неделю стричь добрыми руками не один год подряд. Хорошо, хоть не сто — как английский газон. Две глубоких складки на лице от внутреннего края глазниц к уголкам губ. Серые глаза. Малоподвижный, отстраненный взгляд, будто фокусировался он не на милиционере на крыльце посольства, а на блестевшей за его спиной водосточной трубе; не на нарисованном черной аэрозольной краской пацифике на стене академии, а на зеленом экране компьютера двумя дворами дальше и двумя этажами ниже, где сонный дежурный офицер никак не мог сделать выбор между «Думом», «Квэйком» и «Еретиком».

Не натягивая поводка, позволяя белой нейлоновой нитке провисать, у правой ноги трусил замшевый бульдог.

В центре города отловщики бродячих животных вывели особую породу собак и кошек — невидимок. Их много, но на глаза человеку они не попадаются никогда. Бульдог чувствовал их пахучие следы. Он не отказался бы полаять вот на эту тощую кошку, или перегрызть пополам вот ту болонку, или обнюхаться вот с той полукровкой. Та еще сучка, судя по запаху. Пес вздохнул: сегодня мы на службе.

Они неторопливо прошли переулок до поворота. Асфальт вел направо, а они повернули налево и по тропинке пересекли газон. Обошли угол желтой кирпичной жилой башни. Первый этаж — детская библиотека, за витринными стеклами пылятся на полках книжки. А справа поднялся высокий забор. Несколько лет назад за ним был детский сад. Потом его переделали под офис. В заборе — две низкие башенки, между ними — раскрытые ворота.

Сначала туда завернул пес, потом его хозяин. Войдя внутрь, они остановились. Так же неторопливо и размеренно, как все, что он делал, мужик осмотрел сначала стену двухэтажного здания, потом недавно высаженный сад.

Весна еще не включила свою иллюминацию. Но на деревьях и стриженых кустах уже висят ее надутые ярко-зеленые лампочки. Из городских властей она самая щедрая. Ей не жаль солнечного электричества.

Убедившись, что все здесь в порядке, мужик с бульдогом отправились дальше. Они обошли слева стоящую в упор к входной двери черную «Ауди». Здесь опять остановились. Мужик подобрал покороче поводок. Поднял глаза на черную табличку с тонкой надписью золотом. Нараспев прочитал: «Чингиз-Ойл».

«Чингиз-Ойл» держит несколько офисов на Москве. На Плющихе стоит светлокирпичный особнячок в псевдоанглийском загородном стиле. В погожий день огнем горит его медная крыша. Есть еще красный домик на Остоженке. Перед его высоким подъездом из маленького фонтанчика день и ночь бьет вода. Фонтанчик непростой: если присмотреться, то это окажется стилизованная до состояния бонсай нефтяная вышка. Работа Гриши Гусарского, известного авангардиста. Но это, конечно, если присмотреться. Просто так это не понять. Ну и кое-что строится в Кунцево.

Народ здесь меняется часто. Поначалу волонтеры искренне радуются зеркалам в лифте, кондиционерам даже в туалете и хорошей медицинской страховке. Вполне можно жить. Но спустя год зарплата уже не кажется такой большой. Проклятая теория относительности, самый большой иллюзионист двадцатого века, еще через двенадцать месяцев превращает ее в явно недостаточную. Народ тихо бунтует и устраивает сидячую забастовку. Тогда Чингиз приказывает очистить палубы. Команду списывают на берег. А светлые кабинеты наполняют радостные новобранцы.

Сам Чингиз говорил, что молодежи сначала надо дать окрепнуть, заматереть, зажраться и вырастить в себе амбиции. А уже потом посылать их всех на х… А про себя же он думал, что, пожалуй, ради этого карнавального месяца щенячьей радости можно допускать раз в два года кадровую неразбериху.

Но к неприметному офису в переделанном детском садике все вышесказанное не относится совсем. В этом трюме — потомственные канцелярские крысы. У них почти нет человеческих страстей и слабостей. У них нет пороков. Если они из организации уходят по своей воле — это очень дурной признак. Значит, судно дало течь и скоро, скоро сверкнет винтами и килем, сокровенным, что положено являть под дневной свет только докам, и пойдет считать мили до дна. Но из «Чингиз-Ойл» они пока не бегут.

Бывает, сюда даже наведывается сам Чингиз. Хотя он последний год хандрит и со своей красавицы яхты, намертво пришвартованной у крайнего пирса кагэбэшенского яхт-клуба в Водниках, слезает редко. Иногда в бинокль часами рассматривает берег, не имея ни малейшего желания на него ступать. Иногда ловит на жеваный хлеб бычков. А чаще, попив водянистого и, на вкус его жены, отдающего мочой дешевого пива, смотрит в небо.

Пройдя вдоль длинного стола большой кабинет насквозь, пересчитав шесть окон, смотрящих на отделение милиции, мужик с собакой остановился перед узкой черной дверью — слева от тени деревянной башенки напольных часов. Пес занервничал: значит, Чингиз уже здесь.

Без стука вошедший открыл черную дверь. Это комната отдыха. Здесь президенту полагается в полдень кушать жидкую овсянку, сваренную на воде племянницей-секретаршей. Потом полчаса отдыхать на диване.

Шторы подняты. В темном углу, куда никогда не достанет солнце, стоит сейф-циклоп. Большая серая квадратная голова на высокой забетонированной в полу ножке. Посреди дверцы — блестящий диск с цифрами. Рядом чуть слышно журчит холодильник. Три кресла в центре комнаты поставлены кругом. Два человека у окна. Пожилой обернулся, услышав шаги:

— Здоров, Петр Егорович, — голос основателя «Чингиз-Ойл» был низок и шерстист, как и он сам, мшистый гном, мутивший на Москве воду никак не меньше полувека. Вошедший переложил поводок в левую руку, посмотрел в желтовато-серое лицо Чингиза: стар стал, стар, и никакой загар этого не скроет, да что тут вообще поделаешь, потом пожал руку и неторопливо ответил:

— Здравствуй, Андрей Иванович.

От окна отошел человек помоложе — в бежевых вельветовых штанах и тонком льняном свитере. За несолидный возраст они звали его просто Слава. Петра Егоровича Слава не любил, потому пожал руку молча. Постояли, посмотрели друг на друга. Потом сели. Чингиз с видимым облегчением.

Чингиз залез в боковой карман черного пиджака и вытащил фотографию, протянул Петру. Маленькая полароидовская карточка: из земли торчит труба, на ней вентиль и ответвление в сторону.

— Это зачем? — Петр Егорович серьезно посмотрел на Славу. Тот ухмыльнулся:

— Для удовольствия. Мы эту штуку хотим вот там вкопать. — Он показал на глухую стену кабинета:

— Перед входом.

— Да? — безразлично произнес Петр Егорович. — А где именно?

— Где клумба была. Которую ты заасфальтировал в том году.

— Чего скажешь? — поинтересовался Чингиз. — По-моему, красиво.

— Красиво — копай. Но только потом будешь сам из машины перед воротами вылезать. Я клумбу снес, потому что из-за нее машину к подъезду не поставишь — а это нарушение безопасности. Так что я против.

Петр Егорович и так и этак поворачивал фотографии — ну, не иначе, как сам Гриша Гусарский вышел из запоя. Кроме него, такую страсть никому не сотворить. Стильный мужик. Ничего не скажешь. Стильный. Ему бы еще уши отрезать — вылитый Гоген.

— Что-то я не пойму… Гусарский уже как месяц за бугром. — Задумался вслух Петр Егорович. Посмотрел на Славу: — Я вот тут все подслушиваю, подсматриваю: кто с кем, что да как — не работа, стрихнин. Мне бы раньше молоко выдавали. В полдень по стакану. Интриги плету… А потом вдруг какой-то алкаш раздобывает прямой телефон Чингиза или тебя. А я ничего об этом знать не знаю. Представляешь, начальник отдела безопасности — и не знаю. Может, не надо мне тебя охранять?

Плохая ухмылка у Славы. Ну, да политик всегда сумеет отмазаться.

— Не наезжай. — откликнулся Чингиз. — Дался тебе твой Гусарский… Это не он. Это арматура с 12-23-бис. Я велел с вышки снять и сюда привезти. Дай, думаю, народ порадую. Представляешь? — Он щелкнул острым высохшим пальцем по фотографии: — Тут даже вентиль крутится. Я сегодня уже попробовал. А чего, нельзя там газон пододвинуть?

— Нет. Там какая-то труба старая из земли торчит и люк на ней, мне газовщики ее обещали переложить, но такие бабки попросили…

Петр Егорович задумался о деньгах и московских подземельях. Чингиз посмотрел на окно с решеткой и с тоской вспомнил свою яхту. Слава размышлял, отчего вояки такие тормозные; с другой стороны, а ты побегай по полю боя, где руки-ноги оторванные и кишки на проводах. Нормальный человек точно с ума сойдет. А вояки, ничего, спят даже потом. Что спят, даже детей делают. Но мозги у них все-таки совсем специальные.

— Так. — После паузы начал Петр Егорович свою грустную повесть, ради которой они собрались здесь. — Колдун, черт бы его побрал, благополучно долетел. Приземлился. Но сел в чужую машину и оторвался от нашей охраны.

Слава выругался. Чингиз прикрыл глаза — он об этом откуда-то знал с самого утра. Когда Петр Егорович ему позвонил, по разговору сразу почувствовал: уже знает.

— А что, может, машина ему мала показалась? — спросил Слава.

— Я ему президентский «Линкольн» послал.

Слава засопел: его так не встречали. Почесал нос:

— А кой черт его сюда вообще принесло?

Петр Егорович посмотрел на Чингиза. Тот пожал плечами:

— Посмотреть Москву захотел.

— А…

— Ребята проследили номер машины, вышли на хозяина. Вечером первого мая паренек, что вез колдуна в Москву, вернулся к себе домой на другой машине. Но наш человек его опознал.

— Постой, постой. — Проявил интерес Чингиз. — А что за наш человек?

— Добрый День.

Все трое выругались. Петр Егорович опустил руку, успокоил собаку:

— Лежать, лежать.

— Как, Добрый День? — вспомнил Слава. — Так мы же его на новый год похоронили?

— Да? — откликнулся Чингиз.

— Потом выяснилось, что это был не Добрый День. Это был Портвейн.

Все трое выругались. Слава заметно погрустнел:

— Я, Петр Егорович, твоей охраны боюсь больше, чем бандитов. Ей-богу. И откуда ты только берешь таких отморозков?

— А я люблю отморозков. — Петр Семенович усмехнулся: — Не нравится — возьми да издай закон против бандитизма. — Нехорошо ухмыльнулся: — Народ тебе потом памятник поставит.

На Москве три нелегальных системы: блатные, рекет и отморозки. Первые со вторыми как-то уживаются: не все гулять на воле лихим спортсменам, а в печальных местах закон правят не они. Приходится уживаться. На третьих управы почти нет. Когда кто-то кому-то отрезает уши крышкой от банки с тушенкой или взрывает бомбу на кладбище — так это они. Другим такое не с руки, а может, просто не под силу. Правда, отморозков остается все меньше и меньше.

— Так вот. — Петр Егорович посмотрел Чингизу в лицо:

— Три часа назад выяснилось, что эта машина, на которой вчера приехал пацан, принадлежит керосинщикам.

Все трое выругались.

— Сам я во все ваши сказки про Колдуна не верю. По мне, хочет слинять — пусть линяет. Пусть он теперь у них кровушки отсосет.

Слава заложил ногу на ногу:

— А я вот помню, Колдун мне как-то говорил, что у керосинщиков в пластах давление больше. Что он у них мог бы поднять добычу не на полтора процента, а на два-три.

Петр Егорович вздохнул:

— X… он свой поднимает. А не добычу. Этот аферист каким-то образом скручивает счетчики в наших нефтепроводах. Я бы очень хотел узнать, как именно он это делает.

— Но Колдун под запретом, — сразу прервал умную, в общем-то, мысль Чингиз.

Все трое помолчали; потом выругались.

— Это все… Но вот на Москве нас пытаются подвинуть. Так быть не должно, — продолжил Слава. — Как я с людьми работать буду?

Петр Алексеевич кивнул:

— Зря так керосинщики…

Чингиз молчал. Он считал. «Полтора процента у нас в минус и два процента у них в плюс — если Колдун говорил правду, вернее, если мы правильно его поняли, он ведь не врет, ему незачем — значит, три с половиной процента разницы. Это невозможно много. Треть фонда развития. Значит, на одну треть мы будем слабее их. Половина цепочек, что из ненадежных, несовершенных и крайне хрупких людей он сплел за последний год, рассыплется. А как сложно их составлять! Это не с камнями возиться, Колдуну намного проще, недра, они и есть недра…»

Чингиз вынул из карманчика рубашки валидольную трубочку. Сковырнул пробку. На ладонь вытряс ком ваты. Осторожно вынул из него светящуюся горошину.

Поднес ладонь с бриллиантом к лицу. Зрение меняется с возрастом, отчего-то теперь можно обходиться без очков; жаль, врачи говорят, что эта острота не надолго. Но камень нужно не только видеть — его нужно держать. Он ведь всегда прохладный, и его никак не согреть. Зеркалом глядишь себе в лицо. Камнем смотришь себе в душу. Некультурные, дикие люди одевают алмаз в золото. Зачем? Камень должен свободно катиться по руке — как же его увидишь иначе? Зачем ему клетка? Как с ним тогда играть? Менять этот кайф на яд завистливых взглядов — очень глупо; еще глупее, чем украшать себя для чужих людей. Хороший камень — он душу греет.

У Чингиза на яхте целый мешок камней. Они действовали на него вернее валидола.

— Хорошо. — Повеселевший Чингиз спрятал камешек в ватку и воткнул ее обратно в трубочку. — Станислав, Колдун у тебя хочет купить тачку. Ты продашь?

— Какую? «Вольво»? — Учуяв подвох, ответил обстоятельно: — Ну его… Не стал бы. Он же шизанутый.

— А ты, Петр Егорович?

— Мужик он правильный. — Петр Егорович помолчал. — Только с ним не сторгуешься.

— Вот. — Довольный Чингиз обвел их добрыми глазами. — Керосинщики сами с Колдуном не договорятся, даже если и очень хотят. Они же его просто не поймут. Здесь все дело в посреднике. На Москве всплыл посредник, которого Колдун терпит, а керосинщики уважают. Редкий посредник. Колдун под запретом, с керосинщиками у нас с осени взаимопонимание. Но если посредник вдруг от дел сбежит — на нас никто не обидится. Так?

Посредника Чингиз в расчет не брал.

К утру Колдун преодолел окраины и вышел к центру. Маленький компас в его голове видел силовые линии и разворачивал его нос прямо по напряжению и не давал сбиться с пути. Конечно, окраины Колдуна интересовали, но времени у него было в обрез.

Что можно, вот так, с ходу, сказать о Москве? Столичная жизнь для многих россиян во многом более отдаленная и чуждая, чем жизнь на поверхности планеты Марс. Хотя каждый десятый россиянин живет в Москве. Слишком большими деньгами приколочен московский пейзаж. И эти деньги слишком хорошо видно, и слышно их запах. Но не только в фасадах здесь дело.

Масса объектов: посольства, представительства, штабы и штаб-квартиры каждый вечер выпускают на площади и улицы очень интересных людей, и этим людям надо с кем-то общаться, официально и интимно, им надо отдыхать и лечиться, и, хотят они того или нет, они несут свою культуру, свой образ мышления и свой способ действия в город. Инъекция космополитизма — подданства планеты, сознание принадлежности к человеческому роду в целом. Что может открыть глаза и уши шире?

Анонимность мегаполиса, плотность и количество населения делают возможными самые причудливые контакты. Кого только нет в Москве! Порой кажется, что если кому-то нужны марсиане, то их вполне можно найти здесь. Надо лишь разузнать, где они тусуются. Но можно обойтись, в принципе, и без этого.

Москва, действительно, совсем другой город, чем любой другой на Руси. Просто потому, что он в гораздо большей степени русский.

Москали, по своей сути, густые сливки. Это ж не город, это проходной двор. Среди тех, кто на виду, коренных москвичей почти нет. Они все пришлые. Они все из России. Кто приехал сам, кого позвали. Вернее, они все здесь не по своей воле, но кого-то пришлось соблазнять дареной квартирой, а кого-то нет, удалось сэкономить. Но родились и выросли они в тихих и далеких российских городках. Поэтому Москва — выжимка, концентрат, суть, соль страны.

Двигаясь по небу в лад с облаками, стуча в пинг-понг солнечными зайчиками, к двум часам дня второго мая солнце набрало свою максимальную высоту. Золотой глаз сощурился, летящий луч скользнул в тесную комнату старого дома неподалеку от Курского вокзала. Лег на пыльный красный ковер на полу. Скользкий корпус телефона вспыхнул и затлел белым огнем. Края пятна, густые пряди лохматил ветер, все время что-то переставлявший в небесах. Спустя миг телефон зазвенел. На втором гудке Васькина рука, сначала было проехавшаяся по ковру мимо, уперлась в трубку.

— Алло? Алло? — Женский голос. Протяжные гласные и легкий звон колокольчика где-то там, далеко, на тракте за лесом.

— Привет, Лиза. — Вася не спал. Не хотел уже спать. Но вставать было лень. Подумав, нашел компромисс: подвинул подушку повыше. Тихо в трубке, только шелест и негромкий треск.

— Вась, это ты? — неуверенно спросила Лиза. — Ты чего, простыл, что ли?

— Да нет. А чего ты вчера не пришла? Леха раза три вниз спускался.

— Правда? А как все было?

— Да как всегда. Только Леху дядя увез раньше времени.

— Да ты что? А как же Аллочка?

— Не было ее.

— Они что же, так и не помирились? Ужас. Бедный Леха. А Ленка там далеко?

— Сейчас дам.

Вася прислушался: за стенкой у соседей бормочет телевизор, на кухне тренькнула чашка. Ленка и теща пьют чай.

— Лен! Лена! Возьми телефон.

Через минуту в комнату вошла жена, с ног до головы закутанная в темно-красный байковый халат. Вася пережил промелькнувшую мимолетно на ее круглом личике неодобрительную гримаску, протянул трубку.

— Лизка звонит. — Потом спохватился, нажал кнопку, чтобы отключить микрофон:

— И ни слова о зеленом горошке. — И отпустил палец.

Но кнопка на стареньком телефоне срабатывала не всегда. Лиза все слышала и тихо ругнулась матом. Что, впрочем, не помешало начаться неспешному и обстоятельному разговору о том, что на ком было вчера одето, да кто с кем пришел и кто кому строил глазки; обычному женскому разговору по телефону. Вася, почесав шерстяной живот, отправился в ванную.

Ах, Лиза, Лиза! — думал Вася, рассматривая в помутневшем внизу зеркале свое опухшее после вчерашней пьянки лицо. Конечно, до китайца ему еще далеко. Но с перепоя иногда в нем появляется экое что-то не русское выраженье. Пить, конечно, надо меньше. Нельзя так свой организм огорчать.

Ах, Лиза, Лиза! На Москве таких девушек нет. Их земля — пушистые одуванчики, да кустистые пустыри, да в белый камень утоптанные дорожки. Тропинки под соснами. Чистый воздух, глубокая тишина и спокойная совесть — вот откуда Лизкины глаза берут свою одуряющую прелесть.

Василий думал так и в этом искренне заблуждался: он не знал ничего о подмосковном Калинине. Лизкин белый девятиэтажный дом стоял почти точно посередине между двумя ЦУПами — военным и гражданским, и работали там сплошь москвичи. Конечно, аборигены держали мегаполис на расстоянии, говоря «съездить в Москву», и действительно, имели некую патриархальность во взглядах; чистый воздух в Калинине был, это верно, а в остальном — город как город.

Ах, Лиза! На невском ветру, в сибирской глухомани, в табачном полумраке мюнхенских пивных любили большевики с душой спеть «Смело, товарищи, в ногу». Эта песня про тебя, Лиза. Уж кто-кто, а ты-то вполне могла в «В царство свободы дорогу» проложить собственной грудью.

Но не в груди тут было дело.

Японцы как-то изымали из продажи куклу Барби — потому что она урод. Наигравшись с Барби всласть, девочки заработают комплекс неполноценности, а мальчикам она навсегда разобьет сердце — никогда они не смогут встретить ее в жизни. В жизни Барби невозможна: ее пропорции тела — не человеческие. Таких ног в природе не бывает. Барби — мутант, уродец.

Лишь на старых иконах канонического письма живут, ее сестры. Худые, длинноногие, с надменными лицами не от мира сего — с ними даже отдаленное сходство делает принцессой современную золушку. Если, конечно, она научится ходить по подиуму.

Лизкины ножки — это целая сказка, «Тысяча и одна ночь». А то и две. А то и больше. Но разве в ногах тут было дело?

Лизка училась в Москве, на вечернем отделении в Университете. Месяц назад она сидела и скучала на лекции по этике. Пожилая узбечка увлеченно твердила о картезианских размышлениях одного грузина. Лизка смотрела на нее и поражалась: немного сутулая фигурка профессорши собирала строгий английский жакет в две сабли-складки по бокам. Будто это цветастый халат. И не Москва за окном — а древняя сказочная Бухара.

И тут Лизка почувствовала взгляд. Очень пристальный взгляд. Бросила в середину толстой тетрадки прозрачную ручку и повернулась направо.

Мальчик Коля, положив подбородок на ладонь правой руки, опертой локтем о стол, смотрел на нее. Его лицо было спокойно, как беспечально и расслаблено оно бывает у человека в глубоком сне. Глаза неподвижны. Так смотрит под утро на угли костра бывалый геолог в пустыне Коми или пустыне Намиб, грезя о доме на Большой Земле. Так смотрит волк на полную луну, чувствуя, что сейчас вой сведет судорогой горло. Так глядит пятиклассник на уроке в сентябрьское окно и наяву видит лето.

Вот что такое была Лиза.

Лизка стала собираться. Больно видеть, как Леха мается. Наверное, поругались-то они из-за какой-то ерунды. Он ведь так ее любит…

Алка звонила три дня назад. Наотрез отказалась объяснить, что случилось, и только рыдала и рыдала в телефон.

Третий год Лиза училась на психолога. Кто из Лехиных друзей сейчас для него мог сделать больше? Она помирит их. Конфликтология — это просто наука. Лизка чувствовала, что миссия ей по плечу.

Разложила на диване четыре боди. Поразмыслив, выбрала черное. Жесткий корсет, тонкие кружева. Секс здесь ни при чем: так же тщательно Лизка одевалась на экзамены. В ответственный момент женщине важно быть уверенной в себе на все сто.

Черная блузка — скрипящий шелк. И черная юбка. Волосы назад, в пучок, со лба. Белый тон с них понемногу слезает — скоро будет опять пора подкрашивать.

Облаков полно на небе. Ветер стал сильней. Через полчаса после телефонного разговора Лизка уже стояла в легком летнем пальто на платформе Подлипки и ждала электричку.

Лизка — мамина дочка. Шесть лет назад мама отнесла Лизкин школьный аттестат в медучилище. Лизка отнеслась к этому безразлично. Но белый цвет ей оказался к лицу. Дела у маман в номерном НИИ шли все хуже и хуже, она надеялась, что с нужной специальностью дочь не пропадет.

Были девушки, которым обучение давалось крайне тяжело. Лиза к ним не относилась. Легко и просто она стала медсестрой.

Как нелегка жизнь медсестры в России! Но Лизка не жаловалась. Рано утром — в больницу. Вечером — в Университет. В одиннадцать вечера — домой. Короткий выходной — все удовольствия сразу. И опять неделя, долгая неделя, весь день на ногах и короткий сон.

Полгода назад на ночном дежурстве Лизка ворвалась в ординаторскую:

— Скорее, скорее, там у меня дед умирает!

Пожилой пьяный врач, лизнув Лизку взглядом кота, с сожалением положил карты на стол рубашкой вверх. Но остался сидеть:

— Да? Ну-с, и как зовут… организм?

С утра Лиза немного поплакала, а потом бросила к черту всю эту медицину. Но не жалела ни о чем. Единственное, что потеряла за эти годы, — только девственность.

Маман на это посмотрела одобрительно. Имеется в виду, на отвергнутую медицину. От второго она, как любящая маман, не могла не страдать. Она уже давно бросила свой отдел баллистики и поднимала торговлю в родном Калинине. Удачное место — рядом трасса, почти Москва, а склады в несколько раз дешевле. Любой правильный купец здесь будет держать базу. Маман начала потихоньку гонять трейлеры с шампанским для московских оптовиков.

Однажды, в семь часов утра, наблюдая спящую красавицу Лизку, маман задумалась: а не выдать ли ее замуж?

Задача поставлена. Через 4,5 секунды простая двухходовая комбинация была составлена и рассмотрена с шести сторон с учетом всех возможных последствий. Решение принято.

Первый ход. Как новогоднюю елку, с любовью и удовольствием, красавицу Лизу одевала маман. Броско, дорого, напоказ. Молодежное легкое золото — на пальчики, коровьи модные каблуки — на ножки. Сама маман предпочитала эфемерные шпильки; она говорила так, хотя почти всегда ходила в прочной немецкой обуви для домохозяек.

Лизка ежилась под колючими взглядами в поздней электричке. Как-то сказала подружке: «Доезжусь я так».

Второй ход. «Имеешь товар — запускай рекламу». Через день маман брала Лизку с собой в контору побренчать на компьютере и знакомила Лизку со всеми мужиками подряд.

Месяц спустя маман вспомнила юность и родительский дом: как она сидела летней ночью на веранде в обнимку со своей сенбернаршей, а под полом выли собравшиеся со всего Кратова кобели.

Лиза любила свою мать. И оттого копировала ее полностью: сначала образование, потом замуж. Сначала диплом — потом детей рожать. И еще месяц спустя маман признала, что ее план не сработал.

Следующая двухходовая комбинация была просчитана за 2,5 секунды: Лизка станет бизнес-леди.

Первый ход. Маман свозила Лизку весной в Египет. Из белой зимы — под белое солнце. Лиза в гостинице купила себе игрушку: серебряный шарик на длинной цепочке. Повесила на шею — красивый кулон. И целый день, поджав под себя ноги, сидела на пляже и трясла шариком над ухом, слушала, как внутри глухо бьется металл о металл — загадочно и нежно, точно поведанная по секрету большая египетская тайна.

Обратно Лизка вернулась бронзовой статуэткой — к радости всех, кто ее знал. Пока она разбиралась с пропущенной учебой, маман начала ход номер два. В мрачный подвал на окраине Калинина она сгрузила два трейлера зеленого горошка и привезла туда Лизку. Дала ей печать, документы на только что открытую фирму, на горошек и отставного полковника Васина в качестве личного шофера, охранника и опекуна — в придачу.

— Пока не продашь, — маман указала на ровные ряды коричневых коробок, уходящих во тьму, — в Москву не поедешь.

Лизка посмотрела на полковника Васина и вздохнула: мужик был с репутацией.

Маман его знала лет пятнадцать. Он служил военпредом в военном ЦУПе. Однажды он осматривал только что собранный и настроенный секретный компьютер с водяным охлаждением «Эльбрус-М». Огоньки на пульте горели, тест завершился благополучно. Тогда полковник Васин заглянул в чертеж:

— Головки болтов на пульте надо повернуть так, чтоб прорезь была под сорок пять градусов. Чтоб было как здесь, — он ткнул толстым волосатым пальцем в бумагу.

Бригада инженеров-электронщиков молча вынула из карманов отвертки и принялась за дело — такая у Васина была репутация.

В среду днем, за неделю до Первомая, Лизка с полковником Васиным сидели в кафе «Гном», куда он возил ее обедать по совету маман, и баловались плюшками. Она съела три и размышляла, не пополнеет ли, сожрав еще пять. В это время местные пацаны вскрыли дверь их старенькой «шестерки» и утащили забытую по рассеянности Лизкой сумку. Там были документы на фирму, на горошек, печать, деньги и Лизкины лекции по теории личности.

Лиза проплакала весь вечер. Маман кончила ее ругать и отключилась на пару секунд. Какой еще план она успела составить и просчитать — Лиза не знала.

Маман любила ее до полусмерти. Она так боялась, что если с ней что-то случиться, то Лизка останется совсем одна, без опоры в нашем лучшем из лучших миров — в самом деле, лучшем, но, увы, увы, весьма не приспособленном для мягких красавиц. Брак или свой бизнес — хорошие варианты. Жаль, что ничего из этого не вышло. Очень жаль.

Так что в печали сошла Лиза с электрички на Ярославском вокзале. Теперь нужно проехать одну остановку на метро. Либо по радиусу — до Красных ворот, либо по кольцу — до Курской.

Весной погода переменчива. С утра было солнце, а теперь его нет. Небо отяжелело и прижалось к земле. Наверное, скоро пойдет дождь. Лизка поторопилась из-под него уйти — и оттого попала на кольцо.

О чем тут же пожалела.

В вагоне метро растрепанная женщина пятидесяти лет уставилась на нее злобным взглядом. Она видела себя — какой она когда-то вполне могла бы быть. Но не стала. Так сложилось, что теперь она никому не нужна, что в руке ее тяжелая сумка и дырявый полиэтиленовый пакет, и согрешить с ней будет, действительно, мыслью греховной. Желчь поднималась выше, и страшная старуха вдруг взорвалась.

Она в голос ругала правительство и всяких проходимцев, что воруют у народа деньги и потом спускают их вот на таких вот смазливых б… Даже тени безумия не было в ее желтом лице. Она была абсолютно нормальна.

Мужики в вагоне отводили глаза; на перегоне «Комсомольская» — «Курская» поезда никогда не пустеют, ни в праздник, ни за полночь.

Закончилась визгливая речь традиционным «И пошла ты на…». Лиза выдержала секундную паузу, потом заглянула старухе глубоко-глубоко в глаза:

— Я там бываю чаще, чем вы на свежем воздухе.

Три секунды спустя народ заржал. Двери, зашипев, открылись. Лиза сошла на перрон.

Еще никогда ей не удавалось с «Курской» подняться и выйти наверх в одно и то же место дважды. Лиза с этим смирилась. Теперь она оказалась перед пригородными поездами.

Вспомнив, что бедный Леха, наверное, жестоко страдает с похмелья, Лиза взяла четыре банки пива и отправилась к полупустому Садовому кольцу.

К клубу частых и нежных любителей Лизы Леха не принадлежал. Но отношения у него к ней были самые дружеские — с тех самых пор, как три года назад на своем дне рождения их познакомил Васька, чьей дальней родственницей она была; весьма дальней, надо сказать, так что сразу и не поймешь, родственница она все-таки ему или нет. Лехе нравилось иметь у своего плеча Лизу, когда надо появиться где-нибудь с красивой девушкой. Лиза — это сказка. Долгая длинная сказка. Ее красота не скоропортящаяся. Леха видел, как со смазливых личиков многих его сверстниц слезает прелесть, кажется, только вчера еще притягивавшая глаз. Так тускнеет загар в сентябре. Жаль, очень жаль, но тут ничего не поделаешь. Лизкины черты другие. Они того высшего, самого высокого сорта, что лишь набирают прочность с годами. Время их только бережно и тщательно полирует, утончает акцент на вкусе и цвете. Они станут с возрастом более совершенными. Конечно, это холодноватая красота, что говорить… Ну, так мы живем в высоких широтах, у нас климат такой. Нам не привыкать.

С другой стороны, с лица воду не пить. Но Лиза умница. Лиза по-настоящему умна. Часть своего интеллекта она тратит на имидж. Следит ревниво, как ее персону воспринимают окружающие. Обаяние Лизы — о, это тоже прелесть…

Да и поговорить с ней есть о чем. Иногда Леха даже жалел, что не член ее клуба. Но в сердце его жила Аллочка — так что сильно об этом он не расстраивался.

Лиза позвонила в третий раз. Переступила с ноги на ногу, как лошадка в деннике; на каменной плитке под каблуком хрустнула песчинка. Спит, балбес. Может, лучше было остаться дома?

Вкрадчиво и глухо лязгнул замок. Тяжелая дверь медленно подалась наружу.

— Привет, красавица! — Отчего это у мужиков с перепоя всегда голос хриплый? Но Леха улыбался ей, и Лизка проскользнула внутрь. На секунду прикоснулась своей щекой к его. Ох, и щетина! Теперь на пол-лица румянец. Поставила сумочку на пол, начала расстегивать пальто. Первая пуговица сверху, вторая… Она повернулась к Лехе спиной — чтобы он подхватил сброшенное пальто.

Немного все-таки Лизка сутулая; в клубке светлых волос над воротником — темные пряди. Леха повесил на левую руку пальто и совершенно механически поднял правую к наглой молнии под воротником; опомнился, однако. Немного смутился, чтобы это скрыть, открыл дверь шкафа и аккуратно повесил на плечики пальто — между своей старой шерстяной курткой и зеленым плащом.

Лизка разглядывала себя в зеркало; все-таки от Лехи здорово попахивает сивухой; красавица, конечно, красавица.

— Мы тебя вчера ждали…

— Маман не пустила.

— А чего случилось-то?

— Зеленый горошек.

Леха вспомнил, что Вася его предупреждал на счет зеленого горошка.

— Все обойдется.

— Я знаю. — Она наклонилась и подняла с пола сумку. Щелкнула замком. Протянула Лехе компакт:

— С днем рождения.

— Спасибо. Пойдем, может, чайку попьем?

На кухне Леха сел у окна. Моросит дождь, черный асфальт, ветер морщит лужи; брр… Застегнул доверху теплую байковую рубашку.

— Ты чего-нибудь ел сегодня?

— Нет.

— Давай, я чего-нибудь приготовлю?

— Не хочу ничего.

— Сразу полегчает. Сейчас…

Странная искра, что проскочила между ними в коридоре, на мгновение у обоих сузив зрачки, теперь казалась выдумкой. Все было нормально: Лизка нашла в холодильнике пакет молока, пару яиц. Молоко налила на дно глубокой тарелки, сверху яйца. И начала взбивать вилкой.

— Знаешь, Лех, я только сегодня отошла от этого горошка. А ты? Встретил свою фрау?

— Нет. Разминулись.

— Бывает. Я как-то мать встречала в Шереметьево, а из-за снегопада самолет посадили в…

— Да нет, села-то она в Шереметьево. Это мы с Васькой приехали в Домодедово.

— Пьяные, что ли, были?

— Лиз, ты же знаешь, я пьяный за руль на сажусь.

Щепотка соли, ложка сахара. Лизка еще раз попробовала поймать на вилку скользкую нить; не получилось — значит, хорошо размешала. Поставила тарелку в печку — прямо на вращающийся круг. Набрала мощность «десять» и время — три минуты.

Как в небе много облаков! Сумрак, а ведь только пятый час. Наискось улицу перешел мальчик с болонкой на поводке. Обошел машину у дома напротив. Кто-то шевельнулся там; а может, это Лехе почудилось. Отвернулся от окна: Лизка внимательно смотрела, как за сеткой с круглыми дырочками медленно вспухает омлет.

Леха попытался представить, как это могло быть: русская печь, которую топят по-черному. Поздно вечером можно снять заслонку, скинуть сапоги и сидеть и смотреть, как, почти не колеблясь, язычки пламени, высотою в ладонь, сплелись в разогретом чреве и не хотят расплетаться. И на длинной кочерге к самому огню подсунуть кусок баранины. Огонь вытопит весь жир; немного подкоптит. А когда смотришь на пламя, лицу жарко.

Живой огонь радует глаз. Этот свет красиво отражается в глазах и дереве стен. Шорохи и тихое посвистывание печи приятно для уха.

СВЧ-печь освещена электричеством, и в ней журчит маленький моторчик. Убого. Да что убого, просто смешно. Но Лизка в деревенской избе очень быстро состарится. Городской образ жизни пахнет синтетикой и хлоркой, зато здесь дольше живешь… Хорошо, что Лиза горожанка.

Леха не думал, что сможет есть. И когда Лизка поставила тарелку перед ним, что-то жидкое плеснулось в его животе. Но пар над тарелкой пах так соблазнительно… Ковырнул вилкой корочку.

— Ну кой черт понес ее из Германии на ночь глядя? Чтоб я еще раз согласился работать в праздники… Уж лучше водку пить. — Леха кивнул, принимая из Лизкиных рук стакан с пивом.

Колдун поднял голову: прямо над головой в сторону солнца скользнул спутник-шпион. Сизое око телескопа и короткие обрубки трубок-антенн. Шесть последних витков не везло вакуумному бродяге. Одна серая муть в оптическом диапазоне. Но с утра в медвежьей шкуре, что накрыла всю среднюю полосу России, там, где топорщились седые складки дождя, открылся зеленый глаз.

Что видел спутник? Он видел, как на асфальт тротуаров и на траву бульваров низкое солнце лило благодать. Как стеклянный кот, воздух крыш, тянулся, зевал и искажал перспективу. И как, его дыханию в такт, дрожали над горизонтом купола церквей и сорок сороков телевизионных антенн. Политые в сумерках водой, солнечным огнем горели проспекты. Под тяжестью миллионов вольт провисали струны электропередач, по четыре в ряд, на длинных фарфоровых колках, контрабас или скрипка, поющие в унисон едва слышно басовое «до». Спутник не видел домов — только тени, не видел крыш — только блики. Город в кольце туманов и гроз.

Колдун разглядел больше. Навстречу ему горожане шли жмурясь: белый сумрак далекой, забытой зимы разменяли на белое солнце. Но не столько от света — они жмурились от солнечного кайфа. И Садовое кольцо лоснилось ухоженной шкурой.

Жил-был когда-то в этих местах дракон. Змий с крыльями. Зверь. Деньги любил. Молодых девок любил. Кто ж их не любит? Пошуметь, показать себя на Москве был не прочь. Но вот беда, не вписался, гад ползучий, в концепцию. Погорел.

Книги говорят, что смирил его монах Георгий молитвою. Народ говорит, что подкреплял он слово Божье длинным увесистым копьем. Так ли, иначе, гарцует теперь Георгий-Победоносец на белом коне на плакатах и иконах. А ящер рухнул на землю. Лежит теперь, с досады хвост грызет, рычит, скрежещет, сизый едкий дым пускает. Ночью тысячью глаз щупает занавески в задраенных окнах. Зовут его Садовое кольцо.

Не любят его соседи. Ценят, уважают, но не любят. А как его любить? Грязнуля он и первый панк на Москве. Дохнёт — черные разводы на стеклах и жирная гуталинная пыль на подоконнике. Лишь раз, в сказочно теплом октябре 93-го, стих. Да и то не надолго. Иначе как комендантским часом его не проймешь.

Те, кто своими чешуйками пишут ежедневный узор на его шкуре, Садовое кольцо не любят тоже. Для них он слишком тощ. Как заклинит светофоры — они и вовсе дуреют. Тут с ними связываться просто опасно, могут задавить.

Без Садового кольца Москве не жить. Все вокзалы и проспекты висят на его мощном хребте. Там, посередине, помечена белой краской дорожка для хозяев. Их мало, им больше не надо.

Колдун прошел по той стороне, где в переулки не пускают грузовики. Да там вообще пусто после семи и по выходным: офисы, офисы, офисы. В Центре жилых домов раз-два и обчелся. С этой территории собирается пятая часть российских налогов, двадцать процентов дохода страны. Дело не в том, что оскудел Самотлор или истощился Мирный. Просто деньги хозяевам они отдают здесь. Вот оттого и потрескивает в волосах Высокое Напряжение. Блестит в черном лаке машин, пахнет французской парфюмерией, делает лица людей усталыми и надменными.

Краем глаза Колдун увидел дом Ле Корбюзье. В тридцатых годах для Статкома построил его великий не то швейцарец, не то француз. Шестьдесят лет — а выглядит как прошлогодний. Куда моложе своих соседей.

Москва чуть вся не стала такой. При всем патриотизме, стоит заметить, что вряд ли бы она от этого проиграла. Ле Корбюзье, изобретатель «машин для жилья», в тридцатых годах уже строил на Москву планы. Он хотел снести весь центр и построить механизм для общения — город. Красивый, удобный, практичный, доступный всем. Но перед войной Сталин тратить на это деньги не пожелал. Диктатор хотел сначала завоевать планету.

От Ле Корбюзье на Земле осталось не так много объектов: столица Индии, монастырь доминиканцев в Южной Америке, часовни, несколько крупных жилых комплексов в Европе. Но это все было много позже. А одним из первых Ле Корбюзье признал Сталин. Говорят, что, кроме Статкома, Ле Корбюзье на Руси построил немало удобного загородного жилья в заповедных лесах. Но так ли это, иначе — точно неизвестно.

А для народа Ле Корбюзье придумал высоту потолков два двадцать. Но москвичи об этом не знают, и оттого его не клянут. Что, в общем-то, справедливо: он очень любил людей, и оттого его дома, несмотря на причуды планировки, людям очень удобны.

Его архитектура упорядочивает мысли, несет в мир гармонию, покой и совершенство. Поразительно точно силуэт, форму, профиль добрый мудрец настроил под человеческий взгляд. Оттого эти здания нельзя ни фотографировать, ни рисовать — ничего не видно, стеклянная оптика разрушает чудо. Они удивительно нефотогеничны.

Некоторые люди пускаются в кругосветку, чтобы осмотреть дома Ле Корбюзье. Говорят, того стоит. Но такое путешествие весьма дорого и тяжело. Здорово все-таки, что кое-что от Ле Корбюзье есть в Москве.

Рядом со Статкомом в московской географии авиационный клин. Он расходится от Главпочтамта к Садовому кольцу. Ампирный треугольник воздушных министерств, контор и ведомств. Заповедник тайных комитетов, что обитают в секретных офисах. Серым фасадом смотрит серьезный квартал на Новокировский проспект.

Здесь у стен из газона торчат спиленные фонари. Будто гигантский молот загнал уличных бетонных красавцев в траву по самые шляпы. Торчат из земли странные обрубки, и свет из них вдет не тротуарный, и не дорожный. Совсем не городской.

Это одного из обитателей роскошного второго этажа заела тоска. Дедушка свое отлетал, постарел, за штурвал его пустят только в музее. И так его замов измучила его злобная ностальгия, что однажды весной под окнами его кабинета прямо из газона взошли посадочные огоньки. К вечеру устанешь за столом сидеть, обернешься — и будто снова ждешь старта в кабине «Ту-16». Красота!

В семь утра в дверь Лехиной квартиры кто-то вставил ключ. Чуть повернул по часовой стрелке, потом назад. Закаленный язычок нащупал неразлучную подружку-бороздку. Лег животом на нее впритык. Воздух между ними вышел весь.

Второй замок, особо прочный и неприступный, заперт не был. И дверь на трех мощных петлях бесшумно раскрылась.

Войдя в квартиру, Анна Ивановна первым делом поставила на пол тяжелую сумку. Повесила в шкаф серый плащ. Провела пальцем по резной раме зеркала в коридоре. Сколько ни убирай пыль, все равно назавтра начинать все сначала.

Из укромного угла под ванной вытащила толстые черные резиновые рукавицы. Надела серый халат. И принялась драить всю сантехнику, начиная с унитаза.

В двенадцать дня Леха стоял на кухне и держал в руках записку. Он хорошо выспался и оттого его несокрушимое благорасположение духа сегодня было особенно прочно, и его не омрачил ни валявшийся поверх клочка бумаги раздавленный таракан, ни сам текст записки, смутный и непонятный.

Некоторые люди из своей жизни каждые сутки вычеркивают восемь часов — для сна. А Леха прибавлял к шестнадцати часам бодрствования еще восемь — для волшебных и таинственных путешествий. В странный мир, где мы реальнее, чем можем позволить себе в жизни, где бывает страшно, где бывает так сладко, где бывает так интересно.

Желудок дал знать, что со вчерашнего Лизкинова омлета там больше ничего не было. И что давно пора обедать, не то что завтракать в первый или даже во второй раз.

Рассмотрим диспозицию. Три пенопластовых стакана сухой лапши. Две с грибами, одна с креветками. Натощак такую химию есть вредно. В холодильнике на средней полке много разных баночек с кетчупами и закусками. Но это для баловства, этим сыт не будешь.

В морозильнике — кусок мяса. Леха снял полиэтилен, понюхал. Нюхай не нюхай — пока мерзлое, все равно ничего не поймешь. Положил в печку оттаивать.

Конечно, можно покушать в городе. И кафе на углу скоро откроется. Но, кстати, это точно не известно — на праздники они могли и закрыться. Так ли, иначе, но голодным Леха из дома уходить не любил: на Москве это глупо.

Открыл дверцу, потрогал мясо. Мороженое, но уже можно резать.

Если бог посылает вам только мороженое мясо — режьте его, пока не отошло совсем. Получатся ровные ломти и это намного удобнее, чем возиться с мягким скользким куском. Хотя, конечно, мясо должно быть парным, или, в крайнем случае, охлажденным.

С мясом приятно иметь дело — красный малахит. Хрустит под ножом. Однако жестковато. Просто так его не зажуешь. Леха снова полез в холодильник.

Мышечные волокна тоньше волоса. Их связывает в пучки белок фибрин. Получается мясо. Немного кислоты — фибрин разрушается, мясо легче жевать. Поэтому горцы маринуют в уксусе старого барана целую ночь. Иначе не съешь.

Леха нашел в морозильнике пакетик с прошлогодней красной смородиной. Кислятина хуже лимона. Высыпал горсть красных шариков поверх ломтей мяса. Поставил в печь.

Повар всегда мужик. У женщин мозги другие; посудомойка, кухарка, это им доступно. Это для них. Если, конечно, у них не мужской склад ума. Да, в общем-то, не только в мозгах дело. Просто тяжелый это очень труд, тяжелый физически. Оттого и занимаются им крепкие мужики.

Леха серьезно относился к еде. Интересно, что будет с ним через десять лет? Станет ли он ставить еду выше секса? Всерьез задумался Леха. Ухмыльнулся: в сущности, и то и другое он ценил не так уж высоко.

Открыл печь. Ягоды полопались, но не потускнели. Поверх дымящегося мяса положил горбушку хлеба из холодильника. Закрыл дверцу снова.

И банка пива. Завтрак как завтрак.

Не майская погода. Слишком тепло, думал Леха, проезжая поверху котловину станции метро «Кунцево». Положил на опущенное стекло локоть левой руки. До чего непривычно ехать без включенной печки. И этот ветер — так касалась его только Аллочка. Доверчиво и нежно.

Что за черт! — выругался Леха. Он собирался встать в девять, когда Анна Ивановна включит пылесос, покушать и сесть за компьютер. За неделю там накопилось почти сто килобайт писем и из них половина не по-русски. Отчет надо написать. И про фрау Шелике надо что-нибудь написать. А отчего-то Леха ехал из Москвы, пути ему оставалось пятнадцать минут, и он знал, что он будет сегодня пить водку.

Ветер пах летом. Солнцем и бездельем. Пыль на обочине спеклась от недавних дождей, и редкие камушки казались приклеенными к ней намертво. Между Москвой и Одинцово — перелесок, и Леха увидел, как позеленели березки. Нет еще тяжелой многослойной листвы, только легкая дымка, зеленый туман, что садится из прозрачного воздуха и солнечного тепла на голые прутья, пахнущие сыростью и мокрой землей.

Поселок Дзержинский НКВД заложило в 37-м году. Зеки в черных бушлатах прорубили просеки в сосновом лесу, сложили кирпичные фундаменты и подняли срубы и обшили их вагонкой. Евростандарт того времени. Крестьяне, например, тогда туалетов вообще не строили, ходили по нужде на скотный двор.

Домиком на северо-восточной границе поселка майор Чувилев был жалован за Честную службу. Хотя, конечно, если вдуматься, не такая уж она была и честная — русская служба имеет свою специфику. Может, лучше сказать, за Верную службу? То же не так. Слишком майор был умен. Нет. Не за верную службу получил опричник надел земли под Москвой. Ну, уж тогда за то, что не попадался. Так ведь попадался. И не один раз. Но умел выкручиваться.

Умел выкручиваться майор, и когда дочка, дура синеглазая, влипла в историю с наркотиками, майор Чувилев думал не долго, но думал крепко. И чтобы запрошенную взятку дать и тем задушить нешуточный скандал на корню, решил дачу продать. Скандал серьезный и деньги серьезные.

А Лехин дед как раз запланировал через пятнадцать лет иметь пару внуков и подбирал для них дачу. Чтоб соседи были приличные, чтоб место было красивое. Приехал, посмотрел и согласился. На плетеном столе на веранде пересчитали деньги. Двадцать три тысячи.

Майор был в печали — дочка под монастырь подводит, а ведь засранке нет еще и двадцати. Нехорошо в компании нюхать кокаин, но еще хуже на этом попасться. Так глупо на этом попасться, Бог мой! Не в отца дочь, не в отца… Пожелтел майор от горя и выпитой в ночных одиноких раздумьях водки.

И Лехин дед был в печали — денег было жалко. Сам-то он мог пожить и на государственной даче.

Гениальный Сталин порой дарил старикам долгую жизнь: давал дачи с условием, что после смерти постояльца или пережившей его супруги наследники ему вернут недвижимость. Для этих дедов девяностолетний рубеж — норма. Внуки с них глаз не сводят. Внуки их с ложечки кормят. Дачу-то жалко отдавать…

Но майор и Лехин дед оба тратили свою жизнь только на то, что останется после них. Ничего кроме. Поэтому, помолчав, покурив, документ подписали и пожали руки. Выпили «Столичной» по граммульке. Вот так делали дела мужики на Москве в мае 1962 года.

Дом простоял без ремонта больше пятидесяти лет. Красили его из зеленого в зеленый цвет, провели воду и магистральный газ, а так, как стоял, так и стоит. И отстоял бы еще Бог знает сколько лет, если бы не сосед Шура.

Много лет назад сосед Шура был одним из крупнейших коллекционеров битловских пластинок на Москве. После школы бросал дома портфель и шел к магазину «Мелодия» на Ленинский проспект, меняться дисками. Он их называл «пласты». Приятный звук у виниловой пластинки, глубокий, волнующий, особенно если привозные колонки подключить через ламповый усилитель. Сейчас только самые дорогие усилители остались ламповыми, а тогда такими были почти все. Нельзя сказать, что этот звук настолько уж лучше. Он был просто другим. Потом школа кончилась, и родители запихнули Шуру в танковое училище в Киеве. Стал он военным. И дослужился до военного советника при каком-то диктаторе в банановой республике.

Новые времена отправили его в отставку. Но сплоченная офицерская банда с африканским прошлым оказалась на высоте: тряхнули стариной, пустили шапку по кругу и послали гонца по тропе славного боевого прошлого. Он и пригнал первый контейнер с бананами в Москву.

Слово русского офицера на экваторе весит много. Деньги за товар они возвращали потом. А в столице их бывший полковой врач хранил скоропортящийся продукт в одном из городских моргов. Рук, ног поотрезал за свою жизнь — не счесть. Очень авторитетный был доктор, администрация не могла не пойти ему на встречу.

Детишки на Москве стали кушать дешевые бананы, а Шура пошел в гору. И первым делом заложил на своем дачном участке терем.

Мужик собирался жить с душой: гараж на две машины, сауна, мастерская, погреб. Котлован вырыл — слона хоронить. И эта яма нарушила гидрологию почвы. Грунтовые воды под всеми соседями изменили уровень. Терраса, на которой Леха спал, поднялась на пять сантиметров. Окна заклинило, дверь перестала закрываться. Проклиная всех вояк на свете, Леха собирался устроить разборку.

Но, подняв фундамент, сосед скрылся. Промашка вышла в бизнесе. Хотели перейти на серьезную базу, арендовать холодильник. Но получилось недопонимание: хозяин холодильника задним числом попросился в долю. А груз уже в пути, ему прохлада нужна, а про бананы из морга на Москве слух пошел, да и покойникам тоже нужно место. Цейтнот. Погорячился Шура. Сильно погорячился. Оттого из Африки носа не высовывает.

А друзья приехали, фундамент толем закрыли. Вышел Леха с утра на Новый год на крыльцо и обомлел: ну и ДОТ сосед отгрохал. По пояс из снега торчит плоская крыша, узкие высокие бойницы, на полметра в бетон утоплена стальная дверь и дымок из тонкой трубы поднимается. ДОТ и есть ДОТ.

Колдун остановился у «Интуриста». Еще рано подниматься наверх. Присел на лавочку у Театра Ермоловой. Оглянулся вокруг. Много в центре красивых женщин. Что можно сказать о них одним словом? «Худеют».

Эта странная мода пришла в мир недавно. Если кто здесь для привлечения человеческого вниманья использует женщин, значит, это обязательно жилистая костлявая барышня со злым, волевым лицом.

Может, в рекламных агентствах сидят одни извращенцы? Вряд ли. Рекламщики зарабатывают большие деньги. Поэтому про них никак не скажешь, что они всем скопом рехнулись. Нет, они люди ушлые. Они люди умные. Они не ошибаются. Они постоянно опрашивают народ, чтобы сладить для него наживку послаще. Отчего-то действительно в последние дни мужики желают видеть рядом с собой худых, плоских дам.

Раньше было не так. Чтобы рекламировать Венецию, Рубенс рисовал женщин, которые его современникам нравились. Они притягивали взгляд. Но сейчас его моделей не возьмут в манекенщицы — слишком толсты. Даже античные статуи и те великоваты. Им бы всем пришлось похудеть.

Конечно, на заднем плане всю историю парил эфемерный образ принцессы. Что такое сказочная принцесса? Идеальный секс-символ. Приз, предельно понятный для мужика всех времен и народов, — красота, намертво вписанная в институт государственной власти (полцарства в придачу, без этого принцесса не в кайф). Образ как образ, был и был, но массовым стал только сейчас.

С точки зрения гуманистов, это не так уж и плохо. Стремление человека уйти подальше от своей животной природы всегда заслуживает уважения. Там, в мире зверей, ничего хорошего нет. Звери мало живут. Звери плохо живут. Да разве ж это жизнь? Вечные поиски корма, отсутствие всякого родства и полная беззащитность перед внешней средой. Раз в год немного секса. Мир зверей — это мир, где старики умирают с голода и родители могут съесть своих же детей.

Некоторые религии похудание поощряют. В отрицании животной натуры они заходят очень далеко: их последователи портят маленьких мальчиков, чтобы они нечеловечески прекрасными голосами пели хвалу их Господу. Отрицая жизнь, так близко к смерти подошел их лидер, что приходится теперь ему являться своей пастве в специальном автомобиле со стеклянными пуленепробиваемыми стенками. Потому что иначе его за это убьют. Для этих религий аскеза — отречение от жизни — благо.

Другие церкви смотрят на похудание отрицательно. Господь, в своей милости, снабдил людей вполне приличным телом. Заботься о его здоровье, а красота придет сама собой. И наносить вред механизму-носителю души для того, чтобы он какое-то время выглядел красивее, — безумие и грех.

Атеист-реалист заметит, что похудание и печально, и грустно. На те деньги, что каждый год тратят на диеты, курсы и таблетки для похудания одни только американцы, весь этот длинный год можно кормить всю голодную Африку. Небольшой обмен — и на одном континенте люди немного потолстеют, а на другом перестанут умирать с голода. Но голод голодных и сытость сытых остаются при них. Каждому свое.

Врач скажет, что излишняя худоба мешает женщинам беременеть, да и потомство у краснощеких пышек будет жизнеспособнее, чем у их бледнолицых сестер — им же своих детей выкармливать просто нечем, грудь мала.

Большая часть мужиков-жизнелюбов согласится, что похудание — это бред. Хотя, при прочих равных условиях, предпочтет женщин худеньких. И, желая понравиться им, приличные женщины в благополучных странах еще долго будут худеть.

Потому что, с тех пор как люди спустились с пальм и вышли из пещер, они живут обществом. А в обществе люди делятся на три типа: крестьяне, воины и горожане.

Не от хорошей жизни доктора Римской империи придумали эту классификацию. У них просто мало было лекарств и инструментов. Основное средство — диета. Чтобы лечить людей правильнее и быстрее, врачи пациентов разделили на типы — каждому свой тип диеты. Норма-то у каждого своя…

В три часа дня под Лехиной кроватью зазвонил телефон. Энергичные трели, хоть глухие и пыльные, легко проникают сквозь стены и двери и даже — сквозь сны.

С телефонной сетью у Лехи отношения были сложные. Леха прогрессу не враг, но бесцеремонность и настырность голоса из пустоты его раздражала. То ли дело, почта: когда надо, тогда и прочитал, хочешь — сейчас, хочешь, — после обеда, а хочешь — через год. Слова словами, но письменный текст внушает к себе больше уважения.

Леха иногда жалел подневольных служивых людей, что таскают на поясе пейджер. Конечно, начальству этот длинный поводок облегчает жизнь. А вот владельцу адский механизм может моментально испортить хороший обед или разбить мысль, с трудом складывавшуюся полдня. Леха пейджеры не любил.

Мобильный телефон удобнее. Сидя в пробке, всегда есть чем заняться. Но, например, на дачу Леха ездил как раз потому, что там его нельзя было найти. А там, где телефон ему нужен, он уже есть.

Странный слух есть на Москве. Будто те, кто должен быть в курсе всех наших дел, очень ловко решили свою вечную проблему: как недорого и надежно узнать, чем живут и промышляют самые активные люди на Москве? Как отобрать их из анонимной толпы и поднести к каждым устам микрофон? Очень просто. Учредить пару-тройку фирм мобильной связи. И там, где раньше деньги только тратились, они начинают даже понемногу зарабатываться. Что ни говори, к элегантным решениям ведет интенсификация!

Скрывать Лехе было нечего. Ничего незаконного он не делал. Пусть слушают. В случае чего, меньше будет вопросов. Но только ради этого брать телефон у него не было нужды.

Конечно, есть еще один повод. Лиза рассказывала, как на лекции в большой аудитории девчонки переговариваются друг с дружкой по телефону. Пускать пыль в глаза на Москве приятно и для души полезно — желчь отходит. Но Лехиного клиента этим все равно не проймешь. Они люди старорежимные. Вот «внук Лексеича» — это для них кое-что значит, да и то, надо сказать, немного.

Поэтому на ночь или садясь за стол Леха телефон всегда отключал. Но в последние дни об этом забыл. Глубоко в сознании жила мысль, что Аллочка позвонит. Или это оттого, что ложился спать засветло?

— Алло. Да. Я вас слушаю, — произнес Леха, не собираясь просыпаться до конца.

— Привет, Леша. — Мягкий голос, глубокий, с похрустыванием хрипотцы на высоких частотах. Занимает сразу весь диапазон. Наполненный голос. Леха рывком сел на постель. Потому что так говорит только Аллочка.

— Лех, я вспомнила, ты же код не знаешь. Запиши. 7-82.

— Подожди, возьму ручку.

От чьей двери этот код? Леха попробовал выкрутиться:

— Давай я лучше за тобой заеду, а?

— Да я уже у тетки сижу, Леш. Надо помочь ей накрыть на стол. Дорогу помнишь или тебя встретить?

— Нина Алексеевна? Конечно, помню. По Ленинскому до дальней «Электроники», потом разворот и направо.

— Да. К четырем успеешь?

— Конечно.

— Пока.

Многие люди на Москве покупают автомобиль только для того, чтобы не спускаться в метро. Их пугает давка, пристальные взгляды и обезличивание. Некоторые из них в своем индивидуализме доходят до того, что забывают, сколько стоит жетон. И гордятся, что не пользуются общественным транспортом. Но автомобиль в городе — это общественный транспорт. Общественный транспорт для среднего класса.

При помощи автомобиля люди еще легче становятся толпой, чем без него. Отдельно взятые индивиды сливаются в единый транспортный поток. В один человеческий вид как он есть.

«Мы даем свободным людям средство свободного передвижения» — девиз «Дженерал Моторс». В Москве этой свободы нет. Взамен выбора скорости и направления движения город предлагает только участие в тех или иных массивных потоках. Дымная гусеница переползает со скоростью двадцать километров в час с одного перекрестка на другой. Москва дает лишь возможность выбрать поток по душе. И возможность выбрать ту или иную вероятность попасть в пробку.

Многие люди в Москве боятся въезжать в центр в час пик — когда очень многим людям нужно ехать больше всего. Самые умные из них бросают машину недалеко от Садового кольца и спускаются в метро.

Цели человека как вида часто противоречат целям человека как персоны. Особенно когда дело доходит до выживания. Поэтому личность так сильно пугают толпы и пробки. Хотя противоречия здесь не больше, чем в огне и воде, которые вместе движут любой паровоз, или в ночи и дне, которые суть вращение земли да свет солнца.

Леха шагнул в лифт. Нажал кнопку. Дверцы сомкнулись. Желтая кабинка качнулась и медленно понесла Леху наверх, постукивая и отсчитывая семьдесят два метра вертикального пути к светлому небу, доброму небу, на котором ждала Леху Аллочка.

Поправил галстук. Узелок съехал влево. Что с него взять, он же шелковый. А пряжка ремня на месте. Но посмотреть на часы Леха заставить себя не смог. Вышел на площадку, постоял, вспоминая номер квартиры. Сердце дрогнуло, когда нажал медную кнопку звонка.

В час пик в метро ехать тяжко. Но четвертого мая в семь часов вечера поезда шли почти пустые. Тот, кто хотел попасть в гости, — уже попал. Тот, кто хотел уехать за город, — уже уехал. После семи в праздник мало резонов сниматься с места. Вечером в такой день хорошо сидеть дома, думал Леха, подходя к стоящему у платформы синему вагону с распахнутыми настежь дверьми.

Сел на пустой диван. Поезд стоял минуту. Леха отчего-то вдруг прикрыл глаза. Кто ждет его дома? Никто. Иногда у него бывают приступы аллергии, поэтому Леха не держал ни кошку, ни собаку. Аллергия беда многих горожан. Да и при Лехином образе жизни, наверное, выжил бы у него только удав: его не надо выгуливать и кормить можно раз в месяц. Правда, мышка для него стоит доллар. Или два?

Многим девчонкам в возрасте пятнадцати лет родители покупают собаку. Собачникам проще знакомиться. Не только оттого, что есть общий предмет, общая тема для разговора. Собака человека — это часть его личности. Она выдаст те черты его характера, которые хозяин может попытаться скрыть. Кошки и собаки не умеют врать, они ведут себя так, как чувствуют. Обманывать может только человек или немногие обезьяны. А домашние животные — это ходячий ярлык дома. Посмотри, поиграй — и все станет ясно.

Но Леху дома встретит тишина. К домашнему зверью ее никак не отнесешь.

Ах, Тишина, покладистая барышня! Ты всем мила. В твоих руках лежит ночной сбивчивый шепот и едва слышный скрип. Прихотливый танец, размеченный стыдливым «ах» и бесстыдным «ох». И силуэт на фоне окна и сладкая полудрема с чистой совестью исполненного долга.

Ах, Тишина! Ты и днем иногда любишь встревать в разговор после меткого слова — и просто одним своим наглым присутствием дать знать, что к чему. Что почем. Более весомо в русской речи — слова или умолчания?

Но, милая Тишина, иногда и ты можешь надоесть.

Тихий денек в Грузинском переулке. Выложенный из красного кирпича, дремлет фигурный подъезд. Мимо изредка, раз в полчаса, проезжают машины.

Красный кирпич бывает разный. Он может быть ярко-оранжевым, что легко бьется и крошится в руках. Из него дачники строят свои фундаменты.

Он может быть темно-красным, что впитал в свои звонкие поры из воздуха жирную копоть и оттого отталкивает, не принимает воду, она висит на нем крупными капельками и скатывается вниз. Это кирпич промышленных стен и тюрем, безысходный, устрашающий.

Бывает крашеный кирпич. Его красят специальной краской раз в году. Самая главная кокетка в Москве — несгибаемая кремлевская стенка. Румянится, прихорашивается, и потому никогда не стареет.

А бывает кирпич гладкий, как кафель. Он темен с рождения не просто так, а для солидности, как темны для престижа посольские костюмы и длинные лимузины, его цвет — темно-темно-малиновый. Грани острые и прямые. Он тяжел, он плотен, он убедителен — как гранит или мрамор.

Вот из этого дорогого кирпича и был сложен и подъезд, и особняк в Грузинском переулке. Каменщик-щеголь, простая кладка для тебя скучна, и ты выделывался вдоволь, выводя округлые арки над окнами, заставляя орнамент выступать из стен, а то и вовсе вращая кирпичи вокруг оси, и так, и этак, как тебе захотелось. И все тебе, мастеру, сошло с рук. Бахвалился умением класть кирпич, к чему тебе бетон, для чего тебе сталь? Ты и так гнул стену, как хотел. Что из того, что кирпич прямоугольный? Красив фасад. Не одну сотню лет отстоит каменная роспись, удаль русских мастеровых.

Подъезд, три ступеньки вверх. Козырек-кокошник. Три арки, одна в одну. Нарядная оправа для дубовой двери. Когда-то за ней жил буржуй. А сразу потом завелся здесь исследовательский институт. Сначала одна комната, потом две, потом неудержимый поток ломал стены и перекрытия, пока не затопил весь особняк.

Сеяли здесь что-то, а может, кого-то сажали. Всяко случалось. Но в настоящий фавор сельскохозяйственный институт поднялся после войны. Здесь ученые выводили особые сорта зерновых, пригодные для выращивания после ядерной войны. Отгремит атомная атака, хлеб станет отравой. Но зарядят селяне свои сеялки просом из секретных амбаров — и к осени страна будет сыта.

Однако грядущую войну хозяева отменили. И теперь институт летит дальше по инерции, рассыпаясь на глазах. Летучий голландец современной науки. Жизнь здесь выдохлась. Так в пустой бутылке пива есть только слабый осадок на дне и долго, долго еще будет оставаться пивной дух. А самой субстанции, ради которой стояли стены, уже нет.

Жаль… Жаль? Как бы не так! Когда пустеют военные НИИ и заводы, это замечательно. Это прекрасно. Это значит — еще поживем.

Но воздух покоя, атмосфера размеренности и дух солидной самоуверенности засекреченных ученых и их закрытых тем останется здесь навсегда.

Сталин не скупился на комнаты для своих студентов: ровный куб, четыре на четыре на четыре. Пустое пространство над головой помогает думать. Помогает мечтать. Большое окно. Длинная ребристая батарея. Для начала пятидесятых — весьма щедро. Да что щедро? Это же просто роскошно!

Две кровати вдоль стены. На ближней к окну мирно похрапывал Вася. На второй сидела девушка, положив локти на придвинутый стол. С другой стороны стола, осев на спинку стула, сидел Леха. Зашумела вода в туалете, через минуту оттуда вышел Петр. Пять нетвердых шагов — и он сел рядом с женой. И сразу очень медленно и плавно откинулся назад. Негромко об стену стукнула его голова. Повалился вправо и уснул.

«Хрустальный корабль нагружен тысячью девушек, тысячью удовольствий», — разделяя слова паузами, как считалочку, переводил Леха. Он оперся стеклянным взглядом об одинокую бутылку на столе, она гнулась и все норовила из-под него ускользнуть.

«…A million ways to spend your time

When we get back, I'll drop a line…» — хрипло обещал Джим Морисон с магнитофонной пленки. Девушка оглянулась на мужа, потом неторопливо потушила сигарету и осторожно встала, стараясь не качнуть стол.

Над пепельницей расплылось сизое облачко дыма, а из него тонкая струйка потекла к потолку. Но бежевого шара-лампы она не достигла: ее разметал, растворил невидимка-сквозняк.

Девушка подошла к Лехе. Ее каштановые кудряшки коснулись его головы. Щекотно. Леха поднялся, взял ее за правую руку. Они молча стояли, рассматривая друг друга в упор; а может, просто задумались о чем-то своем; а может быть, он считал ее пульс. Та-та, та-та, та-та… Вспомнив, наконец, зачем он здесь, Леха обнял и поцеловал ее в теплую щеку.

— Ну ты и алкаш… — грустно сказала она.

— Не-а.

— Ты часто знакомишься на улице?

— Нет. Никогда.

Она не поверила, а Леха сказал правду. Он неплохо чувствовал себя в своем мирке и не собирался его покидать. Потому что это очень страшно — ловить ветер и говорить с судьбой.

А она обернулась к мужу:

— Если он проснется, он тебя убьет.

Леха еще раз поцеловал, уже дольше и глубже; от ее губ пахло водкой и табаком. Нашел кнопку-заклепку на ее джинсах. Он держал ее между средним и указательным пальцами, ладошкой подталкивая девчонку к двери.

— Леша, Леша, что ты делаешь!

Крепко обняв ее за плечи, Леха повел ее к двери. Вот и коридор. Пусто. Открытое окно. Широкий подоконник. Ждать дальше уже не было сил.

Повернул ее к себе спиной. Осторожно подтолкнул за плечи. Она медленно легла животом на подоконник. Стянул до колен ее джинсы, вместе с тем, что под ними оказалось. Подумав, достал из часового кармашка резинку.

Здоровы ребята. Конечно, убьют. Но Леха знал, что его нельзя остановить. Как нельзя отменить ветер, как нельзя задержать вечер или весну над Москвой.

Она потянулась, оттянув назад лопатки. Переступила с ноги на ногу, зевнула, а потом сложила руки под голову, обернулась и очень серьезно произнесла:

— Я принадлежу только своему мужу.

Леха шлепнул ее по розовой попке. Сегодня его врата здесь, и их петли, судя по всему, не будут скрипеть. И, двинув вперед, Леха почувствовал огонь и закинул голову, когда весь мир вокруг через охватившее его плоть кольцо вдруг собрался в одну точку, точку, из которой когда-то все и началось.

Пополам с табачным дымом, наверху вился сумрак — голубой коктейль окон, выходящих на север. Весна за окном, май. Неподвижная верхушка липы. Листьев нет. Ветру не за что зацепиться. Но сладкий сок уже поднимается от корней. Раздувает коричневую кожицу веточек-пальцев. Весна, господа! Весна. Единственное время года, когда все меняется к лучшему. Даже наши надежды.

Неподалеку от центра есть особые парки, отделенные от мира высокой стеной. Они чище Сокольников. Они пустее Измайлова. Прелой листвой всегда пахнет здесь воздух. Здесь всегда, по обычаю, тихо. Городской шум отдален. Он глух и расплывчат. Лишь иногда в его вязком киселе чайной ложечкой звякнет вороний крик; и потухнет в равномерной полутишине. И зеленая трава тут самая густая. Нет больше в городе такой сочной и крепкой травы — земля здесь очень богата. А поверху дубы растянули зеленую ткань. Там, где в кронах прорехи, открывается небо. Оно не мешает, оно не нарушает сумрак и покой давно сложившегося городского леса.

Одна беда: с дорожек в этих парках не сойти. Потому что вокруг — могилы.

Иван Подколзин уже пятнадцать лет гонял по России тяжелые грузовики. Раньше, конечно, это дело было куда прибыльней, чем сейчас. Но «дальнобойщик» без куста хлеба никогда не останется.

Не всякий шофер сможет повести прицеп. Нет, вперед-то, конечно, любой шофер поедет. Тут большого ума не надо. Газку подкинул, сцепление отпустил. Чего ему не поехать?

Но настоящий шофер определяется по тому, как он умеет пятиться. Если водила с «газика» ставит машину задним бортом на портал, так экспедитор, а то и еще два мужика за ним смотрят, машут руками и орут время от времени: «Вася, давай! Давай, Вася! Стой! Стой… твою мать!»

Чтобы получить права с разрешением на прицеп, надо отучиться два месяца. Два месяца инструктор показывает, как пятиться. У трейлера есть точка вращения, где прицеп ложится на седло тягача. Вот ей-то и надо играть. Чуть руль влево, чуть вправо, поймал, а теперь веди, веди потихоньку, не теряй. Оп. Сложился прицеп. Давай сначала.

Но водить трейлер — примитив. Гораздо интереснее длинная трехосная камазовская фура с прицепом. Вместимость та же — восемнадцать тонн, девять на грузовике, девять на прицепе. А степеней свободы больше. Одна ось вращения — там, где треугольное коромысло прицепа цепляется за крюк под задним бортом грузовика. Вторая — передние колеса прицепа могут поворачиваться сами по себе. Конечно, кое-кто передние колеса прицепа блокирует, но это неправильно. Зачем лишать себя маневра? А маневр получается большой. Где «жигуль» пройдет, там и Иван Подколзин встанет под разгрузку. Сначала прицеп загонит, а потом и грузовик. Нынешние коммерсанты, из экономии снимающие склады Бог знает где, это свойство фуры с прицепом очень ценят. В некотором смысле она гораздо удобнее трейлера. Если, конечно, шофер хороший.

Приятно идти по трассе. Сто — сто десять. Больше не надо. Подберешь передачу, и только руль подкручивай. Да на подъеме, если очень крутой, газку подкинешь — благодать. Движок журчит под сиденьем, асфальт летит под огромное стекло.

Но эта ночь — нечто особенное. Неприятности начались в Тольятти. Из-за вечной чехарды с неполной загрузкой образовался у Ивана пустой грузовик и станок на семь тонн в прицепе. Так ездить нельзя. Да вот вышло. И задал этот станок Ивану несладкую жизнь. Поворачиваешь руль влево — а прицеп грузовик обратно переставляет. Тормозишь — не тормозится. Не езда, а сплошное мучение. Да еще дождь пошел. Эх, была бы нормальная развесовка — добрался бы до Москвы засветло. А так едешь, едешь, и конца этому не видно.

А ночь убаюкивает. А магнитофон сломался. Не поет. Два раза ловил себя Иван на том, что начинал клевать носом. Но остановиться — страшно. Те еще места. Сольют соляру, да еще самого разденут. Не годится. Надо ехать дальше.

Мрачно смотрел вперед Иван. Где-то за ушами чувствовал, как рывками ходит слева направо по подшипнику передняя ось прицепа. Но пер дальше. Отдыхать здесь нельзя.

На обочине стоял парень. Иван запоздало сообразил, что без попутчика ему до Москвы не доехать. Но тормозить пришлось долго. Проклятый прицеп болтался из стороны в сторону. Никогда не брал Иван попутчиков. Даже девок для баловства не сажал. Серьезный был мужик. Но лежать к утру в кювете ему очень не хотелось.

В мае рано светает. Раздвинув облака, у самой земли из темноты высунулась белая ладонь. Круглое пятно. Растопыренные пальцы.

Земля в испарине. Из тьмы в сумрак осторожно выглядывают фасады домов. Сквозь длинные прорези в чугунных решетках журчат, сливаясь в канализацию, лужи, что ночью понаделал дождь. Еще слишком рано для дворников. Еще слишком рано для собачников и их собак. Ночные гуляки как раз пьют посошок. А ночные гости уже собираются вылезать из постелей, им пора прощаться и одеваться. Их в прихожей уже ждут пустые и холодные башмаки.

Рассвет — это похмелье. Берет сомненье в смысле жизни. Берет сомнение в необходимости ночных безобразий. При искусственном свете прекрасные дамы медленно теряют волшебство — сумрачный спектр другой породы. То ли ночное освещенье рассчитано мудрыми инженерами для их удобства, а скорее всего, это их косметика подобрана точно под неяркий и интригующий клубный свет; но с утра иных их попутчиков мучает мысль, не обознались ли они ночью. Нет. Не обознались. Просто есть время собирать камни, и есть время разбрасывать камни, есть время жрать водку, и есть время эту водку… Главное, не спутать порядок.

Ах, милые дамы! Как суровы вы бываете на рассвете, выпроваживая посетителя вон. Вас искупает только вечер.

Прошедший вечер. А теперь, увы, на дворе уже сумерки. Мягкие сумерки, берегущие покрасневшие от ночных развлечений глаза. Сумерки…

Но ночные мысли пока не сменились дневными заботами. Ведь настоящего света пока еще нет.

Сосед Лехи сверху, Степан, стоял на кухне у окна и нервно закуривал сигарету. «Совсем Леха охренел. Нет, пора мужику жениться». Еще раз набрал его телефонный номер. Никто не отвечал.

Положил сигарету в пепельницу, прошел через холл, открыл дверь, за которой спал сынишка. Ну, если Леха его разбудил!

После того как жена выгнала последнюю домработницу, жизнь дома осложнилась. Нужно быть йогом, чтобы, спокойно созерцать, как темная пыль бодро въедается во все горизонтальные и вертикальные поверхности, и понимать, что просто так ее уже от них не отдерешь. За липкость, за клейкость, а вернее, за необычность цвета пыль на Москве зовут «Морской». Морская пыль, вот что мажет шторы и подоконники в серый цвет.

Но Степан, мужик ушлый, мужик неглупый, быстро нашел выход. Он закрыл свой компьютер паролем и теперь, под предлогом вредности для глаз, пускал поиграть сына, только если он пропылесосит всю квартиру.

Вчера вечером сын отыграл сразу все свои честно заработанные за неделю часы. И теперь спал. Или не спал? Степану показалось, что у него открыты глаза.

— Эй, ты спишь? — спросил Степан.

— Надо включить магию, — ответил сын и перевернулся на другой бок. В дверном проеме тихо ахнула жена.

Степан выругался, вернулся в кухню. Сухая сигаретка успела на полсантиметра истлеть. Затянулся. Значит, с компьютером, а следовательно, и с уборкой в квартире опять придется прощаться. Очень это грустно.

Леха не брал трубку. Ох и сукин сын! Тогда Степан посмотрел на свою растрепанную жену, зябнущую спросонок, кутавшуюся в темный халат с драконом на спине; ну, Леха, ну, сукин сын! Потом Степан набрал номер местного отделения милиции и рассказал, что в квартире под ним перестрелка, и продиктовал адрес.

— Ты знаешь, что это? — Иван небрежно кивнул направо.

— Нет.

Иван хлопнул обеими руками по рулю и рывком повернулся к Лехе:

— Это же Бутырская тюрьма! Вон, смотри, видишь, главные ворота! — Когда черная стена уплыла назад, повернулся обратно к дороге:

— Ну, ты отмочил… — Покачал головой. Его голос стал снова тихим:

— Живешь в Москве, а Бутырской тюрьмы не знаешь…

Иван погрустнел и до Садового кольца молчал. Что-то вспоминал свое. И Леха молчал. Хотел сказать — к чему ему тюрьма? Но передумал.

Перед светофором на въезде на кольцо Иван подъехал к тротуару. Дальше ему было налево, Лехе направо.

Леха взялся за ручку, потом обернулся назад:

— Спасибо.

Иван посмотрел ему в лицо:

— Все утрясется. Бывай.

Леха постоял на тротуаре, дожидаясь зеленого сигнала. Перешел улицу. Посмотрел в ту сторону, куда уплыл грузовик.

Кое-где сизый дым облачками висел над асфальтом, неохотно расходясь на ветру. Тепло в городе. Хоть только-только закончился рассвет. В городе разница между дневной и ночной температурой невелика: слишком много земли закрывает асфальт. От этого ночью теплее и влажность всегда выше. По сравнению с областью климат в Москве куда более морской. Во всяком случае, уж точно не такой континентальный.

Через две минуты к остановке подкатил троллейбус «Б». Леха вошел и встал у задней стенки. Почти все сиденья пустые. Рано еще. А может, праздники. Ехать пятнадцать минут.

Многие умные люди в Москве зарабатывают себе на хлеб человеческим горем. Наш страх и наша боль им источник дохода.

У них автоматический оптимизм. У них непроницаемые лица. Наше страдание отскакивает от их искусственного иммунитета. Они никогда ничего не гарантируют, хотя почти всегда берут наши деньги вперед. Они берут много, но очень редко выполняют свои обещания. Уж где силен их профессионализм, так это в раздаче обещаний и надежд. Их слова — дым, их слова — туман, в их речах редко живет только один смысл, их слова легко и просто выворачиваются туда-сюда-обратно, и на изнанке всегда мелким шрифтом напечатан подтекст. «Посмотрим», «попробуем», «поглядим» — вот и все, что эти люди нам скажут толкового.

Народ их не любит. Потому что как же быть прижимистым, раз у ребенка болит зуб? Но не только на зубной боли на Москве может подняться специалист.

Вот, к примеру, к гинекологу на прием пришла семнадцатилетняя школьница. Ну как же тут ему удержаться? Ну как не напугать стеснительного ребенка до полусмерти, а потом взять, да и продать ей что-нибудь в цветастой упаковке? Деваться ей некуда, купить она купит, вреда от антибиотиков большого нет — скорее, профилактика, да и деньги не такие уж огромные… Это называется MLM, «многоуровневый маркетинг». Для того чтоб на верхушке пирамиды кто-то купил квартиру, тысяча девушек со страху пару месяцев мужиков будет обходить за километр. Разумеется, потом это пройдет.

Хорошему врачу нет нужды заниматься такой ерундой. У него дела поважней. Жаль только, что в целом он обойдется много, много дороже.

Ну а если у вас не девочка, а мальчик? Думаете, легче? Не тут-то было. Вот, наконец, ваш ребенок подрос. Ему уже восемнадцать. Идет он однажды пьяный домой — и вдруг ни с того ни с сего начинает скандалить с ментом. Не со зла и не от хулиганских намерений, которых у него просто нет. От молодой глупости. Мозги-то у него еще пока не отросли — рано еще. И мент-то этот вроде и не мент, а солдат срочной службы внутренних войск родом из Владимира, и лет ему больше восемнадцати на один или два — так, пацан в милицейской форме.

Но грозит ребенку тюрьма.

Отец со страха нанимает законника. Улыбчивый и элегантный пожилой адвокат цепляется за несуществующие погрешности в документах и переносит слушание дела со среды на четверг. Потому что в среду судья суровый и молодых хулиганов потоком отправляет на пару лет в Бутырку — так говорит адвокат, а четверговый судья — барышня только три года после университета и оттого молодых студентов жалеет, сильно не казнит — и это вам тоже говорит адвокат. И действительно, растроганная барышня отпускает наследника условно, на поруки к заплаканной невесте.

Невеста плачет, потому что специально для суда она добыла справку о том, что она беременна, а теперь, когда дело кончено, она просто вашему оболтусу хорошая знакомая, а вовсе и не будущая мать его детей. Ей от этого грустно. Ей от этого пусто и тоскливо внизу живота.

А батя чешет затылок: за два дня работы и одно перенесение дела сроком на один день он заплатил адвокату половину от стоимости новенького «жигуля», который собирался купить сыну; батя мужик не глупый и понимает, что, в сущности, он легко отделался.

Вот и заставь после этого народ на Москве любить врачей и адвокатов…

Георгий Алексеевич в этот момент открывал дверь Лехиного подъезда. Поехал он к Лехе исключительно ради того, чтобы взять да разбудить любимого племянника и отправиться вместе с ним куда-нибудь посидеть-отдохнуть, посмотреть на девочек, обмыть нежданную удачу да посплетничать о Чингизе, которого Георгий Алексеевич никогда и в глаза не видел.

Других поводов Георгий Алексеевич не имел и иметь не мог. Ибо сама мысль о том, что Леху и Чингиза могла связывать связь, была, есть и будет бредовой — так думал он, подходя к двери Лехиной квартиры.

И вдруг сердце его заколотилось: Георгий Алексеевич увидел над фигурной дверной ручкой отпечаток огромного башмака. Обернулся; потом осторожно нажал кнопку звонка. И, прислушиваясь, придвинул вспотевший лоб к черному пластику. Еще раз нажал кнопку.

Мягкое бронзовое «баммм» улетело в тишину безвозвратно. Никто там, в квартирных глубинах, не завозился, никто не заглянул в глазок, никто не приблизился к двери.

Еще раз нажал кнопку. Потом еще. Но только тишина была ответом ему.

Так с антенны радара сбившегося с траектории и заблудившегося в космосе спутника в черную пустую бесконечность падает электромагнитный импульс — неутомимый гонец, посланный, чтобы вернуться назад с вестью о Земле. Но голубой планеты впереди нет, и посланец не вернется вовеки, рассеявшись по всей вселенной.

Ответа нет. Это был плохой признак. Георгий Алексеевич позвонил в Лехину дверь в шестой раз. Никого нет. Оглянулся вокруг: на площадку выходит еще одна дверь. Потоптавшись на месте, Георгий Алексеевич пересек выложенный серой плиткой квадрат и позвонил.

Через минуту внутри лязгнул засов, дверь открылась. В щель выглянул бородатый мужик в очках.

— Здорово, — сказал Георгий Алексеевич.

— Привет, — немного поразмыслив, ответил бородатый. Наморщил лоб:

А, здравствуйте. Проходите. — И открыл дверь пошире.

Полгода назад, когда Лехины родаки решили взять в этом доме квартиру, Георгий Алексеевич, на всякий случай, решил устроить проверку продающей родственнице. Уж очень она была далека; в сущности, родственником на самом деле был ее покойный супруг, а не она, и толком, кто они такие были, в родне не знал никто.

Георгий Алексеевич надел костюм поскромней и с утра в воскресенье обошел всех потенциальных соседей, особенно вдумчиво ведя разговор с соседом внизу. Конечно, ничего интересного ему раскопать тогда не удалось, но вот сосед напротив, слава Богу, его запомнил.

Потому что сосед напротив имел хорошую память. Он помнил даже программиста Вову, бывшего хозяина Лехиной квартиры. Они с Вовой вместе начинали работу в вычислительном центре неподалеку и вместе бегали здесь по строительным лесам. Вместе мокли под моросящим дождем и вместе, гуськом, осторожно переходили по стропилам пропасть под снятой крышей. Узнав, что Леха в чем-то Вове родич, он свое хорошее отношение к покойнику перенес на него.

Георгий Алексеевич показал рукой за спину:

— Я дядя Алексея. Чего случилось?

Бородатый задумался:

— Да ничего не случилось. Вы не волнуйтесь. Какие-то придурки с утра влезли в подъезд и малость похулиганили. Вон, досылатель на двери оторвали. Кто-то милицию вызвал, а они, как приехали, так давай сразу свидетелей собирать. Ну, я-то им дверь не открыл, а Леха, он вот молодой еще… Я потом еще раз к двери подошел — вижу, участковый с твоим Лехой идет. И милиции — тьма.

Георгий Алексеевич выругался. А потом облегченно вздохнул: живой.

— В отделение, наверное, пошли.

— А отделение где?

— Минуть пять ходьбы. Из подъезда выйдешь и иди налево до перекрестка, а там еще раз налево. Увидишь.

— Спасибо.

— Да не за что.

На улице Георгий Алексеевич шагнул к машине, а потом вдруг остановился. Внутренний сторож, инстинкт-хранитель переключил его чувства в субманиакальный режим. Мир вокруг потерял в цветности, но выиграл в деталях в деталях тревожного цвета.

Вот человек идет по той стороне — зачем он обернулся? Еще один быстрый взгляд бросил вокруг Георгий Алексеевич, потом нагнулся к водителю:

— Ты поезжай, Василий Егорыч, поезжай. Мне тут пройтись надо…

Отпустив водителя — к чему лишний глаз сейчас? — Георгий Алексеевич ленивой прогулочной походкой отправился к центру города. Он неторопливо шел по середине тротуара, время от времени поглядывая на другую сторону улицы. Там первые листочки обсыпали липу, что облокотилась веткой о красную кирпичную школьную ограду.

Его большая и черная машина проехала вперед сто метров. Помигав правым фонарем, повернула в переулок. И тогда, за три шага, походка Георгия Алексеевича сразу стала упругой. Он сам подобрался. Его чуть красноватый курносый нос приподнялся вверх. Надо было идти отрабатывать полученные от Чингиза деньги.

В десять ноль три Колдун кончил разглядывать проходящих дам. Да и не разглядывал он их вовсе, а так, присел отдохнуть. Потому что наблюдать проходящих женщин в этой точке Москвы лучше вечером в будний день. А уж никак ни с утра в праздники.

В праздник здесь пусто. Окрестности улицы Горького — дворы, подвалы, первые, а часто и все последующие этажи вроде бы жилых домов — офисы. Народ приезжает сюда по делам. К вечеру буднего дня улица Горького — это длинный судок с салатом. Каждый компонент сам по себе. А аборигенов тут мало. Они интересны — кто ж с этим спорит, глаза этих стариков повидали много интересных вещей, но попробуй найди их в этом потоке…

Стайкой выходят вечером из подворотни между «Интуристом» и Театром Ермоловой молоденькие девушки. Университетские студентки. Их желтый дом — сразу за гостиницей. Эта территория МГУ называется «На Моховой». В Москве их любят: в пиццерии у подножия «Интуриста» их кормят со скидкой, а Столичный банк выдает им свои пластиковые карточки, на которые государство им перечисляет стипендию. Маленькие девочки после занятий снимают очки со своих ласковых глаз и идут к метро. Они протискиваются через толпу проституток перед гостиницей. И жадно и искоса их рассматривают…

А на дороге в три ряда припаркованы машины. Пожилая, одетая в спортивный костюм, усталая женщина о чем-то разговаривает с водителем. Сторговавшись, она оборачивается в сторону гостиничного подъезда. Негромко, но внятно и ясно, объявляет: «Девушки — натуральные блондинки». И из толпы, послушно и безропотно, устремляются в ее сторону обесцвеченные хохлушки. Рослые кошечки в высоких сапогах.

А мимо, группками, к метро идут женщины постарше. Рабочие лошадки банков, Думы, контор и ведомств. Потому что русский человек с двумя-тремя высшими образованиями, непьющий и работящий, окажется, скорее всего, женщиной.

Ровно тридцать лет назад, хмурым весенним утром, на восточной окраине Москвы могучая рука бросила в оттаявшую грязь белые бетонные блоки. Они быстро пустили вниз железные корни коммунальных труб и взошли кварталом девятиэтажек.

Через год или два, в эту же самую произрастательную грязь, та же могучая рука высадила прутики-саженцы. И они тоже пустили корни, и выросли скоро в высокие, коренастые тополя.

Год-другой прошел в отдыхе и тишине. А потом новостройку опоясали ведьмины кольца рыжиков-гаражей. Густо высыпали. Один к одному прижимают бока, будто боятся, что не хватит им на земле места. Блекло-рыжие, красно-бурые то ли от выцветшей охры, то ли от ржавчины, то ли от того и другого вместе. Помеченная фэновскими аэрозольными баллончиками, длинная полоса неровного тонкого железа тянется, на сколько хватает глаз.

А прямо над ней по изогнутому бетонному лотку с высокой эстакады съезжают машины, одна за одной. Окружная дорога — громкий сосед. Кажется, дышишь не воздухом, а этим равномерным грохотом. Он такой же материальный, как железо, бетон и асфальт.

Дорожка вдоль дома кончается тупиком. Водитель черной машины этого не знал, оттого без толку взвизгнули его тормоза. Подпрыгнув на бордюрном камне, машина вылетела и остановилась на зеленой траве.

Целую минуту черная «BMW» со свежей вмятиной над лючком бензобака стояла недвижно, будто внутри машины никого не было. Потом невидимая рука повернула ключ, двигатель стих. Открылась передняя дверца. Мужик внутри отстегнул ремень, повернулся боком. Опустил ноги на землю.

На мусорный бак в пятнадцати метрах позади, между вторым и третьим подъездами, села только что вспугнутая ворона. Она внимательно смотрела своим круглым блестящим глазом на машину, ожидая от нее нового подвоха. Но водитель не шевелился. И скоро птица занялась своим делом: принялась раскачивать большую картонную коробку, лежащую на самом верху.

А Добрый День сидел, смотрел, как тень дома прямо перед ним обрывается острым углом. Добрый День морщился, его мучила изжога. Его мучила изжога, потому что ситуацию он чувствовал нутром.

От Лехи Добрый День выскочил на Садовое кольцо. Потом с кольца свернул налево, попал на шоссе Энтузиастов. «Шоссе Энтузиастов» — хорошее название: юмористы-большевики так переименовали путь колодников на каторгу, Владимирский тракт. Проехав все шоссе до окраины, Добрый День оказался на Окружной.

К этому времени он немного пришел в себя. Его страх немного унялся. Но заставить себя повернуть обратно Добрый День не смог. А за город ехать ему было незачем. И тогда он стал кружить вокруг Москвы. Остановиться Добрый День не мог: задание не выполнено. Вся чудовищная энергия, что он обладал, упиралась ему в загривок и требовала действовать, и настаивала на активности, и приказывала не сдаваться.

Лехин дом находился не в центре города. И когда Добрый День чувствовал, как ужасная кухня приближается слева, ему становилось тяжело дышать. Он стирал со лба пот и отодвигался на крайнюю полосу. Но скоро дорога уводила машину немного подальше, и язык страха отползал обратно за разделительный барьер.

Когда бензобак опустел, Добрый День съехал в город передохнуть. Теперь он сидел, смотрел вокруг. Глаза его, помимо воли, механически отслеживали обстановку.

Вот открылась дверь третьего подъезда. Показалась бабуля с сумкой. Сумка в красную и зеленую клетку. Тощая пружина закрыла за бабушкой дверь. На двери был когда-то кодовый замок. Потом его вырвали из баловства местные пацаны. Только железный остов остался, да три проводка — синий, красный, зеленый — мелькнули, пока дверь была открыта.

Старость — не радость, чтоб меньше болели ноги, на Востоке пожилые люди обувают их в резиновые калоши. А бабуля, видно, собралась в соседний магазин — вышла в шлепанцах. Красных мягких шлепанцах на резиновой подошве.

Шлепанцы! Добрый День зарычал. Ворона перестала возиться в коробке. Повертела туда-сюда своей головкой с черными прилизанными перышками. Но настороживший ее звук уже смолк. Снова начала раскачивать коробку. А Добрый День задумался о том, что происходит сейчас в главном офисе «Чингиз-ойл».

Добравшись за полчаса до Юго-Запада на такси, Леха минут сорок плутал меж белых домов. Он искал свою машину.

Вчера Леха нашел дорогу к Аллочкиной тетке с первого раза, но ему просто повезло, или, может, его несли крылья любви. А сейчас он не спал всю ночь и оттого в домах путался. Его глаз был приучен к архитектуре центра. Там фасады отличаются совсем другими деталями. А на Юго-Западе все было ему на одно лицо. Москва — это очень разный город.

Ниночка жила в поселке в пяти километрах от аэропорта. Слишком близко жила — чтобы спать ночью крепко, позабыв напрочь о самолетных двигателях. И слишком далеко — для того, чтобы на работу ходить пешком. Хотя вряд ли б она решилась идти в аэропорт пешком.

Летом на обочине слишком пыльно. Мелкий песок и пыль тянутся вслед грузовикам. Коричневая пудра кружится и липнет к лицу. После такой прогулки надо мыть голову и чистить туфли.

Зимой, весной и осенью машины в пять минут забрызгают с ног до головы жидкой дорожной грязью. Она масляниста на вид, черна на цвет и едко-солена на вкус. Гвоздики в обуви от нее ржавеют. Если не смазывать сапожки касторовым маслом, то скоро на их коже выступят белые кристаллики.

Поэтому Ниночка никогда не ходила на работу пешком. Ведь с утра и до позднего вечера напротив ее дома останавливается автобус. По весенней распутице скользкие глинистые следы гусеничных тракторов тут и там пересекают асфальтовый проселок. Натыкаясь на них, автобус пускается в слалом. Страшно — ух!

В аэропорту Ниночка оформляла грузы для своей турфирмы. Сидела Ниночка вместе со сменщицей в маленькой комнатушке на втором этаже, прямо под неоновой надписью «Москва» — если смотреть со стороны летного поля. Черный письменный стол, два стула: на гнутых трубках натянуты два клочка темной клеенки с мелкими дырочками — сиденье и спинка. Вот и вся обстановка; не считая полупустой чашки кофе на столе перед телефоном.

Хорошо — окно большое. Зеленоватое стекло в дюралевой раме. За ним — ровное поле. Слева бетонный забор. Справа — зубчики леса на горизонте. Низкий, приземистый тягач осторожно тянет Ту-154 мимо длинного здания аэропорта. Горит на солнце красная полоска над иллюминаторами. Медленно крутятся широкие колеса на тонконогом шасси.

Ниночка почувствовала взгляд и неохотно отвернулась от окна. На стуле с другой стороны ее стола появился мужик. Небритое лицо, черная нейлоновая куртка. Он смотрел на нее в упор:

— Привет.

— Здравствуйте, — растерявшись, ответила она.

— Тебя как зовут?

— Нина.

Добрый День оценил ее волосы: распущены, но расчесаны волосок к волоску. Будто одним пластом из светлого клена отхватил их секунду назад теплый резец. Теплый резец в доброй руке.

— Ниночка, давай слетаем в Стамбул? Окунемся в Золотой Рог, сходим в мечеть, позагораем — хорошо позагораем, там сейчас в самый раз, а летом там будет жарко — а потом я на тебе женюсь, а?

— Э… — Ниночке было девятнадцать.

— Что, красавица, служба не пускает?

— Ага.

— Тогда отправь ты меня сегодня шоп-туром в Турцию. Надо — во! — Он провел большим пальцем возле шеи. На суставе была свежая ссадина.

Ниночка кивнула и сорвала с телефона трубку. Добрый День сосредоточился: кофе, судя по запаху, — растворимый.

Ниночка знала, что ее турфирма сначала оплачивает чартерный рейс — перелет из Москвы в Стамбул, а потом набивает в самолет столько народу, сколько туда войдет. А туда входит много, пока пилоты не опомнятся и не начнут ругаться сильнее обычного; намекая таким образом на особую премию за риск. Но намек не будет понят, и премия не будет выплачена — потому что риска никакого нет. Ил-86 — хороший самолет. По его салон-сараю табунами ходят мешочники, а он в это время летит в Турцию. Летит в Турцию над облаками, горами и морем со скоростью двести метров в секунду.

— Без места полетишь? — Ниночка отняла микрофон ото рта.

— Конечно. Вон, на сумку сяду.

Она кивнула и продолжила что-то напористо объяснять голосу из пустоты. Потом бросила трубку и выдвинула ящик стола. Достала пачку пропечатанных квитанций за перевес багажа:

— Давай паспорт.

Добрый День полез в карман куртки. Написав первую строчку детским аккуратным почерком, Ниночка вздохнула: нет у нее хватки ушлых девиц из московского офиса. Те клиента не то что разводят, они с ним играют. А она, простушка, такого мужика упускает! Подняла глаза:

— А я вот когда полечу туда, обязательно все облазаю.

Ниночка снова вздохнула: она в Стамбуле не была никогда. Хотя отправила и встретила багажа, наверное, уже с тысячу тонн. Пересчитала деньги, отдала сдачу. Прочитала длинную надпись, потом поставила росчерк поверх зеленой печати. Разорвала бумагу пополам, левую половину отдала Доброму Дню.

Добрый День неторопливо проверил, как она переписала из загранпаспорта его фамилию латинскими буквами, потом положил документы во внутренний карман куртки. Застегнул его на «молнию». Добрый День улыбнулся: теперь он уже не просто беглец. Он член туристической группы 32/7. В Стамбульском аэропорту турки за пять долларов дадут ему визу.

Ниночка посмотрела на розовые пластмассовые часики-браслет: пора. Сейчас из красного «Икаруса» у третьего подъезда уже начали выгружаться челноки из тургруппы 32/7.

Они вместе подошли к двери. Добрый День вышел первым. Пока она запирала замок, он, опершись обоими руками о поручень балкона, быстро оглядел зал.

Хорошо в аэропорту в летную погоду. И плохо, когда маешься, пережидая снегопад или грозу. Толпа в каменном зале неудержимо растет и неукротимо звереет. Да, конечно, в такой толпе легче затеряться. Да, конечно, с такой толпой легче миновать таможенников, когда аэродромные службы откроют шлюзы. Но вот беда, снявшись с места, так тяжело останавливаться; ведь дорога уже щекочет пятки, а впереди мерцают радужные перспективы.

Они прошли бок о бок весь узкий балкон до конца, потом спустились на служебном лифте на первый этаж. Пересекли зал. Добрый День придержал Ниночке тугую стеклянную дверь подъезда:

— Спасибо тебе, Ниночка.

Она поняла, что сейчас он шагнет назад и из ее жизни пропадет навсегда. Ее розовые ненакрашенные губки на мгновение вытянулись в трубочку. Потом она вспомнила, что только что, благодаря ему, она в первый раз в жизни наехала на своего начальника и добилась своего. Кивнула, улыбнулась и выскочила на улицу.

Пройдя контроль, Колдун обернулся. В сумраке редких газовых ламп блеснули два золотых колечка в его глазах. Потом он пошел дальше. Скоро его скрыли спины улетавших из Москвы пассажиров.

Леха посмотрел ему вслед. Постоял, поглядел на табло. Зеленые строки плыли так же плавно и обстоятельно, как и неделю назад, в ночь на первое мая. Люди кругом другие. Но все так же они кого-то ждут, того, кто еще кружит в небе. Или в последний раз прощаются у всех на глазах с теми, кто в это небо вот-вот уйдет. Ложка сладких слез, ложка горьких слез. На полный стакан безучастности. Получится аэропорт. А прохладная безучастность это спокойные глаза тех, кого уже проводили давно, или тех, кого никто не встречает. Они серьезны, они не ищут в толпе знакомых лиц. Они пройдут через нее, не замедляя шаг и не оглядываясь.

Эти люди реально смотрят на вещи: человек всегда одинок. На страшный суд не пошлешь заместителя, и там не помогут связи. Каждый отвечает за себя сам — когда дело доходит до серьезных вещей. А разве не из них состоит жизнь приличного человека?

Но в глубине души своей Леха был идеалист. Он верил, что в следующий раз, когда ему нужно будет лететь, его обязательно отвезет в аэропорт жена. И что она немного всплакнет на прощанье.

А если не всплакнет, то он ей… А почему, собственно говоря, не всплакнет? Он мужик умный, он не может ошибиться в выборе. Потому что, зачем же ему ошибаться?

Леха вздохнул, оглянулся вокруг. Подошел к прилавку у стеклянной стены, взял банку пива. Прихлебывая на ходу, никуда не торопясь, отправился к выходу.

Погода сегодня — лети хоть куда. По краям неба уже осела пена, и солнце для нас налито в край. Далеко-далеко, почти на горизонте, в самом конце взлетной полосы, стоит самолет, в котором сидит Лехин попутчик. Секунду за секундой пилот терпеливо выжидает команду: сегодня в воздухе тесно. Но вот, наконец, диспетчеры в небе над Домодедово нашли место и для него.

Турбины — на максимум. Отпущены тормоза. Земля под пилотской кабиной качнулась вниз, потом вернулась назад. Квадратные плиты поплыли под днищем. Частый лес посадочных фонарей плавно тронулся с места. Те, что ближе, — бежали быстрее, те, что дальше, казалось, застыли на месте. Постепенно гул самой ровной на свете дороги заполняет салон. Скорость растет. Дрожь берет всех пассажиров — от кончика носа до кончиков пальцев. Внутри бумажников зашевелились монеты. Тяжелые перстни отгибают пальцы, норовя колебаться сами по себе. Вибрация проняла всю машину — от стеклянного колпачка штурманской кабины до включенных мигалок на крыльях, от иголки антенны до поднятого к небу хвоста.

И сразу оборвалась: шасси отделилось от земли. Незаметно качнувшись с крыла на крыло, машина осторожно приноровилась к воздуху. Потом хвост резко просел вниз, едва не чиркнув по бетону. Оттолкнувшись жаркой и жесткой струей, самолет ушел в небо.

В его иллюминаторах мелькнул солнечный блик. Лехе померещились два золотых кольца. И скатанной пружиной одна мысль внезапно расправилась в его голове, устроив там полный порядок. Леха понял вдруг, понял очень ясно и твердо, раз и навсегда, что мужик, которого он привез в аэропорт и который известен на Москве под именем Колдун, в реальности не существует.

Добрый День смотрел, как самолет, показывая спину, набирает над лесом высоту. Ныряет в голубой океан. Подальше от пыли, подальше от кривизны наземных дорог. Любая точка планеты ему — сутки полета. Он может даже обратить времена года, приземлившись в другом полушарии. Там сейчас вместо весны осень, и вместо лета будет зима.

Красивая машина. Жаль, скоро уйдет из вида. Добрый День подумал, что вот так же легко скоро оттолкнется от земли его самолет. Два часа полета — и посадка. А из Стамбула вечером его ждет второй перелет. Еще южнее, еще жарче. Там, куда немец-посредник месяц назад набрал крепких ребят. Говорят, там надо обработать территорию. Опыт вождения тяжелой гусеничной техники и знание стрелкового оружия — обязательно. По слухам, многие «Угольки» знают русский язык. У Доброго Дня, правда, были некоторые сомнения относительно своего английского. Разговорного. Командовать-то он мог хоть по-китайски.

Хорошо тут жмуриться на солнышке. Не хочется уходить. За последнюю неделю Добрый День и забыл вовсе, какого цвета небо и что это вообще за штука такая — погода. Целую неделю для него существовали только метеоусловия. А хорошо-то как на солнышке!

Добрый День вздохнул: пора на посадку. Еще раз повторил про себя свое новое имя. Поднял сумку. Он только что ее купил и набил всякой всячиной. Не то, чтобы с особым смыслом, но достаточно, чтобы оказать должное уважение таможне. Самолет, Стамбул, Африка — хорошие перспективы. Вполне можно жить.

Добрый День повернулся, чтобы подойти к подъезду. В трех метрах впереди увидел Леху. Леха стоял и смотрел на него.

В голове Доброго Дня ударил высоковольтный разряд. Между контактами реле проскочил белый огонь, приварив их друг к дружке насмерть. Добрый День понял, что вот сейчас он его убьет.

Клиент оторвался от него в пробке. Клиент умудрился выкопать себе могилу и выжить. Из-за него Добрый День должен бежать из Москвы. А каково получить тапочком по лбу? Все. Клиент — не жилец.

Мертвая зона окружила их. Кольцом вокруг вспух бетонный пол, отсекая пространство. Ни звука, ни ветерка. Ничто сюда не проникнет извне. Их двое на дне каменной чаши. Никого больше. Только серый круг света над головой — вот и все, что осталось от внешнего мира. Их двое — и сейчас Добрый День его убьет.

Сейчас клиент отшатнется, повернется плечом, чтобы бежать. Тогда нерв обожжет мышцу и правая рука метнется вперед. Глазом за ней не уследить.

Но Леха стоял. Он стоял и смотрел, и взгляд его был немного надменен и слегка насмешлив. И отчего-то вокруг вместо пахнущей кровью арены снова оказался аэропорт.

Добрый День еще раз посмотрел ему в лицо — не ошибиться бы. Потом вынул из кармана авторучку. Записных книжек никогда не держал, поэтому нашел в кармане бумажную купюру. Развернул на ладони, написал три слова и длинный столбец цифр. Протянул Лехе:

— Когда я тебе понадоблюсь, я буду здесь. Внизу — это мой идентификатор.

Леха прочитал до конца столбец. Посмотрел на Доброго Дня. Они оба знали, что Добрый День хороший специалист и нет его вины в том, что он не справился с заданием. Леха кивнул. Добрый День понял, что он может идти.

Вскипевший чайник негромко щелкнул и отключился от сети. Еще немного пошумел по инерции, но под недоуменным Аллочкиным взглядом быстро сник и скоро смолк совсем.

Аллочка с утра сидела одна на кухне у себя дома. Она скучала. Она смотрела в окно и видела солнечное небо и не имела ни малейшего желания выйти под ним прогуляться.

Светлый дворик за ночь позеленел. Непривычно видеть ветки одетыми. Ночью был дождь, а теперь грязь уже подсохла. Еще вчера мир за окном был только черно-белым и немного коричневым, а теперь стал цветным. Но серая меланхолия разводила белилами цвета за окном. Печальной иногда бывает жизнь для молоденьких девушек-невест.

Сейчас светло, и ночь отчаяния уже позади. Бесконечная ночь в холодном, ясном, прозрачном потоке, что неумолимо влечет в бездонную пропасть. Но, к счастью, время побеждает все. Злая вода понемногу уходит из души. Аллочка ждала, когда земля там высохнет и потрескается и пустота абсолютного безразличия сменит злую печаль.

В начале недели она мечтала о дне, когда, наконец, эти мерзкие праздники кончатся. Потому что очень плохо в такие дни носить траур. В трауре есть одна грань, потенциальный барьер. Когда печальный потенциал ниже порога — хорошо пойти в гости, выпить водки или «откупорить шампанского бутылку», перечитать «Женитьбу Фигаро» или, в конце концов, взять, да и поставить кассету со смешной, тупой и доброй американской комедией. И все будет хорошо. И снова жизнь будет в кайф.

Но когда порог преодолен — тогда чужая радость только раздражает. На душе тошно, сидишь и молча глядишь на пришедшего тебя поразвлечь друга. Слушаешь его болтовню и искренне желаешь дать ему в морду. И не делаешь этого только оттого, что знаешь, что и от этого тебе на душе легче не станет.

Но, вот, наконец, праздники прошли. Пустые дни протянулись резинкой, а потом рассыпались в пепел, и весенний ветер унес его прочь. А Аллочке легче не стало. Потому что все вокруг осталось по-прежнему. Все осталось как было, а скоро с дачи вернется одна большая свинья — ее маленькая сестренка. Зла на Инфекцию Аллочка давно уже не держала, но понимала, что видеть ее попервости будет ей нелегко. Ох как нелегко!

Говорят, в каждой приличной семье есть свой скелет в шкафу. Своя большая и жуткая тайна. С этой точки зрения Аллочкина семья за последние дни стала еще приличней. Прямо-таки катастрофически приличней. Аллочка сидела и перебирала в голове своих подружек. Неужели о каждой из них можно сказать что-то такое? Да… А если вопрос повернуть иначе: а о ком нельзя? Но даже и эта мысль Аллочку не развеселила.

Зато она вспомнила, что собиралась заварить чай. Бросила щепотку-другую мелких, трубочкой свернутых листиков из железной квадратной баночки в белый чайник, осторожно залила кипяток. Меланхолично пощупала давным-давно отрезанный кусок хлеба — совсем черствый. Совсем засох. Запихнула его в тостер.

Сказать честно, по большому счету, Аллочке было плевать на Лехиных шлюх. Они ей не конкуренты. Ни как женщине, ни как человеку: ресурсы не те. Другое дело, что Леха действительно не подарок. Но в этом смысле они все друг друга стоят — Аллочка была самокритична. Бог ей послал возможность немного побыть стервой. Ну кто от этого сможет отказаться? Кому бы это не понравилось… Любая женщина об этом может только мечтать.

Окно Лехиной кухни смотрит на север. Солнце здесь бывает только ранним утром или поздним вечером. Днем серый сумрак. Не полутьма и не полумрак. И не полусвет. Сумрак, сумрак, без теней и резких границ.

В этом сумраке уютно себя чувствовать привидением. В сером воздухе призрака сложней вычислить. Особенно это приятно, когда фигура, скажем так, к совершенству не слишком близка, а на тебе надеты не доспехи и не безразмерный балахон, а всего лишь халатик да шлепанцы. Мягкая тень недвижно висела в центре кухни. И следила, как из телевизора осторожно выглядывает таракан.

Не так-то просто жить внутри телевизора. Недаром некоторые фирмы в гарантийном талоне на русском языке печатают предупреждение: гарантия аннулируется в случае повреждения устройства по вине попавшего внутрь насекомого. Внутри телевизора может уцелеть только интеллектуал, умеющий разбирать надписи на английском языке. А может, этот таракан был экстрасенс, и своими страшными усищами он чувствовал невидимое электричество. Но и интеллектуалам бывает нужда выйти на улицу. Может, ему захотелось есть, а может, его сегодня вдруг заинтересовал секс, а может быть, ему просто стало скучно и одиноко. Захотелось общения. Ни дыхания, ни тепла живого человека таракан не почувствовал. Оставив позади дюжину прекрасных теплых щелей, он выполз на разведку.

Посреди кухни бесшумно качнулся едва уловимый силуэт. С поджатой ноги прозрачная рука сорвала тапочек. Слышно, как босая пятка наступила на пол. Потом кто-то чертыхнулся: линолеум-то холодный. Но не было на кухне людей. Напрасно таракан водил усами. В кухне было только материализовавшееся ожидание. Его таракан учуять не мог.

Короткий удар. Мимо. Ай-яй-яй! Не попала. Еще удар. Шмяк! Вот и все. Тараканьего рая нет. Бог просто посмотрел на то, что от его чада осталось. Подумав, задул насовсем его тлеющий уголек. А пустой хитиновый остов упал на пол.

Она надела тапочек обратно на ногу. Раскрыла дверцу шкафчика под мойкой, вытащила веник. Аккуратно замела шестилапую тварь на розовый совок. Выбросила в мусорное ведро.

Минутку она еще постояла посреди кухни, просматривая своими острыми и хитрыми глазками все щели и щелки. Но тараканов в Лехиной квартире действительно больше не было. Этот был последний.

Миссия выполнена. Здесь ей больше делать нечего. Она победно хихикнула: свобода! И сразу ее едва видимый контур растекся. Внутри раскрылся замочек. Она распалась, мгновенно рассеялась по всей планете, по шести ее континентам, пяти океанам, почве, мантии и ядру. Облегченно влилась в мир, в его атомы, силовые поля, в свет, из которого неделю назад и была создана.