Был ли Рим «оригинальным»? Была ли римская цивилизация прямой наследницей Великой Греции? Почему римляне обожествляли свой город, но предоставляли возможность проживать в нем бывшим врагам? Почему варварские племена почитали Рим и разделяли с римлянами любовь к нему? Почему Рим отказался от монархии и тирании и стал империей? И что же такое на самом деле империя? И почему римляне считали, что настоящая духовная и религиозная среда для человека — сельская местность?
Римская империя рухнула. Но сама идея Рима продолжала существовать как бодрящий миф об общечеловеческой родине, история которой показала, что она не была невозможной мечтой.
Книга предназначена для широкого круга читателей.
Рим представляет собой великолепное пространство между сумерками доисторических времен Италии и столь же непроглядными сумерками эпохи, в которые западный мир погрузился после распада римской империи. Он освещает ярким светом приблизительно двенадцать столетий истории человечества. На этот период, безусловно, приходится более чем достаточно войн и преступлений, но наилучшая часть этого периода отмечена длительным и неоспоримым миром — римским порядком. Он был навязан и принят на огромном пространстве — от берегов Клайда до гор Армении, от Марокко до берегов Рейна и Эльбы, границы этого мира на некоторое время достигли пустынь Африки и берегов Евфрата. К этой огромной империи следует отнести целую группу государств, граничащих с ней и испытавших ее духовное влияние или очарованных ее престижем. И стоит ли удивляться тому, что эти двенадцать столетий истории принято причислять к наиважнейшим эпохам, которые когда-либо существовали в истории рода человеческого, и что воздействие Рима, вопреки всем революциям, всем достижениям свободы и изменениям, происходившим за последующие полтора тысячелетия, еще и теперь ощущается как нечто мощное и продолжительное.
Это воздействие пронизывает все сферы: национальные и политические рамки, эстетические и нравственные нормы, все мыслимые ценности, юридическую основу государств, обычаи и нравы повседневной жизни; всего того, что нас окружает, не имелось бы, если бы не существовал Рим. Даже религиозная жизнь сохраняет отпечаток влияния Рима. Разве не внутри империи родилось христианство, разве не там оно начинает утверждаться, не там ли образуется его иерархия и разве не там начинает в определенной мере вызревать его учение?
Перестав быть политической реальностью, Рим превращается в миф: варварские короли заставляли короновать себя, подражая римским императорам. Само понятие империи, неуловимое, сложное, может быть понято только в контексте римской перспективы: коронация Наполеона в соборе Парижской Богоматери могла быть осуществлена надлежащим образом только епископом Рима. Тогда, в самом начале декабря 1804 года, внезапное возрождение римской идеи, которую уже можно было бы считать умершей навсегда, не было фантазией тирана. Оно отражало политическую интуицию завоевателя, который, после тысячелетней истории французской королевской власти, обнаружил живой источник европейской мысли. Нетрудно вспомнить и другие, более близкие по времени попытки, провал которых не может заставить нас забыть о том, что они пробудили мощные отзвуки, когда целый народ намеревался провозгласить, что империя возрождалась на «судьбоносных холмах Рима»[1].
Холмы Рима, те самые семь холмов, о которых сами историки древности в точности не знали, какими они были, всегда поднимались на берегах Тибра. Без сомнения, пыль веков покрыла долины, которые разделяют их, так что рельеф сгладился и холмы кажутся менее высокими. Только усилия археологов способны представить географию первоначального Рима. И не следует полагать, что это всего лишь ни на чем не основанная игра эрудиции: исследовать географию места, относящуюся к древнейшим временам, крайне важно, чтобы понять исключительную судьбу Вечного города, и столь же важно для того, чтобы распутывать клубок традиционных представлений и теорий относительно возникновения этого государства.
Цицерон на страницах своего знаменитого трактата «О государстве» воздает хвалу Ромулу, основателю Вечного города, за удачно избранное место, где прочертил священную борозду — архетип городского ограждения. Ни одно другое место, утверждает Цицерон, не подходило лучше для того, чтобы основать великую столицу. Ромул благоразумно отказался от желания построить свой город на берегу моря, что позволило бы легко достичь процветания. Дело не только в том, рассуждает Цицерон, что морские города подвергаются многочисленным опасностям со стороны пиратов и завоевателей, пришедших с моря, нападения которых всегда внезапны и заставляют постоянно содержать охрану. Но, главным образом, близость моря таит более серьезную опасность: море — соблазн нововведений, привнесенных иностранцами, дорогостоящие товары и неумеренный вкус к роскоши. Кроме того, море — всегда открытая дорога — постоянно зовет к странствиям. Жителям морских городов чужда спокойная жизнь на родине, их мечтания, как паруса, устремлены к далеким землям, вслед за мечтами летят и их надежды. Проницательность, которую Цицерон приписывает Ромулу, позволила основателю выбрать территорию, расположенную на достаточном расстоянии от моря (во избежание указанных опасностей), но довольно близко к побережью, чтобы почувствовавший в себе силы Рим имел возможность торговать с чужеземными странами, не испытывая трудностей. По реке, самой мощной и надежной во всей Центральной Италии, можно было транспортировать тяжелые грузы между Римом и морем, а также во внутренние области полуострова, и, когда она была не судоходной, ее долина представляла собой важный путь для коммуникации с севером. В этом отношении Цицерон совершенно прав: Тибр сыграл существенную роль в величии Рима, позволив молодому государству в добрый час приобрести «морские легкие», что отчасти определило его предназначение как колониальной метрополии, притягивавшей, а вскоре и подчинившей своему контролю и движение товаров, и передвижение народов из горных долин в Апеннинах, сходившиеся в этой точке и направлявшиеся на юг.
Эти преимущества проявились не сразу, их нельзя было предвидеть во внезапном озарении, это был механизм, винтики которого притерлись только на протяжении длительной эволюции. Ромул должен был бы обладать прозорливостью более чем божественной. В конце концов, географическую предопределенность можно ощутить только по ее последствиям, а для этого ход истории должен реконструироваться в обратном направлении.
Чтобы оправдать выбор Ромула, Цицерон приводит и другие аргументы, но они менее убедительны. Делая это, он вполне осознанно закрывает глаза на некоторые очевидные факты. Он пишет, например, что основатель «выбирает место, богатое источниками и здоровое, к тому же в середине нездоровой области, поскольку холмы хорошо проветриваются и предоставляют долинам тень». Это означает, что он позабыл о некой истине, которая сегодня, после раскопок на Форуме и на Палатине, представляется очевидной. На самом деле Рим древнейшей эпохи, развалины которого, сохранившиеся в недрах Вечного города, были обнаружены (то есть следы святилищ, вокруг которых возникал центр и появлялись бедные постройки), именно этот Рим был очень нездоровым местом. Весь центр будущего города, между Капитолием и маленьким холмом, который позже стал называться Велием, по большей части представлял собой болотистое место, наполовину поднимавшееся из воды и погружавшееся под воду при каждом наводнении Тибра. Ручьи, спускавшиеся с холмов, застаивались по всему Марсову полю, которое было образовано аллювиями реки, извивавшейся между Ватиканскими холмами и сбросовыми выступами, образованными на левом берегу скалами Капитолия, Палатина и Авентина. Все низменные места были болотистыми. Римляне должны были очень потрудиться, чтобы сдерживать эти капризные воды, заставить Тибр протекать между точно определенными берегами и оздоровить свой город. И — странный парадокс — на этом месте, осажденном жидкой субстанцией, римляне испытывали нехватку питьевой воды. Конечно, можно было обеспечить ее, выкапывая глубокие колодцы в низких местах. Именно это они и делали, поскольку раскопки обнаружили значительное количество таких буровых скважин на Форуме. Но на холмах нужно было правильно построить цистерны[2] — дорогостоящая и ненадежная хитрость. Проблема воды для Рима окончательно была решена только в середине III века до н. э„спустя примерно пятьсот лет после основания города, когда началось строительство акведуков.
Таким образом, утверждение, что место было выбрано из-за его удобства и находилось в здоровой местности, малоубедительно и мы можем только предполагать, каковы подлинные причины этого выбора. Расположенный в западной оконечности огромного плато, над которым на востоке господствуют Альбанские горы, Рим, как кажется, вначале был чем-то вроде форпоста, «щупальцем», резко выдвинутым к западу латинами, которые утвердились на высотах Альбы. Латинские колонисты обосновались в укрепленном месте: посреди запутанного лабиринта болот они избрали холмы, защищенные быстрыми и глубокими водами Тибра, который часто выходил из берегов. Два из этих холмов им показались в особенности подходящими: Капитолийский и Палатинский. Эти крутые холмы соединялись с остальной территорией только очень узким естественным проходом. Часто говорят, что Рим возник у брода через Тибр и что по крайней мере в начале своего существования он был своеобразным городом-мостом. Однако, скорее всего, он ничем таким не был. Напротив, Рим занимает единственное место в низовье реки, где ее трудно преодолеть. Брод действительно существовал, но на несколько миль выше по течению, неподалеку от Фиден, и судьба Фиден ничем не напоминает судьбу Рима.
География Рима, зажав его вокруг Форума, как в кулаке, отрезала город от правого берега Тибра, и у него долго не было связи с этим берегом, огромный земляной вал изолировал его и от альбанской метрополии, отделял от Эсквилинского плато. Этим отчасти объяснялся жесткий партикуляризм римлян: всегда — даже во время своих побед в далеких краях — римляне чувствовали себя в осаде. Их завоевания велись только для того, чтобы удерживать на расстоянии возможного врага, которого они опасались. Риму не было дано ни счастливого рождения, ни мирного цветения, но всегда присутствовало недоверие народа; он вел войну против враждебной природы, он был обеспокоен своей собственной безопасностью и отрезан от мира.
Традиционно основание Рима относится к середине VII века до н. э., приблизительно к 754 году. Очень долго эта дата принималась безоговорочно, затем подвергалась резкой критике, но подтвердилась археологическими открытиями, если особенно выделить первый период — догородское поселение, до возникновения города в узком смысле, — начало VI века до н. э. Очень древний некрополь, который был обнаружен во время раскопок на Форуме в начале этого века[3], а впоследствии систематические археологические раскопки на Палатине представили доказательства, что на территории Вечного города люди обитали с середины VII века до н. э. Поселение же существовало со времен первых греческих колонистов в Южной Италии (Великая Греция)[4] и на Сицилии.
Положение Италии было сложным. Можно выделить различные группы племен, обосновавшихся в различных регионах; еще необработанные данные предыстории и протоистории, то есть описание facies[5] цивилизации, дают материал для противоречивых истолкований. Несколько фактов, однако, представляются бесспорными: первая волна племен, для которых характерен погребальный обряд сожжения (то есть они сжигали своих покойников) и умение обрабатывать и использовать медь[6], появляется в Северной Италии во II тысячелетии до н. э. Они селились в деревнях, имевших правильную форму (обычно трапеции), иногда — на болотах. Они строили то, что мы называем «культурой террамар»[7], и обычно являлись представителями первых индоевропейских завоевателей, пришедших в Италию из заальпийских стран. Вторая волна племен, которые также практиковали погребальный обряд сожжения, приходит позже (в конце II тысячелетия до н. э.) и накладывается на культуру террамар. Эта цивилизация, обнаруженная впервые в середине прошлого века[8], когда был открыт богатый некрополь в Вилланове, поблизости от Болоньи, также характерна своими погребальными обрядами: прах помещался в большую урну из обожженной глины, которую сверху накрывали крышками в форме чаши, урны зарывались в землю, в колодезные могилы[9]. Техника производства у племен, относящихся к цивилизации Виллановы, свидетельствует о прогрессе по сравнению с техникой террамар; она отличается использованием железа. Племена, относящиеся к цивилизации Вилланова, занимали намного более обширную зону, по сравнению с предшественниками. Вероятно, центром их расселения был берег Тирренского моря в Центральной Италии, и равнины По они достигли достаточно поздно, во время своего расцвета, но их этническое происхождение связано с северными областями.
Италия была уже заселена, когда туда пришли племена, относящиеся к цивилизациям террамар и Вилланова. Там они встретились с другими общностями, очевидно средиземно-морского происхождения, принадлежащими еще неолитическим цивилизациям. Эти «первые» обитатели имели погребальные обряды и местами подверглись эгейскому влиянию. Соприкоснувшись с новоприбывшими, они быстро подверглись их влиянию и породили оригинальные цивилизации, различавшиеся региональными чертами. Таким образом, можно видеть, как на побережье Адриатики развивается типичная культура, которая, без сомнения, многим была обязана отношениям, установленным с иллирийскими племенами. Эта цивилизация, названная пиценской (так как ее центр располагается в древнем Пицене), является примером партикуляризма народов, которые в историческую эпоху сопротивлялись римскому завоеванию и по-настоящему интегрировались в Рим только после кровавой борьбы в начале I века до н. э.
В Лациуме цивилизация типа Вилланова основательно укрепилась в начале 1-го тысячелетия до н. э. Между тем латины, те самые, что основали Рим, не являются чистой этнической группой, а представляют собой новый народ, сложившийся в результате ассимиляции индоевропейских завоевателей с жителями Средиземноморья. Без сомнения, как и в Греции, язык, который сложился, был языком арийцев со следами языка первых жителей страны. В мифологической форме эта непростая реальность нашла свое выражение у римских историков. Они рассказывали, что латинский народ появился в результате слияния двух племен — аборигенов, суровых жителей Лациума, охотников, которые частично вели кочевой образ жизни, поклонялись деревьям и считали, что сами произошли от деревьев, и троянцев, сотоварищей Энея, пришедших из отдаленной Фригии после катастрофы, случившейся на их родине. Несомненно, эта легенда далека до археологических данных. Тем не менее давайте задержимся на этой концепции смешанного происхождения латинского народа, в котором элементы, «рожденные от почвы», оживились благодаря чужеземцам и оказались просвещенными. Возможно, что цивилизация этого народа была родственна цивилизации этрусков, ближайших соседей, которые оказали глубокое влияние на пороге становления Вечного города.
Историки до сих пор еще не могут прийти к согласию по вопросу о происхождении этрусков. Благодаря раскопкам мы, несомненно, знаем только то, что этрусская цивилизация появляется в Центральной Италии в VIII веке до н. э. и что она наступила сразу вслед за цивилизацией Вилланова. Доказательство — появление на той же территории искусства, испытавшего восточное влияние. Из этого не следует, что носитель этой культуры — мигрировавший с Востока народ, который мог к этому времени обосноваться в Центральной Италии. Этот феномен развертывается скорее в культурном плане, чем в плане насилия. Все произошло так, как будто внезапно развились скрытые тенденции, подобно тому как неожиданно, вдруг расцветает растение. Недавно предложенная гипотеза неплохо объясняет, каким образом могло случиться подобное явление. Ориентированная на Восток этрусская цивилизация, которая развивалась внутри цивилизации Вилланова и во многих отношениях оказалась реакцией на нее (обряд трупоположения вместо обряда трупосжигания, типичного для племен цивилизации Вилланова; богатство и даже роскошь погребений по контрасту с бедностью погребений предшествующих), предположительно могла сложиться под влиянием прибывших с Востока этнических элементов из бассейна Эгейского мира в начале XII — конце XIII века до н. э., то есть в разгар героической эпохи.
Подобным же образом модифицируется и традиционная историческая концепция относительно проблемы происхождения Рима и самой природы римской цивилизации. В этом смысле история, созданная античными авторами о союзе италийских племен и пришельцев с Востока, символом которого является брак Энея и Лавинии, дочери царя латинов, кажется не поэтической фантазией, а реальностью. Несомненно, римский народ всегда хотел противостоять этрускам. Римлянам нравилось противопоставлять свою трудолюбивую бедность, свое военное мужество изобилию и вялости этрусков; римляне часто выражали свое презрение к этим «тирренским пиратам», грабителям без веры и закона, но эти контрасты главным образом приходятся на исторический период, в то время как этруски, добывающие богатство торговлей и морским разбоем, постепенно приходили в упадок. Если обратимся к временам еще более древним, то противостояние оказывается менее ощутимым, и мы можем спросить себя, а не произошло ли то же самое и с самим Лациумом и не оказался ли он когда-то восприимчивым к влиянию чужаков, пришедших с моря, и начиная с зари цивилизации не были ли высажены там, в устье Тибра, культурные ростки, развившиеся позднее в историческую эпоху, когда обмен товарами с Грецией начинает по-настоящему эллинизировать латинскую страну.
Во всяком случае, нет оснований противопоставлять априори монолитный Рим, с чисто арийской сущностью, Греции, пропитанной восточной мыслью. Если Лациум и усвоил язык индоевропейских племен, в то время как этруски сохраняли вплоть до возникновения империи древний язык пеласгов, то в других отношениях — в частности, в вопросе о верованиях и обрядах, а также политическую и общественную организацию — старое средиземноморское сообщество отметило неизгладимой печатью своего наследия Вечный город, который еще только зарождался.
Основание Рима окружено легендами. Историки рассказывают, что новорожденных Ромула и его брата Рема, брошенных на берегу Тибра спустя несколько дней после рождения, чудесным образом вскормила своим молоком волчица, которая приходила из леса. Очевидно, ее посылал бог Марс, который был отцом Близнецов, и римляне до конца своей истории любили говорить о себе как о «сыновьях Волчицы». Детей подобрал пастух, добрый Фаустул, чье имя само по себе было самым благоприятным предзнаменованием, так как оно происходит от слова favere[10]. Ромул и Рем были воспитаны женой Фаустула Аккой Ларенцией. За именами Фаустула и его жены скрываются имена божеств: первое напоминает имя Фавна (Faunus), пастушеского божества из лесов Лациума; имя второй намекает на ларов — божеств, защитников каждого римского очага; и в самом Риме существовал культ некой Матери ларов, которая могла быть превосходной приемной матерью близнецов. Вероятнее всего, легенда заимствовала имена божеств для того, чтобы придать достоверность своим героям.
Хижина Фаустула возвышалась, если верить традиции, на Палатине, и во времена Цицерона римляне с гордостью показывали это прочное строение, с соломенной крышей и глинобитными стенами. Считается, что легенда о Фаустуле была связана с этой лачугой как последним свидетельством о самой древней пастушеской деревне, расположенной на холме и сохраненной как священный знак первозданной невинности и чистоты. Лачуга на Палатине была, впрочем, не единственной, стоявшей здесь со времен архаичного Рима. На Капитолии, перед «главным» городским храмом, храмом Юпитера Всеблагого и Величайшего, с тех времен сохранялась и другая хижина, а поскольку легенды почти не заботятся о логике, то уверяли, что эта лачуга на Капитолии также была пристанищем Ромула в его царствование или его коллеги по царской власти сабинянина Тита Тация. Со временем число священных реликвий неоднократно возрастало. Впрочем, легендарные воспоминания здесь полностью подтвердила археология. Останки деревень, располагавшиеся на Палатинском холме, и некрополь Форума явно относятся, как и характерные черты керамики, обнаруженной в этих местах, к середине VIII века до н. э. Известно, что, возмужав, близнецы, заставили своего дедушку[11] признать их, восстановили его на троне и отправились строить город на месте, которое оказалось для них столь благоприятным. Для совета с богами Ромул выбрал колыбель своего детства, Палатинский холм. Рем тем временем устроился на другой стороне долины Большого Цирка, на Авентинском холме. Боги благоприятствовали Ромулу, послав ему особенное предзнаменование — двенадцать летящих коршунов. В это же время Рем увидел только шесть птиц. Ромулу, таким образом, была предопределена слава основателя Вечного города. Вокруг Палатинского холма Ромул тотчас же плугом проложил борозду, отваленная земля символизировала крепостную стену, борозда — ров, а ворота были обозначены самим плугом, проделавшим проходом.
В эту историю, безусловно, верили не все римляне, но все ее принимали. Все знали, что их город был не только скоплением домов и храмов, но и пространством освященной земли (именно это в различных случаях означают слова pomerium и templum[12]), местом, наделенным религиозными привилегиями, где особенно ощущалось могущество божественного присутствия. Продолжение рассказа драматическим образом утверждало освящение города: насмешник Рем посмеялся над земляной «стеной» и его смешным рвом; одним прыжком он перемахнул их, но Ромул набросился на него и умертвил, приговаривая: «Так погибнет всякий, кто будет покушаться на эти стены!»[13] Двусмысленный, преступный, отвратительный поступок, отметивший первого царя клеймом братоубийцы, но этот поступок был необходим, он мистически предопределял будущее и закреплял, как казалось навечно, неприкосновенность города. Народ навсегда сохранит память об этой ужасной кровавой жертве, первой, которая была предложена божеству Рима. Более чем через семьсот лет после основания Гораций будет еще рассматривать это событие как некий изначальный грех, последствия которого грозили гибелью города и толкали его сыновей к взаимному истреблению.
В каждый критический момент своей истории Рим с тревогой обращался к памяти о том трагическом проклятии. Со дня своего возникновения Риму не было мира ни с людьми, ни с богами. Это беспокойное религиозное чувство оказывало давление на его судьбу. Легко, даже слишком легко, противопоставлять Рим очевидной чистой совести греческих городов. Но между тем Афины также познали преступления: Тезей пришел к власти через самоубийство Эгея. Мифическая предыстория Греции столь же исполнена преступлений, как и римская легенда, но греки считали, что нормального функционирования религиозных учреждений достаточно для того, чтобы стирать наиболее скверные пятна. Орест оправдан тогда Ареопагом, которым руководили сами боги[14]. И в конце концов, грязное пятно, которое Эдип наложил на Фивы, было стерто изгнанием преступника; кровь, которая впоследствии будет пролита во искупление, всегда оказывалась только кровью Лабдакидов[15]. Рим, напротив, чувствует себя безнадежно обреченным из-за крови Рема. Греческий оптимизм для него был невозможен; Рим трепещет, как много позже Эней, в котором Вергилий хотел символически выразить душу своей родины, будет дрожать в ожидании божественного предзнаменования.
Легенда о первых временах Рима, таким образом, полна «знаков», которые пытаются расшифровывать современные историки. Каким бы ни было происхождение отдельных легенд (похищение сабинянок, преступление Тарквиния, поединок Горациев и Куриациев[16] и многие другие), пусть речь идет о реальных событиях, об интерпретациях старых ритуалов или еще более древних следах, о забытых теогониях, в этих рассказах отражены основы римского мировоззрения. Поэтому кто бы ни пытался постигнуть тайну римской цивилизации, должен принимать это в расчет, так как в этих преданиях выражена психология коллективной души Рима.
Далее в легенде рассказывается, что Ромул привлек в Вечный город молодых пастухов из соседних мест, затем всех бродяг, всех осужденных на изгнание, всех апатридов из Лациума. Следовало обеспечить будущее города, но поскольку среди пришельцев не было женщин, Ромул вознамерился устроить великолепные игры, куда пришли бы семьи из соседних поселений. В самый разгар зрелища по сигналу римляне набросились на девушек, в суматохе похитили их и насильно увлекли в свои дома. Именно так объясняется причина первой очень продолжительной войны, которую должны были вести похитители против отцов молодых женщин. Большинство этих женщин не принадлежали к латинским племенам, а были сабинянками, уроженками деревень, расположенных к северу от Рима. Второе поколение римлян, таким образом, стало населением со смешанной кровью, как это уже бывало среди латинских племен.
Известно, каким образом завершилось дело. Сабинянки, подговоренные мужьями, бросились между сражающимися, что привело к примирению. Своим согласием на брак они зачеркнули насилие и клятвопреступление. И здесь еще следовало бы поразмышлять над значением, которое приобрела эта драматическая история для римлян. Она свидетельствует о месте, которое в Вечном городе получила женщина: если женщина, согласно юридическому заключению, и является существом бесправным, если она теоретически не способна иметь те же права, что и мужчина, она тем не менее выступает хранительницей и гарантом связей, на которых основан город. Именно она, на поле битвы, принимала обещания, которыми обменялись между собой римляне и сабиняне; и традиция хотела, чтобы первые недвусмысленно обязались избавить своих супруг от любой рабской работы, оставляя им только заботу о том, чтобы «прясть шерсть». Изначально римлянка знает, что она не рабыня, а спутница, что она защищена святостью клятвы еще до того, как становится союзницей согласно закону. Именно это было вознаграждением за благочестие сабинянок, сумевших предотвратить кровопролитие, тесть не пролил кровь собственного зятя, а зятья не лили кровь, которая должна была течь в жилах их собственных детей.
Примирившись с соратниками Ромула, сабиняне в большом количестве прибывают в Вечный город, значительно увеличившийся, чтобы обосноваться в нем. Тогда же приглашают сабинского царя Тита Тация разделить царскую власть с Ромулом. Но античные историки, достаточно озадаченные этим коллегой по царству, не дают ему играть очень активную роль и стараются избегать говорить о нем, чтобы позволить Ромулу снова воцариться единовластно. Естественно, что следует задать вопрос о смысле этого эпизода. Наиболее вероятный ответ следующий: речь идет о том, что в легенде нашло отражение более позднее политическое явление — раздел власти магистратур между коллегами. Во времена республики подобная организация консульской власти получила дальнейшее развитие. Но в целом легенда о сабинянках, без сомнения, достоверное свидетельство о появлении со второй половины VIII века до н. э. на территории Рима сабинских племен и их союзе с латинскими пастушескими племенами. Это предание ценно своим историческим значением. Археологи верят, что сумеют найти в ходе своих изысканий доказательства наличия различных культур, которые проникли из внутренних областей.
После основания Вечного города, Ромул обеспечил постоянство его населения, организовал в самых общих чертах функционирование города, создав институт сенаторов (patres, главы семьи) и народное собрание, успешно завершил несколько незначительных войн и однажды исчез во время бури перед всем народом, собравшимся на Марсовом поле[17]. Народная молва провозгласила его богом. Его культ стал почитаться под именем Квирина[18], старого божества, которое считалось сабинским и у которого имелось святилище на Квиринальском холме.
Фигура Ромула, результат сложного синтеза разных элементов, господствует над всей историей Вечного города. Божественное происхождение «счастливого» основателя цени-. лось, возможно, меньше, чем невероятные счастье и удача, которые стали причиной успешности любого его начинания, отмечавшей его молодые годы. Литература — эпическая поэзия и, главным образом, театр — добавила к легенде о нем романтические элементы, позаимствованные из репертуара новых мифов греческого мира, но при этом не удалось скрыть некоторые основополагающие римские черты: Ромул — это законодатель, воитель и жрец. Всеми ипостасями Ромул был наделен одновременно, без видимой связи, и было бы тщетно искать в поступках, которые ему приписываются, единство характера или духа. Прежде всего, перед нами предстает идеальный образ того деятеля, которого впоследствии называли imperator, императором, — медиатора и интерпретатора воли богов, культового персонажа, обладающего магической благодатью, непобедимого бойца и по причине этой благодати, несомненно, и главного вершителя правосудия. Ромул наделен единственной целостностью — харизмой, которая будет сохраняться на протяжении всей римской истории; она сначала относилась к царям, затем, благодаря единственной добродетели — renuntiatio[19] (их провозглашали как избранников народа), к должностным лицам республики, наконец, к императорам, которые будут, главным образом, должностными лицами, облеченными властью пожизненно. Стремление провозглашать царей останется навсегда достаточно сильным в римском народе: мера этого искушения определялась ужасом, который был связан с этим титулом. Если и опасались того, что должностное или даже частное лицо захватит царскую власть, то это было потому, что смутно ощущали, что она всегда готова возрождаться. Ромул — идеальное воплощение Рима, города, названного его именем, — преследовал воображение и во многих случаях реинкарнировался: в Камилле — после победы над Вейями, в Сципионе — когда был окончательно побежден Карфаген, в Сулле, в Цезаре, и только благодаря гибкому парламентскому маневру молодой Октавиан, победитель Антония, избежал опасной чести быть провозглашенным «новым Ромулом».
У нас мало информации о том, как развивался Рим в начале его существования. Похоже, что реальная значимость деревушки, расположенной на Палатинском холме, не соответствовала тому превосходству, что ей приписывает легенда. Вероятно, начиная со второй половины VIII века до н. э. все место в целом было занято отдельными деревнями: не только Палатинский холм с его двумя вершинами, сегодня соединенными строениями императорской эпохи, но и Капитолийский, Квиринальский холмы, западные склоны Эсквилинского холма были заселены. Долина Форума, осушенная с очень давних пор, образовывала центр общественной и религиозной жизни. Именно там — а не на Палатинском холме — находились древнейшие и наиболее значимые святилища, в частности святилище Весты, общий очаг, рядом с которым хранились пенаты римского народа: сакральные культовые загадочные фетиши, связанные со спасением Вечного города. На некотором расстоянии от этого святилища находилось другое, которое называлось Regia (то есть царский дом)[20]. Это был приют Марса и богини Опс, олицетворявшей изобилие. Там же хранились и другие фетиши, священные щиты — один из них считался упавшим с неба, — которые были гарантами защиты от общей опасности. Между этими двумя культовыми местами проходила Священная дорога, путь торжественных процессий, которые периодически проводились царями в сопровождении народа, до скалы Капитолия, где поклонялись Юпитеру.
Установление религиозной жизни в Риме предание приписывает царю Нуме, сабинянину, который царствовал с 717 до 673 до н. э. и, как считается, был посвящен в божественные дела самим Пифагором. Уже римские историки отмечали противоречие: каким образом царь Нума, который, как утверждалось, жил в конце VIII века до н. э., мог встретиться с философом, учение которого в Южной Италии стало известно не раньше середины VT века до н. э.? Утверждался также факт, что пифагореизм[21] Великой Греции включал религиозные элементы, которые существовали еще до Пифагора, и ничто не мешает допустить, чтобы к пифагореизму Нумы добавлялись обряды, верования и церемонии, происходившие из сабинских областей в самом широком смысле, то есть из внутренних регионов Центральной и Южной Италии. Нума символизирует религиозные формы жизни, которые отличались от связанных с imperator Ромулом и которые больше не были ориентированы на действия — политические или военные, но направлены на познание, более не заинтересованное в сверхъестественных реальностях. Таким образом, была выражена одна из наиболее жизнеспособных тенденций римской религии, и именно она сделала религию открытой любым формам влияния. Поскольку именно эта тенденция могла быть снисходительной к порокам, распространенным в народе, как опасались римляне, они старались выставить по отношению к ней множество препятствий, предназначенных для сохранения и стабильности традиций. Нума оказался новатором, но — как позже и Август — он был хитроумен и мудр, и ему удалось вписать свои нововведения в линию дедовских верований.
К реформам Нумы предание относит основание храма Януса, удивительного здания, расположенного на северной границе Форума и посвященного двуликому божеству, о природе которого богословы Рима немало рассуждали. Можно уверенно утверждать, что Янус не латинское божество. Кроме того, Нума разделил жреческие функции между многочисленными коллегиями, не связывая их исключительно с личностью царя. Нуме приписывается также учреждение жреческой должности фламинов: один из фламинов служил культу Юпитера, другой — культу Марса[22]. Само слово «фламин», несомненно, восходит к индоевропейской традиции, об этом свидетельствует его этимология, близкая слову «брахман». При Нуме появилась коллегия салиев[23]. Воинственные танцы салиев в честь бога Марса — один из древних обрядов италиков, об этом обряде в различных городах сохранились и другие свидетельства, в частности анциле (anciles), двояковогнутые щиты, что говорит об отдаленном эгейском влиянии, так как они характерны для Греции геометрического периода[24]. Действительно, археологи обнаруживали двояковогнутые щиты в различных местах полуострова, датируемые около 700 г. до н. э., легенда сохраняет здесь воспоминание о реальных явлениях. Нума позаботился и о том, чтобы назначить главу, в обязанности которого входило бы соблюдение точности исполняемых обрядов и препятствие в будущем чрезмерному вторжению чужеземных новинок. Он назывался Великим понтификом: имя понтифика (pontifex) остается для нас загадкой. Люди Античности связывали его с понятием, обозначающим мосты, и понтифики первоначально якобы были «строителями мостов». Однако кажется очень маловероятным, что Рим, у которого столь долго существовало только очень ненадежное общение с правым берегом Тибра, мог бы предоставить столь значимое место в религиозной жизни жрецу, который в качестве основной функции должен был наблюдать за переправой через реку. Если нас не вводит в заблуждение обманчивое сходство и если понтифики действительно являлись «строителями мостов», то эти pontes первоначально должны были быть только дорогами (это значение близко другим языкам индоевропейской группы), а воображение подсказывает, что эти дороги могли быть теми путями, которые позволяли молитве и обряду достичь местопребывания богов. Но все это, конечно, лишь предположение. Есть мнение, что понтифики являлись жрецами-«неспециалистами», то есть отвечали только за исполнение тех обрядов, которые не входили в компетенцию других жрецов (фламинов, например).
Что бы там ни было, именно в царствование Нумы римляне приобрели прочную репутацию благочестивости и добросовестности (fides[25]) как основы общественной жизни и международных сношений, поскольку Фидес предполагает замену отношений, построенных на насилии, отношениями, основанными на взаимном доверии. Можно предположить, что тогда складывалась правовая форма, предназначение которой состояло в том, чтобы регулировать в соответствии с мировым порядком жизнь Рима. Рим мыслился как часть общей системы, гармонично вписанный в космический ритм. В этом отношении важно, что Нуме приписывается роль великого преобразователя календаря: цель реформы состояла в сопоставлении (насколько это вообще возможно) лунных и солнечных циклов. Для этого была разработана система промежуточных месяцев, которая должна была соответствовать двадцатилетнему солнечному циклу.
В процессе формирования Рима возвышается третья фигура, какой рисует ее предание: это царь Сервий Туллий. Шестой царь, правивший после Ромула (и Тита Тация), Нумы, Тулла Гостилия (эти трое царствовали, сменяя друг друга, согласно преданию, в 672–641,639—616 и 616–579 гг. до н. э.), Анка Марция, Тарквиния Древнего[26], Сервий Туллий был сыном рабыни из царского дома. При его рождении случилось предзнаменование, которое предопределило внимание к нему царя Тарквиния. Согласно другой традиции, первоначально этрусской, которую повторил император Клавдий, Сервий Туллий был искателем приключений, по имени Мастарна. Ставший царем после смерти Тарквиния, он приступил к реорганизации римского общества. Он распределил граждан по пяти «цензовым» классам, первый класс объединял самых богатых граждан, последний — самых бедных. Каждый класс в свою очередь (за исключением последнего, члены которого освобождались от несения военной службы) был разделен на различное количество центурий. Деление на центурии имело главным образом военный характер и соответствовало специализации граждан внутри армии. Так, существовали центурии всадников из числа знати — граждан первого класса, только они одни являлись достаточно состоятельными, чтобы приобретать лошадей и упряжь. Всеми классами (за исключением пятого) были предоставлены центурии пехотинцев, вооружение которых зависело от их состояния. Кроме того, царь формировал центурии солдат «таланта», ремесленников по дереву или металлу, чье умение обеспечивало армию, и центурии музыкантов — игроков на рожках и трубачей.
Разделение на центурии утверждалось голосованием, и это имело практический результат — в городе главенство получает знать. При голосовании каждая центурия имела только один голос, так что в центуриях, объединяющих наибольшее количество граждан (тех, кто принадлежал к наиболее бедным классам), голос каждого индивида весил меньше, чем в других. К тому же (и это главное) голосование начиналось с центурий первого класса и прекращалось, когда было получено большинство. Так что центурии последних классов никогда не голосовали.
Эта цензовая система сохранялась до конца республики и даже в эпоху империи. Высшие должностные лица избирались центуриатными комициями, то есть народом, состоящим в армии, еще во времена республики, ими же ставились на голосование некоторые важные законы. Очень вероятно, что деление общества на классы по реформе Сервия относится не к VI веку до н. э., а к значительно более позднему периоду, но существенно, что традиция приписала эту честь царю, рабу по происхождению, который, даже если и не осмелился разбивать старые социальные рамки, по крайней мере построил иерархию, основанную на богатстве. Что касается историчности царя Сервия Туллия, которая часто ставилась под сомнение особенно рьяными современными критиками, то теперь она общепризнанна. Несомненно, что в конце VI века до н. э. Рим пережил глубокие изменения, о которых упоминают античные историки и которые подтверждаются недавними раскопками.
До Сервия Туллия существовала другая административная система, которая относится к царствованию легендарного Ромула: весь народ был разделен на три трибы, носящие архаические имена Тициев, Рамнов (или Рамненсов) и Луцеров. Можно предположить, что деление общества на три части отражает деление, характерное для индоевропейских народов[27] может быть, напротив, речь идет об этническом делении[28], возможно и совсем простое объяснение по топографическому делению. Как бы там ни было, происхождение системы было неизвестным самим римлянам. Каждое племя формировало десять курий, а все тридцать курий составляли народное собрание. Без сомнения, вначале полномочия этих куриатских комициев были очень широкими, но после реорганизации Сервия Туллия они становятся ограниченными. Первоначально их основная роль состояла в том, чтобы назначить магистрата по избирательному праву auctoritas[29] сената, и ему передавать imperium[30]; это право всегда принадлежало именно куриатским комициям еще во времена Республики, тот же imperium передавался должностным лицам, избранным центуриатными комициями. С ними также советовались по поводу юридических исков по вопросам религии и по вопросам усыновления. Система городских курий основывалась на религиозных связях, участии в общем культе курии, жрец которого назывался курион: таким образом, между членами одной и той же курии существовало священное братство.
Третья система классификации граждан сформировалась на основе двух предшествующих, когда плебс постепенно добился официального признания собственных собраний, которые стали трибутными комициями. Эти комиции состояли в рамках триб, но были не три трибы Ромула, а четыре трибы по географическому делению, установленные Сервием Туллием. Четыре трибы соответствовали четырем регионам (мы говорили бы об округах), на которые был разделен Вечный город. Позднее количество триб стало больше, когда наряду с городскими трибами появились сельские трибы, объединяющие граждан, находящихся в своих владениях за пределами Рима.
Сложность системы, при которой сменявшие друг друга реформы накладывались одна на другую без намерения ликвидировать прежнее государственное устройство, оказалась чрезмерна. Консерватизм, присущий римскому политическому сознанию, не препятствовал осуществлению проводившихся административных реформ, но способствовал все большему усложнению государственной системы. Однако эволюция нравов, увеличение количества граждан обеспечили некоторые неизбежные упрощения. Так, состав куриатских комиций, за которыми после учреждения центуриатных комиций сохранялась простая формальная функция — их деятельность ограничивались лишь утверждением решения центуриатных комиций, чем-то вроде религиозного освящения, — был сокращен до нескольких второстепенных лиц: простой ликтор[31] представлял каждую курию.
Традиция именно с Сервием Туллием связывает административное устройство, развивавшееся на протяжении всей истории республики: город, состоящий из разнородных элементов, не зависящих от благосостояния, а возможно (но это может быть и неточно), и от местонахождения, был объединен общей городской территорией и затем также был секуляризован. Реформа Сервия может рассматриваться, таким образом, как третий этап рождения Рима, на этот раз в плане политической жизни. Сервию же приписывается создание ценза (census), смысл которого состоял в том, что каждые пять лет составлялся список, по которому каждому горожанину определялось место по справедливости, в соответствии с его возрастом и состоянием, а также согласно его нравственным достоинствам. Ценз составлялся специальными судьями, цензорами, сопровождался некоторыми религиозными обрядами, существенная часть которых состояла в обряде очищения всего народа: граждане, каждый в своей центурии в соответствии с воинским рангом, собирались на Марсовом поле. В присутствии царя или в более поздние времена цензора совершалась церемония: вокруг народа обводили трех животных — свинью, овцу и быка, а затем этих животных приносили в жертву богам. С этой церемонией начинался люструм[32] или период пяти лет, в течение которого действовала установленная классификация.
Реформы Сервия Туллия сопровождались территориальным расширением Вечного города и, по словам античных историков, строительством вокруг него ограждения, которое называлось стеной Сервия. Много споров было поднято вокруг руин этой ограды, которые современными историками датировались более поздним временем; утверждалось, что в VI веке до н. э., спустя двести лет после основания, Рим не мог расшириться в границах Сервиевой стены, как ее называли в классическую эпоху. Большинство аргументов оказались несостоятельными. Приходится признать вероятность того, что непрерывная стена была возведена именно в VI веке до н. э., в эпоху царствования этрусских царей (к чему мы еще вернемся), таким образом, чтобы окружать не только Форум, но и Капитолийский, Палатинский, Авентинский холмы, а также Целий, большую часть Эсквилинского плато, Виминал и Квиринал. Эта линия продиктована соображениями безопасности; она была единственной, которая бы могла обеспечивать эффективную защиту поселений, располагавшихся с древних времен в долинах и на холмах. Некоторые из найденных фрагментов архаичной ограды, кажется, действительно датируются VI веком до н. э. Несомненно, не вся местность, защищенная таким образом, была занята жилищами, были и свободные пространства. Наличие свободных пространств внутри города диктовалось необходимостью: в случае нападения город мог давать убежище сельскому населению, что характерно для античных городов, в отличие от укрепленных населенных пунктов средневековой Европы; известно, что так же устраивались большие города мусульманского мира, хранившие традиции древности.
Вероятно, в период возведения Сервиевой стены Рим состоял из разбросанных по племенному признаку жилых кварталов. Рядом с латинскими колониями на Палатинском холме могло располагаться поселение сабинян на Квиринале, тянувшееся, может быть, до северной вершины Капитолийского холма, на Целии — этрусское поселение и множество других поселений, основанных италийскими эмигрантами на других холмах. Реформа Сервия Туллия, как ее ни оценивать, свидетельствует, таким образом, о главной цели: заменяя древние религиозные культы одновременным введением новшеств — цензовым и топографическим, — Сервий Туллий осуществлял подлинный синойкизм[33]; сооружая вокруг Вечного города общее ограждение, он обустраивал единое пространство Рима, где уже утверждалось деление общества по классам и по географическим трибам. Безусловно, трудно утверждать, что эта реформа была действительно творением единственного человека, но невозможно опровергать античных историков, которые обоснованно связывают с личностью царя Сервия ясное и связное видение того, каким образом происходило рождение Рима как города и как государства.
Если рассматривать уже не развитие учреждений, а сами события, которыми отмечены первые два столетия истории Рима, по рассказу Тита Ливия, но и археологическим данным, можно предполагать, что Вечный город был театром многочисленных сражений, легенда же старалась преуменьшать их значимость.
Рим был расположен на границах области латинян с этрусками или находившимися под их влиянием народами, он был открыт для частых вторжений сабинян-горцев, являлся соблазнительной добычей, и враги надеялись, что его смешанное население всегда готово было перейти на их сторону. Двойная царская власть Ромула и Тита Тация» попеременное правление царя латинов и царя сабинян говорят нам о существовании компромисса между двумя наиважнейшими этническими элементами. Этот компромисс появляется тогда, когда на протяжении VI века до н. э. получило превосходство этрусское влияние. Оба царя, которых традиция называет Тарквиниями, были этрусками, в чем нет сомнения. Этот факт доказывается свидетельствами древних историков и изображением на знаменитой фреске гробницы Франсуа, где изображен Тарквиний Римский, представленный среди этрусских героев, и, без сомнения, сам Сервий Туллий под именем Мастарна, что следует понимать как латинский титул magister, «властелин».
Тит Ливий рассказывает, что первый Тарквиний был сыном одного из жителей Коринфа по имени Демарат, который был изгнан со своей родины политической смутой и прибыл на жительство в этрусский город Тарквинии. Один из его сыновей, который носил имя Лукумон (это так называемое имя на языке этрусков является титулом и означает «предводитель»), отправился искать счастья в Рим, где он сумел попасть в ближайшее окружение царя Анка Марция. После смерти этого царя он стал кандидатом на царство, и народ, соблазненный его богатством, красноречием и умением производить впечатление, избрал его царем. Этот рассказ, несомненно, приукрашивает события. Отношения архаического Лациума, а именно Рима, с Коринфом находят подтверждение благодаря недавним археологическим открытиям, в частности терракотовым рельефам, которые датируются VII веком до н. э. Однако одна деталь событий остается неопределенной; очень вероятно, что этот «лукумон» (который принял, когда пришел к власти, имя Тарквиния, то есть «человек из Тарквиниев») был обязан своим возвышением насилию; возможно, он опирался на потомков этнических этрусков, предки которых поселились в Риме со времен основания города. Как бы там ни было, его царствование было отмечено триумфом тенденций и обычаев, импортированных из Этрурии, внутри молодой римской цивилизации. Первому Тарквинию приписывается ведение войн против латинян. Несомненно, что к этому времени (в начале VI века до н. э.) этрусское влияние распространяется на Лациум: кажется, что Рим поворачивается против соплеменников, и из бастиона, выдвинутого латинскими племенами, которым он был вначале, начинает превращаться в их соперника.
Римские историки между Тарквинием Древним и его сыном Луцием Тарквинием (тирания которого вскоре заставит дать ему прозвище Гордый) помещают царствование Сервия Туллия, который был, без сомнения, этрусским кондотьером; господство этрусских царей продолжалось непрерывно. Рим был освобожден от иностранного ярма (иностранцев, по крайней мере, на взгляд латинян и сабинян Вечного города) только благодаря революции, которая положила конец власти царей и установила республику. Этрусский период Рима был самым большим периодом распространения этрусского влияния в Центральной Италии (именно тогда этруски достигают городов Кампании, захватывают Капую и занимают берега Салернского залива), оказался решающим для образования будущей римской цивилизации, и вот тут-то свидетельства археологии ставят нас на твердую почву достоверенных фактов. Именно в это время были построены первые большие храмы Вечного города, и в особенности тот, которому суждено было стать эмблемой римского могущества — храм Всеблагого и Величайшего Юпитера на Капитолии. Тит Ливий уверяет, что Тарквиний Древний обещал его богам, и строительство, отложенное в царствование Сервия Туллия, было завершено на самом деле Тарквинием Гордым. На Капитолии был установлен культ божественной триады: Юпитера сопровождали Юнона и Минерва.
Юпитеру (это индоевропейское имя сочетает значение «день» и ритуальный эпитет pater, отец, который использовался в обращениях к главным божествам) уже поклонялись латиняне и, несомненно, сабиняне. В Лациуме ему было посвящено общее для всех племен святилище на вершине Альбанской горы (в настоящее время Монте-Каво), которая возвышается над озером Неми и Альбанским озером, и для латинских городов это был общий культ. Но Юпитер, под именем Тиния[34], принадлежал к этрусскому пантеону, и объединение божеств в триады также является характерной чертой этрусской религии, так как раскопки обнаружили в поселенях Этрурии храмы с тремя часовнями. Таким образом, есть основание думать, что строительство капитолийского храма является эпизодом в медленном процессе синтеза и положило начало формированию религии классического периода Рима. Старые божества, заимствованные от индоевропейских завоевателей, окончательно уточняют свой облик и испытывают влияние различных средиземноморских религиозных традиций. Уже в ту доисторическую эпоху Лациум был свидетелем этих процессов. В Риме, в горниле племен, на перекрестке влияний, которые были характерны изначально, движение ускоряется. Римляне никогда не отрицали своего религиозного долга по отношению к Этрурии. Заимствование было двойным: с одной стороны, практика теургии, после которой старые туземные обряды казались дикими гримасами, с другой — установление иерархии божеств, познание «сонма богов», которые накладывались на древнюю индоевропейскую теологию, сохранившуюся в римской религии.
Строительство Капитолийского храма равным образом приобрело и другое значение: оно свидетельствовало и о восприятии Римом этрусского искусства, и о рождении собственно римского национального искусства. Этрусские мастерские, по крайней мере в течение столетия накануне основания Рцма, достигли чрезвычайного мастерства во всех областях пластики. Под влиянием коринфского искусства, затем ионического, они, в частности, увеличивают терракотовые пластины, украшенные рельефами. Эти терракоты предназначались для украшения фризов на фасадах храмов. Этруски умели также обжигать статуи больших размеров, среди которых наиболее типична дошедшая до нас статуя Аполлона Вейского, которая датируется последними годами VI века до н. э. и, следовательно, может считаться современницей храма, построенного Тарквинием Гордым на Капитолии. Античные историки, чьи рассказы находят подтверждение благодаря раскопкам, уверяют, что для украшения храма Юпитера, Тарквиний пригласил художников из Вей. Отныне Рим становится открытым для любых течений эллинского искусства. И одновременно под влиянием искусства, зарождающегося в Кампании, и через посредничество Этрурии, главным образом благодаря стремительному влиянию этрусских элементов внутри самого Рима, Рим входит в обширное сообщество средиземноморской цивилизации, в тот самый момент, когда в полисной Греции начинает расцветать эллинизм.
К концу VI века до н. э. римское государство уже создано: его материальное могущество выросло; оно господствует надо всем Лациумом. Альба, уничтоженная уже более века тому назад, стерта с лица земли, и ее жители переселены в Рим; другие города вынуждены были образовать под римской гегемонией латинскую конфедерацию. Древняя колония пастухов стала, в свою очередь, метрополией. Но главным образом — и это нас больше всего интересует — установлена основа римской цивилизации. Сформировались рамки политической деятельности; из расчлененной царской власти понемногу зарождаются республиканские магистратуры. У Рима есть свои боги, свои храмы, свои обряды; уже намечены крупные формы мысли. У него уже имеются мифы, которые до конца будут питать его сознание. Это оригинальное явление образовалось постепенно, из разных элементов, которые мы попытались обозначить, и, следовательно, теперь можно проследить за его развитием на протяжении веков.
В течение последних лет VI века до н. э., как говорится в предании, Рим освободился от ярма Тарквиния Гордого и уничтожил царскую власть. Цари были заменены двумя должностными лицами, преторами, затем консулами, которые избирались ежегодно. Вместе с царской властью в Вечном городе заканчивалось и господство этрусков. Примерно в это же время Афины, как известно, также изгнали потомков Писистрата[35] и вернули себе свободу. Это совпадение кажется подозрительным большинству современных историков, которые отказываются считать дату 509 года до н. э., к которой традиционно относится учреждение республики, достоверной. Это совпадение не имеет ни достаточных оснований для того, чтобы оспаривать дату столь важного события, ни оснований, чтобы ее отрицать, поэтому она стала широко известной. Некоторые аргументы, впрочем, выступают против этого скептицизма. Можно считать, например, что греческое влияние, достаточно ощутимое в этрусском Риме, в V веке до н. э. заметно сокращается. Итак, известно, что начало V века до н. э. в Италии ознаменовалось снижением могущества этрусков, которые потерпели ряд поражений, вынуждены были отказаться от недавних завоеваний и замкнуться в самой Этрурии.
Как бы то ни было, Рим утрачивает в эту эпоху не только часть своего блеска, а может быть, и могущества. Латинский союз, над которым, вероятно, до сих пор господствовал сильный Рим и на который сильное влияние оказывали этруски, вновь заявил о своей свободе. С другой стороны, некоторые этрусские города, похоже, пытаются то ли восстановить власть царского рода Тарквиниев в Риме, то ли заменить их на троне, воспользовавшись пособничеством этрусков, которые проживали в Риме. Однако римляне повернулись лицом к внешней угрозе, ликвидировали в городе опасные группировки, сумели сохранить хорошие отношения с многими этрусскими городами, такими как Цере, в 499 году до н. э. разбили коалицию латинских племен в сражении при Регильском озере на территории Тускула. Несмотря на достигнутые преимущества, Рим выступает в роли осажденного города. Мир всегда оказывался ненадежным, ему постоянно угрожают коалиции, которые возникают непрерывно и состоят из народов различного происхождения, которые, в свою очередь, видели в молодом римском государстве грозного врага. Вероятно также, что изгнанники, рассеянные республиканским переворотом, повсюду интриговали и принимали участие в волнениях в организации волнений в Лациуме.
К середине V века до н. э. между Римом и латинскими городами был заключен мир. Он был вынужденным из-за новой угрозы: почти повсеместно в Центральной и Южной Италии племена, обитавшие в горах, спускаются к прибрежным равнинам. В Кампании самниты[36] захватывают Капую и греческую колонию Кумы и основывают настоящее Кампанское государство. Вскоре их собратья по крови, луканцы, на юге Салерно расширяют свое господство до региона Пестума[37]. Со стороны Адриатики греческие колонии, более процветающие и крепкие, чем колонии на побережье Тирренского моря, сумели оказать сопротивление волне сабелльских вторжений, но испытали глубокое поражение. Лациум также не избежал этого. Сабиняне, которые представляли собой ветвь самнитской расы, захватили этрусские области в долине по среднему течению Тибра, например город Фалерии. По южной границе Рима они продвигаются вплоть до гор, которые окаймляют горизонт Вечного города, и занимают дорогу на Кампанию. Еще раз Риму удается сдержать захватчиков, по крайней мере, если верить античным историкам и не считать сабинский период таким же достоверным, каким был период этрусский.
Если допустить, что внутреннее политическое равновесие города качнулось в пользу сабинян на какой-то момент в V веке до н. э., Рим не утратил ни своего единства, ни своей национальной независимости и перешел в наступление, защищаясь в северном направлении, захватив этрусский город Вейи на берегах Кремеры. Возможно, впрочем, что цель этой попытки была направлена не против Вей и не на сдерживание вероятных нападений со стороны этрусков, а лишение сабинян всякой возможности захватывать Лациум в долине реки и установление прочной базы на правом берегу Тибра[38]. Война против Вей оказалась продолжительной. Город, как говорят, сопротивлялся так же долго, как Троя. Он был взят диктатором Фурием Камиллом только в начале IV века до н. э. (396 до н. э., согласно хронологии Тита Ливия).
Во внутренних делах Рима V век до н. э. был отмечен продолжительной борьбой патрициев и плебса, двух классов, на которые разделяется римское общество того времени. Это противостояние в какой-то момент поставило на карту само существование римского государства. Нам хорошо известно, что причиной конфликта являлось желание первых сохранять свои политические привилегии, а вторых — завоевывать равенство в правах. Не известно, как возник именно этот конфликт и каково точно происхождение патрициев и плебеев.
Очевидно, конфликт появляется с установлением республики, возможно, потому, что она вначале (как это часто происходило и в греческих городах) не являлась подлинной демократией, скорее олигархией, поскольку обстоятельства, при которых произошла революция в 509 году до н. э., сложились в пользу аристократии, постепенно формировавшейся на протяжении предшествующих веков. Патриции, скорее всего, являлись членами отдельных знатных семей, родовые традиции которых способствовали консервации архаических черт в организации общества. Главы этих семейств заседали в сенате, в этом совете анцианов[39], установленном еще царями, который сохранился после падения царской власти. У этих patres[40] для поддержания своего влияния имелся круг лиц из родственников и их свойственников, а также клиентов, то есть людей, которые сами не обладали состоянием и стремились получить богатого и знатного покровителя, от которого они получали помощь и защиту взамен некоторых определенных обязанностей. Этот институт клиентуры (присущий патрицианским gentes[41]) не был исключительной чертой Рима; он встречается, например, в различных кельтских обществах. Есть основания предполагать, что он восходит к далекому прошлому, и в силу этого патрицианские gentes представляют собой пережиток древнейшей общественной организации, присущей индоевропейским завоевателям, поэтому общей и для латинян, и для сабинян. Но тут же следует уточнить: в Риме gentes, кажется, официально не входили в число официальных обитателей города. Патриции в V веке до н. э. уже предстают как крупные земельные собственники, занимавшиеся главным образом разведением скота. Плебеи же, напротив, прежде всего земледельцы. Оказываясь в городе, они становятся ремесленниками, незначительными людьми, которые не могли поддерживать и обеспечивать традиции какого-либо gens.
Что касается религиозной жизни, то патриции обладали привилегией, которая вскоре окажется очень значительной: они принимали «предзнаменования», то есть могли прямо, без посредничества жреца, толковать божественное волеизъявление. Взвесим значимость подобной власти, если подумать о том, что любому общественному акту должно было предшествовать соглашение с богами. Патриции вскоре стали монопольно претендовать на все государственные должности, которые предусматривали акт гадания, а именно консульство и другие главные магистратуры, количество которых постепенно увеличивалось. Этот религиозный аспект, дающий превосходство, сыграл свою роль в ужесточении противостояния обеих сторон римского общества, между которыми создается различие, и вскоре оно уже казалось неустранимым.
Революция 509 года до н. э. только обострила конфликт, скрытый до этого времени, по причинам, о которых мы уже говорили. Плебеи, совершенно устраненные от власти, так как не могли иметь доступ к консульству, которое заменило царскую власть, угрожали отделиться. Они ушли за пределы pomerium, на свой Авентинский холм, у подножия которого высился храм Цереры[42] (богиня, которой по преимуществу поклонялись плебеи), и заявили, что хотят основать свой город, отдельно от Рима. Патриции были вынуждены согласиться с созданием особых плебейских магистратур, которые были предназначены для защиты плебеев от любого превышения власти со стороны других должностных лиц. Таким образом, была создана коллегия народных трибунов, вначале в нее входили два члена, затем пятеро[43]. Народные трибуны пользовались чрезвычайно широкими полномочиями, так как имели право воспрепятствовать решению любого должностного лица единственным словом veto[44] и их личность и имущество являлись неприкосновенными[45], и это — одно из наиболее любопытных учреждений в Римской республике. Народные трибуны, считавшиеся священными, в буквальном смысле неприкасаемыми, вплоть до империи сохраняли автономное существование в иерархии магистратур, и, даже когда уже были преодолены все политические разногласия между патрициями и плебеями, трибуны не потеряли своего статуса.
Создание должности трибунов имело многочисленные последствия; для того чтобы избирать этих особенных должностных лиц из плебеев и их помощников, плебейских эдилов, надо было узаконить новое собрание, плебейское собрание (concilium plebis), которое собиралось в рамках триб. Со времени царствования Сервия Туллия новые трибы были добавлены к четырем уже существующим. Теперь их было семнадцать, их называли сельскими, потому что они простирались за пределами Рима, в латинской сельской местности. Очень быстро concilium plebis, не удовлетворившись лишь избранием должностных лиц из своей среды, начал ставить на голосование предложения общего значения, которые, естественно, не имели силу закона[46] но избранники народа стремились к тому, чтобы конкурировать с решениями центуриатных комиций, где патриции, благодаря своему состоянию и уловкам цензовой иерархии, постоянно получали преимущество.
Лицом к лицу с плебсом, организованным подобным образом, законные привилегии патрициев уже не могли долго сохраняться. И в самом деле, плебеи очень быстро потребовали права становиться консулами. Патриции возразили: это невозможно, так как консул должен сам толковать предзнаменования, а эту функцию мог принимать на себя только патриций. Наконец появилось компромиссное решение: заменить консульство военным трибунатом с консульскими полномочиями и на эту должность допустить и плебеев[47]. И снова это решение не было окончательным — в некоторые годы сохранялись консулы из патрициев; к хитрости с военными трибунами прибегали только в те годы, когда плебс, особенно активный, вынуждал патрициев пойти на уступки.
К середине V века до н. э. традиционно относят составление кодекса законов, которые до того времени оставались тайными и были известны только понтификам и должностным лицам из патрициев. Для этой работы была назначена комиссия из десяти юристов, естественно патрициев (децемвиры), которые в течение двух лет фактически пребывали у власти в Вечном городе. Результатом их деятельности стала публикация двенадцати таблиц законов, которые стали основой всех будущих законов.
Таким образом, Рим медленно эволюционировал и двигался к более демократическому режиму, вопреки эгоизму одного класса и влиянию религии, которая благоразумно придерживалась традиций, когда возникала катастрофа, которая, как казалось в какой-то момент, должна была привести к краху само существование города. Начиная с последних лет V века до н. э. кельтские отряды проникали в Северную Италию, откуда они стали выселять этрусков. Один из этих отрядов, образованный сенонами[48], отважно бросился на юг и дошел до Рима. Спешно поднятая по тревоге римская армия, которая включала почти всех здоровых мужчин, направилась навстречу врагу. Встреча произошла недалеко от Рима на берегах Аллии. Охваченные паникой, римляне бежали. Дорога на Рим была свободна. Подозрительные галлы продвигались с осторожностью. Они готовились к активному сопротивлению, но скоро должны были признать очевидное: ворота открыты, на стенах никого не было, Рим не защищался. Тогда враг захватил весь город, разграбил и сжег дома и храмы. Небольшая группа защитников, с женщинами и стариками, укрылась в крепости на Капитолии. Они подверглись осаде, столкнулись с голодом и вынуждены были добиться ухода галлов посредством тяжелого выкупа.
Вторжение галлов не было продолжительным, но оставило ужасные развалины. Оно (и это было еще серьезнее) расшатало доверие, с которым римляне относились к Вечному городу, — до такой степени, что многие из них подумывали о том, чтобы покинуть оскверненную землю и устроиться дальше к северу, в недавно завоеванных Вейях. Патриотизм, однако, возобладал; без сомнения, одной из причин было то, что Капитолий не был занят врагом, честь была спасена и боги явно дали понять, что желают обитать там, где были размещены при основании города.
Период волнений во внутренних и внешних делах последовал за катастрофой. Во внутренних делах продолжали остро беспокоить традиционные проблемы: долги, которые тяжело давили на большую часть населения, использование завоеванных территорий (ager publicus) патрициями, которые занимались скотоводством и стремились захватывать эти земли в ущерб мелким земледельцам; и наконец, сопротивление патрициев, которые продолжали упорствовать, не желая допускать плебеев к консульству. В итоге законы Лициния[49], поставленные на голосование в 366 году до н. э., позволили плебсу, хотя и временно, праздновать новую побед у. Отныне один из двух консулов мог быть плебеем; вскоре эта возможность даже превращается в обязательное условие, и вскоре оба класса горожан были равноправно представлены на высших государственных должностях в верховной судебной власти.
Это расширение кадров старого города имело непосредственный результат: поскольку у патрициев больше не было монополии на консульство, оно оказывалось доступным для вновь прибывших в город Рим, и те города, которые согласились бы связать свою судьбу с судьбой Рима, могли видеть, что к ним относятся как к равным. Смягчившись, Римское государство приобрело важную черту — способность принимать, предлагая полноту прав, если не врагов, то, по крайней мере, недавних чужеземцев.
Согласие, закрепленное во внутренних делах законами Лициния, позволило Риму преодолеть внешний кризис, который вынуждал направлять свои армии для борьбы с соседями, этрусками из Тарквиниев и Цере, а также с латинянами. Вскоре по окраинам римской территории образовалось окаймление из ряда городов-федератов, связанных с ним союзными договорами; в устье Тибра начинает играть важную роль колония Остия (основанная, возможно, в царствование Анка Марция), и римское население распространяется по всей протяженности прибрежной области до Анциума и Таррацины.
Союзные латинские города постигла участь быть безоговорочно аннексированными. Одновременно Рим, все более и более обеспокоенный угрозой, которую продолжали представлять для равнин сабелльские племена,[50] вынужден был вмешаться в дела Кампании, впрочем, этого желала местная аристократия[51]. Для Рима это обращение предоставило неожиданный случай закрепить свои завоевания на латинских берегах и прикрыть его колонии. Таким образом, к 340 году до н. э. было создано римско-кампанское государство, в котором капуанское всадничество, то есть знать, получило римское гражданство. Новые обстоятельства вынуждали Рим принять определенные обязательства; так, римляне ввязались в противостояние с самнитами, которое закончилось войной, продолжавшейся около семидесяти лет и отмеченной такими тяжелыми эпизодами, как засада, в которую попала римская армия в Кавдинском проходе (Кавдинское ущелье)[52].
Из суровой школы самнитских войн римская армия вышла более крепкой, более организованной и приспособленной к тому, чтобы выдерживать продолжительные военные действия, очень отличавшиеся от экспедиций против соседних городов. Легионы начинают передвигаться по полуострову, преодолевать горы, леса и другие естественные препятствия, которые прежде ограничивали их действия. Кроме того, римское государство, ставшее береговой державой, укрепляет с помощью флота охрану побережья.
К концу IV века до н. э. Рим превращается в величайшую державу во всей Италии. Что касается Кампании, то она была связана с греческими колониями, которые видели в ней свою лучшую союзницу против италийских племен из внутренних областей. Прежде уже Рим сдерживал этрусскую угрозу, которая нависала над фокидской колонией Массилией[53], и не исключено, что с конца VI века до н. э. римляне официально отправляли посланцев для того, чтобы консультироваться у Дельфийского оракула. В самом Риме существовало сообщество любителей всего греческого, влияние которого на мышление и образ жизни римлян с давних пор было значительным, даже если у нас для этого нет прямых доказательств. Влияние греческой культуры усиливалось с увеличением количества греческих колоний в Южной Италии в последние десятилетия IV века до н. э., а также с новой волной эллинизма, которая подпитывала этрусскую цивилизацию.
Греки, конечно, уже давно знали о Риме, но представление о нем имели смутное. Его считали греческим городом, основанным в героический период людьми, пережившими троянскую эпопею. В дальнейшем греки приобретают более конкретное знание о новом государстве, по мере того как римляне и их союзники начинают торговать с эллинскими государствами. Не следует думать, что Рим в одночасье построил свой торговый флот. Из прибрежных племен Лациума набирались моряки, а часто и пираты, как, например, пираты из Анциума. После завоевания они прикрывались римским флагом, стали более мирными, и не следует удивляться, что начиная с 306 года до н. э. Рим поддерживал дружественные отношения с жителями Родоса, которые в это время и еще более столетия активно осваивали восточное Средиземноморье. Тремя годами позже другой договор между Римом и Тарентом запрещал римским судам передвигаться на восток за мыс Лациний[54].
Соглашение между городами Великой Греции и Рима не было продолжительным. Именно в Таренте разразился конфликт, первая война, в которой Рим столкнулся с эллинами. Повод, на который ссылались жители Тарента, заключался в том, что римляне нарушили условия договора 303 года до н. э., посылая флот в Ионическое море. В действительности Тарент видел в Риме соперника, который вел изворотливую политику, иногда объединяясь с луканцами, иногда поддерживая против них греков из Фурий, соперников Тарента, особенно ненавидевших его жителей и заселяющих побережье Адриатики многочисленными колониями, которые могли использоваться как базы для эскадр. По сложившейся традиции жители Тарента призвали чужеземную армию: они обратились к царю Эпира Пирру, который считал себя потомком Неоптолема, сына Ахилла.
Пирр прибыл в Тарент в 280 году до н. э. во главе армии эллинистического типа, которая включала — впечатляющее тактическое нововведение — боевых слонов. Он одержал победу при Гераклее у реки Сирис. Затем, уверенный в своей силе, а также в силе своей дипломатии, он предпринял поход на Рим, твердо надеясь, что его прибытие спровоцирует восстание в городах, подчиненных Риму. Ему удачно удалось продвинуться до Пренесты, неподалеку от Рима, но то, на что он рассчитывал (что союзники откажутся от поддержки Рима), не осуществилось, более того, ему преградили дорогу римские войска. Он отошел в Кампанию, откуда направил посольство во главе с Кинеасом[55] просить мира. Но бывший цензор Аппий Клавдий Слепой, выступая в сенате, добивался того, что эти предложения были отвергнуты: он утверждал, что для Рима было бы позорным заключать мир до тех пор, пока чужеземный царь находится в Италии. Со следующего года (279) события доказывали правоту Аппия Клавдия. После нерешительного сражения при Аускуле[56] Пирр фактически прекратил эту войну; ему предстояли другие честолюбивые начинания. Сицилийцы пригласили его для организации борьбы с Карфагеном, он уступил искушению и в течение трех лет был властелином острова, но по истечении трех лет сицилийские города, устав от него и его окружения, восстали, и Пирр, преодолев не без трудностей Мессинский пролив, вновь появился в Таренте. За время его отсутствия римляне вновь получили преимущество, заключив союз с Карфагеном. Пирр потерпел поражение около Беневенто и на этот раз окончательно вышел из игры. В 272 году до н. э. гарнизон, который он оставил в Таренте, вынужден был капитулировать и передать город в руки консула Луция Папирия Курсора. Шестью годами позже в Этрурии был захвачен и разграблен римлянами священный город Волсинии, религиозная столица конфедерации. Авантюра Пирра, воинственного государя и отважного политика, завершилась в пользу Рима. Рим, вдохновленный своими успехами в Южной Италии, предотвратил малейшую возможность этрусского возрождения и оставался неоспоримым властелином полуострова, к югу от Пизы до Римини.
Война против Пирра во многих отношениях предвосхищает длинный ряд войн, которые занимают вторую половину III века до н. э., их окончательное завершение наступит только в 146 году до н. э. с разрушением Карфагена. Этому городу, основанному выходцами из Тира в конце IX века до н. э., удалось создать обширное морское государство (thalassocratie) в Западном Средиземноморье, в основном за счет греческих купцов и колонистов. Соперничество в Сицилии ухудшило отношения до такой степени, что спровоцировало непрерывные войны между пуническими и греческими городами. Римская интервенция в Великой Греции после победы Рима над Пирром ускорила конфликт. Жители Мессины, италики, которые несколькими годами раньше захватили греческий город, чтобы избежать порабощения Карфагеном, обратились к римлянам. В 264 году до н. э. не без колебаний римляне согласились им помочь. Так началась Первая Пуническая война.
Римская армия очень быстро достигла больших успехов в Сицилии, что обеспечило Риму союз с сиракузским тираном Гиероном II. В 260 году до н. э. Дуилий, командующий римским флотом, одержал победу при Милах. Осмелевшие римляне приняли план сиракузца Агафокла и организовали экспедицию в Африку и Карфаген; командование было поручено консулу Аттилию Регулу. Регул сумел высадиться на побережье, но после благоприятного начала вынужден был капитулировать. Поражением римляне были обязаны греку, командующему наемниками спартанцу Ксантиппу.
Это поражение продолжило войну. Ряд неудач римских флотов обеспечили Карфагену господство на море. Отныне основные военные действия шли в Сицилии, в частности в окрестностях Палермо. Армией Карфагена руководил Гамилькар Барка, который, воспользовавшись превосходством на море, предпринимал неоднократные нападения на итальянские берега. Так продолжалось вплоть до того, когда, измученный, Рим построил новый флот, с которым консул Гай Лутаций Катул весной 241 года до н. э. у Эгатских островов одержал решающую победу над карфагенским флотом. Карфаген изнемогал от войны, которая продолжалась уже двадцать три года, не настаивал на продолжении борьбы и заключил мир. Жителям Карфагена пришлось покинуть Сицилию, и они обязывались уплатить тяжелую контрибуцию. Вскоре римляне прибавили и другие требования: жители Карфагена должны были отказываться в их пользу от Сардинии и Корсики, что они и сделали.
Карфагеняне, и главным образом клан Барка, решили основать в Испании другую империю, чтобы компенсировать утраченное. В тот самый год, когда Рим начинал оккупацию Сардинии, Гамилькар предпринял поход во внутреннюю территорию Испании. По его замыслу, следовало сберечь новые ресурсы ради успешного реванша. Сам он вскоре погиб, сражаясь против племени иберов[57], но его зять Гасдрубал, который его сменил, продолжил политику Гамилькара, основав Новый Карфаген (Картахена). Рим забеспокоился. Он следил за успехами Баркидов, вероятно, получал сведения от союзников из Марселя. Чтобы предотвратить, насколько возможно, опасность, Рим вынудил Гасдрубала подписать договор, согласно которому карфагеняне обязывались не переходить реку Эбро (но, кажется, имеется в виду не современная Эбро, а Хукар — вопрос, однако, спорный) и не посягать на независимость греческих городов, расположенных на побережье.
В течение лет, которые разделяют две первые пунические войны, Рим не бездействовал. Расширяя свои действия на море, римляне вынуждены были вмешиваться в иллирийские дела. Буйное племя иллирийцев[58] занималось пиратством на побережье Адриатики и донимало греков вплоть до Элиды и Мессении. На какой-то момент они даже оказались близки к созданию настоящей иллирийской империи в ущерб жителям Эпира. Чтобы защищать своих соотечественников, италийских торговцев и мореплавателей, которые передвигались в окрестностях, Рим вынужден был направить экспедицию, войска которой заняли Аполлонию и Эпидамн (Дураццо)[59]. Перепуганные иллирийцы признали протекторат Рима. Рим стал господствующей державой на побережье Адриатики и занял плацдарм на балканском полуострове. Римские послы официально доложили в Коринфе о конце иллирийского кошмара, и жители Коринфа в благодарность предоставили римлянам право принимать участие в Истмийских играх, которые проходили на его территории. Рим, таким образом, символически вошел в религиозное сообщество эллинских городов.
К тому времени римские армии уже дошли до Северной Италии, оккупированной галльскими захватчиками. Они разбили галльское наступление и заняли Медиолан (Милан) в 222 году до н. э. Спустя некоторое время были основаны две колонии — Кремона и Плаценция[60], аванпосты римской оккупации в цизальпийской Галлии.
Казалось, что Рим на правильном пути и завершает завоевание Италии, когда амбиции Ганнибала, сына Гамилькара, все снова ставили под вопрос. Война Ганнибала (именно так римляне называли Вторую Пуническую войну) была тяжелой не только потому, что само существование римского государства оказалось под угрозой, но и потому, что вся мысль, вся цивилизация Рима подверглись кризису, из которого он вышел глубоко изменившимся. Как это часто случается, окончательная победа наступила слишком поздно для того, чтобы можно было безоговорочно возвратиться к прежнему состоянию государства. Рим начал войну отчасти для того, чтобы защищать интересы западного эллинизма; он закончил ее как противник или, по крайней мере, как соперник эллинистического Востока. В начале ее он еще был открыт для любых эллинистических течений; к концу он снова замкнулся на себе, укрепился в своем желании сопротивляться, гордился тем, что победил Ганнибала, выдающегося полководца военной греческой школы тактиков.
Рим осознал собственные традиционные ценности, но, вместо того чтобы отказываться от течения, которое влекло его на протяжении многих столетий к эллинизму, собирался присвоить себе достижения этой цивилизации, упадок которой ускорялся ее же политикой, чем искренне взаимодействовать с ней.
Военные операции начались вследствие сознательной провокации со стороны Ганнибала, который в 219 году до н. э. пересекает Хукар и нападает на Сагунт. Сенат потребовал от Карфагена репарацию за это нарушение договора. Жители Карфагена поддержали Баркида, и он отправился в поход во главе устрашающей армии вдоль побережья Испании. Некоторые обязательства, но главным образом ужас, который он внушал, открыли ему проход. Его лазутчики уже давно подготовили ему соучастников. В цизальпийской Галлии они спровоцировали мятеж инсубров[61] и бойев[62], который отвлек римлян в их подготовке к войне. Когда римская армия появилась на Роне, было уже слишком поздно, чтобы помешать Ганнибалу перейти через Альпы: через перевал Малый Сен-Бернар, согласно другим современным историкам — через перевал Клапье. Римляне, на которых напали с тыла, не могли остановить Ганнибала в цизальпийской Галлии, а восстание галлов окончательно помешало оборонительным мероприятиям.
Весной 217 года до н. э. Ганнибал, спускавшийся по Апеннинам, появляется в Центральной Италии. Один из консулов, Гай Фламиний, ожидал его в регионе Арреция (Ареццо), но Ганнибал настиг его на берегах Тразименского озера, и армия Фламиния была уничтожена. Дорога на Рим была свободна. Однако Ганнибал не решился — как некогда Пирр — прямо напасть на Лациум. Он продвигался вдоль Адриатического побережья и попытался убеждением или силой привлекать на свою сторону племена, недавно покоренные Римом, особенно жителей Кампании. Действия Ганнибала дали римлянам некоторую отсрочку, которая позволила препоручить армию Квинту Фабию, одному из наиболее консервативных аристократов. Фабий выбрал благоразумную тактику выжидания и, возможно, сумел бы восстановить положение дел, если бы один из консулов 216 года до н. э. Гай Теренций Варрон не уступил искушению дать сражение на берегах Ауфида[63]. Снова Ганнибал оказался победителем, на этот раз на поле битвы Канн[64]. Это поражение, эта невиданная катастрофа для Рима, покончила с колебаниями жителей Кампании; вся Южная Италия провозгласила себя сторонницей Карфагена. Капуя отреклась от своего союзника,
Римляне между тем не пали духом. Они противопоставили Ганнибалу стратегию выжженной земли. Пунический вождь испытывал большие затруднения при снабжении армии провиантом. Своей целью римские войска избрали Капую и медленно замыкали вокруг нее кольцо. В 211 году до н. э. город был взят: аристократия истреблена, чернь продана в рабство, дома стояли пустые, и Ганнибал был даже лишен возможности попытаться спасти свою союзницу.
После захвата Капуи Ганнибал решить расширить военные действия; повернувшись к греческому миру, он вел переговоры о союзе с македонским царем Филиппом V. Этот договор предусматривал настоящий раздел мира между греками и карфагенянами; первые должны были получить Восток, вторые — Запад. Рим случайно узнал об этих переговорах, которые усилили его недоверие к эллинистическим царствам. Более чем прежде римские государственные деятели укрепились в своем убеждении, что они ведут борьбу во имя защиты цивилизации, которая им дорога, против пунического варварства и циничной коррупции восточных царей.
Вскоре стало понятно, что помощь, оказанная Филиппом V[65] Ганнибалу, была малоэффективна и судьба войны решается не в Италии, а в другом месте. Именно в Испании, где Баркиды продолжали собирать подкрепления, им был нанесен первый удар. Совсем молодой человек Публий Корнелий Сципион добился от народа, чтобы ему было поручено отвечать за операции в Испании, где погибли его отец и дядя. Всего за несколько месяцев он нарушил равновесие сил, захватил Картахену, но не мог помешать Гасдрубалу, младшему брату Ганнибала, перейти с армией Пиренеи. Ганнибал готовился к походу на север Бруттия, куда римские легионы и близко его не подпускали. Казалось, что Рим не имеет силы для сопротивления двойному натиску, который вели оба брата. Но случилось настоящее чудо, которое спасло Рим. Посланцы Гасдрубала были захвачены римскими солдатами. Консул Клавдий Нерон, который был направлен наблюдать за Ганнибалом в Апулии, узнал о прибытии подкреплений из Испании. Он смело отправился навстречу и, оставив только войсковой заслон перед Ганнибалом, соединился с войсками своего коллеги Ливия Салинатора[66] на берегах Метавра. Обе римские армии уничтожили Гасдрубала, который в отчаянии бросился в рукопашную и был убит (207). Несколькими днями позже его голова (вместо извещения о смерти) была брошена римлянами к ногам Ганнибала в его лагере. Отныне инициатива принадлежала Риму. Сципион получил от сената разрешение выступить походом на Африку и в 204 году до н. э. высадился в У тике. Ганнибал вынужден был покинуть Италию, чтобы прийти на помощь родине, но весь его гений не мог ему помочь избежать поражения при Заме, которое в 202 году до н. э. положило конец войне.
Рим выходил из Второй Пунической войны израненный и ожесточившийся. Ему отныне принадлежал исключительный авторитет во всем средиземноморском мире. Властелин всей Италии, превративший Сицилию в свою провинцию, он был втянут в дела Востока. Опасаясь создания обширного македонского царства, объединяющего Эпир и Иллирию, которое расширилось бы до пограничных областей Северной Италии, он объявил войну Филиппу V. Решающая победа, одержанная в 197 году до н. э. при Киноскефалах[67], позволила Риму освободить греческие города от македонской оккупации. На Истмийских играх 196 года до н. э. греческие города были объявлены независимыми и получили свободу самоуправления.
За этим первым вмешательством на Востоке последовала борьба против царя Сирии Антиоха III, который также мечтал о большой империи. После своего поражения при Фермопилах он был изгнан из Греции и потерпел окончательное поражение в 189 году до н. э. в сражении при Магнезии[68].
Сенат, который был вдохновителем борьбы, возвратил свой авторитет благодаря своей внутренней политике. Но когда опасность миновала, старый олигархический дух вновь возродился, и победитель Ганнибала Сципион гордо удалился в добровольное изгнание в Литерну на побережье Кампании из-за мелких интриг Катона. Большинство сенаторов, видимо, полагали, что отныне все усилия в Риме могут направляться только на сохранение победоносного равновесия.
Но именно с этого момента многие факторы вмешивались в римскую политику, чтобы можно было придерживаться этой мудрости. Солдаты и полководцы уже почувствовали и вкус грабежа, и опьянение от вседозволенности, и постепенно в сознании зреют планы о новых завоеваниях. Возрождение сильной Македонии под властью Персия создало новые угрозы и привело к новой войне, которая закончилась победой Эмилия Павла при Пидне в 167 г. до н. э. Это был конец независимой Македонии, и вскоре перед лицом анархии, к которой скатилась Греция, римляне вынуждены были превратить Македонию в римскую провинцию и усилить контроль над населенными пунктами и конфедерациями (148 до н. э.).
Постепенно под давлением Рима политическое равновесие эллинистического Востока утрачивалось. Чтобы уничтожить родосцев, слишком благосклонных к Персею, римский сенат решил создать свободную гавань на Делосе, что разрушило их торговлю и способствовало значительному развитию торговли: итальянские купцы принялись перекачивать в Рим богатства Востока.
К середине века римская власть установилась по всему периметру Средиземного моря. Карфаген, разрушенный тяжелыми условиями Рима, был осажден и захвачен Сципионом Эмилианом, который получил вторым по счету прозвище Африканский. Это произошло примерно в то время, когда Коринф, столица взбунтовавшейся ахейского союза[69], также был взят и разграблен. В Испании, где сопротивление коренного населения продолжалось долго, усмирение велось непрерывно. Оно закончилось в 123 году до н. э. ужасающей осадой Нумансии[70], последнего бастиона кельтиберов[71]. В Азии последний пергамский царь Аттал III завещал свое царство римлянам, которые приняли наследство и создали первое ядро провинции Азии. Но это грандиозное событие имело очень серьезные последствия для внутренней политики, которые в конце концов привели республику и олигархический режим к краху.
Главную выгоду от римских завоеваний приобрели представители знати, которые получили огромные владения и огромное количество рабов, которые занимались земледелием и разведением скота. Торговля в свою очередь обогатила всадников, которые представляли собой мощный, активный городской слой. По сравнению с этими привилегированными классами экономическое положение плебса в самом Риме и в сельской местности было значительно хуже. Развитие капиталистической экономики и хищность дельцов и публиканов вкупе с сенаторским консерватизмом порождали нищету мелких собственников. Расширение империи влекло в Вечный город большое количество эмигрантов без средств: лишенных своих корней италийцев, греков, искавших покровителей, и праздную нищую массу вольноотпущенников — выходцев из разных племен. Нуждающийся плебс находил защитников среди аристократии — поклонников греческой философии, которые разделяли идеи справедливости и человечности и понимали, что во все времена сила Рима заключалась в стабильности класса крестьян, твердо убежденных в том, что следует защищать свою землю и продолжать жить на ней.
В 133 году до н. э. Тиберий Гракх, по матери внук Сципиона Африканского Старшего, был избран народным трибуном, и тотчас же взял в свои руки заботу о бедных. Он предложил аграрный закон, по которому ограничивались права на захват ager publicus крупными землевладельцами и предписывалось наделение нуждающихся граждан неотчуждаемыми земельными наделами. Оскорбленные олигархи подняли против него мятеж, в ходе которого Тиберий Гракх был убит. Закон был вновь выдвинут его братом Гаем Гракхом. Понимая, что достигнуть серьезных результатов можно только ценой глубоких государственных реформ, он различными мерами пытался ограничивать полномочия сената и призывал даровать право римского гражданства италийским массам. Союз италиков, основывавшийся на широкой общественной базе, имел бы больше силы и веса, чем римский плебс, чтобы сопротивляться засилью нобилей[72] и более эффективно формировать администрацию. Таким образом, уже предвосхищались реформы, которые были намечены Цезарем и проведены в жизнь Августом. Они были направлены на исцеление от паралича, который поражал город, население которого состояло фактически только их коренных жителей. Но и Гай Гракх, как и его брат, пал жертвой насилия. Однако дело Гракхов, практически не достигшее цели, оказалось очень важным, поскольку спровоцировало образование партии популяров[73] вожди которой вплоть до конца республики противостояли сенаторской партии. Усиливающееся недомогание скоро разразилось кризисом, который расшатал основы римской державы.
Италики, действительно, были недовольны тем, что оказались отрешенными от дел города Рима, что их территориям грозила опасность быть заселенным римскими колонистами вследствие аграрных законов, и восстали в 91 году до н. э. Старая ненависть запылала снова. Наиболее ожесточены были племена самнитов, которые основали столицу с символическим названием Италика, они пытались перетянуть на свою сторону жителей Кампании и этрусков. Страх заставил римский нобилитет пойти на уступки, ранее отвергавшиеся. Союзническая война закончилась в пользу Рима, и Италия из этого вышла изменившейся: старый город-государство шел по пути превращения в народ, итальянский народ. В целом в муниципиях, отныне организованных по образцу метрополии, на всех жителей распространялось римское гражданство: если гражданин, находясь вдали от столицы, фактически не пользовался предоставленным правом, то он всегда мог туда поехать по своей надобности, принять участие в выборах и голосовании законов и, таким образом, повлиять на происходящие события. Именно так и будет происходить в эпоху Цицерона.
Рим сотрясают все новые волнения. После завершения Союзнической войны открывается эра гражданских войн, которые закончатся только с диктатурой Октавиана и возникновением империи. Эта борьба принимала разные формы и была полна перипетий, однако цель ее оставалась неизменной и не зависела от главных действующих лиц. Речь идет о борьбе между социальными группами и конкретными людьми за пользование огромными владениями, которые присвоил себе город, вопрос состоял в том, в чью именно пользу она решится. За три четверти века Рим прошел через болезнь роста; олигархический полис, уже расшатанный Союзнической войной, расширяется до масштабов империи. По этой причине государственный аппарат должен был стать гибким или радикально измениться, и похоже, именно это и повлекло за собой серьезные и многочисленные столкновения. Можно видеть, что с приходом среднего класса, разбогатевшего за счет торговли — после Союзнической войны именно это характерно для новых граждан, происходивших из итальянских городов, — и сбора налогов в провинциях, появляются новые интересы. Количество вольноотпущенников и перегринов[74] проживающих в Риме, непрерывно увеличивается — было бы трудно не принимать в расчет эту бурлящую массу, подстрекаемую недовольными. История этого периода, богатая конфликтами между отдельными людьми, плодовитая на героев и живописные эпизоды, тем не менее представляет собой монолит: старый мир трещит по швам, традиционные учреждения больше не выдерживают огромной тяжести империи и, вопреки колебаниям, которые в какой-то момент приостанавливают эволюцию, медленная работа продолжается тайно, неудержимо, пока машина окончательно не приспособилась ко всем новым потребностям.
Первый эпизод гражданских войн представлял собой борьбу между Марием, предводителем партии популяров, и Суллой, победителем понтийского царя Митридата (121—64 гг. до н. э.) на Востоке. Марий, чье блистательное начало во время военных действий против Югурты изобразил Саллюстий, в дальнейшем спас Рим от варварского вторжения сразу двух племен, одержав победу над тевтонами и кимврами[75] в Эксан-Провансе и при Верчелли[76] (102–101 гг. до н. э.). Сулла был вознесен милостью аристократов. Именно он в конечном счете получил преимущество, но его победа стоила много крови. Чтобы вернуться к миру, необходимо было прекратить обычную игру в республиканские учреждения и возложить на Суллу чрезвычайные полномочия, получив которые он стал царем без титула и безнаказанно приступил к проскрипциям, то есть физическому уничтожению политических врагов, которые были и врагами сенаторской олигархии. Сулла желал вернуть всевластие сената, уничтожая препятствия, которые около сорока лет стояли перед правительством аристократов. Он настоял на том, чтобы суды состояли только из сенаторов, чтобы из числа судей были исключены всадники, вследствие чего автоматически обеспечивалась бы безнаказанность недобросовестных наместников провинций, которые в случае обвинения представали перед судьями, равными себе, чья снисходительность обеспечивалась бы как услуга за услугу. Полномочия трибунов были ограничены, плебс все более разочаровывался, так как уничтожались результаты его столетних завоеваний и все возвращалось к тем темным временам, когда народ угнетался нобилитетом.
Доведя до конца реформы, Сулла отказался от диктатуры (79 до н. э.). Он сумел бы стать царем по образцу восточных монархов или, скорее, тираном по греческому образцу. Ему хватило мудрости отказаться от этого искушения, быть может, его удержал инстинкт римлянина, для которого царская власть не была вожделенной целью. Что бы там ни было, его достижения вскоре рассыпались в прах. Оказалось невозможным восстановить пошатнувшееся положение при столь мощном течении, которое влекло римский полис к большей человечности и политической справедливости. Отныне до прихода к власти Августа можно наблюдать последние судороги сенаторской олигархии, которая старалась сохранить свои привилегии.
Некоторые из проблем, которые Сулла считал решенными, вскоре после него были поставлены снова, и достаточно остро. Диктатор верил, что он объединяет Италию, повсеместно навязывая единый тип муниципального учреждения. Однако в Испании италик Серторий провозгласил себя защитником соотечественников против римской тирании. На юге Италии взбунтовавшиеся рабы объединялись вокруг фракийца Спартака, и потребовалось десять легионов, чтобы их подавить. Волнения среди плебса между тем продолжались, плебс требовал земли и распределения зерна. Снабжение Вечного города продуктами действительно не было обеспечено с необходимой регулярностью: Рим, зависящий в своем потреблении зерна от далеких провинций, мог существовать только в случае гарантированной безопасности морских сообщений. Однако по всему Средиземноморью передвигались пираты, которые перехватывали конвои.
Все эти трудности, взятые в отдельности, казалось, не превосходят сил Рима, но в совокупности создали смертельную угрозу, особенно когда царь Митридат, возобновивший борьбу после двух неудачных войн, попытался объединить усилия врагов Рима. Сенаторское правительство, основанное на регулярном чередовании магистратур между различными группами и аристократическими семействами, явно обанкротилось. Под давлением не только плебса, но и всадников и всех горожан, владевших собственностью, а также черни сенат был вынужден идти на серьезные уступки. Трибунам возвратили старые полномочия, суды снова были открыты для всадников (скандал Берреса был связан именно с этим), и главным образом в силу необходимости одному человеку препоручили обширную власть, превышающую полномочия должностного лица. Этим человеком стал Помпей, который пользовался доверием всадников, и особенно публиканов (которые имели право и важную привилегию брать на откуп сбор налогов в провинциях). В прошлом Помпей был заместителем Суллы и одним из победителей Сертория. В течение нескольких месяцев он ликвидировал пиратов; затем очень быстро усмирил Восток и завершил войну с Митридатом. Закончив начатое столетием раньше дело, он изгнал из Сирии последних Селевкидов и превратил их страну в провинцию. Отныне на берегах Средиземного моря сохранилось только одно свободное царство — Египет.
Однако внешние победы не решали всех проблем государства, и в особенности серьезного экономического кризиса, который в результате развития торговли с Востоком привел к тому, что большинство наличных денег вкладывалась в предприятия, связанные с импортом, а кредит становился дороже для мелких и средних земельных собственников. Вокруг Каталины, имеющего популярность искателя приключений, объединились всякого рода недовольные, и в 63 году до н. э. режим утонул бы в поджогах и массовых убийствах, если бы не бдительность консула Цицерона. Простыми, предпринятыми вовремя полицейскими мерами был раскрыт заговор, но потребовался ряд сражений для подавления восстаний, которые этот заговор спровоцировал в Этрурии среди бывших сторонников Суллы, а также среди некоторых италийских племен, всегда готовых поднять оружие против римского порядка. Прошел слух, будто Каталина нашел сподвижника в лице Гая Юлия Цезаря, молодого и честолюбивого сенатора, кандидата на консульство на следующий год.
В результате несостоятельности традиционных учреждений любые честолюбивые намерения могли выйти наружу. В 60 году до н. э. трое: Помпей, Цезарь и Красс (самый богатый человек своего времени) — тайно объединились для того, чтобы взять власть в свои руки. Этот вне закона союз, который мы называем Первым триумвиратом, не был узаконен, они заключили его исключительно в своих собственных интересах. В 59 году до н. э. Цезарь добился консульства при поддержке своих сообщников и немедленно возобновил прежнюю политику популяров. Он заставил поставить на голосование два аграрных закона, ограничил привилегии наместников провинций, затем, для того чтобы восстановить собственное состояние, утраченное по причине собственного расточительства, он также добился передачи на следующий год управления обеими Галлиями — Цизальпинской и Заальпийской. Прежде чем туда отправиться, он предоставил одному из своих сторонников, демагогу Клодию, полную свободу действий. Клодий для начала взялся за Цицерона, который по его требованию был изгнан, а затем добился голосования законов, которые предоставляли фактическую власть в народном собрании.
В то время как Цезарь, вовлеченный в приключение, всего размаха которого он сначала, возможно, не подозревал, покоряя один за другим галльские города Безансон, Бибракту, Аварик и, наконец, Алезию[77], где впоследствии, осенью 52 года, капитулирует Верцингеторикс, что Помпей втайне стремился захватить лидерство. Красс, третий триумвир, в 53 году до н. э. был убит на поле битвы при Каррах[78] в военной экспедиции против парфян. Между Помпеем и Цезарем соперничество возрастало с каждым днем. Дело доходило до того, что Помпей казался аристократам (без сомнения, это было, в сущности, иллюзией) лучшим гарантом республиканской законности по сравнению с Цезарем, удачливым завоевателем, сила которого заключалась лишь в оружии.
Конфликт обостряется в начале 49 года до н. э., когда сенат решает лишить Цезаря его полномочий в Галлии. Цезарь, отказавшись повиноваться, преодолевает Рубикон (маленькая река, которая отмечала границу его провинции между Равенной и Римини) и направляется на юг. Преследуя Помпея, который бежит и скрывается в Греции в сопровождении большинства сенаторов, Цезарь занимает Рим, требует от народа назначения себя диктатором, затем получает консульство (в законных формах) и начинает завоевание империи. В нескольких молниеносных военных походах он покорил Испанию, разгромил Помпея и сенаторскую армию при Фарсале[79]. Побежденный, Помпей бежал в Египет, где по приказанию царского евнуха было организовано его убийство. После того как Цезарь усмирил Восток, его снова можно видеть в Риме, затем в Африке и вновь в Испании, где он уничтожил последние республиканские армии, которые затем были им реформированы. Наконец-то римскому народу был обеспечен мир, и Цезарь счел своим долгом реорганизовать государство, пребывавшее в состоянии полного политического разложения. Можно догадываться, что у него имелся замысел, что он обдумывал фундаментальные проблемы: он понял, что старинные формы политической жизни стали недееспособными, что поражение режима связано не с не людьми, а с административным управлением, которое в своем длительном развитии так и не сумело приспособиться к потребностям имперской политики. Трудности, которые государство испытывало во времена Гракхов и которые были отчасти разрешены после Союзнической войны, снова проявились, но теперь уже в масштабах империи, то есть в мировых масштабах. Размах деятельности Цезаря соответствовал проблемам. Цезарь, вопреки традициям, призывает в сенат выходцев из провинций, предоставляет широкие права римского гражданства целым народам, например цизальпинским галльским племенам, основывает колонии за пределами Италии, принимая туда часть плебса, образовывает центры романизации, восстанавливает муниципальную автономию в провинциальных городах, ограничивает частные ассоциации (коллегии), провоцировавшие беспорядки в Риме, и защищает провинциалов от злоупотреблений наместников, в особенности публиканов. Итак, он пытается повсюду утвердить порядок и правосудие. Но воплощение обширных замыслов основывалось на единоличной власти. Цезаря вдохновлял пример великого Александра, он мечтал о том, чтобы завершить завоевание Востока и покорить парфян, чтобы стереть позор поражения при Каррах и, может быть, даже превзойти славу македонца. Но римские патриции сохраняли ненависть к царям[80], и 15 марта 44 года до н. э. Цезарь погиб от руки заговорщиков.
Убийство Цезаря было совершено партией того аристократического меньшинства, которое было убеждено в том, что именно в личности тирана была заключена причина, которая мешала возвращению к прежнему политическому положению дел. Они не осознавали глубины кризиса, они приписывали чрезмерному честолюбию Цезаря то, что в действительности представляло собой необходимое политическое урегулирование, обусловленное факторами, которые никто не мог контролировать. Таким образом, мартовские иды[81] особенно ничего не изменили в ходе истории; они лишь продлили анархию и гражданские войны почти на пятнадцать лет.
Ближайший помощник Цезаря Антоний, который был тогда консулом, старался спасти то, что могло быть сущностью предпринятого; без особого труда он получил утверждение актов Цезаря, то есть их ратификацию сенатом. Таким образом, в мартовские иды диктатура выжила. Однако компромисса между аристократами и сторонниками Цезаря, которые имели полную поддержку народа, армии и бывших солдат, демобилизованных Цезарем, достигнуть не удалось, так как появился новый честолюбец, внесший сумятицу. В предшествующем году Цезарь усыновил своего племянника Гая Октавия, который, после того как был усыновлен, принял имя Гай Юлий Цезарь Октавиан[82]. Наследник, по закону убитого диктатора, Октавиан (именно так традиционно его называют французские историки) возвратился из Аполлонии, где он руководил приготовлениями к военной экспедиции на Восток, задуманной его дядей. Ему было всего девятнадцать лет, но, внимая голосу своего честолюбия, он смело стал соперничать с Антонием. Искусно изображая союзника сенаторов (в особенности Цицерона, которого он бессовестно обманывал), ему удалось надавить на Антония. Оба с помощью Лепида, бывшего начальника конницы Цезаря, вынудили мартовских заговорщиков отправиться на Восток. И вновь началась такая же гражданская война, как в 49 году до н. э. И опять сторонники республики были побеждены — на сей раз при Филиппах — в октябре 42 года до н. э.
Казалось, история повторяется, Октавиан, Антоний и Лепид для борьбы со сторонниками республики также образовали триумвират, но на этот раз он не был основан на частных интересах, как союз Цезаря, Помпея и Красса. Договор был заключен открыто; триумвиры получили официальное поручение формировать новую административную систему, и с этой целью им были предоставлены все полномочия.
После победы при Филиппах триумвиры разделили мир. Антоний получил Восток, где надеялся успешно завершить честолюбивые проекты Цезаря; у Лепида была Африка, Октавиану достался остальной Запад. В то время как Лепид отошел от активной деятельности, Октавиан на Западе готовился к тому, чтобы устранить Антония. Антоний страстно мечтал о царской власти в восточном стиле, полностью предался этой мечте, но допустил тяжелые ошибки, из-за которых постепенно оттолкнул от себя всех своих римских сторонников. Октавиан, на которого поначалу смотрели с подозрением, оказался достаточно ловким для того, чтобы объединить вокруг себя римский народ и представить свое соперничество с Антонием как борьбу Рима против чудовищного, тиранического Востока, враждебного «имени римлян». Решающий момент наступил при Акции 2 сентября 31 г. до н. э.: Антоний и его супруга (и союзница) Клеопатра, последняя из Птолемеев[83], потерпели поражение на море и на суше. Октавиан стал единственным властелином мира.
Как только Октавиан удостоверился в окончательном завоевании Востока, он возвратился в Рим. Он преодолел препятствия на пути к власти, но каким образом он намеревался использовать эту столь дорого приобретенную власть? Более благоразумный, чем Цезарь, наученный уроком мартовских ид, он умел выжидать. В конце концов, ему было еще только 32 года. Притворяясь, что у него нет иного желания, как снова стать простым гражданином, лишь только он восстановит порядок в государстве, он объединил вокруг себя обломки сенаторской партии и, определяя свое собственное положение, принял титул Августа, а не титул царя, который кое-кто из его неловких сторонников (или изменников) ему открыто предлагал. Эпитет Август был старинным ритуальным словом, которое выражало понятие «счастливый», и сулил успех лично Октавиану. Слово, близкое к религиозному термину augur[84] означало, что для носителя имени любое дело было счастливым начинанием, освященным божественной силой. Август ничего не решал заранее относительно формы самого режима, но ему принадлежит заслуга того, что он выделил в идее царя именно то, о чем римляне сожалели всегда, и то, что республиканские магистратуры пытались сохранять, — незаменимое и почти магическое свойство царственной персоны. Заседание сената 16 января 27 года до н. э., когда Октавиан впервые был назван Августом, можно считать вторым рождением Рима: именно тогда был заключен новый договор между городом и его богами, договор, воплощенный в священной личности императора.
Власть Августа продолжалось 47 лет, и в течение полувека конституционная проблема им не была поставлена, но на практике решалась ежедневно. Император не навязывал политического строя, Рим сам каждый раз находил необходимые решения. Мудрый Август не прерывал (как это сделал Цезарь) диалога с римским народом, необычайно деликатного диалога, в котором его собеседниками в зависимости от ситуации были все сословия города, иногда провинциалы, иногда аристократы, иногда италийская буржуазия, иногда солдаты, даже рабы и вольноотпущенники. Талант Августа состоял в умении слышать голоса огромного римского сообщества, стараясь не приглушить ни одного. Чтобы прославить императорский римский мир, он призвал мыслителей и поэтов, которые сумели выразить то, к чему Рим исторически давно уже был готов, верил в собственное возрождение, и теперь, когда они продемонстрировали Риму его новое лицо, оно казалось ему именно таким, о каком он всегда мог только мечтать.
Честолюбие Августа, без сомнения, спасло римскую цивилизацию и одновременно способствовало ее расцвету, достижению материальных и духовных вершин и достаточно крепкого фундамента для того, чтобы надолго оставить след в истории человечества. Историческое равновесие, которое противопоставляло завоеванным провинциям единственный город — Рим, сменилось новым порядком, при котором роль народов, подданных Рима, возрастала день ото дня. Сенат больше не был единственным властелином; наряду с принцепсом[85], он был только советом, где собираются главные должностные лица империи. Скрытые интриги между партиями уже больше не были единственной пружиной политической деятельности; администраторы больше не оказывались во власти честолюбивого соперничества; они действительно были служащими сильного правительства, перед которым обязаны были отчитываться. Командующие армиями больше не вели, как это происходило в прошлом, войн в собственных интересах; теперь они только помощники принцепса, единственного императора, единственного хранителя предзнаменований.
В преображенной империи, в которой полномочия определялись от лица Августа, быстро восстановился мир. Границы были укреплены, провинции умиротворены (это иногда потребовало длительных усилий, как в Испании и альпийских долинах), и к концу правления Августа, после нескольких неудачных попыток подчинить Германию, казалось, что Рим достиг максимально возможного территориального расширения.
Слабость системы между тем была обратной стороной личных успехов Августа: согласно праву, республика продолжала существовать вместе со своими учреждениями; на самом же деле все зависело от императора. Поэтому при каждом новом правлении все нужно было начинать сначала. Август ясно осознавал проблему, он неоднократно предпринимал попытки решить вопрос о своем преемнике, однако он правил столь долго, что люди, которых он предполагал назначить преемником, умирали до того, как перед ними открывалась возможность наследования власти. В результате в 14 году н. э., после его смерти, участь выпала на долю его пасынка Тиберия. Этот выбор, обусловленный обстоятельствами, не был удачным. Тиберий был, как говорят, в глубине души республиканцем и только с отвращением принял возможность властвовать над сенатом, к которому вначале он испытывал только симпатию. Но вскоре, разочаровавшись, он уединился на Капри, отошел от дел, передав власть префекту преторианцев Сеяну. Когда тирания Сеяна, а главным образом интриги, сделали фаворита неприемлемым, Тиберий, не колеблясь, принес его в жертву, и конец его правления был ужасен.
Попытки Тиберия восстановить власть сената оказались тщетными. По мере того как шла смена наследования правлений вплоть до смерти Нерона (68), последнего из потомков Августа по нисходящей линии, обнаруживается, до какой же степени упадок римской аристократии оказался непоправимым. Императоры все больше соблазнялись восточными формами правления; несмотря на несколько коротких периодов, когда казалось, что они возвращаются к традиционной концепции управления, они управляли с помощью правительства, составленного из своего окружения, своих вольноотпущенников, «своих» чиновников, которых они вербовали среди всадников. Сенаторам оставалась только видимость свободы. Управление провинциями было более эффективным, и там, если не принимать во внимание нескольких восстаний в малороманизованных областях, таких как Британия[86], царили мир и процветание. Вокруг Средиземного моря, по которому передвигались бесчисленные торговые флоты, становится интенсивнее, чем когда бы то ни было, и духовный обмен, а восточные провинции понемногу снова завоевывают свой престиж, который некогда они утратили в неудачных войнах. Этот реванш Востока очень хорошо чувствовался во всех регионах. Императоры сами способствуют этому. Калигула почитает египетские божества и в личной жизни придерживается обычаев Лагидов[87]. Нерона также притягивал Египет, а армянский царь просвещал его по поводу его маздеизма[88], и император готов был провозгласить себя Царем-Солнцем. Но в то же время простонародье ревностно воспринимает экзотические формы мистицизма. Аристократы, более сдержанные в вопросах религии, находились под влиянием греческих философов, многие упражнялись в декламации на греческом языке, соперничая с профессиональными риторами.
Революция 68 года н. э., покончившая с династией Августа, была следствием многих причин. Поспешный переход власти от одного к другому, а затем и к третьему императору, которые становятся во главе империи до появления Веспасиана, хорошо это показал: наследие прошлого, республиканская и сенаторская тенденция лежали в основе движения, которое впоследствии привело к власти Гальбу. В то же время Отон, первый муж Поппеи[89] и один из приближенных Нерона во времена их общей молодости, объединил вокруг себя надежды эллинизированного плебса, восхищавшегося Нероном и длительное время его поддерживавшего. Третий из конкурентов, Вителлий, командующий рейнскими армиями, выступает против Отона: именно тогда впервые солдаты с границ империи намереваются выдвинуть своего императора. А в ответ на эту претензию сотоварищей с Рейна солдаты на Востоке, в Сирии, и на Дунае собрались вокруг другого генерала — Веспасиана, в тот момент усмирявшего Иудею. В итоге именно Веспасиан стал законодателем.
Удивительно, что империя не погибла в течение того ужасного года «трех императоров». Казалось, что единство всего римского мира, тогда подвергалось угрозе. В Галлии батав[90] Юлий Цивилис (имя которого говорит о том, что его семья могла получить право гражданства от одного из первых императоров) подал сигнал к восстанию. Движение, которое друиды [91] использовали в своих целях, распространилось в таких масштабах, что повстанцы провозгласили себя независимыми и основали Галльскую империю: эта любопытная попытка доказывает упорство галльского национализма больше, чем через столетие после завоевания. Впрочем, вполне возможно, что этот национализм будет обязан своим существованием римской унификации, столь хорошо усвоенной. В любом случае в рамках римской политики отделение могло совершиться только мысленно. В конце 70 года н. э. при Трире повстанцы были подавлены Петилием Цереалисом. Восстание длилось в течение года, и вся остальная империя признала Веспасиана. Хотя Веспасиан и был вознесен на вершину власти волей солдат, он мыслил себя императором италиков и провинциальной буржуазии. Империя больше не была собственностью только одной семьи, принадлежавшей к римской знати[92], без сомнения ставящей себя выше других аристократических gentes[93], но тем не менее она принадлежала ей своими историческими и культурными связями, участием в завоеваниях. Теперь этой империей распоряжался внук центуриона, потомок безродной сабинской семьи, который был обязан только самому себе, своим заслугам, а возможно, и своей безродности, тому, что в счастливую минуту был единодушно избран своими войсками. Приход Веспасиана ознаменовал необратимый конец закона завоевателей.
Веспасиан, не будучи вельможей, первоначально хотел узаконить в государстве совершенно провинциальную скупость. Он считал себя распорядителем всего, что имела империя, жестким хозяином в старинных традициях «отцов семейства» из италийской сельской местности. В то же самое время он хотел создать новую аристократию, призывая в сенат выскочек, бывших офицеров и крупных представителей провинциальной буржуазии, — сенат закончил тем, с чего начинались реформы Августа: он превратился в совет служащих, навербованных со всей империи, главным образом с Запада. Кажется, Веспасиан несколько остерегался Востока, который, однако, был доброжелательным свидетелем его возвышения. Он также опасался философов, отважные речи которых в былые времена славились силой убеждения и вдохновляли многих оппозиционеров на выступления. И хотя еще недавно Веспасиан слушал охотно их советы — Филострат уверяет, например, что многим он был обязан советам Аполлония Тианского, — став императором, изгнал их из Рима, чем вызвал осуждение своего еще недавнего наставника, высказанное им в письмах.
Если власть Веспасиана оказалась, так сказать, легитимной по причине своевременного отклика на требования эпохи, то из этого положения дел трудно было извлечь наследственный принцип, — империя, как и во время Августа, столкнулась с проблемой идеального узаконивания передачи власти. Попытки установления теократической монархии, предпринятые Калигулой и Нероном, не удались. Как рачительный глава семейства, Веспасиан передал власть своим детям — Титу, которого уже он привлекал к делам управления, затем младшему — Домициану, который по примеру Тиберия безжалостно уничтожил сенат. Домициан был убит 16 сентября 96 года н. э., при этом заговорщики предварительно заручились согласием почтенного сенатора Кокцея Нервы принять власть.
Нерва единодушно был избран сенатом как освободитель. Могло показаться, что наступил момент восстановления принципата Августа, а могущество сената возрождается под властью «покровителя». Но за полтора столетия времена изменились. Нерва был стар. Благоразумно он свои заботы направил на разрешение проблемы наследования власти, первостепенную значимость которой хорошо понимал. Речь шла о том, чтобы найти принцип, с которым согласился бы весь римский мир, принцип, дающий возможность правильно назначать императоров; в прошлом божественное предназначение Августа могло быть лишь исключением; после тирании Домициана династическая преемственность, как казалось, скомпрометировала себя. Нерва остановился на усыновлении. Без сомнения, Август и династия Юлиев — Клавдиев уже воспользовалась усыновлением преемников, но они поступали так скорее по необходимости, чем руководствуясь выбором, и не выходили за пределы собственной семьи. Нерва не принял во внимание родственные связи и избрал человека, способного поддерживать после него сплоченность империи, человека, чье происхождение и карьера гарантировали бы единодушие Рима, согласие Рима и провинций, что исключало бы любую возможность беспорядков. Официальный девиз гласил, что империя должна принадлежать «наиболее достойному». Приемный сын Нервы Марк Ульпий Траян (Траян) был испанцем, в 97 году он командовал легионами Верхней Германии. Таким образом, он соединял в себе все необходимое: провинциал, человек действия, военный, он обладал всеми привлекательными качествами. С Траяна начинается новая династия — Антонинов (от имени императора Антонина Пия), — в правление которой империя целиком прожила золотой век (96—192).
Порой можно удивляться тому, что Антонины, которые, несомненно, сделали счастливым римский народ, фактически учредили абсолютную власть, были правителями, подобными Нерону и Домициану, заставлявшими поклоняться себе как богам и очень мало были расположены предоставлять сенаторам и муниципальным советам провинциальных городов даже самую малую инициативу. И странно, что Плиний Младший посвящает императора в вопросы, которые сегодня не выходили бы за рамки компетенции совета супрефектуры. Наконец, даже сам Траян, благоразумный Траян, в конце своего правления принимает участие в шествиях в образе Геркулеса, а ведь в свое время Рим был шокирован дерзостью Нерона, когда тот придал черты своего лица колоссу — статуе Солнца. «Просвещенная монархия» Антонинов на деле представляла собой жесткое правление, они настаивали на своем божественном праве, как это пытались делать Калигула, Нерон и Домициан. Но императоры из династии Юлиев — Клавдиев были осуждены общественным мнением, поскольку еще не настало время для осуществления их намерения. В их время обожествление живого императора считалось лишь проявлением надменности. В эпоху Траяна, Адриана и Марка Аврелия достоинства императора давали право приравнивать его к богам, то есть существам, которые, согласно философским умозаключениям (особенно стоиков), являются недосягаемыми духовными образами. Но то, что в глазах высокообразованной элиты становилось философским символом, для всех остальных людей оказывалось буквальной истиной: император обладает, как верили, numen[94], которая и ставит его выше остальных людей. Именно к божеству обращались в связи с трудностями повседневной жизни, им опасались клясться. Уважение, которое было связано не только с человеческим благоразумием, защищающим от возможных доносчиков: личность императора была священна, — но и опасались всуе использовать это почитаемое имя, что означало запустить в действие религиозный механизм, последствия которого непредсказуемы.
В империи, где к латинским и эллинским провинциям относились абсолютно одинаково (во времена Адриана имелось столько же сенаторов с Востока, сколько их прибыло из Галлии, Испании или из Африки), идеи циркулировали свободно, разница языков не была препятствием, поскольку, по крайней мере в городах, все образованные римляне владели двумя языками, на Западе почти все торговцы, солдаты, мелкие собственники понимали греческий язык. В результате притока рабов из эллинизированных стран жители Запада не только понимали профессиональный лексикон (врачи, музыканты, писцы, повара и многие другие «технические» специалисты, которые служили в знатных домах, уже давно использовали в Риме язык своего ремесла), но и мыслили и чувствовали, как греки. И очень показательно, что император Марк Аврелий, чья семья была испанского происхождения, создает свою книгу «Размышления»[95] на греческом, а веком раньше Сенека, тоже испанец, философ-стоик, государственный деятель и выдающийся писатель, сочинял на латинском языке. Кажется, что живая мысль в II веке н. э. в действительности могла высказываться только на великом культурном языке Востока. В то время как в латинской литературе любители создавали произведения без особого блеска, Греция дала толчок к развитию второй софистики[96], крупным представителем которой был Плутарх.
В это же время активно развивается жанр любовного романа, восходящий к народным преданиям, и становится очень популярным в крупных интеллектуальных центрах Афинах, Пергаме, Александрии, созерцательная философия ищет новые пути, которые вскоре выльются в неоплатонизм и объединится вокруг Плотина[97]. В философии, в литературе, как и в политике, отражается падение влияния Италии, одновременно появляются первые симптомы экономического упадка, которые не могут не беспокоить императоров.
Старательная администрация, все возрастающее количество чиновников с их похвальным намерением быстрее и справедливее вершить правосудие, очень строгий контроль за финансами, организация государственной почты для оперативной передачи депеш и указов — все это уже предвещает Византийскую империю. Однако эти нововведения во имя облегчения деятельности правительства в результате привели к множеству трудностей, которые постепенно задушили провинции.
К концу жизни Август не хотел больше расширять границы империи. Однако Рим предпринимал новые завоевания. Британия досталась нелегко, война была затяжной, поэтому Адриан решил ограничиться территориями, расположенными к югу от линии, простиравшейся вдоль Шотландии. Завоевание Армении, с риском уничтожить имеющееся равновесие, могло отодвинуть римскую границу на Востоке до Парфянского царства. Траян решил завершить в нижнем течении Дуная сооружение пограничных укреплений, а поэтому был вынужден упорно бороться с независимым царством даков с тем, чтобы присоединить его к Римской империи в качестве провинции. Без сомнения, не только стратегические заботы были единственной целью, которая втягивала Траяна в эту авантюру. Дакия была очень богата, в ее шахтах добывались золото и железо. Дакийское золото, отвоеванное у царя Децебала, значительно поправило императорские финансы. По крайней мере, оно на некоторое время компенсировало затраты на войну с парфянами и покупку пряностей и шелковых тканей, привозимых с Дальнего Востока.
Сам Траян отчетливо осознавал экономическую угрозу и пытался ее избежать, расширяя на восток границы империи, явно в надежде снизить чрезмерные пошлины, которые поднимали народы пустыни. Так он аннексировал арабское Набатейское царство, это позволило ему проложить дорогу между Сирией и Красным морем для того, чтобы обеспечить быстрые коммуникации и экономичный транспорт.
Возможно, что разрыв между Римом и парфянами, который произошел в 112 году н. э., был следствием этой политики караванов. Итак, забеспокоились ли парфяне в связи с посягательствами Траяна в Аравии или же сам Траян спровоцировал конфликт, чтобы получить возможность продлить дорогу пряностей дальше на Восток? Но как бы там ни было, он вторгается в Армению в 114 году, а двумя годами позже достигает Персидского залива. Провинции, которые он захватил (Месопотамия, Ассирия), знаменуют момент величайшего расширения Римской империи (115), но закрепить надолго эти завоевания не удалось, и уже сам Траян вынужден был смириться и оставить эти территории «под покровительством» парфянского принца. В итоге они уходят из-под влияния империи сразу после того, как были захвачены.
Начиная с II века н. э. Рим понимает опасность, которая, по правде говоря, ему угрожала всегда, а теперь становилась все больше и которая стала одним из тех бедствий, что привели Рим к гибели, — это варварские вторжения. Эта опасность была особенно грозной на границе Германии, и все попытки Рима захватить хотя бы часть этой огромной территории и усмирить племена, потерпели поражение. Самое большее, что удалось, это установить широкую романизованную полосу на правом берегу Рейна, обустраивая там колонии и прокладывая стратегические дороги. Адриан (117–138) полагал, что он нашел окончательное решение, установив лимес, то есть укрепленную непрерывную линию от Андернаха до Регенсбурга. Но как можно было надеяться, что палисад[98] даже фланкированный небольшими фортами, мог бы продержаться против многочисленных орд? Рим не сумел отразить давление германских народов, и оно начинает ощущаться; в 166 году н. э. квады, затем лангобарды, маркоманы начинают спускаться к югу, и в 167 году н. э. они появляются перед Аквилеей, большим торговым городом Иллирии. Император Марк Аврелий лично возглавил преторианские когорты для того, чтобы сражаться с варварами. Враги не пытались сопротивляться и отошли назад, и тем не менее потребовалось два года, чтобы окончательно освободить захваченные провинции. Этот результат император счел недостаточным и, оценив ситуацию, предпринял исключительные меры, чтобы привести войска в боевую готовность для экспедиции, предназначенной для предотвращения подобных катастроф. Был распродан императорский гардероб, вербовали рабов и гладиаторов, и война началась. О ее основных эпизодах рассказывали надписи на колонне Марка Аврелия, воздвигнутой в подражание колонне Траяна и его завоеванию Дакии. В одной кампании, проводившейся с большой энергией, Марк Аврелий добился капитуляции квадов и бросил вызов маркоманам. Но победа была временной.
На следующий год квады возобновили борьбу. Римская армия напрасно старалась продвигаться вперед, истреблять как можно больше врагов, добиваться возвращения римских пленников, захваченных варварами еще со времен их победоносного продвижения — окончательная победа всегда казалась столь же далекой. Кроме того, мятеж Кассия, командующего армией Сирии, помешал императору продолжать здесь военные действия. После подавления мятежа Марк Аврелий возвратился на придунайский фронт, но умер в армии, унесенный эпидемией чумы, которая тогда свирепствовала (17 марта 180 н. э.). Коммод, его сын, тотчас же прекратил нескончаемую войну, увеличил количество укреплений на границе по Дунаю и заключил с варварскими народами договоры, вскоре ставшие недействительными.
История вторжения квадов и маркоманов характерна для состояния, в котором находился тогда римский мир. К концу «золотого века» Антонинов угроза Риму становится определенной: то, чего Рим опасался на всем протяжении своего существования, сбывалось — он превращается в осажденный город. Пока его территория сохранялась в разумных пределах: Италия, провинции, омываемые Средиземным морем, — для него сохранялась и возможность защищаться. Теперь же было необходимо организовать фронты со всех сторон, а осаждающие были бесчисленными. Они приходили из глубин огромных равнин Германии и Скифии, чтобы все более плотными волнами сломить смешной барьер, который намеревались им противопоставить. Чтобы сохранять надежду, следовало иметь возможность бросать против этого человеческого потока постоянно обновляемые армии. Ведь римляне, как это случается, постепенно разлюбили военное ремесло. Военный пыл охлаждался материальным процветанием «золотого века». Когда было разрешено торговать, обогащаться, жить в мире и довольстве, кто выбрал бы тяготы солдатской жизни? Войска уже состояли только из людей, для которых война была ремеслом, а они стали особым социальным классом и были необходимы для того, чтобы обеспечить защиту границ, но все больше претендовали на то, чтобы участвовать в политической жизни. Власти императоров непрерывно угрожали восстания, pronunciamentos[99] императоры обязаны были наводить порядок, бросив все прочие дела, — речь шла о спасении империи. Чтобы сократить риск военного мятежа императоры контролировали концентрацию и наличный состав войск, расположенных по границам. Они пытались заменять легионы оборонительными сооружениями. Септимий Север, например, который погиб в Йорке на подступах к «стене Адриана» [100], после волнений, которые его привели к власти, предпринял большие усилия для того, чтобы восстанавливать существующие укрепления. Но эта политика не обеспечила стабильности ни на границах, ни внутри империи. В эпоху Северов (193–238) и до конца III века беспорядки и угрозы лишь усиливаются.
В дальнейшем внешние войны, развитие бюрократии, периоды анархии после военных мятежей привели к падению Римской империи. Повсюду граждане жалуются на тяжесть налогов, на общее обнищание в контрасте с огромными состояниями нескольких привилегированных собственников огромных владений. Прежний социальный строй стал всего лишь воспоминанием. Старинная римская аристократия уже давно уступила место различным выскочкам, и императоры, при попытках восстанавливать свою власть, не могут больше опереться на нее. Все более и более политический режим проявляет тенденцию к превращению в царскую власть, перед которой все равны. Городское население сокращается. Системы сменяют друг друга, но никакая реформа не может оказаться эффективной, поскольку не действует достаточно долго.
На какое-то время казалось, что конец III века при нескольких энергичных принцепсах сумеет дать империи хотя бы видимость спасения, Аврелиан, офицер, выходец из Иллирии, был вознесен на трон в разгар кризиса (271): алеманны были в Италии, римская армия уничтожена при Плаценции[101], и ужас охватил римлян до такой степени, что Аврелиан приказал в спешном порядке построить укрепленную крепостную стену вокруг Рима; именно ее остатки мы можем видеть даже сегодня. Затем в ходе нескольких удачных кампаний он прогнал врагов и восстанавливает везде римское присутствие, но в 275 году он погибает на Востоке от руки убийцы в маленьком фракийском городке. Период анархии продолжался до тех пор, пока после многих кратковременных царствований власть не попала в руки Диоклетиана (284–305). Он также был иллирийцем, и у него нашлось время для того, чтобы приняться за глубокие реформы.
Справедливо полагая, что империя была слишком обширной для того, чтобы ею мог эффективно управлять один-единственный человек, Диоклетиан назначил коллегу, Максимиана, и каждый из двух императоров усыновил молодого «цезаря» для наследования власти. Эта система получила название тетрархии. Она ставила целью разделять задачи власти, позволяя «персоне императора» присутствовать на всех фронтах одновременно. Результаты первоначально оказались удачными, но, рассчитанная на длительный срок, эта система уже содержала в себе зародыш будущего распада Империи. И хотя тетрархия Диоклетиана представляла собой только простое разделение ответственности должностей, а не территорий, она, однако, оказалась первым этапом на пути к окончательному распаду.
Если Диоклетиан решил увеличить количество императоров, вместо того чтобы просто назначать новых сотрудников, то это произошло потому, что тетрархия являлась теологической системой, которая соответствовала требованиям очень ясной политики. На протяжении анархического III века стремление обожествлять живого императора только усилилось. Все императоры этого времени изображались на монетах: голова окружена сияющим венцом, и это выражало претензию вождей считаться солярными божествами. Очень вероятно, что честолюбивое намерение, которое уже чувствуется у Нерона (в котором можно обнаружить след аполлонизма Августа), усилилось главным образом после Гелиогабала, при Северах, чьи сирийские связи объясняют их мистицизм и особенную привязанность к богу Солнца в Эмесе[102]. Аврелиан официально установил в Риме культ Солнца, великолепный храм которого превосходил по величине храмы старых национальных божеств[103]. В эту эпоху Солнце, благодетельная звезда, становится великим богом синкретической религии, в которой смешивались верования маздеистские и семитские, и император, идентифицируясь с солнцем, утверждается как Пантократор, властелин мира, всего космоса.
При тетрархии божество принцепсов выражается не в понятиях солярной теологии, но согласно более традиционному символизму и более типично римскому символизму.
Из династии Северов связи с Востоком (Сирией) имели только два последних императора: Гелиогабал (жрец бога Солнца) и Александр Север. С Северами они были в родстве по женской линии: их бабка Юлия Меза была сестрой жены Септимия Севера и матери императоров Геты и Каракаллы Юлии Домны. Обе сестры принадлежали к сирийской аристократии.
В 274 г. Sol invictus (солнце непобедимое) был провозглашен высшим государственным божеством. Сам Аврелиан впервые официально именовался богом и господином и носил царскую золотую корону с драгоценными камнями.
Диоклетиан повелел называть себя Jovius (мы сказали бы Юпитеров, принадлежащий Юпитеру), в то время как его соратник Максимиан был Геркулием (то есть Геркулесов, принадлежащий Геркулесу). Согласно древнегреческому мифу, Геркулес был порожден Зевсом (Юпитером) и в Риме очень рано стал символом всякой доблести. Покровителю триумфаторов, ему поклонялись, поскольку он показывал дорогу на небеса людям и получил бессмертие в конце жизни, полной подвигов и посвященной счастью смертных. Юпитер, происхождение и источник imperium, на протяжении ряда веков рассматривался философской мыслью как высший или единственный бог и символ души мира. Сближение обоих эпитетов Jovius и Herculius само по себе выражало теологию власти: Диоклетиан, подобный Юпитеру, при нем его «сын» и «уполномоченный» Максимиан, эманация его мысли и действия, и столь же божественный, как и он сам. Римское государство официально было возведено в ранг теократического и абсолютного царства, по образу вселенной философов — на практике же оно основывалось на силе армий и управлялось «божественным Провидением» императоров.
Под суровым давлением Диоклетиана это Провидение открыто проявилось в усилении административной деятельности. Императорские служащие вмешиваются повсюду, количество наместников возрастает в результате дробления провинций, и на эти уменьшившиеся провинции накладывается новая администрация из двенадцати диоцезов, которые часто соответствуют историческим или этническим единицам, которым предстояло утвердиться в процессе дальнейшего развития истории. Таким образом, появляется диоцез в Африке (включая Магриб), диоцез в Испании внутри всего Пиренейского полуострова полностью, два итальянских диоцеза (диоцез Милана с севером и диоцез Рима, включающий южную половину). Уже намечается средневековый мир.
Реформы требовали значительных расходов, и ненадежное состояние в экономической сфере почти не улучшалось.
Стоимость жизни непрерывно возрастала до такой степени, что в 301 году установили всеобщую таксацию цен[104]. Именно эдиктом о максимуме закончилось (не без сильного сопротивления) опасное для экономики принуждение.
Отречение Диоклетиана открыло новый период волнений, которые прекратились — относительно — с приходом к власти Константина, ставшего единственным властителем империи (324). Известно, каким образом две большие части римского мира: языческое население, остававшееся верным дедовским культам, и христиане, которых становилось все больше, — нашли в нем посредника. Начиная с этого государя, возможно христианина по вере, открывается новый мир, и длинный раздор с арианством возвещает уже религиозные войны (явление, совершенно неизвестное до сих пор в империи). Можно допустить, что с победой у Мильвиева моста (над соперником Максенцием) и Миланским эдиктом (313) для нас завершается римская цивилизация. Материально Римская империя еще существует. Она даже еще официально не разделена на две сосуществующие рядом и нередко враждующие между собой части, но Константин уже создает вторую столицу, превратив старый Византий, свой излюбленный город, в Константинополь, будущую столицу Восточной империи (330). И этого вполне достаточно для того, чтобы доказать, до какой степени отныне разорваны связи с прошлым: без сомнения, Константинополь отчасти обязан был своим существованием стратегическим соображениям. Он находился гораздо ближе, чем Рим, к уязвимым точкам империи, и его можно назвать центральным командным пунктом — он на полпути и к придунайскому фронту, и сирийскому фронту. Но также, и это ясно продемонстрирует его судьба, он размещался в центре Востока, где возникла и откуда воссияла христианская мысль, которая сильно подпитывалась идеями эллинизма и иудаизма. Римская цивилизация не умерла, конечно, но только потому, что она породила нечто иное, отличное от самой себя, призванное бессмертить ее до наших дней.
В 167 году до н. э. в Рим прибыл Полибий, молодой гиппарх [105] из Ахейского союза, который вместе с тысячей других заложников, был обвинен в том, что поддерживал в Греции антиримскую партию, и интернирован из Греции в Италию. Благодаря этому обстоятельству сохранились свидетельства грека, обладавшего широкими взглядами и наделенного несомненным историческим мышлением, судьба которого оказалась тесно связана с пиком римской экспансии на Восток. По мнению Полибия, римские завоевания — важное историческое событие, значительнее любых других осененное чудом: каким образом этот маленький итальянский город менее чем за столетие сумел не только упрочить свое господство на полуострове, но и оказать сопротивление пугающему давлению со стороны мощной карфагенской республики, а затем, словно вихрь, разметать древние эллинистические царства и навязывать свой закон Востоку? Как и все чудеса, это чудо, конечно, могло иметь только божественное происхождение, и Полибий не совершил ошибки, ссылаясь на судьбы Рима, на «его демон», на который он возлагает ответственность за исключительное предназначение Рима, хотя известно, что для достижения своих целей божественное вмешательство использует человеческие пути. И если Рим стремительно приобрел неуязвимость, которая оправдывает его перед лицом врагов, то это произошло благодаря тому, что традиции и обычаи обеспечивали ему фактическое превосходство над остальным миром: суровость, дисциплина, верность обязательствам, строгая честность превратили его в исключительный город по сравнению с прочими городами. Довольно забавно, что Полибий констатирует, что грек, связав себя клятвой в присутствии десяти свидетелей, всегда отыщет средство освободиться от нее, в то время как слово римлянина, «будь то претор или консул», всегда будет для него законом.
Разумеется, что образ добродетельного народа, который столь нравился самим римлянам и который они стремились представить как присущий им с древнейших времен, не мог быть абсолютно точным. Но несомненно также и то, что римляне всегда придерживались очень высоких моральных требований и, избрав для себя идеал добродетели, который они относили к древнейшему прошлому, придавали ему значимость мифа, которого старались быть достойными.
Эта римская добродетель состояла из страсти, из строгости (gravitas, серьезность, свободная от всякого легкомыслия), самоотверженности по отношению к родине. Возможно, что именно патриотизм определял и ориентировал любые другие чувства, и он только по видимости напоминает современный патриотизм, с которым его часто хотели соотнести; скорее всего, римский патриотизм — это осознание иерархии, жесткая зависимость индивида от различных социальных групп. Самые непреложные требования диктует город, самые непосредственные — идут от семьи. Отдельно от своей функции в группе индивид почти ничего не значит: солдат душой и телом принадлежит своему начальнику; земледелец должен обихаживать свою землю изо всех сил, служа своему отцу или своему хозяину; если он просто член familia, то служит на благо самой familia, нынешней или будущей; если он отец семейства и ответствен за собственность семьи, то точно так же зависим. Что касается должностного лица, то его наделили полномочиями лица, равные ему, но это не дает ему ни малейшего личного преимущества; он должен жертвовать всем, что ему дорого, даже собственной персоной.
О «конфликтах долга», которые иногда проявлялись в начале эпохи республики, известно благодаря историкам. Брут, освободитель Рима, приказал казнить собственных сыновей, участников заговора о возвращении института царей. В тот же год другой консул, Тарквиний Коллатин[106], добровольно подчинился приговору о ссылке и удалился в Лавиний, потому что он лично и его имя стали считаться угрозой для свободы. Без сомнения, эти образцы самопожертвования ассоциируются с воспоминаниями о других формах проявления самоотверженности, зафиксированных в мифах большинства первобытных обществ (к примеру, об этом рассказывается в цикле аттических мифов), — самоубийствах, совершенных ради спасения родины. На Форуме существовало особое место — озеро Курция, почти полностью осушенное болото. Как рассказывало предание, в эпоху царей на этом месте когда-то разверзлась земля; все усилия людей для уничтожения этого провала оставались напрасными; гадатели, к которым обратились за советом, ответили, что пролом в земле останется до тех пор, пока не будет принесена жертва подземным богам: «то, что составляет главную силу Рима». Никто не понял смысла сказанного оракулом; и лишь молодой человек, по имени Курций, понял о чем идет речь: могущество Рима — его молодое поколение, и Курций бросился в пропасть, которая тотчас же закрылась. Подобное жертвоприношение называлось devotio: ради успокоения гнева богов подземного царства и восстановления мирового порядка, нарушение которого угрожало стабильности общества и самому его существованию, человек сам добровольно и внезапно приносил себя в жертву. Примеры devotio были довольно часты, и в исторический период их совершали военачальники или знаменитые воины. Как ни далеки истоки этой традиции (несомненно, ее корни уходят во времена племенной царской власти, связанные с магией), почти все римляне воспринимали ее как должное, и торжественный акт самопожертвования происходил с молчаливого согласия каждого члена общества и во время войны, и в мирное время.
Вероятно, тираническая концепция гражданского долга возникла внутри патрицианского общества, которое стало у власти в 509 году до н. э. Это gens активно поддерживал строгую иерархию социальных элементов, власть клана, и pater familias держалась на материальной зависимости индивидов, упрочивалась распределением ежедневной пищи, члены дома опутывались сетью религиозной практики, которая символизировала доминирующую черту gens. И именно в этот момент утверждаются великие римские добродетели, зародившиеся в крестьянской среде. Основная, самая главная добродетель для римлянина более всего соответствовала крестьянскому идеалу — это добродетель постоянства. Посмотрим же, хорошо ли согласуется с ней то, что в результате станет поддерживать существующий порядок: плодородие земли, надежда на урожай, цикличность года, регулярное возобновление поколения, стабильность собственности. Все анархическое, нарушающее ритмичность, сбивающее с толку — осуждалось. Эволюция значения слова luxus, которое включало в себя столь важное для римлянина, позволяет понять образ его мышления. Слово принадлежало вначале крестьянскому словарю: им определяли спонтанную, нежелательную пышность растительности, «недисциплинированность» которой вредит урожаю, — буйство незрелых злаков, слишком густых, излишество виноградника, в котором все соки уходят в листья в ущерб гроздьям. Понятием luxus (luxuries) определяли все то, что нарушает меру; это могла быть, например, и плохо выдрессированная лошадь, и человек во всех его излишествах: любви к непривычным удовольствиям, роскоши в одежде и еде, вообще неумеренности в своей жажде жизни. Роскошь в современном значении этого слова осуждалась по причине ее нравственных результатов, потому что связывалась с наживой, ленью и отвлекала человека от его важнейших обязанностей.
Однако эти претензии были второстепенными: римская мораль не проявила бы себя столь сурово к любому злоупотреблению в повседневной жизни, если бы не основывалась на недоверии, присущем крестьянству, к любому новшеству, любому нарушению дисциплины, унаследованной от предков, ко всему, что стремилось за рамки города. Любитель роскоши, кем бы он ни был, осуждался за отсутствие личной дисциплины, за потворство собственным слабостям: жажде удовольствий, жадности, лени и, конечно, страху как естественному инстинкту самосохранения, который может проявиться в решающий час битвы.
Римская мораль четко ориентирована на подчинение личности полису, и этот идеал сохранится вопреки всем экономическим и общественным изменениям до завершения римской истории. Римлянин времен империи в слово virtus (из которого произошло слово «мужество» и которое означает способность быть мужчиной, vir[107]) вкладывал не абстрактное содержание, а обозначал им особое свойство — способность на поступок, добровольный по преимуществу, самообладание, присущие мужчине, противопоставляя, не без презрения, женской слабости (impotentia sui) неспособность господствовать над своей природой. Во всем этом отсутствует какая-либо ценность религиозного порядка в том смысле, как ее понимает современное сознание. Римские боги никогда не проповедовали о десяти заповедях, да и общество не предпринимало этот обходной маневр для того, чтобы навязывать их повеления. Религия, однако, присутствовала в нравственной жизни, она была катализатором дисциплины, элементом иерархии. Боги не приказывают людям, как им вести себя в повседневной жизни, поступать тем или другим образом; они требуют только выполнения традиционных обрядов. Эта плата за их благотворное воздействие: Юпитер посылает дождь и внушает судьям справедливость, Опс[108] гарантирует изобилие урожая, Церера выращивает зерно, Liber Pater[109] способствует созреванию винограда и брожению вина. Марс защищает армии римлян, сражается на их стороне и вдохновляет сердца солдат. Но главным образом это божественное воздействие может уберечь от тысячи опасностей, которые угрожают ежеминутно различным формам человеческой деятельности. Робиго[110], если ее попросить подобающим образом, избавит зерно от ржавчины, богиня Фебрис[111] гарантирует хорошее здоровье, Клоакина очистит город от миазмов, Фавн и Палес[112] отведут волков от стад.
Римская религия могла показаться холодной, и современные историки видят недостаток в том, что религиозная жизнь сводилась лишь к формальному выполнению соглашения между человеком и божеством. В ней они видят одну из главных причин, по которым Рим с древнейших времен оказался очень восприимчивым к восточным культам, более трогательным, более способным удовлетворять глубокие потребности души, иными словами, формализм римской религии должен был подготовить путь христианству. Когда общественные связи ослабли настолько, что патриотизм — в результате поступательного возрастания империи и безостановочного приращения к римскому городу все более многочисленных и все более чуждых национальной традиции народностей — оказался беспредметным, римляне должны были обратиться к возвышенному богу, этому «перводвигателю» нравственности, которого они больше не находили в городе. Но этот теоретический взгляд почти не поддается анализу. Религиозная жизнь римлян была более сложной, чем это утверждают те, кто рассматривает только официальную религию и игнорирует многочисленные повседневные открытые проявления сакрального чувства, которого у римлян всегда было достаточно.
Само значение слова religio затемнено. Прежде всего, оно обозначает не культ, связанный с божествами, но довольно неясное инстинктивное чувство, удерживающее от какого-либо поступка, смутно испытываемое ощущение от возможности оказаться очень близко перед опасностью сверхъестественного порядка. Подобное чувство испытывается, например, когда попирают освященную почву или отправляются в путешествие; оно содержит в себе предчувствия, суеверную интуицию. Именно оно заставляет перенести на следующий день дело, которое не представляется как начатое «в счастливый час». Для этого достаточно птицы, которая пролетела мимо, или случайно услышанного слова, которое сигнализирует о «неблагоприятном предзнаменовании». Это отношение универсально, и даже современные люди не свободны от него; оно непроизвольно проявляется в детской душе, а взрослый человек всякий раз, когда окружающий мир кажется ему непонятным, попадает в зависимость от фантазии и капризов невидимых существ. Итак, подобные чувства римляне испытывали в максимальной степени. Они везде видели «демонов», часто не называемых сверхъестественными силами, которые появлялись, чтобы помогать людям, но чаще, возможно, чтобы их мучить. Даже предки не лежали спокойно в своей могиле; в определенные дни года они из нее выходили. Двери ада открывались, и живые должны были успокоить manes (которых называли именем, чтобы заручиться их благосклонностью; manes означает «добрые»), потому что достоверно было известно, что они способны быть очень злыми. В эти дни домочадцы собирались вокруг очага и должны были чувствовать себя в безопасности, а отец семейства один выходил ночью из дома, чтобы умилостивить злых духов, бросив им горсть вареных бобов. Некоторые обстоятельства требовали официального присутствия умерших предков, например, они сопровождали покойника к костру. Их изображали актеры, надевавшие маски не только предков данной семьи, но иногда и близко-родственной семьи. Именно мертвые принимали вновь прибывшего, сам он, впрочем, присутствовал также. По обычаю — по крайней мере, с времен Августа, но, без сомнения, в той или иной форме с более древних времен — актер, чье лицо было скрыто маской, шел впереди носилок с покойным, имитируя манеру держаться умершего человека, то есть некоторым образом имитируя продолжение его жизни до момента окончательного уничтожения тела.
В сельской местности повседневная жизнь, возможно, в еще большей степени, чем в городе, была пропитана религией. Рим не вмешивался в отношения между человеком и божествами, и крестьянину надлежало лично исполнять ритуальные действа для поддержания отношений со сверхъестественным миром. Считалось, что вокруг крестьянского владения в безостановочном вихре двигались лары в виде двух молодых людей, чьи руки были полны плодов. Их хоровод отодвигал злокозненных демонов и гарантировал благополучие дедовского владения. Потому в благодарность за добрые услуги следовало ежемесячно подносить ларам пирожки из муки и меда, молоко, вино, цветы. В каждом доме обитал и свой гений, и подобно этому и каждое место имело своего демона защитника, олицетворяющего то божество, присутствие которого подозревалось или которого опасались. Гению тоже возлагалось жертвоприношение на домашнем алтаре. За пределами дома и владения присутствие сверхъестественного было столь же обычно. Пни на месте деревьев, когда-то произраставших в полях, старательно обходил плуг, заросшие пустоши, старые, вросшие в землю камни, установленные руками давно умерших людей, — множество их становилось алтарем, заповедным обиталищем божественного начала, сохранившимся с незапамятных времен, когда вся природа пребывала в неоспоримом владении Фауны и нимф.
Официальная религия не отличалась от этого наивного анимизма, по крайней мере в своей практической цели. Она стремилась поддерживать установленный порядок выполнением церемоний, без которых равновесие между человеком и божественным началом, всегда неустойчивое, всегда находившееся под угрозой, могло разрушиться. Римляне понятием pietas[113] обозначали отношение, которое состояло в том, чтобы скрупулезно соблюдать не только обряды, но и отношения, сложившиеся между существами внутри вселенной: понятием pietas вначале выражалось представление о справедливости нематериального начала, поддерживающей духовные явления именно там и тогда, когда представлялся случай или какое-то бедствие. Это понятие находилось в тесной связи с глаголом piare, который обозначает действие, предназначенное стирать грязное пятно, скверное предзнаменование, преступление. Внутри человеческого сообщества pietas предписывает сыну повиноваться отцу и почитать его в соответствии с естественной иерархией. Сын, который ослушался отца или ударил его, является monstrum, чудовищем, противным естественному порядку. Поступок должен быть искупленным в рамках религиозной обрядности, чтобы этот порядок был восстановлен. Искупление, как правило, состояло в том, что виновник, который провозглашался sacer[114] умерщвлялся, тем самым он принадлежал богам и исключался из человеческого сообщества. Ему больше не было места ни в городе, ни в любом другом месте на земле. Он должен был исчезнуть.
Таким образом, pietas имела отношение к богам, к различным группам и отдельным людям, к городу и его пределам, в конечном счете ко всему человечеству. Последняя ипостась понятия pietas не была поздним и постепенным явлением, как иногда утверждается. Она с давних пор нашла свое выражение в юридическим понятии jus gentium (право народов), которое накладывало обязательства на римлян даже по отношению к иностранцам. Но разумеется, понятие pietas окончательно сформировалось только под влиянием греческой философии, когда римляне переняли концепцию humanitas, идею о том, что сам факт принадлежности к человеческому роду создает настоящее родство, аналогичное тому, которое связывает членов одного gens или одного города, о долге, солидарности, дружбе или, по крайней мере, уважении. С понятием humanitas мы впервые сталкиваемся в литературе в замечательных афоризмах Теренция, один из персонажей которого произносит (в «Heautontimoroumenos», «Самоистязатель»[115]): «Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо». Возможно, Теренций и ограничился лишь тем, что перевел стих из Менандра, которому он подражал, но с уверенностью это утверждать нельзя. Как бы то ни было, интересно, что этот афоризм был очень популярен, над ним размышляли, его комментировали множество латинских писателей, и каждый вносил что-то свое в его толкование. Они трактовали его как формулу некой универсальной справедливости: civitas готапа расширилась до civitas humana[116]. И можно полагать, что мысль греческих философов не имела бы того влияния на римлян, если бы в ней не содержалось того выражения чувств, которые в скрытом виде они испытывали и которые внезапно осветились откровением, пришедшим с Востока.
Одним из важных проявлений pietas было почитание долга, ftdes. Fides — обожествленная персонификация, на Капитолии у нее имелся храм рядом с храмом Юпитера Всеблагого и Величайшего. Храм был залогом добросовестности и взаимной благожелательности в общественной жизни в целом. Официальный титул Fides populi romani (верность римского народа), как и соседний бог, Термин[117], гарантировал сохранность размежеваний: границ города, границ полей и всего того, что должно оставаться на своем месте для сохранения незыблемости порядка вещей. Fides гарантирует отношения между людьми по контрактам и договорам, еще глубже — по контракту, определенному обычаями, между гражданами. «О Fides quiritium!» («О верность граждан!») — кричат персонажи комического театра, когда на них обрушивается какая-то катастрофа. Этот вопль о помощи обращен к солидарности, которая должна быть между членами городской общины. Пренебрежение ею ставит под угрозу все общественное сооружение. И становится понятно, почему понятие fides составляло одну из основных добродетелей римской морали. Fides принадлежала еще одна сфера, именно она гарантировала побежденному невредимую жизнь, когда он признавал свое поражение и обращался, умоляя, к fides своего победителя, она ставила закон милосердия выше закона насилия, признавала право всех людей жить «с добрыми намерениями», даже если они претерпевали поражение в войне.
Virtus, pietas, fides — дисциплина, благочестие, верность долгу — таков был римский идеал. Эти три качества господствуют надо всеми аспектами жизни — военной, семейной, экономической и общественной, и нам представляется, что именно они и составляли суть римской религии, которая лишь укрепляла достигнутые результаты за пределами видимого мира, создавая законченную картину мира. Религия освящала эти основные добродетели, но не она была их первоосновой. Все выглядит так, как если бы мораль логически вытекала из императивов, необходимых для поддержания порядка во всех областях, для бессмертия того, что существует и чему угрожает время. Рим имел намерение противостоять, в силу мудрости и дисциплины, бедности, рабству, смерти. Он был убежден, что хороших законов и истинной добродетельности граждан достаточно для того, чтобы спасти город от рокового конца, который настигает всех живых существ. В этом смысле вся его мораль выступает главным образом как оборонительная, что, однако, не исключает (как показано) признания альтруистических ценностей, поскольку речь идет о том, чтобы защищать не индивида, но группу, семью внутри полиса. И в конечном счете эта мораль предполагает уважение к человеческой жизни как основной ценности, даже в лице недавнего врага, иностранца (hostis), это отношение, которое провозглашало и идеально позволяло следовать концепции универсальной империи в той мере, в какой этот imperium основывался бы не на насилии, угрозе и смерти, а на интегрировании в правовую систему и систему взаимных обязательств.
Известно высказывание Платона о том, что любовь есть не что иное, как потребность человека запечатлеться в красоте. Оно свидетельствует о том, что личная духовная потребность как основная причина и цель любой человеческой деятельности появилась у афинян V века до н. э. Но Рим не защищается от смерти красотой, он намеревается продлить существование благодаря мужеству и, более того, славе. Для римлянина ничего не было важнее хорошей репутации при жизни и славы, заслуженной доблестью, после смерти. Могила для него была не только местом упокоения, где его останки находили «покой земли», где дремали его manes, которые ежегодно пробуждались от ритуальных приношений; могила была памятником, знаком, адресованным живым и увековечивающим память о его деяниях. Именно по этой причине многочисленные могилы теснились около городских ворот и вдоль пригородных дорог: чем больше прохожих прочитает надгробную надпись, произнеся, пусть второпях, имя покойного, тем больше тот будет удовлетворен, что увековечен «устами людей». По этой же причине могилы украшались статуями и бюстами, это искусство нередко было грубоватым, строгим, не заботившимся об идеализации моделей, но вполне способным в камне фиксировать черты усопшего.
Забота о славе и надежда на вечную память о себе — это, несомненно, реванш человека, который при жизни принуждался тысячью разных способов обществом, в котором он жил: как должностное лицо он был обязан прекратить свою деятельность через год; военачальник, не успевший добиться решающей победы на поле брани за время командования, вынужден был передавать преемнику не только командование, но и шанс пожинать лавры. Только в смерти он наконец становился самим собой, а его жизнь оказывалась примером в той степени, в какой она соответствовала дисциплине во всех ее формах — virtus, pietas и fides.
Эта первооснова римской морали сохранит свою прочность до самого конца; она окажет сопротивление любым посягательствам критиков. Больше того, она приспособит философские учения и по-своему обогатит их, несмотря на все принципиальные разногласия.
Когда во II веке до н. э. Рим открылся для греческой философской мысли, римская gravitas[118] инстинктивно сделала свой выбор между учениями. Поскольку эпикурейцы[119] (несмотря на строжайший аскетизм своей жизни) были для многих римлян подозрительны, так как усматривали высшее благо в наслаждении, стоики[120] встретили хороший прием. Их учение, казалось, возникло именно для того, чтобы оправдывать суть интуитивной нравственности римлян. Не используя поначалу ухищрений всесторонних доказательств, они приняли основную идею стоиков: основанием нравственности является соответствие природе, то есть тому, что наилучшим образом соотносится с собственной природой человека, как и с порядком, установленным для материального и божественного мира, а следовательно, и для Рима. Задача человека состоит в том, чтобы стараться осмыслить этот всеобщий порядок и его придерживаться. Первые стоики главным образом подчеркивали достоинства созерцательной жизни, теоретического знания, первоначально диалектического, а затем и научного, которое ведет к истине и через нее к божественной мысли, однако римлян привлекал, прежде всего, приоритет нравственных добродетелей, присущих активной жизни: самообладание, умеренность, справедливость, мужество, — которые греческие последователи стоицизма считали главными добродетелями мудрецов. Панетий, знаменитый популяризатор стоицизма, в Риме во второй половине II века до н. э. умело наставлял своих слушателей. Он использовал сравнение, ставшее знаменитым, которое хорошо раскрывает смысл его теории. Добродетель, утверждал он, едина, но она содержит в себе различные аспекты, по примеру того, как мишень разделена на секторы различных цветов. Если целятся в мишень и если в нее попадают, то неважно, какого именно сектора коснется стрела, стрелок все равно выигрывает. Так возвышается традиционный идеал римлян — virtus. Но учение Панетия имело еще более важные последствия, чем гарантия чистой совести сторонникам традиционной римской добродетели. Он раздвинул древние национальные представления, и главным образом ему (а также его прямым и косвенным ученикам, среди которых был Цицерон) принадлежит честь открыть путь для восприятия Римом гуманистических идей. Римляне оказались более восприимчивы к греческим теориям благодаря своеобразному моральному поручительству, которое они увидели в стоицизме, и они приняли ее не колеблясь, говоря себе, что, в конце концов, их собственная ошибка состояла в том, что они до сих пор не размышляли, поскольку были заняты тем, что завоевывали мир.
Таким образом, приблизительно с I века до н. э. в Риме формировалась гуманистическая концепция, которая для нас неразрывно связана с литературой и философией Античности. Греческая философия стоиков сама по себе не смогла бы выработать идеал, столь доступный для понимания разных людей. Римляне видели в ней противоречия, а ее эстетические категории и идея свободы (греческие мыслители уже с Сократа стремились отходить от идеи полиса) могли бы ввести в соблазн отдельных людей, но ей недоставало живого чувства, возможности иметь непосредственную связь с живой политикой и обществом. Провалу платонической республики победоносно противостоял римский принципат, опирающийся на стоицизм, который во времена Антонинов утвердит мир во всем мире.
Стоицизм распространился в благоприятный момент. После окончания Второй Пунической войны постепенно ослаблялись коллективные обязательные правила. Исключительные опасности, которым подверглось государство, привели к тому, что стали искать столь же исключительные меры для его спасения, и появляется Сципион Африканский Старший, призванный навести порядок в Испании, он был в том возрасте, когда при обычных обстоятельствах он мог бы только занимать низшие магистратуры. Успехи Сципиона возвысили его над остальными сенаторами, его стали почитать чуть ли не божеством, и он поддерживал свой престиж, выдавая себя за лицо, приближенное к Юпитеру, проводил долгие часы в одиночестве в храме этого бога. После окончательной победы Сципион уже не мог, как и множество других людей до него, вернуться к положению рядового члена общества. Его мощная личность продолжала играть важную роль в римской политической жизни вплоть до того дня, когда уравнительной политикой, которую представлял «обыватель» Катон, после его многочисленных попыток добиться успеха он все же был изгнан из Рима и вынужден был уединенно жить в Литерне, в ссылке, где мог только ворчать. Торжество Катона и всего того, что он представлял, оказалась эфемерным. Для окончательного завоевания мира появились другие герои. Пока сохранялась возможность направлять к далеким полям сражений это изобилие полководцев, традиционный режим мог сохраниться, однако наступило время, когда все чаще происходят мятежи внутри римского государства: выступление Гракхов, предпринятое во имя humanitas, ради того чтобы предоставить италийцам и римскому плебсу средства к существованию, которые у них оспаривала сенаторская олигархия. Это был и мятеж честолюбцев, которые не удовлетворялись тем, чтобы оставаться лишь винтиком при очередных выборах, и намеревались занять более высокое положение, пытаясь изменить законы. После мятежных трибунов появился «спаситель» Марий, который незаконно оставался консулом на протяжении многих лет, вплоть до времени, когда другой честолюбец, Сулла, присвоил себе диктаторскую власть, чуть не став царем, но внезапно изменил политику и восстановил господство сената. Спустя двадцать лет чуть не разразился новый кризис, в котором и погибла республика. После победы Цезари, а может быть, и гораздо позже, после его гибели, казалось, что Риму суждено стать добычей любого искателя приключений, который мог бы взять власть в свои руки. Именно тогда, в период гражданских войн, сформировалась политическая доктрина, которая должна была принести спасение.
Уже в период последних лет существования республики появилась концепция государства, согласно которой власть должна была осуществляться не консулами, избиравшимися ежегодно, полномочия которых не могли продлеваться, но обладающим властью «первым гражданином» (princeps). Он обязан был регулировать положение дел в государстве, защищать все сословия, должен был обладать предназначенной для этой роли силой, властью, заслугами, а также тем неопределимым качеством, которое наделяет человека удачей и явной защитой божества. Последователи стоицизма уверяли, что такой режим возможен при условии, если избранный «защитник» является мудрецом. Склоняясь к аристократизму в своей теории, они утверждали неравенство разума de facto, если не de jure. Толпе невежд (indocti) и дураков (stulti), которые не способны к рациональным суждениям, они противопоставляли избранных представителей элиты, которые единственно оказывались обладателями подлинного разума, и только они были способны задумывать и осуществлять добро, потому что только они способны осмыслить мировой порядок во всей его сложности.
Многие политические и религиозные реформы Августа соответствуют этой концепции исключительного человека, которого божество наделяет особой миссией и который озабочен тем, чтобы сохранить равновесие. Равновесию, гармонии ежедневно угрожают разного рода излишества. Именно ради этого Август старался вернуть древние нравственные ценности, ограничивать роскошь, подавая личный пример простоты, восстановить авторитет брака, которому угрожали и всеобщее безнравственное поведение, и широко распространившаяся практика развода, возвратить почитание забытых старинных культов и покровительствовал Вергилию, который воспевал святость деревенской жизни, убежище чистоты и простоты. Принципат Августа реализовался как попытка возвращения к прошлому, которую всеми средствами старались объяснить, что все это делается, поскольку именно в прошлом находились истоки исключительного инстинкта и счастливой судьбы римлян.
Господствующую роль сенаторов, последователей стоицизма, в течение неспокойного I века н. э. хорошо демонстрирует тесная связь между этой философией, преимущественно ставшей выражением римской духовной жизни, и принципатом Августа. Каждый раз, когда императоры отклоняются от политической линии Августа, оппозиция стоиков активизируется; напротив, принцепсы опирались на эту часть сената, если следовали принципам Августа. Когда в начале своего господства Нерон твердо заявил о своем желании порвать с административной деятельностью Клавдия и управлять согласно максимам основателя империи, он нашел в сенате своих сторонников. Со своей стороны Сенека, который фактически осуществлял власть от имени молодого императора и также принадлежал к стоикам, показался всем гарантом его искренности. Таким образом, первые пять лет царствования Нерона протекали в атмосфере согласия и надежного сотрудничества. Но этот негласный договор был прерван, когда Сенека оказался в полуопале, а Нерон позволил себе управлять как восточный деспот. Заговор Пизона образовался не столько против Нерона (сам Пизон был избран руководителем только по причине древности его знатного рода), сколько против Сенеки, который почитался как один из самых мудрых людей своего времени.
Несколькими годами позже Гальба, один из череды императоров, которые следовали друг за другом после падения тирана, попытался восстанавливать это господство добродетели, которое казалось характерным для принципата Августа. Попытка была прервана мятежом и вмешательством армий, находившихся на Рейне и Востоке, но она будет возобновлена после падения Домициана, когда снова возникли условия вроде тех, что спровоцировали революцию в 68 году н. э. Правление Антонинов сопровождается триумфом этой монархии, освещенной стоицистским вдохновением, где, вопреки всем революциям, выживает старый римский дух.
Несмотря на все недостатки и даже пороки, на трусость, попустительство по отношению к императорам (но что делать против властелина, который только один располагает силой?), в эпоху империи сенат внес свой вклад в поддержание древних нравственных ценностей. Когда старая римская аристократия исчезла, провинциальная элита, которая ее заменила, стремилась сохранить этот вечный идеал, который для нее был неотделим от Рима. Во времена Домициана и Траяна «выскочки» Плиний Младший и Тацит, оба выходцы из цизальпийской Галлии (несомненно, первый происходит именно оттуда, относительно второго это только предположение), были более ревностными сторонниками традиции, чем последние представители семей, знаменитых со времен Ганнибала. Без сомнения, их чувство родилось из восхищения римским прошлым, из традиций их родных небольших провинциальных городков, которые часто восхищались идеальным соседом — Римом, и оно подпитывалось образованием, полученным у риторов и философов. Когда они были молодыми людьми, то восхваляли в своих речах добродетели Фабриция[121] Фабия Кунктатора, Сципиона, они клеймили позором Гракхов, обвиняли Катилину. Старинные нравственные ценности внушались им со школы, и образование, которое давали философы, подтвердило в принципе то, что они были приучены рассматривать как естественный идеал человека. Образование, разумеется, было одним из факторов, которые более всего внесли свой вклад в сохранение традиционного римского духа. Обращаясь главным образом к детям «просвещенных» классов, оно формировало будущих наместников провинций, крупных администраторов, военачальников, судей, всех, кто должен когда-нибудь войти в сенат, чтобы представлять элиту империи. Сенаторы, на которых повлияли Тит Ливий, Вергилий, соединяли в себе традиционный римский идеал с эллинской духовностью и не могли не выразить в поступках (в государственной деятельности — где бы они ни были) этот просвещенный гуманизм, который постепенно освободился от старинных предрассудков, присущих Вечному городу, и этот гуманизм сохранялся навеки вплоть до нашего времени. Для этой элиты римского гуманизма важнейшей целью были мудрость, внутреннее совершенство, которое включало в себя великие добродетели: справедливость, энергию, мужество перед лицом смерти[122], — и нет недостатка в примерах, которые доказывают, что эти добродетели действительно применялись. В этом идеале место богов определялось философией: каноны религиозной практики ценились в той мере, в какой они должны были способствовать пользе установленного полисного порядка и поддержанию связей в обществе. Некоторые из них обладали несомненной ценностью, потому что отвечали на то или иное божественное требование: молитва, «вознесенная от чистого сердца», жертва, которая является добровольным приношением, свободное выражение признательности, воздаваемое творением Творцу. Впрочем, этот моральный рационализм не исключает некоторой веры в сверхъестественное: Плиний Младший невозмутимо рассказывает о поразительных историях, связанных с призраками, приводит цитаты о волнующих совпадениях; могучие умы твердо верят в то, что звезды оказывают воздействие на судьбы и души людей. Стоицизм и платонизм совместно постулируют, что существует тесная взаимосвязь между божественным началом и человеком. Божества официальной религии принимаются и как символы, и как нечто приблизительное. Даже эпикурейцы, которых несправедливо обвиняют в атеизме, представляют божества как символы высшего счастья и полагают, что их ясное созерцание может приблизить к счастью. Что касается остального, что сегодня рассматривается как сила религии — проблемы бессмертия души и загробной жизни, — то от него отказываются по свободному выбору: признание божественного тогда не предполагало верования в существование после смерти тела. Некоторые учения под влиянием спиритуализма считали, что существует обожествление души, освободившейся от земной оболочки: добродетельная душа, в должной мере очистившаяся благодаря практике в добродетели, в должной мере обученная, чтобы распознавать и развивать в себе ростки божественного, возносится в высокие небесные сферы, чтобы созерцать там вечные истины. Здесь платонизм и стоицизм сходятся и соглашаются с тем, что возможно звездное бессмертие, то есть возвращение индивидуальной души внутрь мировой души как вознаграждение за чистую жизнь. Но это скорее миф, то есть прекрасная надежда, чем вера. И впрочем, этот личный апофеоз мог быть только исключением; он предлагается только некоторым достойным душам элиты, способным на достижения добродетели, недоступные большинству. Божественный человек — это великий политик, великий поэт, великий мыслитель, и в нем соединяются и уравновешиваются мудрость и культура, и если он оказывается богом, то только потому, что он сумел при жизни, благодаря счастливым качествам, как и своей энергии и воле, стать совершенным человеком.
Этот духовный и почти мистический расцвет римского гуманизма является исключительно деянием элиты, правящего класса. Однако было бы ошибочно верить, что доступ к нему был ограниченным. Подобно тому как материальная роскошь и изысканность градостроительства нашли способ проникнуть в каждый провинциальный город, иногда даже в самые маленькие города, так и культура почиталась и была там востребована. Не было муниципия, каким бы скромным он ни был, который не желал бы убедиться в том, что для детей горожан есть хорошие наставники. Эти амбиции характерны на протяжении I века н. э. и продолжали возрастать вплоть до варварских вторжений. В эту эпоху функционировали несколько настоящих провинциальных университетов, например в Отене, в Бордо, в Трире[123] туда стекались преподаватели, которые были выходцами из всех регионов империи. И нередко там можно было встретить галльского ритора, испанского ритора, афинского философа, причем все они разговаривали на одном языке, по-латыни, и преподавали одну и ту же мораль и одну и ту же эстетику. Благодаря им древнегреческая философия, родившаяся восемь или девять веков назад, продолжала формировать души. Вергилий комментировался, его «Энеида», почитавшаяся как Библия римского мира, заучивалась наизусть. Читали Теренция, Лукана. Латинская литература стала всеобщим наследием просвещенного человечества, и ее сохранение подготавливало в будущем Ренессанс.
Однако рядом со столичной и провинциальной элитой общая масса жителей империи (даже если не брать в расчет крестьян, которые часто вели почти дикую жизнь) должна была находить где-то в другом месте, не в интеллектуальной жизни, свои причины для того, чтобы жить и надеяться. Именно на эту массу главным образом и влияли восточные культы, то есть вера и практика религий, которые родились в Сирии, Малой Азии, Египте, в придунайских провинциях, которые обещали своим последователям, в виде компенсации за их веру, благополучие в этом мире и спасение в мире ином. Эти культы, которые возникли еще до римских завоеваний в восточных провинциях, сохранились и среди колоссального смешения населения, распространялись по свету вместе с их последователями, которые рассеивались, вместе со своими богами, по всему пространству Римской империи.
Культ египетской Изиды пришел в Рим во времена Суллы, и с этой эпохи там возникает и разрастается первая общность ее поклонников. На Марсовом поле был возведен храм Изиды, хотя противников этого, по разным причинам, было немало. Но с установлением империи, возможно даже с правления Августа, Рим принимает Изиду. Последователями ее культа являлись живущие в Италии египтяне, что вполне естественно, и женщины, главным образом вольноотпущенницы (сами часто бывшие восточного происхождения), которые были особенно чувствительны ко всему, что в культе богини обращалось к эмоциям. Больше всего Изида любила медленные процессии, гимны, завораживающую музыку флейты и систров, ритм тамбуринов, запах ароматических курений. Кроме того, жрецы — в льняных одеяниях, с бритыми головами, владевшие тайнами, пришедшими из глубины времен, повелители демонов — считались посвященными в глубочайшие таинства мира. О них рассказывали, будто они абсолютно лишены человеческих слабостей; они воздерживались от всего плотского, и верующие также обязаны были соблюдать телесную чистоту в определенные дни, чтобы иметь право предстать перед богиней. И все же Изиде, как и смертным, была ведома боль утраты, и каждый год она оплакивала утраченного возлюбленного, прежде чем нашла гроб с его забальзамированным телом внутри кедрового ствола[124]. Мать страданий, она была снисходительна к грешницам, которые вблизи нее каялись и молились о прощении.
К концу I столетия н. э. в империи начинает распространяться митраизм[125]. Митра был персидским божеством, культ которого, без сомнения, родился на берегах Понта Эвксинского[126]. Вероятно, первоначально он был божеством воинов, считался защитником солдат. В митраизме смешались элементы различных религий разных областей Малой Азии, в свою очередь иранские верования восприняли теологию семитского происхождения; в глазах последователей Митра был царем Солнце, Непобедимым Солнцем. Рассказывали, что он родился на скале в день зимнего солнцестояния [127] и что неожиданно пастухи преподнесли ему дары от своих стад. Об иранском происхождении легенды говорит ее космогонический характер. Митра боролся с быком и, вонзив ему нож в горло, приносил его в жертву богу. Священная кровь животного, проливавшаяся на землю, оплодотворила ее. Так произошли съедобные злаки. Считалось, что именно Митра наделил мужчин бесконечными природными благодеяниями и, как Геракл, противостоял злым силам, стремясь уничтожить все, что ее опустошает.
Культовые обряды в митраизме разыгрывали драматические перипетии мифа. Место отправления культа часто находилось под землей; оно должно было напоминать пещеру, в которой родился бог. Свод пещеры символизировал звездное небо. Самым священным моментом богослужения являлось жертвоприношение быка. Позднее, когда именно — трудно сказать, жертвоприношение было дополнено обрядом, заимствованным из таинств Кибелы, — тавроболией. Быку перерезали горло над ямой, и его кровь орошала одного из верующих, который ожидал, стоя в яме, этого оплодотворяющего крещения.
Верующие объединялись церквями под властью духовенства. Само оно приобрело иерархию. Священники приносили клятву своему богу и обещали соблюдать его заветы. Нам достоверно не известно, какими были эти заветы; можно только предполагать, что они формировали очень высокую мораль, основанную на верности, отвращении ко лжи, человеческом братстве и потребности в чистоте. В митраизме содержался военный аспект, что и привлекало многих римлян, и неудивительно, что в Риме и на всем Западе (но не в Греции) устраивалось большое количество mithraea[128], которые с конца I века н. э. практиковались почти повсеместно. Выше уже упоминалось о том, что это ими был увлечен Нерон, потребовав от Тиридата[129] посвятить себя в тайны Митры, и с 64 году н. э. он стремился идентифицировать себя с царем-Солнцем. Значение религиозных пристрастий Нерона для будущего императорского культа, который в дальнейшем превратился (по крайней мере, частично) в солярную теологию[130] таким образом, оказалось велико. Но митраизм в некотором роде подготовил пути к христианству[131], не только распространяя монотеизм, который до него оставался главным образом философским учением (а оно не разделялось массой народа), но и пропагандируя восточную демонологию и противопоставляя принцип Добра, воплощенного в Митре, силам Зла, вступающим в борьбу против него[132].
Митраизм, по своему характеру разнородная религия, в которой соединяются маздеистские[133] элементы и вавилонская астрология, возможно, оказался наиболее мощным средством распространения этих идей на Западе, но концепции и аналогичные верования проникали туда и другими путями начиная с II века до н. э. Первоначально они были занесены сирийскими рабами, проданными в Италию после войн с Селевкидами. Эти сирийцы поклонялись богине Атаргатис[134] парной богу Ададу. Постепенно сметливые сирийцы стали играть большую роль в коммерческой жизни Рима. Пример знаменитого Тримальхиона[135], современника Нерона, показывает, какой удачи могли достигнуть некоторые из них, став вольноотпущенниками. В Римской империи сирийцы были везде, во всех факториях и торговых городах, а вместе с ними селились и их божества. Кроме культа Атаргатис и Адада, на Западе распространился культ Адониса, повелителя жизни и бога растительности. Каждую весну женщины оплакивали смерть Адониса и праздновали его воскресение[136]. Сирийцы распространяли также халдейскую астрологию[137], которую мистики неопифагорейцы пытались рационально объяснить, но к ее практике прибегали во всех общественных слоях, и императоры неоднократно принимали суровые меры против магов и халдеев. И не потому, что хотели предостеречь народ от ошибок, но потому, что сами верили в астрологию, боялись результатов предсказаний астрологов и пытались сохранить ее для своего собственного употребления.
Рим с времен своего возникновения был знаком с магией, и в законах двенадцати таблиц фигурирует закон, запрещающий malum carmen — зловредное колдовство. На этой благоприятной почве практика восточной магии могла только процветать. Этим ремеслом главным образом занимались женщины, и кажется, оно было очень прибыльным. У Горация мы можем найти эпизод об ужасной женщине, по имени Канидия, некромантке, которая собиралась выкапывать трупы в оссуарии и расчленяла их, чтобы раздобыть ингредиенты, необходимые для составления зелья, и даже уморила голодом младенца, закопав его по шею в землю, чтобы в его костный мозг проникли магические силы. Эти колдуны на заказ составляли не только любовное зелье, но и яды для избавления от чем-то помешавших мужей или престарелых отцов, никак не умиравших.
В период империи астрологи, колдуны и всевозможные предсказатели господствовали в повседневной религиозной жизни. Они были специалистами, к которым прибегали при разных обстоятельствах. До наших дней сохранилось большое количество гравированных свинцовых табличек, которыми пользовались колдуны. Тексты содержат обращения к божествам ада (демонам в восточных религиях), часто испрашивают побед для участников состязаний на колесницах, желают врагам неудачи, болезней и смерти; перечисляются в невероятном смешении варварские боги, имена часто трудно прочесть, потому что они стерты от времени. Там соединяются маздеистские демоны, италийские боги, египетские божества и все то, что подсказывала колдунам их фантазия. Старый римский анимизм также нашел свое место в колдовской практике: древняя религия с элементами магии в течение долгого времени упорядочилась жрецами и стала безобидной. Магия и восточные культы удовлетворяли духовные потребности народа, освобождали от жестких религиозных предписаний.
Государственная религия, находившаяся под контролем официальных жреческих коллегий, была гораздо менее жесткой, чем часто утверждается. Она умела мириться, особенно в кризисные периоды, с самыми дерзкими нововведениями. Так, во время войны с Ганнибалом она согласилась с введением в Риме культа фригийской богини Кибелы, обрядовость которого имела откровенно оргиастический характер: жрецы евнухи впадали в экстаз во время своих священных танцев, наносили себе ранящие удары кнутом и кинжалом, проливая кровь. Ничто не могло более открыто противостоять старинной дисциплине virtus. Но крайняя необходимость заставила принять Кибелу, так как в тяжелые годы Ганнибаловой войны священное могущество традиционных божеств не казалось достаточным, и прямой контакт с оргиастическими силами представлялся полезным. Римляне отправились с большой пышностью в Пессинунт, во Фригию, за священным камнем, который изображал богиню[138], и его установили на Палатине, в самом центре Вечного города Ромула. Однако сенат не позволил, чтобы обряды варварского культа отправлялись во всей их жестокости; была создана жреческая иерархия, под присмотром которой служба смягчилась, праздники отмечались торжественно, — преимущества были приобретены, опасностей удалось избежать.
Волна мистицизма прокатывалась по полуострову время от времени, способствуя пробуждению наиболее разнузданных обрядов, образовывались коллегии мистов[139] для совместного проведения оргиастических церемоний. Однако строгие меры полицейского вмешательства римских властей возвращали прежний порядок. Известен казус, связанный с культом Диониса, который в начале II века до н. э. распространялся и в сельской местности, и в городах, будоража население. Посвященные, мужчины и женщины, собирались вместе и предавались исступлению, характерному для обрядности Диониса, возможно даже совершая человеческие жертвоприношения. Реакция римского сената была беспощадной. Постановление сената запрещало под страхом смертной казни создавать сообщества последователей Диониса. Но сам культ бога не был запрещен при условии, что отправлялся жрецами, подчиненными наблюдению со стороны должностных лиц. Между тем не стоит говорить о римской терпимости. Чувства, которыми руководствовались сенаторы, вовсе не свидетельствовали об уважении к свободе совести, но представляли собой настороженность перед открытой демонстрацией божественного начала. Сознавая бесконечное его богатство, они догадывались, что официальная религия его не исчерпывала, и были готовы обеспечить государству благодетельное воздействие любой новой теургии. Они понимали также, что практика, к которой относятся терпимо, ни в коем случае не нарушит равновесие и дисциплину в городе.
Это состояние духа, которое сохраняется до конца существования Рима, объясняет в основном политику, проводившуюся императорами по отношению к христианству. В нем ничего не имелось такого, что могло бы глубоко шокировать религиозное сознание римлян: религия митраизма также утверждала исключительный монотеизм, обладала внутренней иерархией, своей моралью, своим крещением и своей теологией. Религия, связанная с поклонением Изиде, также накладывала на своих сторонников обязанность аскетической практики, ежедневных церемоний, ношения при определенных обстоятельствах особого одеяния и пищевые запреты. Однако ни Митра, ни Изида не подвергались преследованию. Христианская проповедь, как иногда утверждают, рисковала скомпрометировать общественное устройство, провозгласив равенство всех людей перед богом. Но такие идеи очень часто высказывались и философами, и социальная эволюция в эпоху империи сама по себе имела тенденцию к стиранию традиционных общественных границ между завоевателями и завоеванными, между свободными людьми и рабами. Причины преследований, направленных против христиан, были различны; первоначально они заключались в нетерпимости самих христиан, чуждой восточным культам. Очень часто именно христиане становились атакующей стороной, отказываясь принять то, что стало основным принципом политической деятельности, — культ божества императора, они также отказывались приносить военную клятву, которая, по сути, была религиозной. Но когда императоры начали политику, направленную на прекращение борьбы между разными формами официального язычества и христианством, они делали это во имя принципа, которым некогда руководствовался сенат в своем постановлении о вакханалиях:
«…Отменяются все постановления, — гласил рескрипт Лициния, опубликованный в 313 году н. э., — которые содержались в наших рескриптах, ранее направленных к нашим подданным по делам христиан и оказавшихся полностью, неблагодатными… Ныне все это утрачивает свою силу, и любой, кто желает следовать правилам религии христиан, отныне может свободно и беспрепятственно, без утеснений и беспокойства исповедовать эту религию… Этим же христианам мы предоставили право свободного и безусловного отправления религиозных обрядов… Подобным же образом мы разрешаем и другим пользоваться ради спокойствия нашего времени правом открытого и свободного отправления религиозных обрядов, чтобы каждый имел возможность свободно избрать и почитать, что ему угодно».
Так закончилась в соответствии с истинно римской традицией кровавая борьба, продолжавшаяся к этому моменту почти три столетия.
В течение длительного времени основой римского общества являлась семья. Таким образом, следует спросить у себя, как эволюционировала на протяжении римской истории сама семейная жизнь и в какой мере она сохраняла верность старинным традициям или же сумела от них освободиться?
Мы уже говорили о том, что в семейной жизни полновластно господствовал отец, который законным образом руководил домашними рабами, женой и детьми. Pater familias[140] мог признавать детей, рожденных женой (отец брал новорожденного на руки и поднимал жестом, который подтверждал законность этого ребенка), или изгонять из дома, оставляя на милость любого, кто пожелает приютить ребенка, что на самом деле означало его обречение на смерть или, в лучшем случае, к рабству. Признанный сын мог быть изгнан из дома; тогда его продавали «за Тибром», однако сын, трижды проданный, на законных основаниях освобождался от patria potestas[141]. В особенно серьезных случаях отец мог убить своих детей и жену, но обычай требовал, чтобы такое жестокое решение было принято на семейном совете, специально собиравшемся для этого. Известно, что эта старая практика сохранялась еще во времена Нерона, поскольку сенатор, жена которого была обвинена в приверженности чужеземным суевериям, был вынужден созвать семейный трибунал, чтобы ее осудить. Государство до конца сохранило величайшее отвращение к вмешательству во внутренние дела семьи и, следовательно, не ограничивало власть отца.
В действительности обычай все-таки смягчался. Все более и более исключительным становилось событие, когда отец продавал своего сына как раба. Допускалось, что сын, проданный таким образом, с точки зрения закона оставался свободным и, в отличие от других рабов, мог выступать свидетелем в суде и даже предъявить иск против своего нового хозяина. Согласно праву, pater familias всегда был законным представителем своих детей и жены и должен был дать свое разрешение на заключение ими любого юридического акта и подтверждение подлинности этого акта. Однако со II века до н. э. формируется процедура предоставления юридической дееспособности, выгодоприобретатель практически извлекается из сферы опеки отца: сын (или жена), получившие право юридической дееспособности, не переставая являться членами семьи, получают право лично владеть имуществом и самостоятельно управлять им.
Понятно, что для сохранения самого общества необходимо было, чтобы семейная ячейка была мощной, а брак особенно серьезным актом, потому что семья принимала действительно чужеродный элемент, хотя и необходимый для ее продления. Вопросы брака решались отцом семейства, заинтересованных лиц о склонности почти не спрашивали. Политические союзы играли большую роль, по крайней мере в аристократической среде. Помолвки отмечались, они торжественно подтверждали заключение взаимных обязательств между семьями, в том числе и религиозных. Советовались с богами и, если предзнаменования оказывались благоприятными, обменивались кольцами, которые приобретали символическое значение. Иногда это было кольцо в виде двух переплетенных колец, иногда — с геммой[142], вырезанной на камне: погрудным портретом невесты и жениха или иным изображением, выражающим идею супружеского союза. Друзья семьи присутствовали на помолвках, они были свидетелями договора. Участие в помолвках являлось частью многочисленных officia[143] римлянина, обязанностей, связанных с общественной жизнью, от которых нельзя было уклониться, не совершив серьезную оплошность. После обмена кольцами приступали к подписанию брачного контракта, в котором оговаривался характер и сумма приданого молодой женщины. Эти помолвки имели юридические последствия: если брак впоследствии не завершался надлежащим образом свадьбой, та из сторон, которая не получила удовлетворения, могла возбудить иск против другой стороны о возмещении причиненного ущерба. Как бы то ни было, если жених, однажды обрученный, обручался во второй раз, он считался двоеженцем. Невеста должна была хранить верность жениху, как супруга, но это обязательство имело свой срок. Если жених не вступал в брак, девушка была вправе заключать другой брак. Но если она была неверна жениху, то закон приравнивал ее к жене, нарушившей супружескую верность. Случалось, что помолвка оказывалась очень продолжительной, так как распространился обычай обручать малолетних детей, и возможность заключения брака ожидалась долгие годы.
Только римские граждане имели право заключать брак в глазах закона. Jus connubii[144] — привилегия римского гражданства, и в классическую эпоху не существовало ограничений этого права, но известно, что некогда патриции не могли сочетаться браком с девушками, принадлежавшими к плебейским семьям, этот запрет был снят только в середине V века до н. э. Теоретически юноши могли сочетаться браком в возрасте 14 лет, девушки же считались достигшими брачного возраста в 12 лет. Однако хорошо известны случаи заключения браков до достижения невестой положенных лет и половой зрелости. Все же браки считались законными при условии, если достигался минимальный возраст, установленный законом.
В первые века республики существовали параллельно две формы брака: confarreatio[145] — для патрициев и coemptio[146] — для плебеев. Confarreatio состоял главным образом из религиозной церемонии перед домашним алтарем: кашей из полбы обмазывалось жертвенное животное, предназначенное к закланию, пирожок, тоже из полбы, делился между супругами, которые его съедали. Сельский и, без сомнения, чисто латинский и очень архаичный характер этого обряда, очевиден. Он составлял торжественный момент брачной церемонии, ему предшествовал и за ним следовал целый ряд живописных действий, которые описывают античные писатели.
Накануне свадьбы невеста отдавала своих кукол ларам отцовского дома. В тот же день она надевала белую тунику (tunica recta), полотно для которой ткали по старинному обычаю, ее перевязывали на талии двойным узлом. Прическа невесты украшалась копьеобразной железной палочкой (hasta caelibaris)[147], волосы разделялись на шесть локонов, которые перевивали ленточками, соединяли в шиньон. Затем на голову накидывали фату оранжевого цвета (flammeum)[148], на тунику набрасывалась широкая накидка (palla[149]), прикрывающая верхнюю часть тела. Иногда наряд невесты дополнялся венком из цветов, украшениями — золотым ожерельем, браслетами. На ноги невеста надевала сандалии того же цвета, что и покрывало.
С рассвета на следующее утро начиналась церемония с гаданиями (свадьба могла праздноваться только в определенные дни, считавшиеся благоприятными), затем приступали к окончательному подписанию контракта, к которому прибавлялись имена десяти свидетелей. Тогда замужняя женщина в возрасте (pronuba[150]), вступавшая в брак только один раз (что считалось счастливым предзнаменованием для судьбы молодых супругов), соединяла своими руками руки жениха и невесты; союз рук (dextrarum junctio) проводился в доме новобрачной; за этим обрядом следовало большое пиршество, устраиваемое отцом невесты, на котором подавалось определенное традиционное угощение. Вечером при появлении на небосклоне первой звезды к дому супруга девушку сопровождала процессия, во время шествия исполнялись некоторые ритуальные действия. Разыгрывалось целое драматическое представление: невеста притворно должна была искать спасения в объятиях матери, от которой ее силой отрывали и уводили. Затем выстраивался кортеж, зажигались факелы, свет которых давал предзнаменования: яркое пламя возвещало о том, что муж влюблен, а еле теплившийся огонь не обещал ничего хорошего. Поэтому факелоносцы встряхивали факелы так сильно, как только могли, чтобы огонь горел сильнее. Среди толпы находились друзья семейства с венками из листьев на головах, pronuba, шаферы, трое детей, у которых имелись и отец и мать, двое из них вели невесту за руки, третий нес перед нею факел из ветки боярышника, который был зажжен от домашнего очага. Музыканты, главным образом игравшие на флейтах, сопровождали шествие, в то время как зеваки вдоль дороги выкрикивали добрые пожелания, такие как этот таинственный «талассий»[151], смысл которого уже никто не понимал. Обычай требовал исполнения грубых, явно непристойных песен, чтобы оберечь молодоженов от сглаза и пожелать многочисленного потомства. Жених бросал детям подарки, мелкие монеты и орехи — еще один символ плодовитости.
На пороге дома, хозяйкой которого она собиралась стать, новобрачная участвовала еще в нескольких ритуальных действах. Чтобы задобрить божества порога, она украшала порог цветами и шерстяными ленточками, натирала маслом дверной косяк. Когда приношение было закончено, двое друзей мужа поднимали невесту на руки и переносили через порог, так предупреждали возможное несчастье, чтобы молодая не споткнулась о каменный порог при вступлении в дом супруга. Если подобное случалось, то это было грозным предзнаменованием — угрозой самой жизни молодой четы. Что касается брачного ложа, оно располагалось в атриуме или в таблинии[152], и именно туда pronuba приводила невесту для свершения таинства брака, которое иногда могло происходить спустя какое-то время.
Из самого брачного ритуала понятно, какова именно была его форма. Плебейский брак включал coemptio, символический взаимный торг супругов — один покупал другого. Наконец, существовала третья форма, вытекавшая из coemptio, брака per usum[153], который являлся следствием фактического положения дел: если женщина жила в течение года в доме человека, считалось, что по истечении этого периода она становилась его супругой, но для этого было необходимо, чтобы совместная жизнь не прерывалась. Если в течение трех ночей подряд она отсутствовала, брак признавался несостоятельным. Здесь применялся юридический принцип, согласно которому при некоторых условиях обладание давало права (usucapio[154]).
Эти три формы брака постепенно заменялись другим, который становится обычным в конце республики и в эпоху империи. Фундаментальной основой первых являлся юридический переход молодой женщины под manus[155] своего мужа. Эволюционируя, нравы все более и более противостояли тому, чтобы удерживать женщин в этом своего рода узаконенном рабстве, так был изобретен брак sine manu[156], при котором супруга оставалась теоретически под властью отца, но эта власть чаще всего заменялась властью законного опекуна. Несмотря на то что муж управлял приданым, супруга была свободна приобретать личное имущество и управлять им по-своему, опека в силу закона превращалась всего лишь в фикцию, которая, впрочем, не могла принести никакого реального ограничения для замужней женщины, так как по ее требованию претор мог разрешить ей выбрать другого опекуна, если тот, который был ей дан, не казался достаточно снисходительным. Законодательство Августа шло еще дальше, и в некоторых случаях даже полностью избавляло от опеки женщин, имевших троих детей. Все более и более предписания закона ослабляются, женщина приобретает личную свободу, и отцы больше не отдают замуж дочерей против их воли. От юридических форм, касающихся брака, почти ничего не остается из того, что первоначально предназначалось для обеспечения привилегированного положения pater familias и поддержания его законной власти. Вместо навязанного брачного союза, заключенного по контракту, чуждому по отношению к желанию мужчины и женщины, мы находим брак, основанный на взаимном согласии, который длится сколь угодно долго по обоюдному желанию супругов.
Как все другие контракты, брак мог подлежать отмене. Первоначально право расторжения принадлежало исключительно мужу: он мог всего лишь потребовать при свидетеле от своей жены ключи от дома и сказать ей лично или поручить это третьему лицу: «tua res habeto» — «забираю свое добро». Эти слова расторгали союз. Все-таки по обычаю требовалось, чтобы развод происходил только с согласия семейного совета, собранного для обсуждения. Если домашний суд решал, что женщина виновна, ее отсылали к отцу, а приданое не возвращалось. В принципе патрицианский брак confarreatio являлся нерасторжимым, но изобретательный ум римлян придумал церемонию, которую они называли diffareatio[157] противоположную первой. Очень долго развод оставался явлением исключительным; известны случаи с неким Публием Семпронием Руфом, который развелся с женой, потому что та пошла на игры без его разрешения, и Спурием Карвиллием Ругой, сенатором, который отверг жену по причине ее бесплодия. Стабильность брака (современные историки полагают, что действительность не была идиллической, как считается) была недолгой. Уже ко второй половине II века до н. э. обычаи изменились до такой степени, что к концу республики развод был настолько частым, что составлял серьезную угрозу для всего института семьи.
Античные авторы рассказывают о некоторых особенно скандальных разводах, которые имели только одну цель — обеспечить супруге полную свободу. Известны слова Сенеки о женщине, «которая считала годы не по числу консулов, но по числу мужей». Святой Иероним рассказывал анекдот о другой женщине, которая была замужем двадцать два раза и вновь вышла замуж за мужчину, у которого до нее уже было двадцать жен. Впрочем, соображения, связанные с выгодой, кажется, сыграли в увеличении количества разводов более важную роль, чем желание свободно пользоваться жизнью. Женщина, являвшаяся практически хозяйкой своего состояния, нечасто предоставляла его в распоряжение человеку, который иногда оказывался менее богат, чем она. Женщины нередко искали партнера в надежде в скором времени стать его наследницей или иметь еще большую роскошь. Кроме того, римские женщины времен империи, кажется, испытывали отвращение к тяготам материнства. Это обстоятельство облегчало разрыв брачного союза, который оказывался временным, и из-за отсутствия детей не было причины его сохранять. Во времена империи можно было чаще увидеть не столько мужей, отвергающих жен, сколько жен, отвергающих мужей. Юридические тексты по этому вопросу предоставляют нам странные свидетельства. Мы знаем, например, случай с одной римской матроной, которая, испытывая денежные затруднения, попросила деньги взаймы у мужа. Он дал ей деньги при условии, что она пообещает с ним не разводиться. В другом деле именно свекровь делает завещание в пользу своей невестки прй условии: завещание будет отменено, если молодая женщина подаст на развод. Когда свекровь умерла и завещание вступило в силу, дама постаралась развестись с мужем.
Можно было бы привести еще многие подобные примеры, но трудно рассматривать эти архивы юрисконсультов как точное отражение состояния общества. В любую эпоху судебные канцелярии, как и документы адвокатов, знают истории семьи с печальной стороны. Историк может противопоставить этим примерам примеры другие, воскресить другие женские портреты, отличные от вышеупомянутых, но столь же достоверные. И не только Тацит в «Анналах» прославляет галерею героических супруг, таких как Аррия, жена Сецины Пэта, которая хотела умереть вместе с мужем, приговоренным к смерти Клавдием[158], как Паулина, жена Сенеки, которая вскрыла себе вены и своим спасением была обязана вмешательству солдат[159].
О трогательных историях супружеской самоотверженности рассказывают и надгробные надписи. Известен рассказ о Турин, образцовой супруге, чья доброжелательность распространялась на всех, кого любил ее муж; когда же муж подвергся проскрипциям и должен был бежать, она помогла ему и этим спасла его. Наконец, она пошла на величайшую жертву: зная, что не может иметь детей, она неожиданно для мужа предложила ему уступить свое место более счастливой женщине и остаться в доме, отказавшись от роли хозяйки. В надгробной надписи, которая нам сообщает эту историю, говорится, что муж отказался от такой жертвы.
Турия, предложившая удалиться ради того, чтобы предоставить мужу возможность обеспечить себе потомство, продемонстрировала верность подлинному духу римского брака. Целью супружеского союза прежде всего являлось рождение детей, затем их образование, что обеспечивало материальное и моральное постоянство города. Все должно было отступать, вплоть до самого брака, перед этим настоятельным долгом. Именно в этом духе необходимо понимать удивительную историю Катона Утического и его супруги Марции, как нам ее рассказывает Лукан в своих «Фарсалиях»[160]. Марция, дочь оратора Луция Марция Филиппа, была второй женой Катона, от которого имела троих детей. Но случилось так, что знаменитый оратор Гортензий, чувствуя приближение старости, не хотел умирать, не оставив детей. Он открылся Катону, который предложил ему Марцию, способность к деторождению которой была несомненной. Марция, которую спросили, согласилась. Она развелась и вышла замуж за Гортензия, от которого родила детей. После смерти второго мужа она возвратилась к Катону и вышла за него замуж повторно. Лукан, говоря о повторном браке Катона и Марции, обращает внимание на его строгость, так как он не стал причиной возобновления плотского союза между супругами. Каждый из них по-своему представлял свой долг и следовал ему. Их личные чувства и еще меньше их удовлетворение не имели никакого значения для их поведения. Эта удивительная история мало доступна пониманию нашего разума, но прекрасно иллюстрирует соответствие той virtus, самодисциплине, которая, как нам представляется, является глубочайшей основой римской морали.
В основе римского брака оставалось непоколебимое чувство, которое выражалось в формуле при помолвке, которую произносила новобрачная в тот момент, когда ее рука соединялась с рукой мужа: «Ubi tu, Gaius, ego Gaia» — «где ты, Гай, там и я, Гайя», — формула, в которой абсолютно идентифицируются желания и сама жизнь, пока продолжается союз. Удивительно ли, что на практике этот возвышенный идеал не мог сохраниться навечно? Не утешительно ли, что он еще оставался наутро после свадьбы?
Большинство современных государств, особенно те, что прямо или косвенно испытали влияние европейской философии XVIII века, очень многим обязаны Риму. Понятия, которыми обозначаются названия государственных учреждений, заимствованы из римского словаря, но при сходстве понятий мы не должны забывать о некоторых важных отличиях, которые подчеркивают оригинальность римского права и историю его становления, имеется в виду и организация полиса, и функционирование правосудия, и признание прав личности. Например, если современный магистрат — это прежде всего судья, то магистрат в Риме был одновременно и судьей, и лицом, которое наделено и другими полномочиями, и, согласно Монтескье, одни полномочия относятся к сфере исполнительной власти, а другие — к сфере законодательной власти. Не забудем также, что и понятия закона в Риме и в наши дни не идентичны. Закон тогда представлял собой волю народа, выраженную в определенной форме, и мог применяться к различным объектам, не только таким, как объявление войны, инвеститура должностных лиц, распределение земель, но и усыновление простым частным лицом ребенка, принадлежащего к другой семье. При этом очень важные законодательные меры, напротив, не зависели от закона. К ним относится, например, ведение финансовых дел: не было государственного бюджета, который бы ежегодно утверждался народом, финансы государства зависели только от руководства сената. Кроме того, любое должностное лицо обладало правом издавать эдикты, которое, бесспорно, относится к законодательной сфере. В то же время консул имел очень широкие полицейские полномочия, он мог взять на себя ответственность изгнать из Рима того или иного человека, поднять войска и прочее, если считал подобные действия полезными для выполнения миссии, которую налагала на него должность. Ни для гражданских дел, ни для уголовных, ни для конституционных проблем не существовало письменного кодекса, но действовали только обычаи, которые имели силу закона, хотя никогда не являлись предметом народного голосования. Римская конституция никогда не была результатом интеллектуальной деятельности одного человека или группы; она формировалась подобно живому организму, который постепенно приспосабливался к меняющимся условиям своей среды обитания, и таким образом ему удавалось выжить.
В Риме эпохи царей и даже еще в течение длительного времени в период республики судебное право и государственное право не были разделены. Царь, как впоследствии консул, являлся хранителем всей совокупности правил, предназначенных для установления отношений отдельных лиц друг с другом и с полисом. Первостепенная функция царя (затем консула) состояла в том, чтобы знакомить римлян с этими правилами по мере необходимости, в соответствии с возникавшими обстоятельствами. Царь восседал на помосте перед толпой и отвечал на вопросы, которые ему задавали обращающиеся за советом. Чаще всего проблемы, которые поднимались, были гражданского или уголовного характера, например жалоба истца, ставшего жертвой некой несправедливости или считавшего себя таковой. Решения, принятые царем (или консулом) при исполнении обязанностей, зависели только от его настроения, укрощаемого обычаем. По этой причине право предшествовало закону; конституционные нормы являлись лишь частным случаем этого права, от которого они освобождались очень медленно, запоздало и всегда несовершенно. Это объясняет нам, почему вплоть до конца империи императоры занимаются законотворчеством во всех видах судов. Они это делают не как абсолютные монархи, которые захватили прерогативы, принадлежавшие до них народу, а как преемники республиканских судей и, более того, царей. За кем бы ни сохранялся этот участок власти, носитель власти приобретал в качестве основной обязанности обеспечение и поддержание порядка, того мирового порядка, забота о котором, как отмечалось, чрезвычайно волновала сознание римлянина. И если гражданское или уголовное право имеет целью поддержание порядка в отношениях между отдельными лицами, то конституционное право имеет целью его поддерживать или обеспечивать в отношениях между частными лицами (или общностями) и полисом. Оно происходит от права по своей природе и в итоге утверждается среди прочих правовых институций. По этой причине нам необходимо рассмотреть функционирование права, прежде чем показать возникновение и эволюцию конституционной системы римлян.
Право в Риме происходит непосредственно от морали, в том смысле, что оно, как и сама мораль, имеет честолюбивую цель обеспечивать стабильность в полисе. Как и мораль, оно эволюционирует: обычаи, унаследованные Римом со времени образования государства, не оставались неизменными, они эволюционировали вместе с самим городом, приспосабливаясь к меняющимся условиям. Абсолютным императивам общества соответствовали законы, оставлявшие все расширяющееся место для прав отдельной личности и строгой законности, постепенно сменявшееся поиском справедливости.
На самом деле, римское право начинается для нас с Законов двенадцати таблиц — так назывался свод законов, который, по преданию, был составлен в первой половине V века до н. э. децемвирами[161] — комиссией из десяти членов. Эта акция была предпринята, как гласит легенда, по решительному требованию плебеев, которые жаловались, что право, поскольку оно до сих пор являлось только устным, не применялось на равных условиях и зависело от произвола должностных лиц, которые в это время были в обязательном порядке патрициями. Децемвиры начали свою работу с изучения дел в греческих городах, чтобы воспользоваться чужеземным опытом. Результат их усилий был кратко изложен в двенадцати вырезанных таблицах[162], которые были выставлены на Форуме, около Ростр.
Естественно, что текст этого кодекса до нас не дошел совсем, но античные авторы цитировали из него обширные пассажи, так что мы его знаем достаточно хорошо. Можно констатировать, что в нем содержалось большое количество правил различного характера. Некоторые из них свидетельствуют с полной очевидностью о религиозных истоках права, и сам по себе факт, что предписания для отправления обрядов фигурируют рядом с законами чисто гражданского значения, указывает на то, что действительно обе области еще не полностью разделились. Например, заметно изобилие правил, касающихся погребений: запрещалось хоронить или сжигать труп в самом городе, обтесывать скребком дерево для похоронного костра, женщинам запрещалось царапать щеки и выкрикивать жалобы, запрещалось класть на погребальное ложе приношения из золота, но можно было оставлять покойному золотые зубные коронки. Децемвиры предусмотрели использование заклинаний, при помощи которых колдун мог перенести урожай с одного поля на другое. Двенадцать таблиц, как можно заметить, сохраняют опыт очень древнего прошлого. Но если их сравнивать с законами, относящимися к царской эпохе — некоторые из них до нас дошли, — то можно видеть, что таблицы откликались на изменения, происходящие в жизни людей, в обществе и религии.
Большинство законов, приписанных Ромулу или Нуме, действительно носили религиозный характер. Они касаются случаев нарушения священных запретов и даже предусматривают случаи открытого божественного вмешательства в правосудие.
Таково, например, отношение к смерти человека, которого поразила молния: «Если человека поразила молния, то пусть не кладут труп на колени и пусть ему не делают положенных похорон»[163]. В царских законах приговор к смертной казни часто совпадал по смыслу с жертвоприношением, сопровождаемым леденящим кровь восклицанием sacer esto[164]. Правонарушитель не принадлежал больше человеческому сообществу, он принадлежит богам. Наказание не имело характера прямого нравственного урока, а исходило из законов религиозного поведения. Иначе как объяснить следующий закон (из законов Нумы): «Если кто-либо выкопает межу, то пусть и он и быки будут принесены в жертву богам»? Проступок сам по себе есть грязное пятно, которое представляет собой угрозу для целого города, так как компрометирует рах deorum, доброе соглашение с богами. Смерть виновника и уничтожение всего, что принимало участие в этом осквернении, является мерой безопасности, а не нравственным наказанием.
Сохранение этой концепции очевидно еще в Законах двенадцати таблиц. Вот закон: «Если патрон совершает обман по отношению к клиенту, пусть он станет sacer». Или закон, по которому приговаривался отцеубийца (то есть, без сомнения, убийца свободного человека). Преступление против религиозных установлений уже не является господствующим принципом уголовного права; он действует только в некоторых особо тяжелых случаях, для которых понятие нарушения религиозного запрета остается. Более часто встречается замена его идеей возмещения убытков за причиненный вред. Известно, что смягчение первоначального закона было характерно для развития греческого права (в частности, афинского) в конце VI века до н. э. Вполне возможно, что децемвиры были знакомы с этим обстоятельством, а практическое его применение было им известно из законов греческих колоний Южной Италии. Это нововведение имело значительные последствия. Благодаря ему в городе устанавливался сам принцип правосудия: suum cuique tribuere — воздавать каждому свое, по крайней мере отдавать свое, восстанавливать по возможности предшествующее состояние. Вероятно, что сама идея этого возмещения была близка Риму еще до греческого влияния; но возможно, что греческое влияние способствовало более ясному осознанию римлянами этого понятия и, следовательно, скорейшему становлению права. Иногда факт возмещения принимает форму возмездия, но только в том случае, если обе стороны не пришли к соглашению о возмещении, и почти исключительно в случае физического ущерба (для которого трудно зафиксировать расценки по возмещению). Обращение к акту возмездия всегда было исключительным средством; чтобы избежать его, закон определял точные цифры, например «возмещение убытков» стоимостью в триста сестерциев, в случае если кто-либо сломает кость свободного человека, и ста пятидесяти — если жертвой окажется раб.
Таким образом, мы наглядно можем себе представить становление закона, представить, как понятие ответственности разделяется на составляющие: ответственность по возмещению и ответственность за кощунство. Таким образом, за кражу урожая, «полученного благодаря плугу», если она имеет место ночью, нарушитель приносится в жертву Церере, форма казни (виновный привязывается к колонне, его секут прутьями, до тех пор пока не наступает смерть) носит ритуальный характер, но за то же преступление, совершенное несовершеннолетним, следует бичевание по милости претора и возмещение суммы украденного или удвоение этой суммы. Таким образом, денежные санкции, а именно они заменяют в случае малолетства жертвоприношение Церере, применяются как форма наказания в той степени, в какой оно превосходит действительную стоимость причиненного убытка.
Интересно посмотреть, как в Законах двенадцати таблиц отразились традиции и образ жизни римских патрицианских gentes, а также и то, что лежало в основе городской юридической практики, и то, что отвечало крестьянским обычаям. К сожалению, такой анализ можно провести только гипотетически, результаты будут неопределенными, система доказательств, почерпнутая у римских историков права, — противоречивой.
Без сомнения, многие из предписаний в Законах двенадцати таблиц направлены на обстоятельства сельской жизни. Там часто встречаются вопросы, связанные с урожаем, количеством произрастающих или срубленных деревьев, с потравами, совершенными животными в полях. И это естественно в обществе, экономика которого почти исключительно основывалась на сельскохозяйственном производстве. Ничто не указывает на то, что эти элементы более древние, чем остальные. Вся практика, напротив, обращена к городскому должностному лицу, претору, и нет даже следа специального сельского правосудия; оно, так же как и родовое право, имеет совершенно другой контекст, влияние которого на предысторию права несомненно. Во времена Законов двенадцати таблиц право является исключительно городским; и это подтверждается преданием об обстоятельствах, которые способствовали кодификации права децемвирами: именно плебеи, по требованию которых (и были составлены Законы двенадцати таблиц, представляют преимущественно городской элемент populus romanus. Разумеется, римское право изначально родилось в обстоятельствах существенной двойственности города. Поскольку плебс существовал за пределами gentes, необходимо было наличие независимого арбитра, способного урегулировать конфликты, появляющиеся не только между gentes, но (и это оказалось более важным для развития права) между ними и отдельными индивидами, которых не защищала никакая промежуточная группа между ними и государством.
Одной из наиболее долговременных черт римского права (именно она имела более всего последствий) является привилегированное положение, которое было предоставлено главе рода, pater familias: он один обладал полнотой ответственности, был абсолютным собственником, единственный имел возможность возбуждать дело в суде. Мы уже упоминали о том, что внутри семьи ни сын, ни жена первоначально не обладали никакими правами, никакой правосубъектностью. И если бы существовали семьи только такого типа, то государство вынуждено было бы регулировать отношения между patres. Все остальное зависело бы от суда семьи, семейного совета, о существовании и роли которого в некоторых случаях мы уже рассказывали. Право свелось бы к нескольким обычаям, известным только patres, и к упорядоченным религиозным правилам, которые сохранялись бы понтификами. Но существование плебса, его увеличение, его растущая значимость в экономической деятельности (плебеи изначально сконцентрировали в своих руках ремесленное производство и торговлю) вызвали потребность в организации правосудия, обращенного, прежде всего, к лицам, а не к группам. Шел постепенный процесс дезинтеграции gentes, который и привел к составлению Законов двенадцати таблиц, закреплению надродовой власти, к которой любой может обратиться по собственному делу и привести ее в движение при четко предопределенных условиях.
Законы двенадцати таблиц рассматривались римлянами как начала всего гражданского права, и это справедливо, так как в них были сформулированы все основные нормативы, которые управляли Римом до и после конца Римской империи и после ее падения. Прежде всего это принцип, который остается актуальным до сих пор, — privilegia[165], то есть запрещение законов для отдельных лиц. Закон должен носить универсальный характер — это фундамент, на котором зиждется свобода и юридическое равенство. Кроме того, этот кодекс утверждал право любого гражданина обжаловать в народном собрании любое решение должностного лица по своему усмотрению, которое влекло уголовное наказание (смерть или изгнание). Право апелляционного обжалования (jus provocations) составляло очень важное ограничение imperium судей. Пример его применения традиционно связывается с легендой о Горации, победителе трех Куриациев и убийце своей сестры. Приговоренный к смерти царем в силу закона о parricidium[166] (то, что является очевидным анахронизмом, так как приговор должен был выноситься отцом, в строгом соответствии с родовым обычаем), он апеллировал к народу, который, менее чувствительный к преступлению, чем к славе виновника, выносит оправдательный приговор. Мы не знаем, существовало ли действительно право апелляции к народу в царскую эпоху, но в принципе в этом деле нет ничего невозможного, поскольку общественная жизнь города в самый древний период могла руководствоваться политическими концепциями этрусков и использовать механизмы конституционной практики, заимствованные у греков. И конечно же, со времени Законов двенадцати таблиц должностные лица, облеченные верховной властью, утратили (если они им обладали когда-то) право казнить гражданина без народного решения. Однако jus provocations осуществлялся только в городе и только между людьми, носившими тогу[167] (в гражданской жизни). Командующий армией использовал imperium со всей строгостью, в том числе данную ему власть распоряжаться правом жизни и смерти гражданина, завербованного в легионеры. Считается, что внесенные законом ограничения внутри города Рима вторичны и составляют политическое достижение. Но некоторые факты указывают на то, что это архаичная черта, присущая природе самой imperium: известно, например, что командующий армией не мог проникнуть внутрь pomerium, не рискуя лишиться своей должности. Ауспиции[168] полководца отличались от городских ауспиций. Ниспосланные богами знамения утрачивали свое значение сразу же, как только выходили за пределы pomerium. Предзнаменования, полученные на Капитолии или на Комиции, не считались действительными на Марсовом поле. Как бы то ни было, право апеллировать к народу имело большие последствия для юридической жизни; гарантированное религиозными обрядами, оно продолжало применяться до начала империи; только с монархическим развитием императорской власти оно вышло из употребления.
Самая значительная часть Законов двенадцати таблиц, касающаяся деталей правовой процедуры, наиболее ее выразительных черт, уже зафиксирована. Первым принципом был следующий: к закону можно прибегать только в точно определенных случаях, предусмотренных законом и являющихся объектом специальных формулировок. Если не существовала формулировка, касающаяся предусмотренного случая, истец не мог вчинить иск. Например, человек, у которого похитили раба или от которого убежал раб, должен был обратиться к должностному лицу (вначале это был консул, затем претор — после учреждения должности судебного претора в 367 году до н. э.) со словами: «Я утверждаю, что этот человек принадлежит мне в силу права Квиритов». Именно эти сакраментальные слова следовало произнести, исключая любую другую формулировку. Должностное лицо, признавая ритуальную формулировку, объявляет дело открытым и определяет вопрос, который должен рассмотреть суд. Но он не выносит на основе этого постановления, он высказывает условно то, что может быть решением, в случае если претензии истца справедливы. Фактическое решение выносится арбитром, назначенным претором, иногда по согласию сторон. Этот арбитр и является судьей (judex).
Первая явка в суд в присутствии претора сопровождалась церемониалом, целой маленькой драмой, схема которой в случае actio sacramenti[169] выглядела так: истец должен был обратиться к противоположной стороне в присутствии должностного лица, произнося формулу: «in jus te voco» («я взываю к тебе по праву»). Ответчик должен был повиноваться; если он сопротивлялся, истец имел право прибегнуть к силе, но в присутствии свидетелей. Тем не менее ответчик мог потребовать, чтобы судебное действие было перенесено, обещая предстать перед судом в указанный день, но должен был найти поручителя. Когда назначенный день наступал, обе стороны представали перед судьей. Если оспаривалось право собственности на движимый предмет, то предмет должен был быть представлен и стороны (каждый из них был вооружен палкой, festuca, символизирующей копье) совершали подобие поединка. Если спор касался земельной собственности, она символизировалась комом земли или черепицей. Тогда должностное лицо вмешивалось и требовало от бойцов объяснений; истец утверждал свое право; ответчик, если он полагал, что правда на его стороне, выставлял свое требование. Каждый из них произносил sacramentum, под эту клятву выкладывая определенную сумму, настоящий залог на пари. Тот, чья клятва после расследования была признана не соответствующей истине, лишался залога, и деньги посвящались искупительной жертве по причине того, что была произнесена ложная клятва. Такова была первоначальная схема. Когда право отдалилось от религиозных форм, гарантийный залог больше не использовался для искупления лживой клятвы. Теперь он принимает форму простого штрафа и выплачивается только после вынесения решения по существу процесса.
Существовали другие процессуальные формы, о которых мы знаем намного меньше. Вероятно, все они имели одинаковую цель: обязательное присутствие в суде, чтобы судья мог вести дело в суде. Судья находился на Форуме с утра, и стороны были обязаны представить дело до полудня; не явившаяся сторона автоматически осуждалась. Если решение не было принято до захода солнца, дебаты переносились на следующий день, осуждение в ночное время и в закрытом помещении считалось незаконным. Юпитер Fidius (бог светящегося неба и клятвы) должен был присутствовать во время дебатов. Это предписание говорит об очень древней, широко распространенной в древнем мире системе верований: вмешательство божества эффективнее, когда его материальное изображение «взирает» на происходящее, в котором желательно его участие.
Существенной чертой этого древнего состояния права было непременное использование истцом правильной формулировки — только это давало возможность возбуждать гражданское дело. В первые столетия истории Рима эти формулы, зафиксированные раз и навсегда, считались секретными, их список охранялся понтификами. Только в 304 году до н. э. секретарь Аппия Клавдия опубликовал сборник, скорее всего, по распоряжению хозяина. Однако вскоре стала очевидна уязвимость слишком жесткой системы, плохо приспособленной к бесконечному разнообразию реальных случаев, ограниченной устаревшими представлениями о городе. Например, никакой формулировки не было предусмотрено для того, чтобы выносить решение по спорам между гражданами и Перегринами, чужестранцами в римском городе. Перегрины не пользовались никаким правом и, следовательно, их сделки с гражданами не были защищены. Развитие римских завоеваний, идущих вместе с развитием торговли, а также развитие разнообразных отношений с внешним миром вынуждали расширить древнюю концепцию. Постепенно взамен традиционной устной формулировки начинает употребляться точная письменная формула, приличествующая каждому случаю исковых требований. В то же самое время письменная формулировка стала содержать некоторые юридические фикции, благодаря которым стали возможны постановления, распространяющиеся и на Перегринов, до сих пор действовавшие исключительно для граждан. Эта практика была официально узаконена lex Aebutii (около 150 до н. э.)[170]. Но древние legis actiones окончательно были уничтожены только при Августе.
Новая система, per formulae, основывается на той же двойственности, что и предшествующая. Она также включает инстанцию in jure, перед претором (там, где необходимы письменные формальности), и инстанцию in judicio, перед судьей. Деятельность судьи оказывается более скрупулезной: он обязан рассматривать фактические обстоятельства дела, констатация которых требует автоматически, в силу закона, сумму возмещения; по формулировке, данной претором, судья имеет право сам, по справедливости, определять значимость ущерба или, если речь идет о выполнении контракта, судить об искренности сторон. Со своей стороны, претор уже не только простой официальный свидетель, инициирующий судебное дело и контролирующий его законное развитие; система per formulae предоставляет ему большую инициативу. В определенной степени именно претор создает закон. И действительно, когда он вступает в должность, он обнародует эдикт, в котором перечисляются принципы, согласно которым он будет действовать. Теоретически эдикт претора, изданный в силу его imperium, зависит исключительно от его благоразумия; действие эдикта прекращается в конце года, когда истекает срок должности его составителя, и не имеет никакого значения для преемника. Действительно, преторы один за другим представляют свой эдикт, составление которого является делом юрисконсультов, профессиональных советников судьи, как правило, они ограничиваются вводом второстепенных изменений по мере появления новых потребностей. Постепенно, таким образом, юриспруденции и практике гражданское право обязано больше, чем законодательным нововведениям, распространяющимся политическими властями — народными собраниями или сенатом. Облеченный imperium, претор мог проявить инициативу, чтобы сглаживать недостаточность права. Естественно, что эти инициативы были ограничены принципом libertas[171], положением, определяющим права граждан и главным образом ius provocationis[172], основной защитой от произвола.
Множество очень важных постановлений были введены этим «преторским правом» (часто называемым jus honorarium, потому что оно завершалось вместе с осуществлением самой honos, должности магистрата). В результате jus honorarium возникали, например, исключения, внесенные в формулировки, подталкивали судью к принятию отрицательного решения. Таково исключение в связи с «умыслом»: претор приглашает вынести то или иное решение — если становится явно, что исковое требование не основано на надувательстве со стороны истца, не противозаконно (и не станет таковым) в использовании общих положений права. Именно jus honorarium выработал условия права собственности, смягчив старое представление о квиритской собственности (признаваемой исключительно за гражданами, абсолютной в принципе, без ограничения) и приспособив его к новым условиям, связанным с завоеваниями. Когда право собственности признавалось исключительно за гражданами, то все остальные подданные Рима, таким образом, в принципе лишались права обладать собственностью, что на практике приводило к дестабилизации общественного порядка. Таким образом, преторы подготовили теорию фактической собственности, possessio, в силу своего imperium приказывая каждому соблюдать право possessors (фактических собственников). Собственность как таковая определялась некоторыми обязательными правилами: собственность не могла быть результатом насилия, собственник должен иметь желание обладать собственностью, предъявлять доказательства пользования собственностью на определенное время. Эта теория, чрезвычайно важная для узаконивания собственности перегринов, применялась и к гражданам для получения ими в собственность завоеванных земель — ager publicus, которые принадлежали народу и не могли быть квиритской собственностью. Поскольку следовало действительно обеспечивать использование земли для обработки и, следовательно, гарантировать стабильность права на нее для тех, кто ее занимал, за ними признали право possessio, которое всегда можно было отозвать, но только законными способами. Практически для лишения права собственности необходимы были законы, поставленные на голосование народным собранием. Это были аграрные законы, объект жестоких противостояний в конце республики, поскольку за ними последовала отмена права собственности для захватчиков (обычно представители крупной знати, которые, и только они, имели средства брать на себя эксплуатационные расходы), чтобы учредить колонии.
Преторское право в итоге составило основу гражданского права. При Адриане оно официально признается: в 129 году н. э. юристу Гаю Сальвию Юлиану было поручено придать ему окончательную форму. Таким образом, в римском государственном законодательстве был закреплен результат законотворческой деятельности юристов, которые на протяжении столетий, опираясь на собственный опыт, строили фундамент для дальнейшего развития гражданского права. Так завершилась законодательная деятельность судей. Отныне инициатива принадлежала исключительно императорам, эдикты и рескрипты которых сыграли в эволюции права роль, которая прежде принадлежала преторам.
Удивительно, что именно во II веке до н. э. начинается процесс послабления гражданского права, механизм становления которого мы только что показали. Право сыграло важную роль в открытости города, которая становится характерной для этой эпохи. Однако политических и экономических факторов было бы недостаточно для эволюционирования обычаев и юридической практики без влияния философии, которая имела большое значение в политической жизни Рима. Идеи греческой философии накладывались на изменения, происходившие в реальной жизни, и через восприятие юристов влияли на новые обстоятельства. Складывалось понимание того, что существующее право в несовершенной форме, — а следовательно, способной к совершенствованию, — через посредничество законов и традиций отражает естественное право, данное богами, и в этом смысле оно по самой своей природе относится к креации[173] и является частью мирового порядка. Из тех способностей, которыми обладает человек, только способность мыслить дает ему возможность понимать цель креации, и право, как и мораль, должно быть основанным, таким образом, априори на абстрактных категориях, которыми владеет философия. Это важное обстоятельство имело серьезные последствия: разум как присущая человеку способность универсален, и право как результат мыслительной деятельности человека тоже должно содержать универсальные в целом и в частностях постулаты. Так, римское право начинает распространяться не на отдельный город или группу людей, а мыслится как принадлежность всего человечества. С точки зрения рациональности нет больше ни граждан, ни перегринов, ни свободных людей, ни рабов, но только люди, имеющие общие права.
Это не означало, что отныне уничтожаются существующие различия. Интерес отдельных людей не должен был превышать интересы общества в целом, но не потому, что интересы общества являются самоцелью, а потому, что общественная жизнь есть величайшая форма естественного организма, без которой человек не мог бы реализовать полностью свою природную сущность. Цель гражданского права — гарантировать обеспечение справедливости внутри города и защиту самого города. Ведь кроме самого Рима, вблизи него и далеко за его пределами существовали другие законные, равно достойные уважения общности, те государства, те полисы, которые завоевал Рим и включил в состав своей империи.
Понятие «международного права» (jus gentium), то есть «права народов» (других, не римлян), в теории выделилось довольно поздно и под влиянием философии, однако никогда не было абсолютно чуждым римскому сознанию. Так, например, обычаи ритуального объявления войны и заключения мирных договоров сложились в глубокой древности, а жрец pater patratus[174] в ведении которого находился этот ритуал, стоял выше обоих фециалов (священных глашатаев, которые представляли римский народ в его отношениях с иностранцами). Pater patratus с атрибутами Юпитера Несущего Победу (императору принадлежали атрибуты Юпитера Всеблагого и Величайшего) имел только одну обязанность: быть посредником между римским городом и чужеземными народами. Ритуал, который он выполнял (вызов, символическое метание копья на условно вражескую территорию), ограничивал функцию государства, как, например, в гражданском процессе пехит — договор о продаже, заключенный в присутствии свидетелей, но и в этом случае свидетелями оказывались боги. Концепция международного права могла сводиться к идее контракта: в формуле о начале войны объявлялось, что римский народ рассматривает все находящееся на его территории как свое имущество; по закону врагом (hostis) является только тот человек, народу которого война была объявлена законным, в традиции Рима, образом; правом убивать врага обладает только гражданин, призванный положенным образом под командование императора, находящийся, следовательно, «на действительной службе». Иначе боги считались оскорбленными, а действия Рима объявлялись противоправными, несправедливыми. В соответствии с правом война не может продолжаться, если враг предоставил выкуп. Несправедливо — не соответствует jus, справедливости, — продолжать уничтожение врага, который больше не защищается, но сдался на милость победителя. Акт deditio (возвращение) составляет новый контракт, регулирующий отношения побежденных с римлянами. Сроки этого соглашения твердо не обозначались; фактически они зависели от желания победителей, но допускалось, что они могли приниматься по договоренности обеими сторонами (разве побежденный не свободен избрать смерть?). Договор, по которому прекращается война (foedus), должен соблюдаться обеими сторонами с крайней добросовестностью (fides), именно fides была основой для упорядочения того, что в отношениях между обоими народами не предусматривалось буквой римского международного права. Точно определялось положение побежденного, за которым чаще всего сохранялась широкая автономия. Земли объявлялись в принципе ager romanus, часть их переуступалась прежним владельцам, но не в качестве собственности, а как possessio и облагалась выплатой ежегодной подати. Города продолжали сохранять самоуправление на основе хартии, lex, которая им предоставлялась.
Таким образом, основа империи заключается скорее в foedus, чем в праве завоевания, и так как условия в договоре foedus могли изменяться по взаимной договоренности между сторонами, то открылась перспектива для развития правового состояния субъектов, которое постепенно приравнивает положение завоеванных народов к статусу завоевателей. Перманентная эволюция гражданского права завершается в 212 году н. э. эдиктом Каракаллы[175], когда на всех свободных жителей империи распространилось право римского гражданства со всеми вытекающими обстоятельствами. Какими бы ни были настоящие причины этой меры (а они, без сомнения, были продиктованы целями налогообложения), они, возможно, также были вызваны потребностью упростить административное управление: различные города империи или отдельные группы, внутри одного поселения, пользовались привилегиями (отчего в результате возник запутанный юридический клубок). Эдикт Каракаллы оказался логическим завершением расширения Рима, по мере того как применялось римское право — генератор равенства между людьми.
Эволюция гражданского права показывает, что вмешательство государства становилось все больше: вначале оно выступало как простой свидетель и одновременно гарант выполнения судебного решения, должностное лицо имело полномочия приказывать или запрещать. Однако несмотря на свой долг, каким бы значительным он ни был по отношению к родовым обычаям и строжайшему соблюдению привилегий для некоторых групп (вначале families, затем коллегии и в конечном счете municipes — муниципии), целью римского права была сильная, авторитарная власть, стоящая выше человека и общества. В этом смысле государственное право Рима, если оно и не являлось источником гражданского права, то, по крайней мере, было его двигателем и гарантом.
Нам трудно понять до конца, каков принцип суверенитета в Риме. Из трудов древних историков можно лишь понять, что он не был простым, но факты, на которые они ссылаются, переосмысляются ими, или они поддерживают ту или иную идею, поэтому нам трудно интерпретировать факты, на которые они ссылаются. Всегда встает вопрос о том, насколько сами эти факты достоверны, или, по крайней мере, о том, были ли они искажены ради того, чтобы поддерживать ту или иную теорию. Ни в какой области нельзя обнаружить столько анахронизмов, предположений, мифов, сколько в области права. Между тем начинать следует именно с этих недостоверных данных, над которыми следует размышлять, анализировать, привлекая и эти факты, использовать и данные археологии и истории религии.
В царскую эпоху власть принадлежит царю, без какого-либо ограничения: военная власть, привилегия «вершить правосудие» (то, что станет в эпоху республики основной обязанностью претора), созывать народное собрание и выносить на него предложения, а также вся ответственность отношений с богами. Первый царь, Ромул, владеет этими полномочиями, поддерживаемый своим статусом основателя города, то есть непосредственно от богов, пославших ему благоприятное предзнаменование в виде коршунов. Среди богов в особенности Юпитер выступает как гарант (auctor) основания Рима, а не бог Марс, отец основателя (как могло бы ожидаться и как, несомненно, в подобном случае представили бы дело греческие мифотворцы). Действительно, Ромул, первый император, изображался на своей колеснице с упряжкой белых лошадей, в пурпуровой тоге, вышитой лаврами, как воплощение Юпитера Капитолийского. Однако, царь «по божественному праву», Ромул окружил себя советом patres, сенатом, и имел обыкновение созывать народ на собрания. Когда он исчез (был живым вознесен к богам во время его торжественного чествования как первого римского правителя), возникла конституционная проблема: кто будет избирать царя, так как на сей раз нельзя было рассчитывать на божественную волю? Тит Ливий нам рассказывает, что возникла искра великодушия между отцами и народом, которые предлагали друг другу взять на себя инициативу. В конце концов было решено, что царь должен быть назван народом и что это назначение должно быть утверждено сенатом. Этот компромисс имел значительные последствия: действительно, очевидное великодушие сената давало patres привилегию наделять властью ту персону, на которую указывал народ; иными словами, отцы выступали бы в качестве гарантов (auctores) царской власти (imperium). Народ ограничивался тем, что высказывал свое пожелание.
Понятно, что рассказ Тита Ливия является юридическим мифом, относящимся к тому периоду, когда сенат получил в государстве властные преимущества и желал их оправдать прецедентами. Фактически можно угадать, что роль народной инициативы некогда являлась более важной. Но эта аккламация [176] народа не была, по сути, выражением сознательного выбора; она была средством, которым пользовались боги для того, чтобы дать понять, какова была их воля. Нам непонятно это странное состояние разума, но именно оно объясняет некоторые черты римской конституции, например практику выборов в том виде, в каком она продолжалась на всем протяжении республиканского периода. Решение центурии, голосовавшей первой в центуриатных комициях, расценивалось как предзнаменование (omen), и другие центурии имели обыкновение поддержать это решение. Заседаниям собраний, созываемых должностными лицами по праву их imperium, предшествовало проведение ауспиций этими лицами: религиозные правила соблюдались для того, чтобы боги позволили услышать их голос, поэтому внимание к неблагоприятным знакам, которые могли подать боги, было особенное. Внезапный удар грома и молния, припадок эпилепсии, вдруг поразивший человека, — все говорило за отказ от предполагавшегося события, и собрание переносилось на ближайший назначенный для заседаний день.
При подобной системе для воли народа почти не остается места; может показаться, что выборы — это обман, задуманный правящим классом (сенатом, членами которого были должностные лица, назначенные для руководства центуриатных комиций), для создания видимости демократии. Эта точка зрения, сколь бы оправданной она ни казалась, не отражает глубокого убеждения римлян в том, что присутствие народа, пусть даже не слишком активное, было необходимо для «назначения» должностного лица. Воля народа сама по себе не расценивалась как источник imperium: народное собрание не проявляло инициативы, могло ставить на голосование только имена кандидатов с согласия должностных лиц, которые возглавляли собрание, и, что гораздо серьезнее, эти лица имели право не считаться с результатами голосования, даже не приступая к провозглашению (renuntiatio) имени избранного. А только это придавало избранному лицу легитимность должностного лица (designatus). И все же народ был обязан высказываться, иначе renuntiatio было невозможным.
У нас имеются и другие свидетельства, которые показывают значительную роль аккламации народом в предоставлении imperium, особенно важным было, без сомнения, «приветствие», которым солдаты (а они не только граждане города, но и его защитники) встречают победоносного полководца на поле битвы. Одобрительные приветственные восклицания солдат в адрес командующего как императора могут казаться излишними, так как полководец уже является должностным лицом, которому сенат поручил командование. Парадоксальность этого обычая говорит о его древнем происхождении. Он предстает как пережиток того времени, когда «глас народа» символизировал предзнаменование, omen, свидетельствующее о божественной воле.
Кажется, что в основе imperium, его сущностного правового характера, из которого следуют другие, лежит право советоваться с богами, то, что называли правом совершать ауспиции. Когда высшее должностное лицо (вначале царь, затем консулы) гибнет, «право совершать ауспиции возвращаются к отцам», тогда каждый сенатор осуществляет по очереди в течение пяти дней interregnum[177]. Таким образом, imperium никогда не бывает вакантным. Для назначения нового царя или новой консульской коллегии было необходимо руководство этими выборами, чтобы renuntiatio осуществлялось должностным лицом, облеченным imperium. Такова была функция interrex (временно исполняющего обязанности властителя). Понятно поэтому (мы это уже отметили), отчего патриции столь долго сопротивлялись давлению плебеев, требующих права избираться в консульство: как можно было допустить к imperium плебея, который в эту эпоху считался неприемлемым в религиозном плане для передачи функции ауспиций? И вот тогда была придумана эта уловка именно для разрешения проблем религиозного права, именно тогда стали избираться военные трибуны «с консульской властью», но без imperium, что очень точно выражало связь споров с его настоящей подоплекой — сферой отношений с богами.
Можно, конечно, вообразить, что за проблемой о праве понтификов скрывался эгоизм класса и что патрициям было неприятно уступить плебеям хоть толику власти. Однако учреждение должности народных трибунов оказалось другой тяжкой уступкой, и нам достаточно хорошо известна значимость, придаваемая римлянами правовым формам, чтобы предполагать, что буквальное соблюдение ритуала было всего лишь простым лицемерием.
Imperium, такой, как мы пытались его определить в правовой и религиозной реальности, некоторым образом представляет собой, так сказать, распространение на весь город всемогущества Юпитера Всеблагого и Величайшего. Божественный по своей сущности, динамичный, результативный для тех, кто им обладает, imperium является источником любой политической деятельности. Каково бы ни было историческое происхождение подобной концепции (там, несомненно, угадываются этрусские элементы, соединявшиеся с индоевропейской теологической традицией), легко обозначить проблему, которую она выдвигала при организации республиканского города. Ее нормальное поле очевидно — это царская власть. Как примирить этот бурный imperium с требованиями политической и общественной системы, где личность нивелируется перед неизменностью группы?
Люди, совершавшие революцию 509 года до н. э., думали о том, как разрешить антиномию, разделяя imperium между двумя равными, ежегодно менявшимися должностными лицами, которых первоначально называли преторами (praetor, от praeitor — «тот, кто идет во главе», как утверждали римские этимологи, хотя мы и не разделяем их уверенность в этом вопросе), затем консулами. Но imperium не мог быть разделенным: власть целиком принадлежит тому человеку, который ею обладает. Оба консула осуществляли ее не одновременно, а поочередно — в год своего пребывания в должности. Эти должностные лица заменяли царя, и считалось, что краткосрочность их мандата и разделение власти между ними препятствуют их превращению в тиранов. В конечном счете римляне создали нечто вроде «царя понарошку», rex sacrificulus, которого называли царем и который продолжал исполнять предназначенные ему функции в отправлении религиозных обрядов. Таким образом, боги не были сбиты с толку и признали их Рим.
Когда Рим стал республиканским, подобная организация власти отделяла по возможности imperium от ее носителя, его почитали, так сказать, как абстракцию, так появилось понятие власти как чего-то бесплотного — государства.
Впоследствии власть, imperium, была разделена еще больше. Начиная с 367 года до н. э. только у городского претора были права вершить правосудие — обязанность, которая ранее возлагалась на консула. Для принятия правовых решений было необходимо должностное лицо, наделенное imperium, то есть наделенное правом принуждения, которое проявлялось главным образом в jus edicendi — праве обнародовать эдикт и руководить с использованием принуждения. Здесь imperium выступает и как источник и как основание власти.
Одновременно с начала V века до н. э. образуется другая власть, и появляется она с народными трибунами. Лишенные imperium (это было естественно, так как они были плебеями и не пользовались, таким образом, правом ауспиций), они обладали в качестве орудия власти jus intercessions, то есть правом противиться исполнению приказа, отданного другим должностным лицом, в том числе и консулом. Это право существовало уже внутри консульской коллегии, так как каждый из двух консулов мог, если он того желал, признать недействительными решения своего коллеги. Нововведение состояло в том, чтобы этим вооружать должностных лиц, назначенных в ходе сецессии[178] плебеев, призванных по определению контролировать политику консулов. Опасность и даже абсурдность подобной системы позволяет предполагать, что должность народных трибунов была уловкой, к которой прибегали в момент кризиса; возможно, подобная хитрость использовалась в каком-то далеком прошлом и с грехом пополам ее приспособили к сложившейся ситуации. Какой могла быть действительно власть трибунов, если бы она была выше imperium и имела право аннулировать принимаемые решения? Все нам указывает на то, что она по своей сущности, как и сам imperium, являлась религиозной. Народные трибуны находились под покровительством плебейской богини Цереры на Авентине и пользовались правом неприкосновенности: посягнувший на их неприкосновенность заключался под стражу, сопротивлявшийся — незамедлительно приговаривался к казни. Такое впечатление, будто на наших глазах из глубины времен появляется некий колдун, перед которым каждый отступает. Происхождение слова «трибун» затемнено, история этой магистратуры также ничего об этом не говорит. Это, впрочем, относится и к другим административным лицам, должным защищать плебс. Слово, очевидно, связано со словом trubus (племя), означающим «большая часть народа», но это мало что нам дает. С давних пор, возможно первоначально, народные трибуны имели право собирать особое собрание, concilium plebis (позже стало называться трибутными комициями), призванное избирать плебейских должностных лиц, трибунов и плебейских эдилов (последние вначале определялись специально для служения в храме Цереры, затем стали помощниками трибунов и хранили архивы плебеев).
Каким-то чудом этому разнородному учреждению удалось функционировать без особых перебоев. Античные историки подчеркивают мудрость трибунов, которые умеренно пользовались своим правом intercessio, а также мудрость должностных лиц из патрициев, которые старались быть равно справедливыми по отношению ко всем гражданам. Возможно, что слаженность системы скорее объяснялась внешними условиями, когда Рим до конца Пунических войн беспрерывно сталкивался с опасными врагами, чем некоторой милостью богов, которые долгое время благоприятствовали римской политике. Перед лицом внешней угрозы общественное согласие было насущной потребностью, и богине Конкордии[179] уже давно был выстроен храм на склонах Капитолия неподалеку от комиция. Кроме того, власть трибунов распространялась только внутри pomerium (и позже вокруг него шириной в милю). Imperium был действителен на остальной территории и, естественно, в армии. На протяжении длительного времени всеобщая мобилизация была наиболее действенным средством прекращать политические волнения, и патрицианские должностные лица пользовались этим средством без ограничения.
Наряду с магистратурами, прямо происходившими от царской власти (консульство, претура) и вследствие этого обладавшими imperium, и должностью народного трибуна существовала другая должность, которая также принадлежала некогда царской власти (как традиционно считается, прежде всего Сервию Туллию) и получила в эпоху республики название цензуры. Цензоры в количестве двух человек избирались на пять лет, но обычай требовал, чтобы они складывали с себя обязанности по истечении восемнадцати месяцев. Цензоры обязаны были повторно определять ценз граждан и имущества, чтобы классифицировать каждого гражданина в соответствии с его «цензом», то есть его состоянием. Но они обладали также нравственной юрисдикцией. Им было дано право «клеймить позором» любое лицо в рамках его частного поведения. Власть в этом отношении являлась почти неограниченной; традиционно в качестве цензоров избирались лица, единогласно почитаемые, достигшие вершины в успешной политической карьере, не имеющие личных пристрастий. Именно они в классическую эпоху составляли список сенаторов и список всадников; в течение своей магистратуры они определяли сумму налогов и распределяли общественные работы. Когда цензоры по истечении восемнадцати месяцев заканчивали свою деятельность, их по специальному обряду (lustrum) очищали на Марсовом поле в присутствии всего народа. После чего они снова становились простыми гражданами.
Кроме указанных должностных лиц, были и другие, по мере того как усложнялись дела, расширялась территория, множились поручения. Для того чтобы помогать консулам, были созданы должности, ответственные за финансовые вопросы (получение доходов от государства, содержание армий, охрана государственной казны). Это были квесторы. Наряду с плебейскими эдилами, избирались два «курульных» эдила (то есть патриции; только патриции могли восседать во время своей магистратуры на «курульном кресле»), которые разделяли с коллегами из плебеев полицейские функции, отвечали за содержание общественных зданий, за снабжение продуктами и за организацию игр. Эта последняя функция была очень затратной, так как по обычаю эдилы должны были принимать на себя часть денежных расходов для организации этих дорогостоящих празднеств; что они охотно и делали с помощью друзей, рассчитывая на популярность, которую приносила их щедрость. Искушение в дальнейшем возместить израсходованные деньги было сильным, потому что они рассчитывали на благосклонность народа при выборе их на более высокие должности.
Все это были обычные должностные лица, избрание которых происходило периодически, в большинстве случаев традиционно на год, пятилетний срок полагался только цензорам. Но существовала магистратура, история которой далеко не ясна. Она имела исключительный характер и, уже давно выйдя из употребления, снова возродилась в качестве крайней меры в период политической смуты, которая привела к падению республики. Эта магистратура, называвшаяся диктатурой (dictatura), предоставляла imperium непосредственно своему носителю. Его выбирал и представлял консул[180] (это было необходимо, принимая во внимание то, что только должностное лицо, имеющее imperium, могло передать власть другому должностному лицу), но по предложению сената. Только диктатура, единственная изо всех римских magistratures, не подразумевает коллегиальности. Мог быть только один диктатор, который сам избрал себе подчиненного — начальника конницы (magister equitum). Это никоим образом не предполагает, что диктатура была по преимуществу военной функцией. Кавалерия, которой командовал начальник конницы, обычно представляла собой только всадников из первых центурий, то есть, согласно классификации Сервия Туллия, это была знать. Эта диктатура, римская по форме, вероятно, имела черты ранней италийской администрации, а скорее всего — латинской, так как мы знаем латинских диктаторов во главе древних городов Лациума, которых были лишены автономии после римских завоеваний. Скорее всего, диктатура как магистратура напоминает царскую власть, она также облечена особыми функциями в исполнении религиозных обрядов. Известно, что диктатор мог назначаться даже вне политического кризиса, чтобы исполнять специальную миссию, например ритуальным жестом вколотить гвоздь в стену Капитолия. Это действие, значение которого нам не понятно, не могло быть выполнено никем иным, только диктатором, вероятно, потому, что этим титулом обозначался забытый персонаж, о котором помнили только боги. На самом деле сенат вспоминал о диктатуре, когда государство переживало тяжелый кризис и коллегиальность консулов или право intercessio трибунов были несовместимы с порядком и безопасностью. Диктатор выражал imperium всеми своими поступками; на него не распространялось ни право апелляционного обжалования к народу, ни вето трибунов. Но власть его не могла продолжаться дольше чем один месяц[181].
Предание сохранило воспоминание о нескольких диктатурах в архаическую эпоху. Многие из них вызывают сомнения, например диктатура Фурия Камилла, победителя галльских племен. Последним по времени среди лиц, неоднократно получавших диктатуру, был Квинт Фабий Максим Кунктатор, который был избран в 216 году до н. э., чтобы восстановить дела ввиду побед Ганнибала. Только Сулла приблизительно через 120 лет снова восстановит эту должность, но он прикроет этим словом фактическую тиранию, навязанную силой оружия. И то же самое будет происходить во время диктатуры Цезаря, которая тоже оказалась вынужденной мерой во время гражданской войны (49 до н. э.).
Таким образом, система магистратур постепенно формировалась в течение первых столетий истории Рима. Хотя первоначально ее целью было управление ограниченной территорией, единым нераздельным целым, она была достаточно гибкой, чтобы приспосабливаться к новым потребностям, возникавшим в результате завоеваний. Из двух консулов один обычно был ответствен за ведение текущей войны, второй в Риме нес бремя гражданского управления. С расширением количества театров военных операций, которые все больше удалялись от Рима, пришлось увеличивать количество должностных лиц, наделенных imperium; для этого было достаточно продлевать полномочия консулов и преторов, ограничивая их imperium определенной миссией (то, что называлиргovincia). Эти должностные лица, срок которых пролонгировался, назывались проконсулами или пропреторами. Они могли вести военные операции или управлять территорией, которая им поручалась и называлась их провинцией. В то же время возрастает количество традиционных должностных лиц (за исключением должности консула, которых во времена республики никогда не было больше двух). В начале I века до н. э. было шесть преторов: двое обеспечивали функционирование правосудия; один из них, городской претор, судил дела граждан; другой, претор перегринов, вел процессы, где одной из сторон выступал чужеземец. Четыре претора направлялись с поручениями — командовать армией или флотом, управлять провинцией. Количество квесторов составляло восемь человек: двое находились на службе при консулах, четыре — на службе при временно исполняющих другие обязанности преторах. Сулла увеличит количество преторов и квесторов: восемь преторов и двадцать квесторов (это означает, что к некоторым пропреторам приписывается квестор). При Цезаре после большой работы по реорганизации империи появилось шестнадцать преторов и сорок квесторов. Естественно, что этим должностным лицам помогают отделы, где работают писцы (scribae) и общественные рабы. Публичному появлению консула и претора при исполнении ими своих функций предшествовали ликторы, которые несли на плече связку прутьев, устрашающую эмблему власти, символ наказания. За пределами pomerium внутри связки из прутьев находился топорик.
Магистратуры не могли осуществляться в произвольном порядке. Очень быстро установился весьма естественный обычай назначать на низшие магистратуры (квестуру, эдильство) молодых людей, которые стремились доказывать свою состоятельность и в дальнейшем, получив большую власть, исполнять более трудные обязанности претора или консула. Что касается цензуры, то эту должность поручали бывшим консулам. Устанавливался предельный возраст, не достигнув которого ни один гражданин не мог стать должностным лицом. И наконец, для того чтобы один и тот же человек не мог постоянно находиться на должности, превращая претуру или консульство в фактическую царскую власть, допускалось переизбрание в качестве консула после истечения определенного количества лет и между двумя последовательными магистратурами (например, преторством и консульством) следовало соблюдать интервал обычно в два года. Эти меры проводились для упорядочения карьеры должностных лиц (cursus honorum). Мы плохо осведомлены о правилах, по которым организовывался этот cursus, и их изменениях в истории. В I веке до н. э. квестор не мог быть моложе 29 лет; после этого он мог получить должность эдила, претора и только потом претендовать на консульство. При соблюдении интервала между поручениями невозможно было достигнуть консульства до достижения 42 лет. Эти предосторожности должны были стать барьером, который, впрочем, оказался малоэффективным, для честолюбцев: в действительности от Сципиона до Помпея людям удавалось добиться магистратур в обход предусмотренного интервала. Для этого достаточно было серьезного политического кризиса или искусно использованной благосклонности народа, чтобы отступить от традиции.
Народ и должностные лица стояли друг против друга не без посредника. Этим посредником был сенат, постоянный совет, который имел много прерогатив, если говорить языком современного права, исполнительной и законодательной власти. По легенде, первый сенат был образован Ромулом. Он состоял из ста отцов семейств (patres), и древние историки представляли его как совет, играющий роль, аналогичную роли семейного совета при pater, который давал совет, но фактически имел только нравственное влияние. Конституционная функция сената определялась словом auctoritas, и мы вынуждены признать, что оно трудно переводимо на язык современных понятий одним концептом, поскольку содержит различные сложные значения. Этимологически оно связано с корнем augur, оно означает «факт эффективного обладания чем-то или кем-то; удачливое начинание чего-либо». В связи с народными собраниями мы говорили, до какой степени было важным начало действия — счастливое начало было залогом счастливого окончания. Auctoritas сената — это гарантия для любых начинаний. Мы сказали бы, что это auctoritas определялось духовной властью совета, но оно не было эквивалентным религиозной эффективности по определению. Осознание этой эффективности могло стираться, но оно не исчезало из римского политического сознания полностью, и уважение к постановлениям сената со времен империи основывалось на gravitas, их значимости, традиционно требовавшейся от сенаторов. Происхождение gravitas также связано с более интуитивным понятием religio, относящемся к собранию, которое заседает в торжественно открытом templum, то есть непосредственно на глазах богов, которые поощряли достойные инициативы.
После революции 509 года до н. э. сенат, лишенный царя и возглавлявшийся консулом, для которого настал черед принять власть, не мог упустить возможности стать постоянным хранителем власти. Мы видели, что именно к patres возвращался imperium (в виде междуцарствия) во время отсутствия носителя власти. Еще в древности patres (главы патрицианских родов) и люди, бывшие должностными лицами, заносились в «список» (conscripti) и почти автоматически приобретали право заседать в совете (начиная с Суллы — с квесторства). Сенаторы могли исполнять свою должность пожизненно, если не было каких-либо возражений со стороны цензуры, но после шестидесяти лет они просто освобождались от непрерывной службы. Естественно, что иерархия сенаторов определялась иерархией магистратур, которые они исполняли: так, самый старший консул был первым в иерархии; он был записан во главе списка (album senatorium) и носил титул princeps senatus, при обсуждении он первым высказывал свое мнение.
Способ, каким сенат осуществлял свою auctoritas, менялся с течением времени. В начале республики сенат обсуждал законы после голосования в народном собрании, что давало ему возможность аннулировать решение народа. Во второй половине IV века до н. э. процедура была изменена: сенат должен был высказываться до консультации народа. Возвращение к первоначальному понятию auctoritas, бесстрашия в проявлении инициативы, не уменьшило реального значения роли сената. С этого времени совет отцов стал советом бывших должностных лиц, и именно от их опыта зависела судьба законопроектов. Предложение, отвергнутое с самого начала сенатом, имело мало шансов быть вынесенным для голосования в народном собрании. Напротив, если за него проголосовали на комициях, оно почти автоматически одобрялось благодаря системе голосования по центуриям[182].
Этого положения было бы уже достаточно, чтобы превратить Рим в олигархическую республику: элементы царской власти, которые сохранялись в магистратурах, были нейтрализованы властью отцов-сенаторов. Ведь именно в сенате готовились будущие выборы, и должностные лица, озабоченные своей карьерой, обязаны были выражать почтение к мудрости совета, который состоял из лучших и опытных государственных умов, поэтому имели обыкновение принимать во внимание суждения старейшин.
Советник администрации, сенат высказывал свое мнение в форме сенатских постановлений, которые были, собственно, отчетами о заседаниях, выражающими мнение большинства. Схема постановлений сената была следующей: сначала указывалось имя должностного лица, обычно консула, по распоряжению которого был созван сенат, затем формулировался предмет обсуждения, после следовала основная часть документа — заключение, — которая формулировалась в виде совета должностному лицу, имевшему право воплощать желательную меру (например, в силу его imperium). Текст составлялся секретарями заседания, назначенными председательствующим, они и заботились о верности редакции и принимали на себя ответственность. Юридически ничто не обязывало должностных лиц склоняться перед сенатом, но традиция, сам здравый смысл заставляли их действовать в согласии с сенаторами.
Влияние сената распространялось на все области политической деятельности. Именно он назначал должностным лицам и промагистратам их провинцию, то есть их сферу деятельности: во время войны он назначал их командующими армий или определял территорию для управления. Практически сенат решал, кто именно из обычных должностных лиц получит на следующий год продление через промагистратуру. Как постоянный совет при консуле сенат принимал иностранных послов или отказывался их принимать на основании собственного решения. Именно из своей среды он избирает legati — официальных посланников Рима при чужеземных правителях. Неограниченно распоряжаясь финансами государства, сенат по своему желанию «урезал довольствие» тому или иному полководцу или наместнику, чьи действия ему не нравились, и часто должностные лица выпрашивали у него субсидии. Значимость функции управления финансами очевидна: действительно, сенат являлся хозяином государственного бюджета, что давало ему свободу действия. Например, ни один проект основания новых колоний не утверждался без его одобрения, так как именно он распоряжался agerpublicus и распределял между колонистами земельные участки как отчуждение общественного достояния. Это объясняет, в частности, почему в Кампании, где была исключительно плодородная земля, занятая possessores, которые были сенаторами, в период Республики никогда не устраивались колонии.
Сенат пользовался привилегированным положением во внешней политике: в ведении войн, в управлении провинциями и общественными фондами, а также в области правосудия в постоянных судах — quaestiones perpetuae, — в чью компетенцию со II в. до н. э. входили уголовные дела (судьи избирались сенаторами по жребию). Это привилегированное положение основывалось только на традиции, и юридически ничто не препятствовало должностному лицу и народному собранию пренебречь ею. Это они иногда и делали. Тогда сенат мудро подчинялся, надеясь, что по привычке все вернется к установленному порядку.
Действительно, на всем протяжении «золотых веков» республики любая власть исходила от сената; именно он являлся подлинным воплощением государства, и, поскольку он состоял из самых богатых людей города, можно считать, что римская республика фактически представляла собой плутократию. Однако не следует забывать, что основу состояния сенаторов, как правило, составляла только земельная собственность. Всадники моли быть более богатыми, чем сенаторы, и по этой причине им было недоступно восхождение по карьерной лестнице должностей, которая единственно вела в высший совет. Этот принцип неоднократно подтверждался и сохранялся во времена империи (сенаторы должны были в обязательном порядке владеть землями в Италии), что свидетельствовало об историческом отголоске, когда сенат был советом patres — сельских племен. Римское государство находилось не в руках предпринимателей, а в руках крупных землевладельцев, связи которых с землей никогда полностью не прервались, и это, несомненно, внесло немалый вклад в непрерывность его традиционной политики, которая была озабочена прежде всего защитой своих земель, а войнам вынуждена была покоряться в оборонительных целях, чтобы отвращать угрозу своему терпеливому труду хлебопашцев. Это, возможно, объясняет некоторую ограниченность, тенденцию не думать о проблемах во всем их масштабе, жить в строго итальянской перспективе и иногда считать провинции временной собственностью наместника. Вероятно, именно в этом заключается одна из глубоких причин падения сенаторского режима, неспособного выстроить административную и политическую систему в масштабах всей империи.
После периода гражданских войн, когда Рим был очень близок к восстановлению монархии, чего очень хотел Цезарь, примирение состоялось вокруг Августа, который открыто стремился выйти из олигархической системы государства, которое потерпело поражение при Фарсале[183], и спасти все, что еще можно было использовать. Показательно, что реформы Августа не изменили понятий: традиционные учреждения сохранили свою форму и свое название. Как и прежде, сенат сохранил свою роль советника власти, администрация избиралась старыми методами, и должностные лица, завершив срок пребывания в своей должности, командовали армиями или управляли провинциями, как это и было заведено прежде. Внешне все оставалось по-прежнему, но роль всех правительственных органов все же неуловимо изменилась, а в целом роль государства возросла.
Для Августа проблема состояла в том, чтобы легализовать собственную власть и обеспечить ее продолжительность. Многие решения принимались им не без колебаний, тем не менее способы управления государством совершенствовались. Он мог присвоить себе консульство и сохранять его годами, именно это он и делал в определенные моменты. Он мог считаться также промагистратом, ответственным за определенные провинции, — таким образом он оказывался облеченным imperium, по крайней мере в принятых под свою власть провинциях. Реформа Августа состояла в следующем. С 27 года до н. э. были образованы сенаторские провинции, которыми управляли промагистраты, уполномоченные сенатом, и императорские провинции, в которых законным наместником являлся принцепс, где он был представлен заместителем (legati), выбранным им самим, — уже в эпоху республики командующие армии и наместники окружали себя легатами по своему выбору. Императорские провинции были провинциями, где размещалась армия, таким образом, принцепс становился командующим всеми римскими силами, по преимуществу императором. Принцепс мог, наконец, благодаря юридическим тонкостям согласиться с волей народных трибунов, то, что его ставило выше всех других должностных лиц и предоставляло ему право вето внутри города Рима, где не применялся (теоретически) проконсульский imperium. Императоры, следовавшие за Августом, с приходом к власти прикрываются властью трибунов (tribifnicia potestas), не становясь трибунами (магистратура сама продолжала существовать), но получая вследствие этого все привилегии. Возобновлявшиеся ежегодно 10 декабря, трибутные полномочия обязательно упоминались в списке титулов принцепса, и дата, указанная ниже, указывает год правления.
Защищенный подобным образом принцепс, использующий ресурсы республиканской конституции, держит в руках все рычаги власти. Август боролся с проявлениями монархии и этим хотел оправдать в глазах всех чрезвычайную аккумуляцию полномочий, которая не имела примера во времена республики, даже в конце ее. Восстановив понятие, уже привычное для римлян с II века до н. э., он стал вначале princeps senatus, лицом, которое обладало самой большой властью в государстве: реальные, законные полномочия властелина в соответствии с римской традицией осенялись нравственным и почти религиозным отношением. Этой властью, о которой говорило само имя Августа, которым был назван принцепс, он обязан был своему прошлому, своим заслугам перед родиной, а также (и возможно, в большей мере) своим победам, своей счастливой звезде. Первый гражданин (определение двоякое, которое закрепляет за ним одновременно и его выдающиеся достоинства, и его право считаться впередсмотрящим), принцепс олицетворяет весь римский народ так же, как воля народа имела преимущества при голосовании по центуриям в комициях. По этой причине Август обладал одним из выдающихся качеств, которые во времена республики признавали за государством, — maiestas (из которого произошло слово «величество»): maiestas — это подлинная доблесть, свойство духовного порядка, подтвержденное поступками, которые ставят populus Romanus выше и других народов, и всех людей. Во времена республики, существовал lex maiestate populi Romani (закон о величии римского народа), карающий смертью любую попытку нанести ущерб этому первенству или оскорбить его морально. Во времена империи закон о величестве, применявшийся по отношению к самой личности принцепса, становится грозным инструментом власти: от имени величества действуют бесчисленные доносчики, имеющие право повсюду находить — настоящих или мнимых — противников и провоцирующие судебные разбирательства и конфискацию имущества, из которого они получали долю в виде компенсации за службу, оказанную государству.
Эта конституционная, юридическая, религиозная и духовная основа принципата позволила Августу сохранить cursus honorum, сенат, народные собрания, и, по видимости, ничто не изменилось. Однако наряду с традиционными органами была создана администрация, почти независимая от первой, подчинявшаяся непосредственно императору и установившаяся окончательно в эпоху последних Августов, когда возродилось «сенаторское сословие», не игравшее настоящей политической роли, но самое влиятельное во времена республики. Как проконсул императорских провинций император должен был иметь многочисленную администрацию по всей империи. Кроме того, захвативший огромные богатства во время гражданских войн, владеющий огромными территориями как частной собственностью (например, целый Египет никогда не был возведен в ранг провинции, но всегда оставался собственностью принцепса), он расширяет размеры собственного дома (familia), и по всей империи у него были слуги. Эти люди императора, как во всех больших римских домах, являлись рабами и вольноотпущенниками.
Имея свою внутреннюю бюрократию, принцепс наделял кураторов и префектов особенной ответственностью, которая отличалась от традиционных должностных обязанностей: сенаторы курировали дороги, акведуки, всадники исполняли другие важные функции. Например, один из всадников назначался на должность префекта преторианцев, то есть командующим преторианскими когортами — войсками, которые размещались в Риме, обеспечивали охрану принцепса и совместно с городскими когортами поддерживали порядок в городе. Всадники также являлись префектами аппопе (учреждение, ответственное за снабжение Рима) и префектами вигилий (корпус полиции по борьбе с пожарами), префектами обоих флотов в Мизене и Равенне, а также занимали должности бесчисленных прокураторов, которые в императорских провинциях стояли вслед за legati принцепса, чье положение равнялось положению квесторов в сенаторских провинциях.
Администрация империи требовала все большего и большего количества людей. Возникла потребность, чтобы эти люди, постепенно овладевавшие своими обязанностями, могли их осуществить в течение большего срока, чем это позволяла республиканская система, где сенат, недоверчиво относившийся к могущественным наместникам провинций, не держал их долго на месте. Такими служащими становились всадники, и постепенно, наряду с сенаторским cursus honorum, образовался настоящий cursus всадников, где сложилась своя иерархия военных и гражданских должностей, которые венчаются важными должностями префекта Египта, префекта аппопе и особенно префекта преторианских когорт. И так как любая административная должность включала обязанность осуществлять правосудие, то имелись и префекты, наделенные судебной властью. Таким образом, префекты претория обладали уголовной юрисдикцией в Италии, заменив преторов.
Этот громоздкий аппарат, изначально очень сложный, потому что он не был создан ex nihilo[184], состоял из двух различных иерархий: должностных лиц сенаторского ранга и префектов и прокураторов из числа всадников — ив целом был очень результативным. Наместники чувствовали себя под наблюдением со стороны людей принцепса, и это стимулировало их усердие, в любом случае препятствовало хищениям денежных средств, что слишком часто случалось во времена республики. Устаревшие компании публиканов не пережили республику, и монополия на сбор налогов, которая прежде принадлежала всадникам, не была восстановлена. Чаще всего именно местные органы власти заботились о том, чтобы распределять бремя прямых налогов: поземельный налог, или stipendium, в сенаторских провинциях, подушный налог, или tributum, в императорских провинциях; эти налоги выплачивались только городами, имевшими статус провинциальных (за пределами Италии, которая от этого была свободна); императорская администрация поднимала косвенные налоги (5-процентный налог на наследство, 1-процентный налог с продаж, 5-процентный на освобождения, дорожные или таможенные пошлины различных ставок). Эти методы сбора обходились дешевле, чем откуп, и имели более ясное распределение доходов по разным денежным кассам: aerarium Saturni (казна, заключенная в цоколе храма Сатурна) заменяла республиканскую государственную казну, fiscus (или «корзина») — частная казна императоров и aerarium militare — казна армии, на которую, в частности, выделялась двадцатая часть налога с наследства.
Но огромных ресурсов империи, несмотря на все заботы для управления ими, оказалось недостаточно, чтобы противостоять всем расходам. Рим почти перманентно страдал от финансового кризиса, для преодоления которого императоры не могли найти средства. Содержание имперской столицы стоило очень дорого: роскошные гигантские здания, устройство игр, постоянные подарки императоров солдатам и народу и в особенности расходы, присущие системе аппопе (важность которой для повседневной жизни Рима мы увидим), периодически опустошали императорскую казну. Часто военные действия прекращались из-за недостатка средств на продолжение войны. В значительной степени та легкость, с которой захватчики-варвары смогли проникнуть в Империю, объясняется слабостью наличного состава, который не мог им противостоять. И причина была не только в нехватке людей, но и в скупости государства. Создается впечатление, что императоры не решались побеспокоить провинциальную буржуазию своими финансовыми проблемами, отвергая саму мысль о том, чтобы потребовать финансовых вливаний для достижения тех грандиозных задач, которые стояли. И тому имелась глубокая причина: даже сознающий свою имперскую миссию режим, установленный Августом, слишком глубоко дорожил древней концепцией полиса: принцепсы не считали возможным способствовать преуспеянию местных общин, и прежде всего столицы, даже если это было в ущерб общеимперским органам. Из-за этого либерализма и несмотря на все попытки оказать противодействие со стороны императоров — выходцев из Иллирии, империя в конечном счете и погибла.
Армия римлян, втянутых волей Ганнибала в жестокую борьбу против сил более значительных, чем те, что когда-либо ставились под ружье в какой бы то ни было войне эпохи древнего мира (за исключением, может быть, варварских орд под командованием Ксеркса против Греции), вынуждена была противостоять войскам, завербованным практически со всего средиземноморского мира, в основном наемникам, следовательно профессиональным солдатам. Ганнибал, которого с самого детства наставляли в военной науке, был наследником эллинистических стратегов. Лицом к лицу с ним и его армиями, организованными «по-научному», произошла встреча римских легионов и их вспомогательных войск, состоящих только из граждан Рима и жителей итальянских муниципий. Карфагенские армии были поразительным инструментом для завоевания; римские войска представляли собой национальную милицию, которая была нацелена только на оборону. Но легионы после ужасных поражений вначале в конечном счете превратились в нападающих, и, когда война завершилась, Рим заметил, что он в свою очередь создал армию, способную противостоять любому врагу, но еще не отказавшуюся от самого принципа, который в течение длительного времени оставался основой римской мощи: солдат должен был быть римским гражданином.
В трудах, написанных уже после побед, подряд одержанных римской армией над Македонией и Селевкидами, которые долгое время слыли непобедимыми, Полибий полагал, что, несомненно, этим успехам римляне частично были обязаны политическим и духовным основаниям города Рима, но они были бы невозможны без их военной организации, не имеющей равных в древнем мире. Он подробно описал основные принципы организации римской армии, и эти страницы драгоценны для нашего знания. К ним следует обратиться для того, чтобы понять, что же представляла собой военная организация римлян в самые прославленные времена республики.
Рим не содержал тогда постоянной армии. В древнейшую эпоху войны начинались только в начале весны, чтобы заканчиваться к осени; в течение зимы граждане оставались дома. Ежегодно назначалась новая мобилизация. В более поздние времена отдаленность театра военных действий, рост численности войск, имевшихся в наличии, вынуждали сохранять армию в течение всего года в боевой готовности, но старались ограничивать эту фактическую дежурную часть как можно меньшим количеством людей. Этот принцип тщательно соблюдался не только из-за желания экономить, но и для того, чтобы на протяжении длительного времени не отрывать большое количество граждан от их очагов и их земли.
Военнообязанными являлись все граждане, за исключением некоторых ограничений по возрасту. В.день сборов (dilectus) подлежащие мобилизации мужчины собирались на Капитолийском холме. Там 24 военных трибуна (tribuni militum), предварительно назначенные (одни определялись путем выборов, другие — по указанию консула, которому поручалось принять командование армией), распределялись между четырьмя легионами, которые предполагалось сформировать и которые составляли удовлетворительную численность ополчения. Так как (что было естественно) имелось намного больше мужчин, подлежащих мобилизации, чем включали четыре легиона (во времена Полибия легион обычно включал в обычной ситуации 4200 человек, в крайнем случае — 5000), то тянули жребий в трибе, откуда должны были набираться будущие солдаты. В списке призывников каждой трибы указывались вначале четыре человека, приблизительно равной силы, и в каждый легион направлялся один из них, затем четверо других, и так далее, таким образом, чтобы, насколько это было возможно, добиться равенства в физических силах четырех единиц. Когда резервы людей одной трибы были исчерпаны, начиналась жеребьевка во второй, затем в третьей и т. д. Это продолжалось до тех пор, пока не получали нужного количества воинов. После этого трибуны приносили клятву командующему и сами принимали клятву от солдат: эта клятва (.sacramentum) являлась юридической основой статуса солдата. Клятва связывала солдата и его начальника отношениями религиозного характера. Если в ходе военных действий менялся военачальник, солдату полагалось присягать заново. Кроме того, именно клятва давала солдату право пользоваться своим вооружением против врага, о котором должным образом провозглашали (hostis) фециалы[185]. Общий смысл клятвы нам известен: солдат обязывался следовать за командующими, которые призывали его сражаться против любого врага, никогда не бросать значки[186], не совершать никаких противозаконных действий. Нарушение sacramentum каралось смертью.
В течение нескольких дней после призыва солдаты распределялись по своим боевым единицам: самые молодые, также бедняки образовывали отряд велитов[187] (их насчитывалось 1200 человек на легион). Они носили короткий меч[188] испанского типа (короткий обоюдоострый меч которым можно было наносить колюще-режущие удары), несколько легких длинных копий (очень длинные, тонкие с длинным клювом-наконечником, который при ударе ломался, делая оружие непригодным, как только оно столкнулось с препятствием); в качестве защитного средства они имели круглый щит (parma) диаметром три фута (меньше метра) и кожаный шлем (galea), полностью покрытый шкурой животного, чаще шкурой волка (животное Марса, бога войны). Прочие легионеры распределялись на hastati, principes и triarii[189]. Все носили полные доспехи: нагрудник (lorica) из очень широких кожаных ремней, которые на груди крепились квадратной металлической пластиной со стороной около 20 см. Самые богатые воины имели право носить нагрудник из металлических колец, что было заимствованно, кажется, у галлов. На голове был металлический шлем (cassis), увенчанный пучком пурпуровых или черных перьев, о котором Полибий пишет, что он «придает человеку красивый вид и внушает врагам ужас». Щит был выпуклым[190], 75 см шириной, в длину чаще имел 1,2 м, по краям уплотнен на ширину ладони (около 7 см); он был сделан из двух сложенных деревянных пластин; в середине его находился железный выступ (umbo) для отражения снарядов: метательное оружие не могло погрузиться в поверхность щита. Наступательное вооружение состояло из меча и короткого копья (pila). Меч был таким же, как и меч велитов, то есть испанский меч. У pila (которыми были вооружены только гастаты и принципы) имелось длинное деревянное древко (около 1,5 м) и металлический наконечник такой же длины с крюком на конце. Во времена Полибия металлическая часть прочно крепилась с помощью заклепок до середины древка; впоследствии (после реформы Мария) одна из заклепок была заменена деревянным стержнем, который ломался под тяжестью копья, когда оно проникало в щит; второй железный стержень крепил соединение, древко поворачивалось вокруг этой зафиксированной точки, наклонялось к земле и стесняло противника. Того же результата достигали в разные эпохи и другими способами. Цезарь рассказывает, например, в начале «Записок о Галльской войне», о поражении врага с помощью копий, наконечник которых погружался только своим концом. Наконечник углублялся в щит, но железная основа сгибалась, так что копье было невозможно вытянуть, когда оно пронзало галльский щит, так что противник предпочитал освободиться от ставшего неудобным защитного вооружения и боролся без прикрытия.
Копье pilum, вес которого был от 700 до 1200 г, представляло собой грозное оружие, средняя длина полета которого достигала 25 м. Но при благоприятных условиях вооруженные им воины могли бросить его на расстояние до 40 м и даже дальше, если оно было снабжено ремнем (amentum), который придавал ему ускорение на старте. Сила удара его была такова, что могла пробить три сантиметра елового дерева и даже металлическую пластину.
Триарии были снабжены копьем гаста (hasta), оно было более длинным, менее прочным и использовалось в ближнем бою. Его не бросали. Распределение на гастатов, принципов и триариев осуществлялось в соответствии с возрастом солдат, самые молодые воины становились гастатами (1200 человек), затем шли принципы, которых насчитывалось столько же, и, наконец, 600 триариев.
Легион состоял из манипулов, в каждом сначала состояло по сотне человек, манипулами командовал сотенный начальник (centurio[191]). В легионе имелось десять манипулов из гастатов, десять манипулов из принципов и десять — из триариев. В более поздние времена, а именно с IV века до н. э., манипул стал включать две центурии, каждая находилась под командой центуриона, под началом центуриона правой центурии (centurio prior) находился весь манипул. Велиты не распределялись ни по манипулам, ни по центуриям, они приписывались к тем манипулам, которые находились в бою. Хотя и включались в манипулы с оговорками.
Боевой порядок был следующим: гастаты располагались на первой линии, каждый манипул (в легионе из 4200 человек) образовывал прямоугольник из 120 человек (10 рядов по 6 человек в центурии, в случае если велиты были включены в манипул; обе центурии выстраивались рядами). Между двумя манипулами, стоящими друг за другом, был оставлен интервал, который был занят второй линией — манипулом принципов. Манипулы из триариев, которые составляли третью линию, состояли из меньшего количества воинов (60 человек, к которым при необходимости добавлялись 40 велитов), закрывали интервалы, оставленные для них манипулами принципов, то есть войско выстраивалось шахматным порядком. Внутри центурии люди обычно отстояли друг от друга приблизительно на 90 см, но в соответствии с ходом сражения открывали или стягивали ряды.
Легион, расположенный подобным образом, вовлекался в сражение последовательными рядами. Первыми в бой вступали гастаты, они метали свои копья во врага и вступали в рукопашную битву. Если они побеждали, то продвигались дальше вперед, а за ними на некотором расстоянии следовали две другие линии. Если же они были отброшены, то отступали в полном порядке между интервалами в ряду принципов, которые выдвигались на передовую линию, вовлекаясь в сражение. В это время триарии, упершись коленом в землю, прижав щит к плечу, нацелив копья вперед, образовывали оборонную линию, за которой перегруппировывались потерпевшие неудачу подразделения. Если враг обращал в бегство принципов, тогда обязаны были вступать в бой триарии: их манипулы приближались одна за другой таким образом, чтобы образовывать длинную линию, они бросались на последний приступ, в контратаку, которая должна была оказаться решающей.
У этой тактики было большое преимущество: легион состоял из немногочисленных подразделений, соблюдались интервалы, всегда сохранялись доступные резервы наличного состава, что позволяло противостоять в разных ситуациях. Подвижность тактических действий усиливалась расстановкой велитов, которые были независимы от центурии, к которой были присоединены: они образовывали два последних ряда, или же заполняли интервалы между двумя манипулами, следующими друг за другом, при необходимости образовать сомкнутый строй, или их бросали в качестве «стрелков» впереди линии, чтобы вовлекать противника в предварительные стычки. Такое вспомогательное подразделение не всегда было присуще легиону, который в начале республики представлял собой постоянную структуру. Но опыт научил римлян тому, что слишком жесткое расположение войска опасно. В войне с Пирром легион оказался вынужден противостоять слонам, и это научило римлян оставлять между подразделениями интервалы, через которые животные могли стремительно атаковать, не причинив вреда людям. Когда римские легионы встретились при Пидне с македонской фалангой, весь греческий мир пристально следил за столкновением двух армий, которые считались непобедимыми. Фаланга, грозная масса, ощетинившаяся копьями, распалась под ударами легионеров, которые атаковали ее со всех сторон, позволяли ей пронизывать свои ряды и закрывались вновь за ней, проскальзывали сквозь бреши и в конечном счете ее уничтожили.
Легион II века до н. э. был результатом долгой эволюции в области тактики. Его вооружение, описанное выше, было постепенно заимствовано у народов, с которыми римляне воевали: меч был испанский, pilum, несомненно, самнитский, щит, как пишет Полибий, копировал греческий. Распределение вооружения (pilum для первых линий, hasta для триариев) было тогда относительно недавним нововведением, поскольку словарь его не зарегистрировал, и воинов первой линии продолжали называть гастатами, хотя у них и не было больше hasta; в разговорном языке триарии назывались pilani, а это указывает, что прежде они были снабжены (единственные!) pilum, и первый центурион первой когорты триариев до конца империи назывался primus pilus, это был войсковой офицер, которого более всего почитали, и, как правило, самый старший. Во времена империи в армиях, ставших регулярными, действовала служебная иерархия; новые центурионы начинали командовать второй центурией десятого манипула гастатов, а к концу карьеры становились командующими первой центурией когорты.
В конце республики (и возможно, со времен Мария) легион стал делиться по-новому. К старому распределению сил добавилось разделение на когорты, из которых каждая включала один манипул гастатов, один манипул принципов и один манипул триариев, которые находились под командованием трибуна когорты. Таким образом, в легионе имелось десять когорт. Нет уверенности в том, что это нововведение соответствовало изменению тактики легионов. Скорее это отвечало требованию образовать подразделения, которые легко можно было разделить для выполнения определенных поручений.
Именно Марий ввел знаки легиона, до него свой знак имел только каждый манипул, движением знаков передавали приказы. Начиная с Мария знаком легиона становится орел, вначале он был серебряным, а затем, во времена империи, золотым; в сражении его несли на первой линии, и охранял его командующий первой центурией когорты легиона. Орел был предметом религиозного поклонения; ему посвящали жертвоприношения, в лагере недалеко от палатки командующего ему возводилась часовня.
Легион был основной единицей римской армии, но благодаря удачному стечению обстоятельств, наряду с этим корпусом граждан, использовались дополнительные силы, которые предоставлялись союзниками. В принципе в легион могли входить только граждане; это правило, по-видимому, отвечало религиозным опасениям, так как связи, соединяющие солдат с императором, основывались на самой природе полиса. Кроме того, союзнические контингенты были образованы в национальных рамках того народа, из которого они происходили. В римской армии они составляли корпуса, присоединенные к легионам, в бою их использовали на обоих флангах. Они отдавались под командование «союзнического префекта» (praefecti sociorum), а римские офицеры назначались консулом. Организация союзнических корпусов была разнообразной; она зависела от обычаев городов, воинские контингенты которого сохраняли свое традиционное вооружение. Италийские союзники (единственные, кто имел право называться socii[192]) были организованы в когорты. Позже, когда стали вербовать войска из других народов, вновь прибывшим дали название auxilia[193], а к концу республики, когда италийцы, все получившие римское гражданство, рекрутировались в легионы, римская армия состояла только из войск легионеров и auxilia. Auxilia предоставляли специализированные части, которых в легионе было недостаточно: пращники, лучники, копейщики и т. д.
Известно, что в войсках Рима эпохи царей первые центурии, образованные богатыми гражданами, должны были быть центуриями всадников. В эту эпоху кавалерия являлась элитой армии, но впоследствии ее роль уменьшилась, потому что стала преобладать пехота.
В легионе, описанном Полибием, фигурирует только 300 всадников, разделенных на 10 эскадронов (turmae) из 30 человек. Столь слабый наличный состав не мог использоваться для массированных атак кавалерии на поле битвы; обязанности кавалерии также были исключительны. Для того чтобы использовать всадников, прибегали к различным приемам; например, к ним присоединяли велитов, которые стоя на крупе лошади сражались среди всадников, но этим пользовались, главным образом, в целях разведки и для преследования обратившейся в бегство пехоты.
Слабость кавалерии ощущалась в легионе часто, поэтому с времен Пунических войн широко использовали вспомогательную кавалерию, которая набиралась в областях, чья кавалерия пользовалась славой и где всадничество было многочисленным: в Галлии, Испании, Африке. Даже Цезарь в течение первых лет своих кампаний в Галлии образовал кавалерию из германцев, которая во время восстания Верцингеторикса оказала ему величайшие услуги.
Одной из характерных черт легиона, которой особенно гордились римляне, была тщательность, с которой они устраивали ежевечерне лагерь. Эта забота о безопасности приобреталась ценой усилий тех людей, которые должны были ежедневно (когда войско находилось в походе) заниматься настоящими фортификационными работами, и казалась римлянам превосходством не только военным, но и нравственным, благодаря чему они стояли не только выше варваров, но и эллинистических армий. Именно по этой причине Полибий столь детально описал римский лагерь, который он рассматривал как «одно из красивых и серьезных явлений», которые заслуживают внимание читателей.
Лагерь, который описывает Полибий, представлял собой самый обычный лагерь; он устраивался для двух легионов со вспомогательными войсками, кавалерией и специальными корпусами, которые тогда обычно образовывали армию консула. В соответствии с обстоятельствами (наличный состав, общее положение, например) размеры лагеря, приведенные Полибием, могли меняться, но общие принципы оставались неизменными, и именно в диспозиции лагеря следует искать истоки строгости римской архитектуры в эпоху империи.
Во время похода с приближением вечера назначались трибун и несколько центурионов, которые направлялись на разведку для того, чтобы определить место для лагеря. Выбирали преимущественно высокое место, склон холма, с обзором окрестной местности, чтобы обезопасить себя от неожиданного нападения. В непосредственной близости от лагеря должен быть источник воды (река или другой полноводный источник), а также пастбище для лошадей. Если условия были удовлетворительные (насколько это было возможно), трибун фиксировал место praetorium (палатка командующего), устанавливая белое знамя. Именно оно было ориентиром для размещения всего лагерного комплекса по установленным правилам.
Сначала очерчивалось место для самого praetorium — квадрат со стороной 60 м, затем намечались две большие перпендикулярные линии, которые упирались в praetorium, — оси praetorium. Одна из них, ориентированная с севера на юг, называлась via principalis (главная улица), по примеру cardo[194] городов, закладывалась согласно обычаю. Другая линия именовалась decumanus maximus и должна была тянуться с востока на запад. Via principalis продолжалась до главных ворот справа и слева, decumanus maximus шла до porta pretoria (ворот командующего), обращенных к востоку, и до porta decumana (заднего входа в лагерь), открытого с запада. Таким образом, религиозный ритуал был соблюден и план лагеря очень напоминал план городского templum[195]. Конечно, положение местности диктовало свои условия, но влияние ритуала было несомненным: преторианские ворота, принципиально обращенные на восток, — это знак доброго предзнаменования (именно к востоку обращались при гаданиях, оттуда приходили добрые предзнаменования). Именно их открывали навстречу противнику, именно через них выводили войска на бой. Декуманские ворота считались проклятыми воротами. Осужденные солдаты проходили через них, идя на казнь.
Когда основные оси лагеря были определены, определяли место для различных подразделений. Офицеры (legati[196], трибуны, союзнические префекты) располагались вдоль via principalis. Все пространство между ней и преторианскими воротами резервировалось для войск легионеров и союзников. Палатки ставились в два ряда и выходили на запасные дороги, параллельные decumanus maximus. По сторонам этого пути располагались эскадроны всадников; за ними находились триарии, то есть пехотинцы, занимавшие более высокое положение. Позади них располагались принципы, затем гастаты. Союзнические войска, всадники и пехотинцы занимали позиции, наиболее удаленные от decumanus maximus, и, следовательно, находились ближе к укреплению.
Позади via principalis первоначально находился офицерский квартал, в центре — praetorium, с обеих сторон от него располагался quaestorium[197] и форум. Последний представлял собой площадь, где сосредоточивались войска; над нею доминировал tribunal — возвышение, на котором восседал командующий, подобно должностным лицам на римском Форуме, верша правосудие и отдавая приказы по армии. Quaestorium использовался для различных армейских служб, связанных с обеспечением и распределением продовольствия. С той и с другой стороны от форума и quaestorium стояли элитные войска, кавалерия и пехота легионов и вспомогательные войска, присоединенные лично к командующему, собранные им на основании его imperium. Велиты внутри лагеря не устраивались. Они предназначались для поддержки внешних аванпостов, располагались лагерем вокруг укрепления неподалеку от ворот и вступали в лагерь только в случае его осады.
Когда войско прибывало на место лагеря, планировка лагеря была завершена и размечена разноцветными флажками. Солдаты, в полном вооружении, немедленно направлялись на линии будущего укрепления и начинали рыть ров, землю откидывали внутрь лагерной территории, сооружая таким образом насыпь (agger), обкладывали ее дерном и ограждали частоколом (vallum). Каждый солдат носил для этой цели одну или несколько заготовленных заранее жердей, которые являлись частью его личного снаряжения. Между укреплением и первыми рядами палаток было оставлено незанятым расстояние около 60 м — необходимое условие для свободного передвижения армейских соединений, оно использовалось также для частичного сбора войск, и главным образом благодаря этому палатки размещались за пределами досягаемости вражеского метательного оружия.
На протяжении римской истории техника устройства лагеря менялась. Состав армий менялся, что вынуждало приспосабливать размеры и форму лагеря. Кроме того, образ жизни и обычаи народов, с которыми предстояло сражаться, природа местности заставляли военачальников вводить изменения. Таким образом, появились прямоугольные, не только квадратные лагеря, а также лагеря в форме полумесяца, круга или треугольника. Наконец, сама организация армии, которая определяла войскам почти постоянную дислокацию, заставляла превращать лагеря в крепости, способные сопротивляться настоящим осадам. Теперь предусматривались внутренние защитные укрепления, и эта необходимость заставила разделить лагерь на секторы в соответствии с тактическим использованием подразделений. Многие города, расположенные на границах империи, начинались от места расположения постоянных лагерей (castra stativa), где кирпичная и каменная стена заменила древние agger и vallum, обреченные на гибель.
Римские армии (и это было удачной находкой) прибегали к услугам специалистов — рабочих, обрабатывающих металл и дерево, выполняющих любые виды походных работ. Ремесленники (fabri) составляли ядро настоящего корпуса инженерных войск, подчиняющихся префекту, который назначался командующим. В период империи функция префекта ремесленников (praefectus fabrum[198]) осуществлялась всадником. В обычное время этот офицер не руководил работами, которые выполняло само войско: укрепление лагерей, дорожное строительство и т. д. Он обязан был заботиться о содержании и ремонте личного оружия, следить за сооружением и исправностью боевых машин, точно так же, как и за некоторыми специальными работами во время проведения осад.
Обращение к механическим средствам в ведении войны начинается только с III века до н. э., когда римляне узнали об их существовании и употреблении от греков из Сицилии и Южной Италии. Развитие и применение военной техники в самих греческих армиях относится только к эллинистическому периоду. Греческая военная техника быстро усовершенствовалась, но кажется, что римляне не улучшили машины, которые они позаимствовали, а использовали их в том же виде довольно долго, как долго оставался неизменным механический принцип, на котором они были основаны.
Известны две большие категории машин: для метания снарядов и защиты личного состава во время нападений на вражеские укрепления. Первые включают катапульты[199], баллисты, онагры, скорпионы. Катапульты представляли собой всего-навсего крупные арбалеты: два изогнутых рычага на конце прикреплены к канату из скрученных сухожилий. Натяжение вызывает вращение рычага, именно эта вращательная сила использовалась для бросания метательного снаряда, который для маленьких машин был мощной стрелой, для больших машин — более тяжелым снарядом. Катапульты, подобно арбалету, являются вооружением для стрельбы с натянутой тетивой, начальная скорость которых была достаточно большой. Баллиста была основана на том же принципе, что и катапульта, но она бросала намного более тяжелые снаряды, например крупные камни или бревна, воздействие которых было связано не с их скоростью, а с их тяжестью. Баллиста использовалась для навесной стрельбы, чаще всего для пробивания стен. Она играла роль, аналогичную роли гаубиц и минометов.
Онагр основывался на другом принципе: его прототипом являлся не лук, а скорее праща. Он состоял в основном из длинного рычага с рукояткой, соединявшейся с горизонтальной поворачивающейся деталью, которая в свою очередь сама приводилась в движение канатом из скрученных сухожилий животных. В спокойном состоянии рукоятка находилась в вертикальном положении; при помощи лебедки ее оттягивали назад, в результате натягивались движущиеся канаты; когда резко освобождали рукоятку, канаты с силой приходили в движение и в конце траектории сталкивались с твердым упором. Вследствие толчка снаряды, которые помещались на конце рукоятки (камни, ядра с подожженным жиром или смолой), с силой высвобождались и летели на врага. Что касается «скорпиона»[200], то им, как кажется, обозначали в разное время иногда нечто вроде катапульты, иногда онагра небольших размеров.
Вооружение, использовавшееся собственно для осады, было достаточно разнообразным. Использовалось все: от тарана, простого огромного ошкуренного бревна, служившего для разбивания городских ворот или (что чаще) стен, чтобы их расшатать, пробить в них брешь, до подвижных сооружений, которые возводили на месте. Таран приводился в движение вручную, поэтому следовало защищать солдат от стрел противника. Над тараном возводилось защитное сооружение, которое представляло собой нечто вроде передвижного сарая с прочной крышей, покрытой огнестойкой обшивкой (например, мокрой шкурой, только что содранной с животных). Аналогичные защитные устройства прикрывали воинов у основания стены укрепления противника, которую они старались обрушить с помощью кирки. Чаще всего прибегали к помощи сап, которые начинали копать на значительном расстоянии от городской стены, подкопы терпеливо рыли под стеной до внутренней части города. Цель этой работы состояла не в том, чтобы войти в город, а чтобы разрушить фундамент городской стены. Когда решали, что сапа уже под городской стеной, ее расширяли, тщательно обшивали деревом, а затем дерево поджигали, спустя некоторое время свод обрушивался вместе со стеной и башнями. Так образовывалась брешь. Но подкоп не может вестись в тайне, работу выдает шум. Осажденные, определив направление подкопа, старались сразу же принять контрмеры, прямо под сапой осаждающих, обваливался свод, сапу заполняли водой, отводя какой-нибудь ручей. Раскопки в Дура-Европос[201] обнаружили подземный ход, проделанный парфянами и римлянами во время осады, которую вынужден был держать имперский гарнизон, прежде чем город оказался в руках парфян. Останки солдат и теперь еще покоятся в галереях в том месте, где была начата контратака.
Цезарь в «Записках о Галльской войне» предоставляет обширные сведения о вооружении, которым армия пользовалась в течение ряда лет. Примитивный таран использовался всегда, но практиковали и более эффективные инструменты, чтобы отделить камни от городской стены. Солдаты, защищенные мантелетами[202], маневрировали крюками, насаженными на шесты (falces murales[203], стенобитная коса). Цезарь описывает, как осаждающие конструируют деревянные подвижные башни, катят их до крепостной стены, чтобы контролировать проход вдоль бруствера и с помощью лучников, пращников и стрельбы машин частично выводить из строя противника. Если позволяло время и людские ресурсы, то к крепостной стене, которую штурмовали, пристраивалась терраса из подручных материалов: стволы и ветки деревьев, земля, всевозможные обломки — и постепенно терраса росла, осажденные утрачивали свое позиционное преимущество.
Римское осадное искусство, наследующее традициям эллинистических армий, почти не развивалось, и, как другие военные традиции Рима, его использовали и Византия, и испытавшие его влияние народы Запада, пока не был изобретен порох, изменивший характер ведения войны.
Рим в течение длительного времени являлся континентальной державой и не имел флота. Но его латинские союзники из Анциума занимались пиратством задолго до Пунических войн. Чтобы противостоять карфагенской конкуренции, римляне должны были построить флот. Сначала были скопированы типы пунических судов, и довольно скоро римляне выставили свои эскадры против вражеских эскадр. С Первой Пунической войны они обеспечили себе господство на море; впоследствии римские флоты пополнялись вспомогательными войсками восточных союзников. Во времена империи итальянские берега были защищены двумя эскадрами, одна располагалась в Равенне, другая — в Мизене.
Дисциплина римской армии была крайне суровой. Жестокость законов в том виде, как можно себе представить, существовала с начала Рима. Клятва, sacramentum, данная воином, предоставляла императору абсолютное право распоряжаться жизнью и смертью своих солдат, а также право наказывать их телесно. Военачальники пользовались своими правами.
Полибий описывает сцены военного похода. Как каждое утро один воин десятого манипула от каждого из порядков (гастатов, принципов, триариев) представляется в палатке трибуна, командующего легионом, и получает от него табличку, на которой записан пароль. Возвратившись в свое подразделение, он в присутствии свидетелей передает табличку командиру следующего манипула (девятого), который в свою очередь в соответствии с тем же церемониалом вручает ее командующему восьмого манипула, и так далее, пока табличка не дойдет до начальника первого манипула, который был обязан ее вернуть трибуну перед наступлением ночи. Таким образом, до начала ночной стражи командующий легионом был уверен, что все командиры подразделений знают пароль. Если одна из табличек не была возвращена вовремя, ему было легко обнаружить виновника, который сурово наказывался.
Ночная стража обеспечивалась следующим образом: велиты получали приказ наблюдать за лагерной стеной и выставлять у каждых ворот пост из десяти человек. Другие солдаты находились на службе у палатки командующего и палаток трибунов. Каждый вечер первый человек из охраны в каждом манипуле направлялся к трибуну в сопровождении младшего офицера для получения таблички, тессеры (tessera), которая затем вручалась часовым на посту. На тессере был написан пароль, соответствующий четырем стражам ночи. Кроме того, четыре всадника получали приказ организовать четыре патруля по одному на каждую стражу. Когда раздавался звук трубы, сообщая начало стражи, всадники в сопровождении свидетелей начинали поверку постов и поочередно подходили к каждому из постовых охраны, требуя предъявления таблички; если кто-то из часовых заснул или самовольно покинул пост, патруль констатировал этот факт и продолжал совершение обхода. Утром тессеры возвращались трибуну, который незамедлительно начинал расследование о несоблюдении правил, виновник быстро отыскивался и тут же представал перед судом трибунов и приговаривался к смерти.
Казнь осуществлялась исключительно варварскими способами: трибун дотрагивался палкой до осужденного, после чего солдаты забивали его палками и камнями. Если каким-то чудом приговоренный не умирал на месте, его выбрасывали за пределы лагеря.
Казни побиванием предавали воров, лжесвидетелей, дезертиров, а также в случае явного неповиновения. Для всего подразделения, если, например, один манипул покинул свое место в сражении, существовало особое наказание: солдаты подвергались децимации[204]. Провинившееся подразделение строилось в виду всего легиона отдельно от него, и по жребию вытягивалось имя одного воина из десяти. Тех, чье имя называлось, казнили; остальные же получали в пайке ячмень вместо пшеницы, их лагерь должен был располагаться за пределами укрепления, до тех пор пока они не искупали свою вину каким-то подвигом.
Существовали и более мягкие формы наказания: понижение в ранге, потеря различных привилегий, приобретенных за время службы, позорное изгнание из армии и телесные наказания.
Страх был не единственным средством дисциплинарного воздействия. Были предусмотрены и вознаграждения: в пользу солдат частично распределялась добыча; кроме того, солдаты, отличившиеся в рукопашном бою, получали от командующего денежное вознаграждение, иногда им даже добавляли жалованье. Однако по древней традиции лучшей наградой для солдата было признание его военных заслуг и оказываемый ему почет, надгробные надписи на могильных памятниках ветеранам обязательно упоминают об этих заслугах. Древние историки заверяют, что с эпохи римских царей солдаты, заслуживающие поощрения, получали hasta puna — древко копья без железного наконечника, символ, смысл которого нам недостаточно ясен. Позже к этой награде добавляли золотые или серебряные браслеты, цепи из драгоценного металла, ожерелья (torques), медальоны (phaleres) из бронзы или золота, которые носили на нагрудниках[205]. Ожерелья и фалеры имели чужеземное происхождение; первые были заимствованы из галльских обычаев, вторые — у этрусков. Венцы (существовало большое их разнообразие), кажется, являлись подобием тех венков, которыми на играх в Греции награждали победителей. Некоторыми из них награждались только военачальники: триумфальный венец[206] для тех, кто одерживал победу, осадный венец — из травы — предназначался освободителю осажденного города. Гражданский венок — из листьев дуба — получал тот, кто лично спасал в сражении жизнь римского гражданина; стенным венком [207] награждался тот, кто первым поднимался на стены вражеского города, валлерным венком[208] награждался тот, кто первым поднимался на укрепленную стену вражеской крепости.
В конце республики и во времена империи эти награды распределялись между воинами в соответствии рангу: ожерелья, браслеты и фалеры предназначались рядовым солдатам и центурионам; hastae purae и венками (за исключением гражданских, стенных и валлерных венков) награждались только офицеры (трибуны, префекты, командующие легионом). Триумф — высшее вознаграждение — принадлежал только военачальнику, облеченному imperium, который являлся главнокомандующим в период военной кампании.
Триумф представлял собой живописную, поражающую воображение церемонию. Вначале происходило благодарственное молебствие императора, который в сопровождении своих победоносных солдат поднимался на Капитолий, чтобы возблагодарить Юпитера Всеблагого и Величайшего за покровительство, оказанное во время военных действий. Вскоре эта традиция оказалась опутана сложным законодательным актом по инициативе завистливого и мелочно-благоразумного сената. Характер триумфального кортежа, очевидно, имел много общего с ротра circensis — процессией, которая предшествовала открытию игр. Как и игры, торжественный кортеж был одним из важных моментов события, знаком вмешательства богов в жизнь города, и здесь, вероятно, сказалось сильное влияние этрусской традиции на регламентацию действа. Триумфатор был облачен в одеяние Юпитера: пурпурная туника, шитая золотом, тога, которая также была пурпурной, затканная золотыми нитями (toga picta), позолоченные башмаки[209], скипетр из слоновой кости, увенчанный орлом (священная птица Юпитера), лавровый венок; лицо, выкрашенное красной краской (как на этрусских статуях). Он действительно представал как олицетворение Юпитера, который торжественно поднимался к месту своего обитания на Капитолии.
Процессия формировалась на Марсовом поле, за пределами pomerium, вступала в город через Forum Boarium[210] и шествовала вдоль Большого цирка, по дороге воздав почести Геркулесу Непобедимому, греческому покровителю триумфаторов, в его храме по соседству с Ага Maxima[211] После того как был пройден цирк, кортеж двигался по Священному пути, спускаясь с Велия[212] и пересекая Форум, прежде чем подняться на Капитолийский холм (Glivus Capitolinas). На всем протяжении этого шествия двери всех храмов были открыты, чтобы божества присутствовали при церемонии.
Процессию возглавляли должностные лица, исполняющие в данный момент свои обязанности, и сенаторы. Музыканты, играющие на рогах, шли впереди длинной вереницы носильщиков, несущих трофеи — все самое драгоценное: статуи, золотые и серебряные вазы, груды вооружения и монет и даже символическое изображение страны, рек, городов и, наконец, вождей противников, если они лично не участвовали в процессии. После трофея виктимарии[213] вели животных, предназначенных для торжественного жертвоприношения, чистобелых быков с позолоченными рогами и ритуальными ленточками (vittae) на шее. С виктимариями шли camilli[214] дети, которые прислуживали жрецам: в момент жертвоприношения подавали им золотые жертвенные сосуды. За жертвенными животными вели самых важных пленников, закованных в цепи. По обычаю, который существовал очень долго, пленников полагалось казнить в тюрьме во время жертвоприношения. Вероятно, первоначально их публично приносили в жертву Юпитеру, но после победы Павла Эмилия (167 до н. э.) все чаще знатным пленникам жизнь сохранялась, по крайней мере если они отважно сражались против Рима, не нарушая притом ему верности. Известны истории Югурты и Верцингеторикса, которые были казнены; первый — во время триумфа Мария, второй — во время триумфа Цезаря. В глазах римлян оба противника римского величия считались виновными в преступлениях: Югурта не только предумышленно убил своих братьев, но в нарушение договоров спровоцировал массовое убийство римских граждан и подданных; Верцингеторикс, посягнувший на святость клятвы, также совершил аналогичные массовые убийства и понес за это ответственность.
Вслед за пленниками следовал победитель, император-триумфатор, облаченный в одеяние Юпитера, как уже упоминалось. Его колесница, в которой восседали его дети, была окружена по этрусской традиции ludiones[215] которые танцевали под звуки лиры и разыгрывали комические сценки. За триумфальной колесницей шли граждане, захваченные в плен врагами и освобожденные в результате победы; на их выбритые головы был надет колпак вольноотпущенника, они шли перед толпой солдат-победителей. Солдаты исполняли песни, прославлявшие подвиги полководца, и довольно зло подшучивали над ним[216].
Сатирические куплеты занимали особое место в религиозном содержании триумфального действа: последнее представляло собой один из возвышенных религиозных моментов Рима и в своей экзальтации было даже чревато опасностями. Божества ревниво относятся к тому, кто вознесся к вершинам славы, желают унизить его, и Фортуна быстро отвращает приобретенное счастье. Чтобы избежать ревности богов, необходимо предпринимать всевозможные предосторожности. Насмешки в адрес триумфатора были одним из средств приуменьшить безоблачное счастье триумфатора и напоминать о кубке, полном горечи, который предлагает неумолимая Немезида[217]. Смех сам по себе обладал даром отвращать козни божеств, и мы увидим, как при других обстоятельствах полис занимался тем, что развлекал своих богов. Наконец, триумфатор был защищен амулетами, которые были частью его одеяния и подвешивались под колесницей; главным среди них было изображение мужского полового органа (fascinus[218]), средства, направленного преимущественно против сглаза (invidia). Именно такую подвеску с изображением fascinum в золотом шарике дети носили на шее по достижении возраста, когда полагалось надевать мужскую тогу; именно это изображение развешивали во фруктовых садах, чтобы отгонять демонов.
С времен империи право праздновать триумф принадлежало исключительно императору: он, и только он, был наделен высшим imperium. Ему, главному командующему всех армий, принадлежала религиозная ответственность за военные операции, проводимые при благоприятных предзнаменованиях его легатами. Однако в конечном счете императоры, чтобы удовлетворить законное честолюбие полководцев, предоставляли особо отличившимся право носить на официальных церемониях триумфальные украшения (insignia triumphalia), то есть одеяние триумфаторов и лавровый венок. В их честь возводили статую в ряду памятников великим триумфаторам, имя которых сохранилось в истории. Но это исключительное отличие вскоре стало обыденным. С правления Траяна уже все консулы без исключения имели право носить триумфальное облачение, что его в конце концов обесценило.
Кризису, вызванному Пуническими войнами, армия оказалась обязанной своими высшими достижениями. Она поистине превращается в национальную гордость; именно эта армия вызывала восхищение Полибия. Уже тогда перед угрозой опасности государство иногда было вынуждено отказываться от принципа набора в солдаты, со времен реформы Сервия Туллия ограничивающего право на военную службу граждан из бедных классов. Теперь же необходимо было брать в армию людей и из этих классов, и Рим дошел до того, что ради этой цели освобождал рабов. Более того, всеобщее материальное благополучие, наступившее в II веке до н. э. вследствие завоеваний, очень быстро сделало неприемлемой для зажиточных граждан долгосрочную службу в качестве рядовых: 10–16 лет для всадников и 16 — для пехотинцев. Напротив, бедняки, менее привязанные к гражданской жизни, все более подвергались искушению испытать военные приключения, а также получить шанс обогатиться, который им предоставлялся. Уже достаточно долго солдаты получали жалованье. Это установление традиционно приписывается Камиллу, который был вынужден ввести его ввиду продолжительности осады Вей. Жалованье соответствовало должности, шла ли речь о всаднике или пехотинце, о солдате, отбывающем время обязательной службы или добровольце. Понятно, что эта система должна была привести к образованию профессиональной армии, при том что жалованье не было единственной привлекательной чертой: надежда на трофеи, обещание земель после завершения военной кампании отражалось в глубоком изменении традиционного характера римской армии. В течение Югуртинской войны в конце II века до н. э. у Мария не было других боевых порядков, кроме легионов, сформированных из добровольцев, которые выбрали профессию солдата. Реформа Мария официально открывала армию для всех граждан, в том числе и для capite censi — тех, у кого не было никакого состояния, и всего лишь узаконила фактическое положение дел. Эта реформа, важная по своим последствиям для истории Рима, изначально была продиктована нравами.
К расширению набора привела и другая причина: в результате Союзнической войны все италийцы получили право римского гражданства. Таким образом, оснований включать италийцев в подразделения socii (союзников) уже не было и постепенно разница между ними и легионерами совершенно стерлась. К началу I века до н. э. в римской армии служили солдаты не только из Лациума и римских колоний, но и из других регионов Италии, за исключением цизальпийской Галлии, которая получила права римского гражданства лишь в эпоху Цезаря. Следовательно, армия уже в меньшей степени была связана с Populus Romanus, но более прочно личными узами с императором. Отныне солдаты не призывались ради одной-единственной кампании; они вступали в армию на срок в 16 лет и не могли на протяжении этого времени оставить ее. Вследствие этого наряду с общностью граждан формировался настоящий военный класс. Даже получив свободу, бывшие солдаты были подчинены некоторым обязанностям. Бывший полководец мог призвать их в специальный корпус ветеранов. И военачальники во время гражданских войн могли с уверенностью опираться на эти войска. Впоследствии колонии ветеранов, учрежденные при империи, станут основой защиты ее территорий.
Непосредственные или отдаленные политические последствия реформы Мария, как и другие, изменили традиционный состав легиона. Различие между гастатами, принципами и триариями стерлось; все они получили pilum, пилумы. Наконец, манипулы стали делиться на однородные когорты. В то же время велиты исчезли; они были включены в легион, который стал включать 6000 человек.
Такой была армия накануне гражданских войн. Она стала постоянной и полностью подчинялась командованию того, кто старался любыми средствами поднимать дух солдат. Войска Цезаря последовали за своим полководцем, поскольку сочли его честь оскорбленной, и они храбро включились (не испытывая колебаний) в сражение с другими легионами, которые повиновались другим полководцам. В конечном счете именно Октавиан, благодаря своей ловкости и авторитету, завоеванному его победами, заставил признать себя единственным военачальником. После Акция (31 до н. э.) он имел в своем распоряжении около 50 легионов.
Как только установился императорский режим, некоторые легионы были расформированы, ветераны обосновались в колониях, но многие легионы сохранялись постоянно и составили армию, которую рассредоточили по провинциям. В конце правления Августа имелось 25 легионов: восемь в обеих Германиях, вдоль Рейна, три — в Испании, два — в Африке (единственные поставленные под властью наместника в ранге консуляра; но это продолжалось недолго, и вскоре они получили, как и остальные, императорского легата и были размещены в Нумидии, в имперской провинции), два — в Египте, четыре — в Сирии (эта провинция была часто подвержена вторжениям парфян после поражения при Каррах), два — в Паннонии, два — в Далмации и два — в Мёзии. Можно заметить, что это распределение главным образом было приспособлено для защиты от захватчиков, прибывавших извне, или непокоренных племен, значительные островки которых еще оставались, к примеру в Испании. Впоследствии тот же принцип соблюдался императорами, которые увеличили общее количество легионов (начиная с Септимия Севера их было тридцать три). Защита покоилась на укреплениях вдоль лимеса (пограничных зон) и мобильных подразделениях. Помимо легионов провинции получали временные команды из вспомогательных войск, размещавшихся в стратегических пунктах, на которые возлагались определенные обязанности, такие как охрана важной крепости или наблюдение за дорогой. Так, в течение продолжительного времени сирийский корпус (numerus Syrorum) обеспечивал порядок в области Лалла Магния, на пути в Мавританию Цезарею[219].
Италия во времена поздней империи очень долго оставалась без войск легионеров. Но так как было необходимо обеспечивать личную безопасность императора и предупреждать народные восстания в самом Риме, Август создал специальные корпуса — преторианские когорты, городские когорты и когорты вигилиев.
Преторианские когорты представляли собой обновленное образование, известное со времен республики. Cohors praetoria[220] — элитное подразделение, которое предназначалось для личной охраны полководца на период кампании. Люди, которые ее составляли (со времен Сципиона Африканского), освобождались от обычных тяжелых лагерных работ и получали большее жалование, чем их товарищи; Октавиан после Акция создал преторианскую охрану по тому же типу, но она была не включена в легион, а создана как автономное подразделение из девяти когорт приблизительно в 500 человек. Большую его часть составляли не только пехотинцы, но и всадники, приблизительно 90 человек на когорту. В принципе в эти привилегированные когорты допускались только итальянцы, происходившие из областей или городов, уже давно романизованных. Однако постепенно количество областей, в которых они набирались, расширяется. Тем не менее вплоть до Септимия Севера количество жителей Италии оставалось наиболее значительным внутри претория. С эпохи Септимия Севера эта пропорция была нарушена, и среди преторианцев можно найти выходцев отовсюду, в особенности из придунайских провинций. Дело в том, что тогда Рим-завоеватель оказался на грани поглощения империей, которую сам же и создал, и подобно как императорами становятся выходцы из Сирии или Африки, так и силы, которые их поддерживают, оказываются вчерашними побежденными.
Наряду с преторианскими когортами Август создал, как мы упомянули, и городские когорты. Вначале их насчитывалось три, затем четыре, с таким же личным составом, как в преторианских когортах, но они находились под командованием префекта из сословия всадников, прямого уполномоченного императора, они подчинялись сенатору, префекту города (praefectus urbi). По правде говоря, эта маленькая сенаторская армия, придуманная, без сомнения, Августом для того, чтобы успокоить сенат и заставить его с большей легкостью разрешить учреждение императорской охраны, размещенной внутри города, никогда не играла замтной роли по сравнению с преторианцами.
Когорта ночной стражи была всего лишь техническим корпусом, предназначавшимся для борьбы с пожарами. Каждая из семи команд несла ответственность за два из четырнадцати районов Рима, а также в Остии. Эта ночная стража патрулировала город и исполняла функции полицейских.
Современные историки одной из причин римского упадка упорно считают вмешательство преторианцев в политику — эта безоговорочная уверенность сформировалась под влиянием Тацита, который из всех античных авторов был наиболее близкий им по духу и совершенно неспособный понять подлинную сложность проблемы. Если и справедливо, что преторианцы после гибели Калигулы навязали избрание Клавдия императором, то они это сделали лишь после двух дней колебания и торгов, когда сенат проявил себя неспособным самостоятельно разрешить правительственный кризис. Посреди всеобщего смятения можно было расслышать только преторианцев, потому что только они оказались в состоянии выразить простое и четкое мнение. И это произошло, что бы об этом ни говорили, не из-за жадности, которая их подтолкнула, но из-за верности крови Германика, императора, пользовавшегося авторитетом, который был для них символом великих традиций Цезаря и Августа. Они упорно оставались верными этому sacramentum, клятве, данной их предшественниками принцепсу, который создал их когорты. Опасность, которую они представляли, конечно, не была обманчивой; но было бы несправедливо утверждать, что эти элитные дисциплинированные солдаты вели себя как солдатня, жадно стремящаяся захватить власть. Реальность оказалась совершенно иной: размещая, вопреки республиканской традиции, армию внутри Рима, Август ввел не столько соучастников преступления жестоких казней, способных навязать свою волю насилием, сколько политическую силу, которая до сих пор сознательно держалась в стороне. Преторианская армия, наследница гражданских войн и религии sacramentum, оставалась тем, чем являлась римская армия всегда: инструментом, преданным душой и телом своему императору. И donativum[221] которым император вознаграждал за эту верность, представлял собой не только традиционное выражение обязательного великодушия должностного лица по отношению к людям, которые ему подчинялись, патрона к своим клиентам, эдила, устраивающего игры для народа. Когда Гальба в течение года трех императоров только что усыновил Пизона, совет принцепса колеблется, как провозгласить усыновление: у Ростр, в Курии или в лагере; дело в том, что при режиме, установленном Августом, существовало три инстанции, три собрания, которые своими возгласами одобрения были способны придавать силу императорской инвеституре: народ и сенат (как во времена республики) и армия, голос которой имел законную силу. В конце концов именно перед преторианскими когортами Гальба отправился представлять своего приемного сына. Да и как бы он мог поступить иначе? Народное собрание во многом утратило свой авторитет уже во времена олигархической республики и еще более после реформ Августа. Разделенный, сенат показал, что, лишившись своего руководителя, принцепса, он более не обладал auctoritas былых времен. Оставалась армия, у которой (и именно у нее), по крайней мере, сохранялась сила и верность. Волей-неволей Рим возвращался к старинным способам предоставления власти. Старая республиканская мудрость «cedant arma togae» («оружие уступает тоге») — лейтмотив теории полиса Цицерона — не противоречила поступкам. Августовский принципат уничтожил все следы гражданской демократии; на ее месте появляется военная демократия, навязанная логикой римской традиции, которую олигархи не сумели уничтожить за шесть столетий. Довольно любопытно то (было ли это простой случайностью?), что аккламация своего командующего солдатами как единственный способ провозглашения царем напоминает македонский обычай, увековеченный эллинистическими монархиями. Преторианцы представляли собой войско в Риме; император, которого они единодушно избирают, имел больше шансов утвердиться, чем любой другой. Но армии провинций пользуются тем же правом, каждая провозглашает своего собственного командующего, и это снова приводит к гражданской войне. И наступает момент, когда армия ценой продолжительных кризисов осознает свое единство, а империя, прекращая поиски принципа власти, колеблется между освященной стоицизмом монархией и вдохновением семитской теократии и наконец обретает некоторую стабильность в военной тирании Диоклетиана. Но было уже слишком поздно, и состарившаяся империя, лишенная живых сил, катилась к своему концу.
Римская империя представляла бы собой всего лишь кратковременный результат завоевания, если бы ей удалось только навязать миру путем насилия свою политическую организацию и свои законы. Ее подлинное величие было заключено в особенностях ее духовного света, который оставался неизменным. Именно этот свет открыл для ряда стран Запада путь к развитию различных форм мышления и культурному развитию, а на Востоке дал возможность сохранить плодотворную силу эллинистических сокровищ духовной жизни и искусства. Иной раз можно попытаться пофантазировать о мире, в котором не было бы Рима, но это позволило бы только лучше оценить ту грандиозную роль, которую сыграл Рим в истории человеческой мысли.
Среди чудес, которые внесли свой вклад в процесс превращения Рима в то, чем он стал, возможно, самым поразительным является следующее: как язык латинских крестьян менялся в течение всего нескольких веков и стал одним из самых утонченных, дольше всего сохранившихся инструментов мысли, которые только известны человечеству. Многие страницы истории латинского языка нам неизвестны. Кропотливый труд филологов, этих археологов языка, восстановил некоторые утраченные страницы, и теперь мы знаем, что латинский язык, тот, на котором писали Цицерон и Вергилий, является результатом продолжительной эволюции, начатой за тысячелетия до них в самом сердце индоевропейской общности. Несомненно, что между VI и II веками до н. э. развитие языка резко ускорилось, и деревенский язык Лациума, в которой смешалась речь итальянская, этрусская и других племен, сумел выразить представления об окружающем мире, которые медленно вырабатывались в городе римлян. Нам также известно, что письменный язык, язык писателей-классиков, не был повседневным языком римлян: правила и нормы литературной латыни были результатом сознательного отбора, добровольного отказа от вульгарности и примитивности разговорной речи; этот язык иногда сохранил эти просторечия, и их можно найти в поздних текстах, когда наблюдается упадок культуры.
Одной из самых ранних задач латинских писателей было стремление достичь совершенства в ясности и точности выражения мысли, не оставляющих возможности для каких-либо споров. Поразительно, что самые древние сохранившиеся тексты — это юридические формулы; несомненно, это связано с тем, что право — именно та сфера, которая требует точности выражения мысли и невозможности варьировать ее. Но несомненно также и то (и это показывает история составления законов Двенадцати таблиц), что первые юридические законы существовали в устной форме, использовались по памяти, пока не были записаны на деревянных или бронзовых таблицах. Выученные наизусть устные высказывания должны были точно следовать не только содержанию текста, но и форме высказывания — ритму, лексическим особенностям, интонации, звукописи. Как бы далеко в историю латинского языка мы ни забрались, можно найти этот источник заклинаний (который, само собой, не являлся магическим), где для выражения мысли использовался определенный ритм, аллитерация, рифма. Скромное начало латинской прозы близко к импровизированной поэзии, тому, что римляне именовали carmen[222] — ритмичное проговаривание, ритуальный жест в обряде жертвоприношения, завораживающее повторение, звучащая реальность. Письменная речь зависела от двух моментов — требования абсолютной точности, соответствия действительности, которая должна быть схвачена, и ритма. В процессе развития языка в письменной речи стала заметна роль интонации в предложении. Стали употребляться слова-связки, затем была отработана система соподчиненности слов, что позволяло конструировать логически выстроенные фразы. В то же время обогащался словарь, создавались новые слова для обозначения новых понятий, появились слова для обозначения оттенков значения. Богатство словарного состава латинского языка, которым пользовался Цицерон, не было даром свыше, это был результат осмысленной работы сознания, целью которой было достижение максимальной ясности и максимально детальной характеристики всех сторон описываемого явления или предмета. Язык характеризовался ясностью выражения мысли, им можно было выразить отношение говорящего к предмету речи, придать высказываемому законченность и исчерпывающую объективность, избежать двусмысленности. А поскольку речь шла о юридическом языке, то важно было не только сформулировать суть дела, но и выразить отношение к нему говорящего: желает ли он показать свою объективность, выступает ли он только как представитель другого человека или же выражает собственное мнение. В соответствии с этими задачами и менялись формы речи. Впоследствии грамматики описали морфологическую и синтаксическую систему языка (прежде всего речь шла о категории наклонения глагола). Возникает система прямой и косвенной речи. То, что сегодня начинающим латинистам представляется запутанным лабиринтом, раскрывалось как дающий пищу уму чудесный инструмент анализа, способный выявить особенности, которые утрачиваются в современных языках[223], а тогда способствовали развитию логики рассуждения.
При изучении сложившейся синтаксической системы кажется, что конструкция греческого синтаксиса не оказала значительного влияния. То, что грамматики предшествующего века[224] рассматривали как заимствования из греческого, в действительности чаще всего относилось к тенденциям, характерным для самой латыни. Заимствования из греческого языка появляются в синтаксисе очень поздно, когда классический язык уже сложился. Однако словарный состав языка позаимствовал многие понятия из греческого языка. В Риме греки были повсеместно: торговцы, с VI века — путешественники, прибывшие из Южной Италии, рабы, которых ввозили в Лациум после завоевания греческих областей или эллинистических стран. В этой Италии, где смешалось столько племен, существовала некая итало-эллинская основа, которая оставила свой отпечаток в истории латинского языка. Именно в этой народной латыни появились географические названия, технические термины, слова, относящиеся к разным видам деятельности человека — мореплаванию, торговле, войне. Все эти элементы быстро внедрялись в существующий лексикон. Устаревшие слова в изобилии встречаются у Плавта, театр которого был обращен к публике из простонародья. Но после Пунических войн появляется проблема, которая находит решение только спустя столетие.
Прибытие в Рим философов после завоевания Македонии было подготовлено, как мы уже говорили, длительным периодом, на протяжении которого наблюдалась эллинизация римских элит. Без сомнения, некоторые семейные кланы, следующие сельским традициям, оказывали серьезное сопротивление вторжению греческой мысли, но сам пример Катона Цензора, пламенного противника греческого влияния, достаточно ясно показывает, что сопротивление было бесполезным. Катон знал греческий язык, говорил по-гречески и с удовольствием писал на нем. Показательно, что первое историческое произведение, посвященное Риму, было написано по-гречески римским сенатором в то же время, когда Плавт сочинял свои комедии. В этот момент языком культуры была не латынь, а греческий язык. Литература на латинском языке родится много позже римской поэзии. Философы, прибывшие с посольством в 155 году до н. э.[225], не испытывали затруднений в общении с публикой, с которой говорили по-гречески, и могло показаться, что латинская литература была обречена лишь на поэтические сочинения, оставив грекам поле абстрактной мысли. Несмотря на этот неблагоприятный фактор, несколько поколений римских писателей сумели создать латинскую прозу, которая была способна соперничать с прозой греческих философов и историков. Опираясь на сформировавшийся язык юриспруденции, политики и власти, римские авторы уверенно излагали на родном языке исторические легенды, для чего было вполне достаточно и традиционного словаря. Для этого они могли воспользоваться и примерами, приведенными в национальных эпопеях, составленных в конце III века до н. э. Невием и Эннием. Вполне возможно, что и книга «Происхождение» («Origines»), написанная самим Катоном по-латыни, многим была обязана «Пуническим войнам» первого из этих писателей и «Анналам» второго. В то же время потребности политической жизни вынуждали государственных мужей очень часто держать речь в присутствии публики. Это происходило и во время крайне запутанных дебатов, которые развертывались в сенате, перед толпой, собиравшейся у Ростр, и в суде. К сожалению, до нашего времени сохранились лишь небольшие отрывки латинской прозы II века до н. э. Единственное сочинение Катона, сохранившееся полностью, — трактат «О сельском хозяйстве», который носит чисто технический характер и не позволяет судить ни о красноречии, ни об изяществе повествования, пронизанного передовыми идеями. Тем не менее по этому сочинению и по фрагментам речей Катона можно догадаться, что латинская проза уже достигла удивительной зрелости. Без сомнения, она еще свидетельствует о жесткой структуре самого языка: краткие четкие фразы, словно формула закона; последовательная синтаксическая конструкция, монотонность которой не лишает предложение силы и выразительности. Ритмическая последовательность carmen соответствует требованиям ораторского искусства: убеждать, предоставляя слушателям аргументы для размышлений, затем краткий вывод, производящий впечатление на слушателей. Красноречие должно было держаться на двух свойствах цицероновской фразы — gravitas (серьезность) и количество. Жесткость схемы напоминала аскетичные образцы архаического греческого монументального искусства и содействовала созданию образа властности: со времени Катона латынь поистине становится языком, достойным завоевателей мира.
Оставалось присоединить к латинской прозе область чистых умозрительных построений. Для этого потребовалось заставить язык выражать отточенные понятия. Это происходило с большими затруднениями. Латинский язык обладал достаточно богатой системой суффиксов, унаследованных от индоевропейской языковой системы, но использовал их очень умеренно и обычно для обозначения конкретных понятий. Умение обозначать явления абстрактные было для него еще малодоступным. Можно ли было переводить на национальный язык диалектические хитросплетения греческих философов? Попытки первых смельчаков оказались неудачными. Знаменательно признание Лукреция, жалующегося на бедность материнской речи. Известны и косвенные высказывания Цицерона и Сенеки, которые поддерживают сетования поэта, который пытался донести мысли Эпикура и Демокрита[226] до общества, говорящего на латыни. Само понятие «философия» не имело эквивалента в латинском языка. Требовалось либо создавать новую терминологию, позаимствовав ее из греческого языка, либо развивать родной язык. В разных контекстах стали использоваться оба подхода, различные цели привели и к разным решениям. Цицерон иногда пользовался понятием «философия», но в том случае, когда хотел определить собственно процесс философствования. В других случаях он прибегал к эквиваленту, которым пользовался Энний, и писал sapientia[227] — это слово уже имело определенное значение в языке и могло употребляться для обозначения философского размышления, только было переосмыслено. Sapientia для римлянина означало не диалектику ради поиска истины, но качество более приземленное, свойство, присущее человеку, исполненному здравого смысла, привыкшему вести правильную жизнь, правильную прежде всего в поведении, чем на путях познания. Следует учитывать важность этого изначального переноса смысла для будущего римской философии. Понятия и в новой интерпретации сохраняли свое привычное значение, свои семантические связи, ассоциации. Нередко они не могли освободиться от предшествующей традиции, и тогда менялось само направление мысли. Понятие sapientia применялось для обозначения науки о нравах, того, что мы называем (именно мы!) мудростью до того, как она становится искусством мысли. Другой пример не менее впечатляющий: история слова virtus, который служил эквивалентом греческого понятия «добродетель». Греки для обозначения добродетели, понятия гораздо более абстрактного, употребляли слово άπερτή), которое включает идею усовершенствования, превосходства, римляне в смысл этого слова вкладывали значение действия, мощи человека, включающей усилие над самим собой. Язык обнаруживает, таким образом, незаметное изменение под влиянием эллинской мысли. Возможно, как утверждается, что это объясняется скорее нечуткостью римского народа, неспособного к абстрактному мышлению, чем итогом осознанной работы над словарем. Нельзя отрицать, римские писатели умели не только говорить по-гречески, но и писали философские трактаты на греческом языке. Они лично общались с греческими интеллектуалами, принимали их в своих домах, предпочитая говорить с ними на латинском. При этом они знали все предательские слабости своего языка, но полагали, что именно он необходим для того, чтобы преобразовывать систему мышления ради создания подлинно римской мысли.
Вся литература этой эпохи во главе с величественной фигурой Цицерона свидетельствует о работе над языком, который становится генератором оригинального способа мышления. Весь арсенал идей, таким образом, был создан по греческой модели, однако с существенными нюансами, и в ходе истории стало понятно, что западная мысль унаследовала эллинские архетипы не прямым путем, а через их латинскую копию. Это повлекло за собой величайшие последствия. Греческий λόγος стал в Риме ratio; то, что было «словом», превратилось в «расчет», и этот контраст заключался не только в первоначальном смысле указанных слов, он проявился и образе мышления, который они выражали.
Условия, в которых рождался латинский литературный язык, исчерпывающе показывают, что римская литература не была (да и не могла быть) чистым подражанием греческой литературе. Следуя собственному мировосприятию, римские авторы создавали оригинальные произведения, отличавшиеся от сочинений предшествующих им греческих авторов, которые не воспринимались ими как образец, но служили им прежде всего инструментом, чтобы отправиться по неизведанным тропам. Чуть позже мы рассмотрим происхождение римского театра, который весь был пронизан традиционными элементами итальянской народной драмы. Даже сюжеты, заимствованные у Менандра и Еврипида[228], воплощались на сцене в совершенно особом стиле, гораздо более близком к народным традициям. Греческий образец существенно адаптировался к национальному театру, все остальное просто отбрасывалось. Именно таким образом Плавт и Теренций, с разницей в полстолетия, подражали греческой комедии, принадлежа к одному направлению (то есть новой комедии)[229], сочиняли пьесы, которые демонстрируют существенные отличия от греческих оригиналов и друг от друга. Менандр, в интерпретации Плавта, весьма отдаленно напоминает того Менандра, каким его увидел Теренций. Теренций более чувствителен к нравственным проблемам: образование детей, любовь в жизни молодежи, свобода, которую должен иметь каждый человек, чтобы вести жизнь по собственному выбору. Плавт использует сюжеты греческой комедии для того, чтобы защищать традиционную римскую мораль: страх перед свободой, необходимость отказываться от искушений греческой жизни. Невозможно представить более непохожих авторов, хотя сюжет комедии мог быть одним и тем же. Этот наглядный пример показывает, что влияние греческой литературы не препятствовало римским авторам создавать оригинальные произведения, которые были способны выразить идеи и тенденции своего времени и своего народа.
Именно к народным итальянским корням следует отнести возникновение жанра, который почти не был известен грекам, но которому было сужден большой успех; этим жанром стала сатира. Со II века до н. э. этим термином называли произведения, написанные в стихах и прозой, причем в стихах использовалась разная метрическая система, продиктованная поэтической фантазией. В сатирах встречалось все: рассказы, сцены из мимов, моральные рассуждения, личные инвективы, литературная критика. Сатира напоминала свободные диалоги, и в сатирах Луцилия, к примеру, который стал мэтром в этом жанре около 130 года до н. э., слышится эхо свободных бесед, которые Сципион Эмилиан вел со своими друзьями в часы досуга и накануне сражения перед Нумансией, куда Луцилий сопровождал своего покровителя. Спустя столетия Гораций овладеет жанром сатиры и придаст ей иной стиль; тем не менее и в этом сдержанном разговоре, где гораздо больше заботы уделяется совершенству формы (а именно такова сатира Горация), всегда обнаруживается старинный итальянский реализм, понимание жизни, часто доведенное до крайности, и (это уже типичная римская черта) желание преподать читателю урок, указать ему путь мудрости.
Мы уже сказали, как в течение II века до н. э. римская риторика достигает своего расцвета: условия общественной жизни превращают ораторское искусство в повседневную необходимость. Политические процессы, возрастающее значение парламентских дебатов в сенате, тяжелое бремя, давившее на общественное мнение в последние годы республики, порождали многочисленных ораторов, которые соперничали друг с другом. Так совершенствовалось красноречие. Ораторы размышляли о собственном искусстве; это, без сомнения, привело к тому, что ораторское искусство становилось более действенным, способствовало формированию ораторской эстетики и педагогики, воздействие которых еще и теперь можно ощущать в нашем образовании.
Литературная деятельность: поэзия, история, сочинение философских трактатов — в глазах римлян была подозрительной уже по причине своей безосновательности, красноречие представлялось средством, которое могло использоваться гражданами для служения родине. Когда армии стали постоянными, а военная карьера доступной, прежде всего для тех, кто избирал службу поддержания порядка в провинциях и обеспечения безопасности границ, казалось естественным воспитывать молодежь в сражениях на форуме, подобно битвам на войне. Известно, что Цицерон отказывается вести военную кампанию в Киликии в качестве проконсула, но посвящает огромное количество времени составлению трактатов об ораторском искусстве. Ему кажется, что это лучшее средство направить разум молодых людей по пути мысли, если воспитывать их не только чисто формальными методами (как это делали греческие риторы), но и с помощью подлинной культуры, пользуясь самыми благородными достижениями философии. Именно для реализации этого намерения в книгах «Оратор» или «Об ораторе»[230] он стремился представить ставшие традиционными представления о красноречии и возразить платоновским положениям о красноречии как искусстве созерцательном. Когда-то студентам предлагалось сравнивать Демосфена[231] и Цицерона. Они могли отдать предпочтение тому или другому, ставить «Речь о венке» выше «Катилинарий»[232], но очевидно, что для истории мировой культуры формальное совершенство Демосфена, изысканность его умозаключений, сила его негодования не могут значить столько же, сколько содержательность теории красноречия, которую выработал Цицерон[233], теории, которая наложила отпечаток на весь романизированный мир.
После Цицерона, который успехом своей политической карьеры был обязан могуществу своего слова, подготовка оратора становится чуть ли не единственной целью римского образования. Квинтилиан, самый известный из наставников юношества, был последователем Цицерона. Он оставался сторонником его методов образования в то время, когда литература преодолевала черты классицизма, и не исключено, что этим он способствовал упадку латинской литературы, противостоя малейшим новшествам. Именно при Квинтилиане во времена правления Веспасиана впервые стали официально давать образование за счет императора. После резкого подъема блистательных талантов, которым было отмечено царствование Нерона, Квинтилиану было поручено восстановить цицероновский идеал; ему принадлежит сочинение[234], итог его педагогических размышлений, которое спустя столетия вдохновляло филологическую науку от Возрождения до эпохи Ролена[235].
Благодаря посредничеству Квинтилиана корни нашего традиционного образования[236] полностью погружены в романский мир, оно черпает свою жизненную силу в мысли Цицерона, которая стремилась гуманистически уравновесить чувство красоты, совершенство формы и потребность в истине. Оратор должен оказывать воздействие на людей — именно в этом состоит его искусство, которому можно обучиться; Цицерон, а вслед за ним Квинтилиан знали, что только справедливость, искренность, терпеливость и вдумчивость способствует убеждению. Возможно, оттого, что наше литературное образование берет свое начало от риторики, оно в качестве своей главной черты приобрело способность формировать умы благодаря взаимному пониманию: оратор обязан понимать своих слушателей, предвидеть их реакцию, забывать о самом себе и, идентифицируясь с другим человеком, влиять на людей. Невозможно убедить и наставить, самому не обладая полной ясностью в понимании проблемы. Без сомнения, именно таким является наиболее длительный урок красноречия, которое играло огромную роль в городе, но отказалось заниматься тиранией.
Италийские корни латинской литературы никогда не отрицались. Определенные глубокие черты, присущие народу: чувство реальности, интерес ко всем аспектам, даже самым обманчивым, человеческой природы, стремление влиять на людей, желая сделать их лучше, — все это обнаруживается у римских авторов во все времена. Все хотели в какой-то степени служить городу: либо как своей родине (подобно, Титу Ливию, который сочинил свою «Историю» для того, чтобы восславить народ-властелин), либо же — поскольку подразумевалось, что Рим — родина всех людей, — тому идеальному городу, о котором мечтали философы. Все хотели оставить о себе память и свидетельства: очень редко встречаются немотивированные сочинения, которые не имеют другой цели, кроме эстетической. Красоте авторы отводят подобающее место в мировом порядке: Эпикурейская философия Лукреция выражена им в восхитительной поэме, в которой он гениально предвидит глубокие основы системы, ставшей главной частью его собственного мировоззрения. Свое обращение к рифме он оправдывает потребностью изложить трудные философские постулаты приятным образом и сравнивает поэтические украшения с медом, которым врач смазывает край чашки, из которой ребенок должен выпить горькое лекарство. Кажется, тот факт, что его поэзия проистекает непосредственно из его метафизической рефлексии, до конца еще не осознан, а красота, упругость эпической формы — из его философского опыта, отчасти невыразимого, несводимого к логическим формулам. Он хотел образовать Меммия[237], своего покровителя и друга, обратить его к философии, которая, единственная, может внести спокойствие и ясность в человеческую душу. Наверняка, он был бы недоволен, если бы обнаружил в греческой поэзии подобное апостольское рвение, однако далекое от эстетического дилетантизма.
И все же латинская поэзия еще при своем начале не пренебрегала произведениями искусства ради искусства. Оставим в стороне творчество Энния[238] — отца Энния, как его называли поэты, жившие после него, — и его поэму о гастрономии («Hedyphagetica»), которая представляет собой лишь искусное подражание самым упадочным эллинистическим пустячкам (но уже в ней имелись дидактические нотки). Во времена Цицерона и Цезаря образовалась школа «новых» поэтов[239] (именно так они себя и называли), ссылаясь на александрийских поэтов. Они хотели обогатить Рим новой славой — поэтическим блеском. Творением наиболее типичным этой эстетики, без сомнений, является поэма (относительно длинная для ученика тех, кто нарочито презирал длинные стихотворения), написанная Катуллом и воспевающая мифологическую свадьбу Фетиды и Пелея[240]. Большая ее часть была посвящена описанию ковра, на котором божественная рука запечатлела миф об Ариадне. Дочь Миноса, похищенная Тезеем, была им покинута, когда спала на побережье Наксоса. Она просыпается в тот момент, когда парус корабля, на котором она должна была плыть в Аттику, исчез за горизонтом. Она в отчаянии, но вдруг с небес спускается кортеж, который прибыл за ней как за невестой божественного Диониса.
Очевидно, что все в этой поэме немотивированно, она представляет собой безделушку в чистом виде, какой она могла быть, как мозаика, керамика или архитектурный декор, которыми любили в ту эпоху украшать жилища. В то же время можно утверждать не без оснований, что эта поэма содержит в себе некий эстетический смысл: на саркофагах встречается резьба по мотивам мифа об Ариадне, где он, без сомнения, имел религиозное значение. Спящая Ариадна, погруженная в глубокий сон, который предваряет ее апофеоз, символизирует астральное бессмертие души, направляемой опьянившим ее Дионисом. По правде говоря, нам неизвестно, хотел ли Катулл выразить подобную интерпретацию мифа, был ли он чувствителен к эстетическому и живописному образу мысли, который выразил. Несмотря на то что эпиталама имеет чисто эстетическое значение, следует признать, что последователи Диониса (а их было много) могли найти в ней эхо своих верований. Поскольку Рим был исполнен нравственных символов, то в сочинениях, совершенно немотивированных, поэзия содержала присущий ей пафос назидания.
Школа молодых поэтов могла гордиться тем, что из нее вышел Вергилий, который сумел выразить свой поэтический дар в ранние отроческие годы. Вергилий, как и его земляк Катулл (Вергилий родился в Сирмио, неподалеку от Мантуи), вначале находил удовольствие в обращении к чисто мифологическим темам. К сожалению, первые творения Вергилия, до «Буколик», остались неизвестными. Те из них, что дошли до нас под именем Вергилия, далеко не все могут считаться аутентичными[241]. Совершенно ясно, что автор «Буколик» начинал свою карьеру как поэт александрийской школы. «Буколики», эти пастушеские песни (или скорее песни волопасов), поскольку в них нет ничего, что впоследствии украшалось ленточками пастушков и мирными барашками, столь любезными в другие времена, были подражанием «Идиллиям» Феокрита[242], другого поэта Италии, поскольку он покинул греческую Сицилию в надежде завоевать литературный мир Александрии. Кроме того, очень тонкое различие обнаружится при сравнении этих произведений. Вместо жаркого неба, засушливости, цикад Феокрита, у Вергилия влажные луга Цизальпийской Галлии, орошаемые рукотворными каналами, поросшие по краям ивами. Оба поэта воспевают природу, но это разная природа. Вергилия волнуют острые земельные проблемы. Известно, что в первом стихотворении цикла поэт затрагивает драму, которая в то время развертывалась по всей Италии. Для того чтобы вознаградить ветеранов, которые их поддерживали, Антоний и Октавий отвели им земли за счет провинциальных собственников. Возможно, что и сам Вергилий тоже пострадал от подобного ограбления и был вынужден поступить под покровительство Октавия, чтобы, по крайней мере, получить компенсацию. Вся эта история нам мало известна; но независимо от того поэзия Вергилия выходит за пределы личной проблемы, и в аллегории о Титире и Мелибее отразились душевные страдания мелких собственников, вызванные последствиями гражданских войн. Еще раз художник, как будто бы воспевающий чистое искусство, вышел за рамки римского представления о городе.
Биография Вергилия-поэта прослеживается в этом контексте: в его творчестве все большее место отводится проблемам родины. «Георгики», сюжет которых был предложен Меценатом (если они вообще не «пропагандистское» произведение, предназначенное для того, чтобы вернуть римлянам любовь к сельской жизни), представляют собой попытку напомнить о старинных нравственных ценностях, которые были в чести в крестьянском обществе, и показать, что именно ритм «трудов и дней»[243] среди других видов человеческой деятельности более всего совпадает со вселенской гармонией. Речь шла не о том, чтобы отвлечь городской праздношатающийся плебс от зрелищ на аренах, но о том, чтобы раскрыть перед мыслящей элитой возвышенное достоинство общественного класса, подвергающегося угрозе. Поэзия «Георгик», столь же прекрасная, сколь и глубоко человечная, призванная облегчить страдания, вызванные гражданскими войнами; выразить философию природы и человека в природе, она внесла свой вклад в восстановление порядка и мира в умах и тем самым способствовала переменам, осуществляемым Августом.
Третий этап в творчестве Вергилия, связанный с общественными переменами, мы находим в «Энеиде». Здесь рассматривается проблема самого Рима. Речь идет об укреплении духовных оснований зарождающегося режима, и поэт стремился раскрыть глубокий смысл миссии, предназначенной богами приемному сыну Цезаря. Поэт воспевает деяния не ради торжества интересов одной из партий[244] города, а во имя всеобщей римской идеи. Воодушевленный пламенной верой в предназначение отечества, он полагал, что постигает тайну богов: Рим получил власть над миром потому, что родоначальником римского народа был справедливый и благочестивый герой. «Энеида» выражала честолюбивое желание обнаружить тайный закон вещей и показать, что империя была необходимым итогом вселенской диалектики, конечным пределом постепенного восхождения к Благу. Поэт уже предчувствовал это, когда писал свою «IV эклогу»[245], провозглашающую наступление золотого века. Именно такой была духовная основа эпопеи, в которой Вергилий подражал и Гомеру, и, оставаясь верным эстетике «молодых поэтов», «Аргонавтике» александрийского поэта Аполлония Родосского[246]. Сложный замысел поэта не противоречил созданию живописного, исполненного глубокого содержания и нежных чувств произведения. Кроме того, разве не удивительно, что «Энеида», только что опубликованная по распоряжению Августа (Вергилий, умерший в 19 году до н. э., завещал уничтожить незавершенное произведение), становится Библией нового Рима. На стенах античных городов все еще можно прочитать граффити, и в этих надписях встречается одна или несколько строф из поэмы. Наконец-то Рим обрел собственную «Илиаду», более прекрасную, чем песни древнего аэда[247], и более пригодную для пробуждения в читателях чувства национальной гордости и понимания нравственных и религиозных ценностей, которые и сформировали глубинную душу Рима.
Современником Вергилия и его самым близким другом в кружке Мецената был Гораций. Гораций также внес свой вклад в те обновления, которые предпринимал Август, и — что гораздо важнее — на протяжении длительного времени казалось, что он не желает с ним сотрудничать. Желая добавить еще одну струну к латинской лире, он создал лирическую поэзию, вдохновленную эолийскими стихами[248]. Ему пришлось сначала приспособить размеры своих греческих образцов к ритму латинского языка, а это не могло осуществиться без некоторых преобразований. Он воспользовался опытом предшественников, и прежде всего Катулла. Получив необходимый инструмент, Гораций сумел выразить переживания, которые вплоть до этого времени едва ли находили место в римской литературе; чувства, которые поэты александрийской школы выражали в эпиграмме (радость жизни, муки и радости любви, счастье и дружба, летучие впечатления о преходящих днях жизни), были близки ему. Они питали сюжеты Горациевых «Од». Их обогащала соотносящаяся с действительностью философия, в основе которой лежал эпикуреизм, последовательным пропагандистом которого был Меценат, но Гораций пошел дальше. Отбросив всякую философию и любые абстрактные доказательства, поэт размышлял только над спектаклем, который разыгрывал перед ним окружающий мир: стада коз на склоне холма, заброшенное святилище, свежесть источника, первые дуновения западных ветров над возделанными полями, — эти откровения божественной тайны, которую содержит в себе Вселенная. И вскоре эта мудрость, плоды которой созреют, став мистической созерцательностью, заставляет поэта стать интерпретатором римской религиозной жизни. Как и Вергилий, он воспевает постоянство, великие добродетели римского народа, воплощение которых видит в Августе. Национальные оды принимают красноречивое звучание в этой попытке придать большую значимость старому идеалу, который, как казалось, гражданские войны навсегда скомпрометировали. И когда в 17 году до н. э. на Секулярных играх, посвященных миру с богами, отмечалось знаменательное примирение города с богами, именно Гораций сочинил официальный гимн, распевавшийся в Капитолии хором юношей и девушек.
В то же самое время Гораций, размышляя о роли поэта в общественной жизни города, утверждал, что среди неистовства страстей только поэт может хранить чистое сердце, этот образцово-показательный образ предлагается горожанам для подражания: умеренность, понимание вечных ценностей, уподобление легендарным героям — Орфею или фиванцу Амфиону[249], лира которых, в согласии с таинственной гармонией мира, очаровывала животных и растения и помогала возводить города и устанавливать законы.
Третий поэт из кружка Мецената (его наследие сохранилось и дошло до нас) — Проперций — также внес свой вклад если не в создание нового жанра, то, по крайней мере, в его развитие. Речь идет об элегии. Историки античной литературы пытались определить, каким греческим образцам подражают римские элегии. Ныне почти доказано, что эти образцы, скорее связанные с мифологией и описательные, чем по-настоящему лирические, не оказали решающего влияния на становление этого жанра. Именно в Риме предшественники Проперция, Галл (его произведения не сохранились)[250] и Тибулл[251], писали стихотворения в форме элегического двустишия, стремясь выразить муки и радости любви. Проперций побудил нас следовать за перипетиями своего крайне бурного романа с некоей дамой, достаточно ветреной, которую звали Цинтия и которая то щедро одаривала его, то покидала ради богатых покровителей. У Проперция, как у его современника Тибулла, элегия начинает походить на интимный дневник, фиксируя любовные признания. Кажется, что на сей раз поэзия решительно спускается с небес, и у нее нет иных забот, кроме как служить городу. И однако Тибулл и Проперций в своих стихотворениях сочетают интимные темы со значительными событиями современности. Правда, это были не победные песни, которых, возможно, ожидали Меценат и Август, когда имперские войска новыми победами стирали воспоминания о поражении при Каррах[252] или усмиряли границы Германии, но их сочинения, посвященные моральной стороне городской жизни, оказались более памятными и долговечными.
Тибулл прославлял святилище Аполлона на Палатине как центр религиозной жизни при Августе, Проперций воспел старинные легенды, которые были связаны с тем или иным местом города, выбирая те, что приобретали особенную значимость в контексте религиозных и политических реформ Августа.
Для великолепного расцвета литературы в эпоху Августа смерть ее создателей стала невосполнимой утратой. После смерти Горация в 8 году до н. э. было похоже, что жизненная сила покинула латинскую литературу. По правде говоря, этим впечатлением мы, возможно, обязаны тому, что до нас не дошло ничего из произведений, написанных современниками последних лет правления Августа. Известно лишь имя Овидия, будто для того, чтобы засвидетельствовать продолжение неустанного поэтического труда.
Сочинения, оставленные Овидием, если и не были лишены ценности и интереса, в большинстве своем представляли собой всего лишь систематическое использование достижений Тибулла и Проперция. В некотором отношении Овидий показывает, что он был поэтом, более близким александрийской поэзии, ведь он прекрасно владел испытанными рецептами. Свободно и легко пишущий стихотворец, Овидий в своих «Метаморфозах» представляет подлинный свод греческой мифологии и прибавляет к ее сюжетам, скорее хорошо, чем плохо, еще и собрание римских легенд. Овидием была избрана достаточно оригинальная линия: он хотел нарисовать грандиозную фреску, на которой изображены превращения, которым подвергались существа и явления в потоке времени. За этими красочными картинами лежит концепция, заимствованная в философии пифагорейцев, идея о том, что вселенная находится в непрерывном становлении, а не подлежит раз и навсегда установленному порядку. Что бы мы ни сказали о его эпопее, мы не должны забывать, что она никогда не переставала завораживать воображение художников и писателей эпохи Средневековья, доверявших скорее не научным выкладкам, а символизму, с помощью которого, как они полагали, можно ошибочно или правильно ориентироваться в этом гигантском бестиарии.
Изгнанный Августом за провинность, которая до сих пор точно не установлена, возможно за участие в действе гадания[253], Овидий завершил свою жизнь на побережье Черного моря, в Томах[254]. Разлученный с родиной, он удовлетворял свою страсть стихотворца, воспевая свои страдания на варварском языке, на котором разговаривали вокруг[255]. Он умер, будучи последним представителем поэзии века Августа.
Конечно, Рим не испытывал недостатка в поэтах. Возможно, среди них были и превосходные поэты, но память о них исчезла навсегда. Нам известно только о всепоглощающей страсти к стихотворству до конца существования империи. Поэзия рассматривалась как средство самовыражения, подобающее «порядочному человеку». Однако она перестает быть по-настоящему серьезной, какой она была для Вергилия, Горация или Проперция. В нее играют как в «салонную» игру и сами себе льстят «очаровательными удачами». Эти легкомысленные сочинения чаще всего являются подражанием греческим стихам, это касается и творений более значительных: эпопей, трагедий, предназначенных для чтения (поскольку драматургический театр почти полностью исчезает, уступив место миму, следы которого тоже малозаметны). Может быть, эта неизвестная латинская поэзия и была прекрасной. Несколько сохранившихся фрагментов позволяют предположить, что существовали интересные опусы, например небольшие стихотворения Мецената, который был превосходным стилистом, создателем ярких образов и метафор, придающих оригинальность банальным идеям.
Следовало дожидаться правления Нерона, чтобы вновь появились сочинения, которые дошли до наших дней. Вторая половина I века н. э. — поздняя поэтическая осень, более зрелая, быть может, более талантливая, чем период литературного расцвета эпохи Августа. Поэты поздней эпохи были виртуозами, способными на поэтические вольности.
Персий и Лукан во времена Нерона выражали в своем творчестве идеи стоицизма. Персий, нервный и загадочный, за свою короткую жизнь успел написать несколько сатир, и все они были проникнуты негодованием. Он умер в 28 лет от роду (62 н. э.), оставив после себя произведение, в котором выразил политические и нравственные убеждения сенаторской аристократии, полагавшей, что она может опереться на Нерона, но вскоре разочаровавшейся. Эти несколько страниц, свидетельствующих о подлинном темпераменте поэта, испытывают еще сильное влияние школьной риторики.
Тот же самый упрек очень часто адресуется и Лукану, «молодому поэту», его считали вундеркиндом, и он рано ушел из жизни — в 26 лет. Он был казнен[256] по приказу Нерона за участие в заговоре Пизона (65 н. э.). Он начал писать стихи в возрасте 15 лет и сочинил огромное количество стихотворений в разных жанрах, а также трагедию, но из его произведений до нас дошла только его эпопея «Фарсалия» (Лукан называл ее «О гражданской войне»); до наших дней сохранилось десять песен. Работу над этим произведением прервала смерть Оно задумывалось автором как грандиозная хроника революции, которая с 49 по 31 год до н. э. заливала Рим кровью и в результате которой установился императорский режим. Создавая эпопею, Лукан честолюбиво хотел противопоставить ее «Энеиде», эпопее во славу рода Юлиев, основанной на конформистском мистицизме, эпопею, вдохновленную сенаторским духом, способную выразить политическую мысль стоических кругов. Было бы неточным утверждать, как это часто делается, что «Фарсалия» представляла собой манифест олигархической оппозиции против империи. Она не была таковой до тех пор, пока не проявился разрыв между нероновским режимом и сенаторами, сторонниками стоицизма, то есть когда приняла резко выраженный характер немилость к Сенеке (племянником которого был Лукан). В самом деле, «Фарсалия» начинается исключительно восторженным гимном Нерону, и это не было лестью. Рассказывалось также, что Лукан, которого первоначально Нерон поддерживал, своим талантом в конце концов вызвал его зависть. Нерон увидел в нем соперника, наделенного большим талантом. И конечно, в своем произведении Лукан отразил чувства автора, однако скорее следует считать, что личные соображения самого Лукана, отдалявшегося от Нерона, сыграли здесь роль куда менее значительную, чем изменения, внезапно произошедшие в Риме после убийства Агриппины, вследствие возрастания влияния Поппеи и, прежде всего, после смерти Бурра[257].
Заметно, как постепенно Лукан приходит к более отчетливому пониманию политических последствий стоического идеала. В его глазах личность Катона Утического (столь прославляемого Сенекой) приобретает особое значение в споре, который завязывается между старыми республиканскими формами и новым миром, о возникновении которого повествует поэт. Катон становится арбитром, подобно тому как ими являются боги при определении судеб мира. Добродетели Катона возвышали его над остальными людьми: именно образ Катона вдохновляет поэта, как он вдохновлял Сенеку и других стоиков, став жертвами тирана, изменившего идеалу своей молодости.
В обновленном Риме, которому суждено было родиться в год «Трех императоров»[258], «Фарсалия» могла оказаться «Энеидой» возрожденного сенаторского режима. События опровергали мечту поэта, но сама поэма навечно сохранилась как источник нравственного вдохновения, свидетельствующий о римском величии, опровергая тех, кто обвинял Рим в упадке и укоренившейся коррупции.
Невзирая на различия, изменения во вкусах, противостояние принципов, можно видеть, что Энний и Лукреций, Вергилий и Лукан оставались верными своему призванию в осмыслении величайших проблем города и мира. Можно также отметить, до какой степени латинская поэзия пропитана религиозными представлениями. Лукреций большое место отводит богам, но признает их важнейшую роль в общении с людьми посредством видений как образов высшего Блага; гимн Венере в начале его поэмы является одной из наиболее трогательных страниц. Лукан в «Фарсалиях» также сумел избежать обращения к сверхъестественным традиционным образам, чтобы разглядеть в исторических событиях волю Судьбы и действие Провидения. Наиболее возвышенные формы римской мысли неотвратимо приходили к размышлению и молитве.
Секстиев и мистический пифагореизм Сотиона[259]. Вслед за ними он научился презирать низменные ценности и не удовлетворяться так называемыми общепризнанными ценностями. Высокоодаренный, возможно, он подчинился бы обычаю и сделал официальную карьеру (и в этом ему помог бы возраст), пробовал бы себя в разнообразных литературных жанрах как любитель, если бы Фортуна не вмешалась в его предназначение. Сенека внезапно заболел в тот момент, когда должен был серьезно начинать свои первые магистратуры. Ему пришлось провести долгие годы в Египте, где он познакомился с александрийскими кружками, которые тогда пересекались с различными философскими и религиозными течениями. Это культурно обогатило его. Возвратившись в Рим, он приобрел репутацию знаменитого мастера красноречия, участвовал в придворных интригах, что после прихода к власти Клавдия под влиянием Мессалины[260] в конце концов привело к его изгнанию на Корсику. Там в тишине изгнания, которому он вначале не хотел безропотно подчиниться, он постепенно отказывался от всего, что составляло его жизнь. И когда его призвала Агриппина[261] (к тому времени она занимала место Мессалины рядом с Клавдием), он совершенно искренне отрекся от того, что не имело отношения к изучению и практике философии. Он не мог отказать в просьбе своей покровительнице и принял на себя заботу о нравственном воспитании юного Домиция Агенобарба, который вскоре стал править под именем Нерона. Как наставник принца в юности он после смерти Клавдия осуществлял нечто вроде регентства, управлял империй от имени своего воспитанника, бесстрашно решая тяжелые проблемы внешней политики, предлагая административные меры и законы, которые в течение пяти лет правления Нерона обеспечили гармонию между молодым государем и его народом. Сенека, официально придерживающийся позиций стоицизма, опирался на своих последователей в сенате. Но вскоре Нерон, достигнув возраста, когда мог править сам, отбросил принципы наставника, и Сенека, который надеялся реализовать мечту Платона — сделать философию сферой интересов государства, должен был признать себя побежденным. Он был обвинен в связи с заговором Пизона и вскрыл себе вены. Сенеке представилась возможность подвергнуть испытанию свои философские принципы. То, что считалось схоластическими спорами, благодаря ему стало фактической реальностью. Его произведения свидетельствуют о его духовном развитии, о его сомнениях и верности своим убеждениям, несмотря на обстоятельства Сенека с энциклопедическим размахом излагал научные проблемы в своем трактате «Натурфилософские вопросы», он писал и о географии, но это его сочинение до нас не дошло. Он всегда стремился глубоко изложить порядок мира и постичь план творения, который, как он считал, подчинен Провидению; он был уверен в том, что обладает истиной, был одержим желанием убедить в этом других и поделиться мудростью — единственным средством достижения человеческого счастья. Его хорошее для того времени образование и страсть наставлять обязывали Сенеку сочинять трактаты о нравственности в виде диалогов, адресованных другу или родственнику, где автор сохраняет за собой ведущую роль и где собеседник никогда не берет слово прямо, он лишь подает реплики, необходимые для продолжения диалога.
Сенека не слишком заботится о литературном совершенстве, только об истине. На самом деле он был достаточно талантлив, чтобы выразить свою мысль и облачать ее в красноречивую форму. Его философские постулаты и их развитие на основе старых формул стоической школы обновляются в духовном опыте исключительной остроты.
Стиль Сенеки (столь далекий от цицероновского периода[262]) оказывается в такой же степени методом мышления, как и формой письма. Понятно, что вокруг него сформировалась школа молодых людей, жаждущих обновления, бунтующих против эстетики (ставшей для них банальной) великой классической прозы. Сенека среди них был удостоен всеми знаками уважения. Прозаик поразительной силы, он писал и стихи, но этот его талант не стоит внимания. Его трагедии, которые сохранились, на современный взгляд кажутся предназначенными не для сцены, а для чтения. Однако они, вполне возможно, предназначались для сцены и, конечно же, с этой целью создавались. Эти трагедии так же исполнены богатого содержания, мысли, что и его диалоги и письма о нравственности. Конечно же, молодой Нерон был очарован этой исключительной легкостью и строгостью, которыми отмечены и произведения Лукана, контрастируя с некоторой прямолинейностью у Персия. Но литературной школе Сенеки не суждено было существовать долго. С эпохи Веспасиана Квинтилиан стремился вернуть молодых к почитанию традиционных принципов классицизма, которые способствовали, хоть и ненадолго, упадку латинской литературы.
Среди великих творческих созданий эпохи Нерона следует назвать роман Петрония «Сатирикон», о котором не стоит слишком сожалеть, что он предстал перед нами в неполном виде.
Впервые в античной литературе автор рассказывает в прозе о приключениях персонажей, которые не являются героями легенд или истории. Это персонажи — современники автора: два недоросля, сбежавшие из школы, бродяжничают в Южной Италии и живут чем и как придется; богатый сириец, преисполненный тщеславия в той же степени, что и простодушия; развратные и влюбленные женщины, простой народ, который часто посещает общественные места, портики и трактиры от Неаполя до Тарента. Старый латинский реализм получил здесь талантливое художественное выражение: свободный дух, постигающий картину мира, способность не быть одураченными видимостью и презирающий правила приличия.
Спустя несколько лет подобный взгляд проявляется и у Марциала, «Эпиграммы» которого раскрывают перед нами Рим эпохи Флавиев; написанные легкими стихами, они представляют и карикатуры, и тонкие образы, и пикантные анекдоты, интерес к которым как к документальному описанию нравов современного автору Рима неисчерпаем.
Современник Марциала Ювенал напоминает о страстности Персия. Он писал «Сатиры», но под его рукой старый национальный жанр утяжелен риторикой, они лишены той легкости, которую демонстрировал Гораций. Кажется, будто жизненная сила истощается, несмотря на богатство формы. Ювенал слишком поздно хотел, чтобы Рим оставался в эпоху Траяна и Адриана таким же, каким он был во времена Августа.
И если некогда латинская литература была только италийской и выходила в какой-то степени за рамки римской общины, то теперь ситуация была противоположной: императорский Рим, впитывающий восточные влияния, приводил в замешательство тех писателей, взгляды которых на мир нам представляются исключительно ограниченными. В этом отношении Ювенал (уроженец Аквинума в Кампанье) не отличается от Тацита или Плиния Младшего, которые тоже были италиками, выходцами из провинции, с ее ограниченностью и односторонностью. «Анналы» Тацита, написанные им в зрелом возрасте, показывают историю царствований, сменявших друг друга от Тиберия до Нерона, и все они описаны без малейшей симпатии (история Светония[263] идет от Цезаря и доводит до Домициана). События свершаются людьми; побудительные причины происходящего пытался дать Тацит, предпочитая выбирать изо всех возможных мотиваций поступков людей самые низменные. У него есть и другие оценки человеческой природы. История для него — драма, в которой противостоят представители сенатской аристократии и окружение принцепсов; желание служить государству, с одной стороны; с другой стороны, зависть, жадность, придворные интриги — о них историк подробно, с удовольствием рассказывает. В истории Тацита мало ощутим подлинный масштаб проблем империи, основная тяжесть которых давила на провинции, и, чтобы понять истинное положение дел, именно к изучению этих проблем прилагают усилия современные историки. Тацит смотрит на историю династии Юлиев — Клавдиев с точки зрения старых категорий, которые имели ценность, когда Рим был маленьким поселением, мучимым борьбой партий, заговорами, коалициями знатных семейств. В этом отношении его взгляды в значительной мере устарели. Он сохраняет «республиканские ценности», однако прекрасно понимает, что императорский режим является необходимостью. Такая позиция была интеллектуально удобной. Его критика принципата Юлиев — Клавдиев еще более непримирима еще и оттого, что она обращена против режима, уже отдаленного во времени, официально осужденного политической доктриной Антонинов[264].
По мере того как империя выступала за пределы римской общины, латинская литература приходила в упадок. По контрасту с новым подъемом в то же время греческой философии, Рим более чем когда бы то ни было оказался под влиянием Востока. В самом деле, самостоятельной от греческой философии римской философской мысли не было, за исключением кое-каких отголосков. Наместники провинций, администраторы, должностные лица, коммерсанты в числе своих знакомых непременно заводили софистов (на востоке это было временем «второй софистики»), риторов, философов, художников. Вольноотпущенники восточного происхождения занимали важные посты. И в этом симбиозе Востока и Запада литература на латинском языке казалась второразрядной. Только одно сочинение, написанное в середине II века н. э., еще свидетельствует о какой-то жизненной силе. Контрасты и парадоксы этой сложной духовной среды были выражены в романе, написанном выходцем из Африки Апулеем, который еще в детстве научился говорить и писать на обоих языках культуры — латыни и греческом. Заглавие романа «Метаморфозы» — греческое; приключения героя происходят в греческом мире, но его духовный мир обнаруживает римское мировосприятие.
Сюжет общеизвестен: молодой аристократ Луций, грек из Патр, что в Коринфском заливе, он задумал путешествовать и научиться колдовству. Прибыв в Фессалию, он попал на постой к колдунье. Подглядев, как она оборотилась в птицу, он решил сделать так же, но, по незнанию, натерся другой мазью и превратился в осла. Так начинается замечательный плутовской роман о многообразных приключениях Луция, и заканчивается он возвращением на родину героя, который молит богиню Изиду положить конец его страданиям. Изида показывает ему, что готова прийти на помощь. Луций обретает свой человеческий облик и в благодарность готов служить богине.
Апулей не сам придумал эту историю. Он заимствовал сюжет у Лукия Патрского (если таким и в правду было его имя)[265] и повести, которая дошла во фрагментах, приписываемая Лукиану[266]. Однако он украсил его новыми эпизодами, например историей Амура и Психеи, ему также принадлежит философская концовка, он привлекает к развитию сюжета Изиду, которой не было в первоисточнике. Вставные новеллы Апулея имели свой смысл. Он, несомненно, попытался придать символический символ традиционному сюжету. Сказка о Психее, мастерски вставленная в центр произведения, очевидно, представляет собой символ платоновской идеи: это — одиссея человеческой души, устремленная в человеческое тело, обретшая свое духовное вместилище благодаря всемогуществу Эроса. Психея — царская дочь, соединенная с богом Амуром, о том не ведающая. В тот момент, когда она, нарушив запрет, о котором была осведомлена, обнаруживает настоящую природу своего мужа, последний исчезает, и, пройдя испытания, она снова встречается с тем, кто внушил ей непреодолимую страсть. Сюжет об Эроте и Психее (Душа) был широко известен современникам Апулея, особенно по скульптурным изображениям на саркофагах. Это представление о любви как о космогоническом принципе восходит к Платону, и не только к «Федре» и «Пиру», но и орфической традиции. Апулей, который предстает здесь последователем Платона, использует народную сказку (сюжет о красавице и чудовище, распространенный у большинства народов) для философского осмысления мифа. Его философию нельзя назвать совершенно оригинальной, но она является наглядным примером синкретизма умопостроений, происходящих из разных источников, предваряющего христианство. С Апулеем умирает латинская литература языческого Рима. Авторы, которые появляются позже, всего лишь повторяют идеи прошлого, все те же формы, которые говорят об отсутствии настоящей жизни.
Латинская литература по своему разнообразию и жанрам проливает свет на проблемы, которые занимали римскую философию, на насущные духовные движения, для выражения которых заимствовала приемы и материал у греков, но тем не менее смогла создать оригинальные произведения, характеризующие римскую цивилизацию. То же касается и римского искусства.
Архитектура Рима рождалась как выражение потребности городской цивилизации. Конечно же, она многое заимствовала у Греции, но у нее имелись и собственные традиции: архитектура италийских храмов и общественных мест отличалась от греческой. Это отличие состоит прежде всего в том, что греческие города посвящались богам, в которых им возводились достойные бессмертных святилища, Рим не забывал ни об удобствах, ни об удовольствиях живых людей.
Несомненно, первыми сооружениями в городе являлись храмы, однако со II века до н. э. возрастает количество светских сооружений, разнообразие и великолепие убранства которых очень быстро образует городской центр.
Первые представления об архитектуре Лациума к концу VI в. до н. э. — это очевидное преобладание этрусского влияния. Строящиеся храмы походили на греческие по общему облику, но отличались существенными особенностями. Так, святилище всегда возводилось на возвышенности (podium), на которую можно было подняться по лестнице, установленной перед фасадом. Возможно, что подобное характерное расположение объясняется верой в то, что эффективное покровительство божества обеспечивается большим охватом его взора человека или предмета, которые должны получить его благословение. В архаический период храмы возводились из обожженной глины, украшались рельефами и яркими росписями. Стиль декора был близок к ионическому искусству, которое тогда занимало ведущие позиции во всем западном бассейне Средиземного моря. Но если этот декор иногда достигает подлинной красоты, то само здание еще построено очень грубо; камень использовался только для колонн и мест для сидения на подиуме, стены сделаны из кирпича-сырца, все верхние части были деревянными. Именно так должны были выглядеть старинные храмы Рима; храм Юпитера на Капитолии, храм Кастора на Форуме, храм Цереры у подножия Авентина. Мотивы украшений заимствовались из эллинского арсенала, при этом кажется, что предпочтение оказывалось вакхическим сюжетам: сатирам и вакханкам, растительному декору, обработанному с пластическим мастерством.
Эта архитектура, по-видимому, развивалась под влиянием восточных образцов, а именно архаичного дорического стиля, влияние которого будет ощущаться и позднее в становлении римской культовой архитектуры, несмотря на более поздние новшества, пришедшие из классической Греции и с эллинизированного Востока.
По правде говоря, здания республиканского Рима мы знаем довольно плохо. Те, что обнаружились в ходе раскопок, например на площади Largo Argentina, не дают полного представления о том, как они выглядели первоначально. Вопрос о том, когда именно они были завершены, тоже далеко не ясен. Понятно лишь, что римляне в продолжение долгого времени стремились сохранить в их облике древнюю простоту. Они гордились своими храмами, украшенными рельефами и терракотовыми статуями, которые они противопоставляли мрамору и золоту греческих храмов. Этот консерватизм противостоял классической изысканности греческой архитектуры. Никогда римская колонна не достигала совершенства колонн Парфенона. Даже когда уже была развита орнаментация капителей, а для фуста[267] колонны использовали каннелюры[268], римские колонны все еще сохраняли некоторую грубоватость, хотя иногда присутствовало стремление к изяществу; они редко использовали энтасис[269], который имел большое значение для гармонии классической колоннады. Более того, в то время как Парфенон можно было окинуть взором со всех сторон, в римском храме для обзора был доступен в основном фасад. Часто колоннада сводится к внешнему портику или же, если храм является периптером[270], боковые портики[271] старались делать незаметными, то ли потому, что их ширина меньше, чем портик фасада, то ли потому, что вместо них ставились полуколонны или простые пилястры[272]. Храм в меньшей степени оказывается зданием как таковым, обладающим своим собственным совершенством, но скорее украшением городского пространства. Он становится частью форума, на котором толпится народ, или священной площади, всегда открытой для смертных.
С наступлением эпохи империи в Риме появились первые храмы, облицованные мрамором, и тогда же наблюдается триумф коринфского ордера. Первоначальный дорический ордер сменился более декоративной его интерпретацией, что можно видеть, например, в дорическом храме в Кори (начало I века до н. э.). Ионический ордер встречается, но его капители не представлены в чистом виде. К характерным волютам добавляются чаще всего цветочные мотивы, которые удлиняют корзину, по-видимому, под влиянием коринфских капителей. Римская культовая архитектура эволюционировала всегда в сторону более пышной орнаментации. Существует прекрасный пример подобного коринфского стиля августовской эпохи — Квадратный дом[273] в Ниме, который был возведен в 16 году до н. э. Изысканность его фриза[274] придает храмам характерное для этого времени изящество. Однако вскоре орнаментация усложняется, по мере того как мастерство итальянских и западных зодчих становятся более совершенным при обработке мрамора. Фриз Нимского храма можно сравнить, например, с архитравом [275] храма Веспасиана в Риме: мотивы богослужения, скульптурные украшения в виде бычьей головы, патеры[276], вазы, предметы для жертвоприношения, сверху зубчики, яйцевидный орнамент, консоли, разнообразные пальметты из архаичной тематики. В становлении римской архитектуры преобладало влияние восточного зодчества. В азиатских провинциях старые эллинистические школы продолжили развивать национальные тенденции. Храмы Баальбека в Сирии, которые неоспоримо принадлежат к римской цивилизации, — доказательства не только высочайших достижений, но и излишеств, которые были присущи римскому зодчеству Востока.
Однако не пышные культовые сооружения составляли характерную черту римского зодчества, а строгие гражданские здания.
Унаследованные от эллинизма, храмы были возведены по традиционной технике из камня. Однако с конца республики развивается и распространяется новая техника, техника забутовки: стена кладется не рядом блоков, а ее несущая основа замешивается из извести, песка и твердых материалов (кирпичных, каменных обломков), затем с обеих сторон покрывается облицовкой. Облицовка соответствовала характеру фасадного декора: тонкая мраморная плита или искусственный мрамор, на который было возможно накладывать цветное покрытие. Этот строительный способ был быстрым и экономичным, он требовал гораздо меньше специализированного умения от рабочей силы, чем традиционная техника, но главным образом он позволял любые эксперименты. Из высеченного камня трудно возводить своды, а тем более купола. С использованием забутовки не было ничего проще: достаточно грубой опалубки, в которую наливали жидкую массу для того, чтобы возвести самые смелые своды. Можно утверждать, что римское здание, построенное с использованием этой техники, представляло собой громадную рукотворную скалу, в которой архитектор по своему усмотрению выстраивал интерьеры. Колоннады теперь служат лишь для декора, архитравы и фризы утрачивают свою первоначальную функцию и используются лишь для эстетического украшения. В конечном счете архитектор становится свободным от необходимости строгого расчета силы и противовеса, которое необходимо при возведении зданий из каменных блоков. Эту свободу, плодотворную для современных архитекторов, знали еще архитекторы Рима, и они творчески использовали новую технологию.
Таким образом объясняется монументальный характер императорских терм, способных принимать огромные толпы, и большая крутизна амфитеатров, которые уже не было необходимости возводить у подножия холмов. Именно таким образом стало возможным строительство длинных рядов арок, на которых римские акведуки и сегодня еще пересекают сельскую местность вокруг Рима. Пон де Гар[277], построенный, вероятно, военными инженерами, показывает подлинную красоту этой архитектуры, у которой не было другой цели, кроме функциональности.
Развитие других изобразительных искусств не представляет особого интереса. Скульптура, рельеф и живопись существовали в гораздо большей зависимости от эллинских образцов, но в них также возможно видеть развитие национальных тенденций, которое поддерживало искусство и не позволяло ему превратиться в простое копирование.
Первые статуи, которыми были украшены храмы, как мы уже упоминали, были выполнены этрусскими мастерскими. Впоследствии полководцы-завоеватели системно грабили огромные музеи, какие представляли собой греческие города, но и в самом Риме были мастерские, где работали художники, прибывшие из разных регионов Средиземного моря, чтобы удовлетворять потребности римского общества. Именно в них развивались тенденции, которые были известны, конечно, греческому искусству, но которые в результате этого заимствования приобрели новую силу и плодотворность. Таким образом, искусство из Пергама, богатое своими достижениями в драматургии и живописи, получило в Риме новую жизнь, как и интерес к непрерывному фризу ионического ордера выразился в создании великолепной колонны Траяна.
Римская монументальная скульптура долго оставалась архаичной; вплоть до конца республики храмы украшались пластинами из терракоты в соответствии с древним вкусом, унаследованным от этрусков. Со времен Августа становятся широко популярными работы по мрамору и развивается искусство рельефа, в котором, как и в классических поэмах Вергилия и Горация, соединяются реализм и изящество, в результате появляется шедевр — алтарь Мира, который был посвящен божеству Рима Августом в 9 году до н. э.
Фриз алтаря Мира, в том виде, в каком он восстановлен сегодня после очень бережных раскопок[278], предстал перед нами во всем своем величии. Он увековечивал в мраморе церемонию посвящения. На нем изображены император и его семья, должностные лица, жрецы, сенаторы, шествующие в процессии для принесения жертвы богам. Черты персонажей индивидуальны, их можно узнать по скульптурным изображениям и чеканке на монетах того времени. Почти портретная точность касается даже детей из императорской семьи (среди которых Гай и Луций Цезари); старший, проникнувшись значимостью церемонии, идет торжественно, его младший брат, изображенный чуть дальше, рассеян, и подросток, обернувшись к нему, улыбаясь, как бы призывает быть разумнее. Торжественный момент религиозного благоговения изображен здесь как один из моментов жизни.
Скульптура эпохи Августа была достойна искусства рельефа. С появлением империи таинство, окутывающее сущность императорской жизни, становится предметом искусства, которое умеет одновременно отразить личность принцепса и выразить божественный характер его миссии. Эллинистические скульпторы уже владели искусством создания царственных типов в облике Александра и диадохов[279]. Традиции этой иконографии, ее политическая и религиозная наполненность чувствуются в изображениях первых римских императоров: то же желание идеализировать черты в состоянии непреходящей молодости (что связано с идеей апофеоза), хотя индивидуализированные черты лица, точно воспроизведенные, завитки волос, выражение взгляда создают настоящий портрет. Скульпторы отталкивались от реального облика и не довольствовались тем, чтобы выражать абстракцию, собственно идею государя.
Все более после наступления эпохи империи искусство скульптуры шло в направлении реализма, было озабочено передачей особенностей черт модели. Это чувство портрета становится одной из наиболее оригинальных черт римской скульптуры. Однако при изображении уже не принцепсов, но простых смертных точность нередко доходила до карикатурности. Художники не испытывали нехватку в клиентах; редкими были римляне, которые не пожелали бы оставить собственное изображение на своей могиле, и, таким образом, наши музеи владеют богатыми коллекциями разных по качеству бюстов, оживляющих горожан и знатных аристократов Рима и провинциальных городов. Часто они представляют собой работу заурядного мраморщика, но нередко встречается мастерские произведения. Ремесленники стремились воспроизвести знаменитые греческие статуи; так они совершенствовались в своем умении, так что великие традиции, рожденные в мастерских Аттики и Азии, начиная с V века до н. э. продолжались с той или иной степенью мастерства до конца империи.
По мере того как развивалась роскошь, римляне обучились ценить декоративную живопись. Они достаточно рано начали развешивать на стенах своих домов картины греческих мастеров, но с I столетия до н. э. создают новый стиль. Этому благоприятствовала техника забутовки, которая позволяла иметь просторные чистые гладкие поверхности, подходящие для росписей. Стены разделялись на зоны, которые оформлялись по-разному: имитировали и инкрустацию цветным мрамором (так называемый первый стиль), и весь архитектурный ансамбль — колонны со стилобатами[280], фризами, между колоннами расписывали плоскость сюжетами знаменитых картин. Этот архитектурный стиль (то, что называем вторым стилем римской живописи) был популярен в I веке до н. э.; он знаком главным образом по домам в Помпеях и нескольким образцам, сохранившимся в самом Риме.
Искусство развивалось. Художники рисовали воображаемые оконные проемы с оригинальными композициями, чаще всего пейзажами, вдохновляемые искусством садов. Таким образом, природа сопровождала повседневную жизнь.
Параллельно этому архитектурному стилю развивался другой. В центре любой значительной поверхности изображался небольшой пейзаж или, что чаще, грациозная фигура: амазонка или аримасп[281], изгибы их гармоничных тел сочетались с фантастическими архитектурными элементами: фантазийные столбики, бандероли, уединенные павильоны, вносящие архитектурный элемент. В соответствии с тем, насколько большое значение придается архитектурной композиции, археологи различают третий и четвертый стиль. Золотой дом Нерона был украшен росписями и легкими рельефами, выполненными в технике стукко под влиянием декоративности третьего живописного стиля. Именно там Рафаэль и позаимствовал темы своих «гротесков»: развалины Золотого дома, похороненные под термами Тита (с которыми его тогда смешивали), были обнаружены в XVI веке, и художники восхищались этими изящными рисунками, которые они назвали «гротесками», потому что они появлялись в глубине этих темных пещер.
Двумя столетиями позже римская живопись стала оказывать еще большее влияние на современное искусство, когда раскопки, предпринятые неаполитанскими королями[282], познакомили с фресками Геркуланума, а вскоре и с фресками Помпей.
Сюжеты этой живописи принадлежат к тематике, образованной сложными элементами, и она, несомненно, следовала традициям эллинистического искусства. «Картины» ведут прямо к мегалографии[283], столь ценимой греческими художниками, — крупным композициям на мифологические темы, иногда с трагическим сюжетом. Представляется, что чисто декоративные элементы возникли в результате более поздних художественных явлений и отчасти под влиянием римского искусства. Театр сформировал правила композиции. И нередко, в особенности в период четвертого стиля, фреска задумывалась как фасад скены, напоминая фасад дворца, с воротами, с запечатленными в перспективе колоннадами и фантастической архитектурой. Реальные здания (римские театры, — многие из которых очень хорошо сохранившиеся образцы, — до нас дошли в Африке, Сабрате[284] или Дугге) соединяют в своем облике фантазии раскрепощенного художника и тяжеловесную скованность. Создание подобного декоративного стиля показывает нам значимость для римлян этого мира фантазий, который, как мы увидим, характерен и для их зрелищ: изображать вещи иными, чем они есть на самом деле, украшать реальность, окружать повседневную жизнь чудесами и мечтаниями.
Римская цивилизация сегодня, по прошествии столетий, требовавшихся, чтобы правильнее оценить ее, нам представляется по преимуществу городской. Однако когда сами римляне судили о ней, это мнение обычно было иным. На всем протяжении собственной истории римлянам нравилось думать о себе как о «крестьянах», несмотря на то что факты опровергали это мнение.
Когда зарождалась империя, а Рим становился величайшим городом мира, большим, чем Пергам, Антиохия или Александрия, Вергилий не мог измыслить счастье на земле более совершенное, чем крестьянская жизнь. Сколь восторженными бы ни были упоминания о досугах в изобильных поместьях, об источниках животворящих вод, о зеленых долинах с тучными стадами, о сладких снах у подножия дерев, следует помнить, что рабы в пьесах Плавта и Теренция как высшего наказания боялись того, что их сошлют именно в сельскую местность. Это несомненное противоречие было бы напрасно отрицать: сельская жизнь в глазах поэтов является не тем, чем она является в глазах работников. Но было бы ошибочно полагать, однако, что единственной причиной обманчивой идеализации являлось только воображение Вергилия и что автор «Буколик» пожелал украсить уродливую и грязную реальность воображаемой привлекательностью в целях политической пропаганды. Римляне даже во времена своего величия испытывали нежность к земле-кормилице, и, конечно же, италийская сельская местность поставляла легионам наилучших солдат, а городу — наиболее энергичных и умных чиновников. Даже во время Первой Пунической войны командующие армией еще были выходцами из крестьян, которые заботились о своих владениях, и историки с удовольствием упоминают величавую фигуру диктатора Цинцинната, который, если следует верить преданию, обрабатывал поле у подножия Яникульского холма, там его и нашли, чтобы вверить ему государство.
Первоначально считалось, что Рим был основан пастухом Ромулом, поэтому в римском сознании грубость и простота крестьянской жизни всегда оставались идеалом. Показательно, что эта сельская основа оставила свой отпечаток даже в самом языке: происхождение многих латинских выражений связано с образами крестьянского мировосприятия, а сама их древность доказывает, что «латинская раса» владела важнейшими сельскохозяйственными техниками с очень давних пор. Таким же образом, впрочем, дела шли у всех индоевропейских пришельцев, которые в доисторические времена сменяли друг друга в Западной Европе. Средиземноморские племена, с которыми арийцы встретились на итальянской земле, также занимались сельским хозяйством. Очень быстро почва Лациума, возделываемая его жителями, истощилась. Прибрежные равнины были самым драгоценным на полуострове, занятом в основном горами (а в те древние времена и лесами), которые ограничивали возможность агрикультуры. В течение первых веков существования Рима вся территория, которая окружает Лациум, была еще покрыта непроходимыми чащами, где обитали хищники (особенно волки, воспоминание о которых как о священных животных запечатлелось в легендах), а в долинах между ними пастухи разводили стада баранов и свиней. Эти леса оставались дикими, были прибежищем архаических культов, таких как культ гирпинов[285] на горе Соракте, поклонявшихся богу-волку, с которым они идентифицировались в самобытных магических церемониях. Риму тоже были известны подобные религиозные обряды, так как вплоть до конца империи римляне праздновали вокруг Палатинского холма праздник луперкалиев (возможно, при своем зарождении он представлял собой заклинания с целью изгнания волка); эта церемония проводилась ежегодно и состояла в том, что обнаженные молодые люди после принесения в жертву козла хлестали убегающих от них женщин ремешками, которые нарезали из кожи жертвенного животного. Предполагалось, что это прикосновение усилит детородную функцию женщин. Недалеко от поселения Альбы, в священном лесу Дианы, господствующем над озером Неми, существовал культ богини, жрец которого, звавшийся царем леса, оставался в этой должности до тех пор, пока некто, желающий занять его место, не убивал его. Повсюду в сельской местности сохранялись свидетельства прошлого, когда люди стремились подчинить себе силы плодоносной природы. Ни один народ не был столь чувствителен к могуществу, исходящему от земли, к магии и жизненному ритму времен года, как римляне.
Было бы соблазнительно видеть в различных элементах, которые составили римский город, вклад каждого: вообразить, к примеру, что сабинянам больше нравилось оседлое земледелие, а латинянам — пастушество. Но факты противоречат подобным теориям. В разные эпохи сабиняне вели то пастушескую жизнь, то объединялись в земледельческие поселения, а латиняне, с очень давних пор жившие на прибрежной равнине, одновременно занимались и стадами, пасущимися на плато, и полями, где выращивали зерновые. Насколько мы можем об этом судить, перед нами с самого начала предстает экономика смешанного типа, где сосуществуют обе формы сельского хозяйства.
Во времена, когда были составлены Законы двенадцати таблиц, в языке отразился любопытный характер собственности. Согласно Плинию, для обозначения сельского владения (villae)[286] составители этого свода законов использовали слово hortus, которое впоследствии обозначало сад, а сад назывался heredium (наследство). Таким образом, мы узнаем, что римляне в древнейшие времена не обладали полной собственностью на землю, которой они пользовались, чаще всего земли периодически подвергались разделам. Только два участка (juger)[287], составлявших приблизительно половину гектара, были предоставлены каждому из членов семьи, которая имела право их огораживать (именно это означает слово hortus, первоначально обозначавшее «огороженное место»). Следует, таким образом, полагать, что земля в такой очень древней организации принадлежала всему сообществу; граждане обладали в то время только правом завладения, которое могло изменяться. Это, вероятно, был пережиток времен, когда экономика была главным образом связана со скотоводством, потому что этот обычай не совсем понятен земледельцам, привязанным к земле, плодородность которой они стараются ежегодно повышать. Возможно, Рим зародился именно в то время, когда кочевничество уступало место оседлому образу жизни в результате слияния этнических элементов, пришедших извне, с «крестьянами» древнейшего Лациума.
Как бы то ни было, мы видим, что во времена царей в трибы Сервия Туллия включались только жители города. После революции 509 года до н. э. были созданы сельские трибы, которые стали вскоре преобладать. И только в этом олигархическом государстве, которое сменило этрусских «тиранов», сельские элементы играют главенствующую роль. Политическая и юридическая деятельность вновь стала подчиняться девятидневному ритму проведения рынков (nundinae), которые, как и прежде, собирали в городе отцов семейства. Сельская местность со своими имениями начиналась у ворот Рима: Яникульский холм, равнина Ватикана, Эсквилин, берега Аниена[288] были заняты семейными хозяйствами, мужская часть которых обрабатывала землю под руководством главы семейства. Еще имелось только небольшое количество рабов: владение, имевшее скромные размеры, не нуждалось в посторонней помощи. Не покупалось почти ничего; мясо ели крайне редко, в праздничные дни, когда совершали жертвоприношение богам, но обычно воздерживались от принесения в жертву быка или коровы — животных слишком дорогих, которых берегли для официальных церемоний, когда жертвоприношение совершалось официальными лицами от имени государства. Чаще всего в жертву приносили свиней или ягнят. Свинину солили в бочках (соль издавна добывалась в Остии, караваны торговцев солью проходили через Рим вверх, по долине Тибра и Соляной дороге — via Solaria, — к сабинским землям) и использовали в основном как приправу к овощам, которые составляли основу питания, главным образом это была капуста, разнообразные сорта которой уже были известны. Овощи выращивались крестьянками в примыкавшем к дому огороде. В этой «второй кладовой» (именно так назывались сады), в изобилии произрастали капуста, лук-порей, листовая свекла, рута, цикорий, огурцы и др. Рацион состоял из полбяной или пшеничной каши, овощей, варенных с вяленой свининой, еще полудиких яблок и груш. Виноград был уже известен: арийские пришельцы обнаружили виноград, когда прибыли на берега Средиземного моря. Это доказывается словами, обозначающими вино, близкими в греческом и латинском языке, они не имеют отношения к индоевропейской этимологии и были заимствованы независимо друг от друга из языка, бытовавшего в средиземноморском регионе. Однако, хотя виноград культивировался в стране римлян с очень древних времен, на самом деле употребление вина было крайне ограниченно; женщинам оно было запрещено под страхом смерти. Некоторые историки по этому поводу замечают, что римляне уподобляли вино крови и любую женщину, испившую его, могли обвинить в супружеской измене, так как винопитием она вливала в себя чужую кровь. Другие замечают, что в античной медицине вино считалось средством, вызывающим выкидыш, чем и объяснялся его строгий запрет для женщин. Что бы там ни было, несомненно, употребление вина было окружено религиозными предосторожностями; оно являлось одной из четырех «жертвенных жидкостей», как молоко, кровь и вода, и так же наделялось магическим действием. Разве исступление опьянения не является чем-то вроде божественной одержимости — той же природы, что и пророческий энтузиазм? Вполне естественно, что отцы семейства стремились защитить своих жен от наркотической опасности и влияния буйных божеств, каковыми для мужчин являлся Liber Pater, для женщин — Венера. Таким образом, очень долго в Риме пили вино только мужчины, согласно тщательно соблюдаемым обрядам. Этот суровый сельский образ жизни сохранялся долго. С развитием хозяйства сельские жители становились богаче, втягивались в политическую жизнь Рима и вынуждены были все чаще отправляться в город. Во II веке н. э. образ жизни крестьян Лациума становится шире, они постепенно отказываются от дедовских обычаев и становятся горожанами. Но было бы ошибочно думать, что латинское крестьянство исчезло; напротив, оно существовало не только в Сабинских горах, но и у ворот самого города. Холмы современных Кастелли Романи[289]: Фраскати, Тиволи, Кастельгандольфо — были заняты маленькими и средними владениями, в которых хозяйством занимались сами землевладельцы с минимумом рабов. Например, отец Цицерона жил в своем имении в Арпине на берегах Лириса[290], и многие горожане, когда-то прибывшие в Рим, чтобы удовлетворить свое честолюбие и участвовать в политической жизни, сохраняли очень тесные связи со своим муниципием, из которого они происходили, со своим небольшим городком, где их родственники продолжали вести жизнь предков.
По мере развития римского могущества происходила социальная трансформация, которая привела к распределению земель и возникновению земельной аристократии, в руках которой сконцентрировалась большая часть итальянской земли. Этот процесс начался, когда патрицианские gentes получили власть в государстве. Он был неизбежен, учитывая саму организацию gens, где объединялось значительное количество людей под властью отца, в руках которого концентрировалась большая рабочая сила. Кроме того, юридически запрещалось передавать земли в собственность другого рода, что обеспечивало преемственность собственности. Земли, принадлежащие плебеям, напротив, не охранялись этим положением, поэтому постепенно все больше становится землевладений, принадлежащих патрициям. Наконец-то мы сказали, что частной собственности подлежала лишь небольшая часть народных земель; остальная — малая — часть находилась в общественной собственности и прямо не передавалась государством для обработки (по крайней мере, в обычной практике); земля просто занималась, это назвалось «пользование», в интересах того, кто ее обрабатывал. Эта система была особенно благоприятна для многочисленных крупных, владеющих большими стадами gentes, но почти не приносила выгоды плебеям земледельцам, не имевшим помощников, кроме своих прямых потомков и наемных работников. За этим последовало нарушение равновесия, что увеличило могущество патрициата за счет мелких собственников. Бедняки, кое-как перебивавшиеся, зависели от неурожая и, так как располагали малым количеством денег во времена, когда обмен еще являлся основой торговли, часто были вынуждены прибегать к займам, процентная ставка которых была тем тяжелее, чем реже деньги были в городе. Очень быстро проценты достигали суммы капитала и превосходили ее. И горе должнику, который не мог освободиться! Если его не выкупали родственники, то его продавали, как раба, «за Тибр», то есть в страну этрусков, и у него больше не было шанса увидеть родину. Чтобы избежать подобного несчастья, у мелкого, обремененного долгами собственника оставалась только одна возможность: продать землю кредитору, владения которого таким образом увеличивались; крестьянин, лишившийся собственности, уходил в город и пытался устроиться там, занимаясь каким-нибудь мелким ремеслом, пополняя ряды городского плебса. Таким, без сомнения, являлось, по большей части, происхождение этой группы. В принципе волнения, которыми были отмечены первые века республики, вызываются настоящим аграрным кризисом. Мы уже сказали, какими были последствия: образование плебса, сознающего собственную силу, уступки, медленно вырывавшиеся у патрициев под угрозой сецессии, и в конечном счете распад архаичной структуры города, доступ к власти новых людей и секуляризация общественной жизни.
Один факт хорошо иллюстрирует смысл этого крестьянского происхождения плебса. Существенно, что первая политическая организация плебса образуется вокруг храма богини Цереры, древнего латинского божества, которое отвечало за урожай зерновых. Этот храм, возведенный по соседству с Авентином, у выхода из долины Большого цирка (вероятно, там, где стоит современная церковь Санта-Мария ин Космедиа), заменил святилище, установленное в этом месте латинскими пришельцами, крестьянами, переселенными туда после войны с Латинским союзом, которые остались верными своей первой покровительнице. Также не следует удивляться, если констатировать, что на протяжении всей истории Рима этот городской плебс вспоминал (более или менее сознательно) то время, когда он жил свободно в сельской местности, требовал от своих защитников, чтобы те добились для него земель, ставя на голосование аграрные законы.
Процесс, который изменил облик Лациума, достиг оставшейся части Италии, где точно так же осуществилась определенная концентрация собственности. Местная буржуазия завоеванных Римом народов очень часто взывала к защите от партии популяров и, вместо того чтобы страдать от нового режима, пользовалась им, чтобы закрепить свое положение. Именно это можно заметить, например, в Кампании. Рядом с наследственными владениями римляне селили в завоеванных странах своих колонистов, часто бывших солдат, между которыми разделяли самые лучшие участки.
Впрочем, создавалось два вида собственности: одна считалась ager publicus, то есть коллективная, неотъемлемая собственность Римского государства, другая переуступалась коренному населению либо путем продажи, либо путем аренды. Площади, которые до тех пор не обрабатывались, оставлялись тому, кто пожелал их обрабатывать, как это произошло раньше в Лациуме. Эти меры позволяли сохранить местное крестьянство, наряду с тем, которое образовывали римские колонисты и их потомки. Что касается ager publicus, они обычно были заняты, в силу обычного права, римскими представителями знати, а также крупными местными собственниками, которые создавали латифундии — обширные поместья, где рабы разводили скот.
К концу римского завоевания Италия оказалась в руках двух пользователей — крестьянства скромного положения, которое продолжало сохранять дедовские обычаи, и мощных владельцев, римских сенаторов или богатых местных горожан, которые считали землю своим главным источником доходов. Общение с эллинистическими странами действительно показало римлянам, что на Востоке, в Африке (в землях, занятых Карфагеном), существовали хозяйства с высокой доходностью. С другой стороны, рост городского населения требовал все более и более значительного снабжения, а это открывало для итальянского сельского хозяйства каналы сбыта, доселе неизвестные. Без сомнения, зерно импортировалось в большом количестве и по ценам, с которыми не могли конкурировать итальянские производители, из Сицилии и Африки, но курс вина и масла оставался очень прибыльным. Эти причины говорят о зарождении капиталистического сельского хозяйства, которое закрепилось в Италии, не вытесняя полностью более скромных форм хозяйствования мелких и средних собственников.
Нам очень повезло: сохранилось сочинение, которое является любопытным свидетельством этой экономической трансформации. Написанное Катоном, крестьянином скромного происхождения, который впоследствии сыграл важную политическую роль после победы над Ганнибалом, оно информирует нас о концепции, которую римские собственники разработали относительно сельской жизни: там смешиваются традиционные предрассудки и новое честолюбие; без сомнения, жизнь в деревне считается благородным идеалом, который может быть предложен человеку, поскольку эта жизнь формирует наиболее энергичных и наиболее добродетельных по своей природе людей, но, несмотря на бесспорный идеализм Катона, привлекательность прибыли имеет у него особое значение. Он очень реалистичен, он и в самом деле знает, что римский собственник, занятый своей политической деятельностью, не мог бы жить в своем сельском доме; хозяин может появляться только в особых случаях, когда речь идет об определении работ на будущий сезон, но именно там он проведет минуты своего досуга, и, как говорит Катон, он станет бывать там с удовольствием, если сумеет устроить себе приятный и удобный дом. Так он сможет проследить за своим управляющим (vilicus) (рабом или вольноотпущенником), который представляет хозяина во время его отсутствия и руководит всем персоналом.
Хотя Катон и говорит, будто поместье площадью в сотню югеров (приблизительно 25 гектаров) вполне достаточно по размерам, в дальнейшем в своем трактате он думает о более просторных хозяйствах, где только виноградникам и оливковым рощам потребуется подобная площадь. По традиции Катон следует идее о том, что территория владения должна быть достаточной сама по себе. Согласно известной формулировке, владелец должен «всегда продавать и никогда не покупать». Все должно изготовляться в доме: инструменты, конская сбруя, корзины, телеги, одежда для работников. Так же, как и прежде, женщины должны прясть шерсть из руна от овец собственного стада, ее будут ткать всю зиму; естественно, именно в поместье отжимают масло, в поместье должны молотить зерно. Таким образом, собственность должна включать, кроме земли для выращивания зерновых, оливковые деревья и виноградники, приносящие доход; хорошо орошаемый сад, чтобы продать на рынке излишек овощей; луга, чтобы прокормить быков; пахотную землю для пропитания персонала (излишек зерна будет продан); ивовые заросли для плетения корзин и решеток; лес для строений и изготовления плугов (дрова будут предназначены для хозяина, из ветвей будут жечь древесный уголь на продажу); фруктовый сад, дубовые рощи для сбора желудей и выпаса свиней.
Книга Катона дает самые точные сведения относительно разных сторон деревенской жизни. Например, прессы для масла изготавливаются в Кампании, а именно в Помпеях. Там-то и следует приобрести помпейский пресс, который доставляется до Лациума, а когда его доставят на место, он обойдется в 724 сестерция — расход довольно-таки тяжелый для мелкого собственника, но выгодное вложение денежных средств для пользователя «капиталистического» типа. Персонал поместья меняется. Он состоит, помимо vilicus и его жены, из нескольких рабов, в том числе и связанные рабы, которые днем работают связанными, а ночью в оковах размещаются в эргастуле. Эти несчастные люди — рабы, которых считают «порочными», не подчиняющимися дисциплине, которые доказали это своими дурными поступками или пытались бежать. Но не следует думать, что хозяин с радостью прибегает к подобным методам: он знает, что доход от труда людей, закованных в цепи, оставляет желать лучшего, и предпочитает рабов, которые могут приходить свободно.
Для выполнения тяжелых работ приглашаются специализированные поставщики, которые располагают дополнительной рабочей силой и берут на себя ту или иную задачу в поместье. И так же, как это происходит в сельской местности и в наши дни, может поступить помощь из соседних владений.
Расходы по содержанию всего этого сообщества скрупулезно регламентированы. Интересно узнать размер рационов: каждый работник зимой получает в месяц четыре мерки пшеницы, то есть приблизительно 35 литров; летом их рацион будет равен 40 литрам (четыре с половиной мерки). Люди, которые исполняют тяжелые физические работы (управитель, прораб на стройке, пастухи), в любое время получают только три меры. Зерно размалывается самими работниками, которые сами готовят себе похлебку и пекут хлеб. Закованным рабам хлеб выдается: четыре фунта (приблизительно 1,3 кг) зимой, пять фунтов — когда начинаются работы на винограднике (с началом весны), и снова четыре фунта, «когда созревают фиги» (к середине августа). К хлебу прибавляются оливки второго сорта или овощи, маринованные в уксусе. В качестве напитка работники получат либо пикет (этот напиток до сих пор изготавливают из виноградного сусла с добавлением воды), либо вино. Пикет, который пили в течение трех месяцев после сбора винограда, не нормировался. Начиная с декабря работники получали вино: четверть литра в день, затем половину литра — с весны и летом выдавалось три четверти литра. К этому рациону добавлялись дополнительные вознаграждения во время празднеств (сатурналии и compitalia[291], которые по преимуществу представляли собой крестьянские праздники). Таким образом, всего количество вина доходило приблизительно до двух гектолитров в год. Скованные рабы вина не лишались, но получали рационы, пропорциональные эффективности их работы.
Жизнь в этих поместьях была сурова, для тружеников развлечения были редкостью. Даже в праздничные дни надо было заниматься текущей работой, и Катон взял на себя заботу о том, чтобы запретить жене арендатора слишком частые визиты к соседкам. Он также указывал, что арендатор и его жена не должны предаваться другим религиозным обрядам, кроме ежемесячного жертвоприношения ларам: отношения с богами принадлежат в принципе хозяину, и только ему. За этими предписаниями можно угадать то, чем была сельская жизнь в действительности, фактически она была более свободной, чем ее допускает дисциплина, навязываемая Катоном. Чужеземные суеверия интенсивно проникают всюду, искушая простые крестьянские умы, жадные до надежды и чудес. Давайте не забывать, что Катон писал в то время, когда дионисийская религия распространялась во всей Италии и порождала приверженцев, которые втайне предавались оргиастическим религиозным обрядам, иногда жестоким, иногда просто безнравственным, но всегда противостоящим доброму порядку. В особенности соблазнительной эта религия оказывалась для рабов, которых она хоть на миг освобождала от их тягостного положения, эта дионисийская религия могла спровоцировать волнения в сельской местности Известно, с какой суровостью сенат подавлял ее распространение, наказывая смертью последователей Диониса, которые нарушили бы запрет. Религиозный консерватизм Катона является, таким образом, только элементарной предосторожностью против слишком реальной опасности.
Трактат Катона содержит также рецепты сельской кухни. Вот, например, рецепт праздничного пирожка (libum — этот пирожок приносили в жертву богам, а потом съедали сами): «Тщательно ратолочь в ступке два фунта (750 граммов) сыра; когда это сделано, смешать с фунтом пшеничной муки, или если хотим добиться более изысканного вкуса, то пополам с крупчаткой; добавить яйцо и все это долго месить. Сформировать хлебцы, которые разместить на листах и печь на медленном огне в хлебопекарне». Рецепт placenta[292], который также приводит Катон, напоминает слоеные пирожки с сыром, сладости на меду из восточной кухни. Имелись также «крокеты» (globi[293]) из сыра и полбы, жаренные в топленом свином сале, подслащенные медом и усыпанные семенами мака. Тот же рецепт позволял, меняя форму, изготовлять «жгуты», глазированные медом. Эти сласти подавались на стол хозяев, но изредка и на стол работников. Простая кухня использовала в качестве ингредиентов исключительно то, что производилось в поместье, ее Катон противопоставляет кулинарной роскоши, которая начинает распространяться под влиянием греков.
Состояние сельского хозяйства в II веке до н. э., каким оно предстает в книге Катона, свидетельствует об усилиях ради увеличения продукции, главным образом ценой строгой дисциплины работников. Невозможно представить, что методы эксплуатации могли быть улучшены. Человеческий труд остается основным; никаких приспособлений, никаких усовершенствований плуга, который оставался старой сохой, которую тащили быки, и почва бороздилась под давлением рук земледельца. Главная забота Катона связана с развитием виноградарства, с улучшением видов растений, с пересадкой плодовых деревьев, с любыми рентабельными культурами, урожаем от которых снабжались городские рынки. Но остальными культурами, и главным образом зерновыми, пренебрегали, потому что их доходность была минимальной. Это в дальнейшем сказалось на специализации итальянского сельского хозяйства и поставило снабжение городов (главным образом, Рима) в зависимость от импортных товаров, привозимых издалека. Традиционное равновесное ведение сельской экономики нарушалось; и так как рынок вина, масла и плодов не безграничен, то все большая часть земель оказалась занята животноводством. Разведение скота действительно не требует стольких хлопот, скольких требуют зерновые культуры; оно может быть поручено менее опытным работникам, главным образом рабам, сгруппированным по военному образцу под руководством бригадира. Поместье в том виде, каким видел его Катон, представляет собой компромисс между традиционным и продвинутым хозяйством: собственники стремятся к легким доходам, личные связи свободного человека с землей будут ослабляться все больше, итальянская земля будет истощаться. И это будет продолжаться долго, так как недавно завоеванные западные провинции будут предлагать каналы сбыта продукции типично итальянских культур; Галлия, например, Импортирует большое количество вина, крупные поместья бесспорно процветают, а с завершением романизации Галлия сама станет производить вино: можно видеть, как расширяются площади под виноградниками в районе Бордо, в Бургундии. В течение какого-то времени сенаторы будут стараться остановить процессы, которые их разоряют, и еще император Домициан в какой-то момент распорядится выкорчевать виноградники, существующие в провинции, и запретит сажать новые. Но это будет напрасно, и Италия не сможет сохранить свою монополию. Во время правления Антонинов африканские земли, например, были засажены виноградниками, оливковыми и фиговыми деревьями, которые прямо конкурируют с итальянскими производителями. Италия не сохранила свое некогда привилегированное положение гораздо в большей степени в сельскохозяйственном секторе, чем в экономике и политике. Но она стремилась сохранить свое главенствующее положение в этом секторе. Если правда, как утверждалось, что Катон и итальянские землевладельцы, обеспокоенные тем, как процветает пуническое сельское хозяйство благодаря дальновидным агрономам, хотели окончательного разрушения Карфагена, если верно, что римские сенаторы после его падения вырубили оливковые деревья и виноградники в провинции Африке, чтобы расширить поля для зерновых, предназначенных кормить войска, то этот расчет в конечном итоге потерпел неудачу, и во II веке н. э. на равнинах современного Туниса снова произрастают традиционные культуры.
Итальянские собственники нелегко смирились с сокращением доходов от своих земель; и начиная с I века до н. э. они прилагали усилия, приспосабливая использование земли к потребностям рынка. Трактат «О сельском хозяйстве», написанный Марком Теренцием Варроном в возрасте почти 90 лет (около 37 н. э.), нас подробно информирует о плодородности итальянской земли в начале империи и о проблемах, которые ставились перед пользователями. Официально все шло как нельзя лучше, и Вергилий примерно в то же время согласен с Варроном: есть ли где-либо земля более плодородная, лучше обработанная, чем в Италии, где еще виноградники дают более 210 гектолитров вина с гектара, возможно ли более высокое качество зерна? Фрукты продаются хорошо: на Sacra via покупатели готовы платить за них по «цене золота». Но эти примеры скорее исключение, предназначенные главным образом демонстрировать то, чем может стать сельское хозяйство в умелых руках в тех владениях, которыми в отсутствие владельцев руководят управляющие и располагают неограниченной рабочей силой. Речь идет не о деревушках, затерявшихся в Апеннинах, но о богатых равнинах Адриатического побережья или Кампании, все эти земли были сенаторскими. Италия, такая, как ее представлял себе Варрон (официальный представитель крупных римских собственников), относится к этим благословенным округам; земли, не приносящие высокого дохода, отдаются под пастбища в распоряжение пастухов с их стадами. Интенсивное сельское хозяйство, рассчитанное на получение наибольшей выгоды, влечет пренебрежение оставленными землями. Варрон отмечает с удовлетворением, что «предки на такой же земельной площади производили меньше вина и зерна, и худшего качества». Без сомнения, общая территория оцененных земель была значительной, и Италия могла тогда прокормить всех своих жителей, не прибегая к сопряженному с расходами импорту.
Озабоченный проблемой коммерческих доходов, Варрон рекомендует разводить животных, связанных с роскошью: не только гусей и кур, но и павлинов, журавлей, фазанов, сурков, кабанов и все виды дичи, которые потреблялись в огромных количествах в самом Риме и аристократией муниципиев. Ферма в Сабинской области, которая приводилась в качестве примера, приносила только от продажи дроздов, выращенных в вольере, до 60 000 сестерциев (т. е. 15 000 франков золотом) ежегодно. Официальные банкеты, частные пиры, которые устраивались все чаще, роскошь стола, которая все больше входила в моду, становились неисчерпаемыми каналами сбыта для этой отрасли, не известной во времена Катона. Виллы, построенные на берегу моря, имели доходы от садков, где разводили рыбу, которая также потреблялись в большом количестве, ее предпочитали мясу, которое не особенно любили. Но вполне очевидно, что эти ресурсы подчинялись роскоши столицы и общему процветанию империи; они рассчитаны только на верхушку, привилегированный слой, увеличение которого могло бы серьезно угрожать балансу сельского хозяйства в Италии.
Многие из разумных крупных собственников искали дополнительные доходы в развитии ремесел, сырье для которых находилось в самом поместье: так возникали песчаные или каменные карьеры, печи для обжига извести, столь необходимые для этого народа строителей, мастерские по производству кирпича и глиняной посуды. Спрос на кирпич, вначале небольшой при возведении общественных зданий, стал значительным в начале империи: строящиеся памятники облицовывались кирпичом поверх бетонной основы. Количество кирпичных мастерских вокруг Рима возрастает, и, например, Домиции (семья, из которой выйдет император Нерон) владели на Ватикане большими фабриками, используя глину этого холма. Конечно же, здесь нельзя говорить ни о развитой промышленности, ни о крупном производстве, это был бы анахронизм — древний мир не знал ничего, что можно сравнить с современной промышленностью; только крупные собственники, способные содержать на своих землях большое количество рабов, могли организовать производство, которые стало бы прибыльным при соответствующем объеме производства. В производстве использовалось местное сырье, и по этой причине все то, что можно было бы назвать «тяжелой промышленностью», не размещалось в городах, где можно встретить только мелкое ремесло. Это касается не только кирпичных и керамических мастерских (их становится много с начала империи) в некоторых регионах, в особенности в области Арретия (современного Ареццо) в Этрурии, но и кожевенных фабрик, что устраивались поблизости от мест масштабного разведения скота, и мельниц — неотъемлемой части самого хозяйства.
Официально сенаторы не имели право заниматься торговлей, все их состояние должно было выражаться в недвижимом имуществе, а с III века до н. э. существовал закон (плебисцит Клодия), по которому им запрещалось иметь более двух-трех судов небольшого тоннажа, то есть больше, чем было необходимо для доставки продуктов из поместий. Это обязательство способствовало развитию крупной земельной собственности: бывшие наместники, обогатившиеся в своих провинциях, вынуждены были инвестировать свое состояние в земли, и вскоре плодородные регионы Италии оказались в их руках. Постепенно движение распространилось и на провинции, и можно видеть, как в Сицилии, Африке, Галлии, Испании и даже в Греции и Азии образовывались обширные владения, которые никогда не видали своих владельцев, и сами владельцы никогда не бывали там. Прокураторы отвечали за извлечение дохода от них. Иногда хозяин выказывал доверие простому вольноотпущеннику; иногда (в особенных случаях — для владений, которые принадлежали лично императорам) прокураторы являлись всадниками, которые находили в этом выгодное занятие и посвящали свою жизнь данной форме администрации. Часто эти прокураторы сами непосредственно не занимались хозяйством во владении; они пользовались contractores[294], которые брали во владении тот или иной сбор, например в определенной области получали годовой урожай оливок. Представляется, что земледельцы, зависящие от поместья, буквально были раздавлены достаточно многочисленной иерархией, имели несчастье угождать всем, а им за их труды почти ничего не платили. Эти земледельцы, настоящее крестьянство провинций, были как на положении рабов, так и свободными людьми, которые занимались своим полем, их терпели, пока они оплачивали требуемую арендную плату.
На Востоке картина была почти аналогичной. Там также можно обнаружить крупные поместья, которыми владели римляне и лица, которые принадлежали к старинному населению городов. В известном древнегреческом романе «Дафнис и Хлоя» показана жизнь крестьян в сельской местности на Лесбосе во II веке н. э., одни из них являются мелкими собственниками, другие — рабами богатого горожанина из соседнего городка. У всех почти одинаковая суровая, простая и бедная жизнь, состоящая в непрерывной работе. В руки трудяг, которые питаются и одеваются исключительно благодаря тому, что родит земля, попадает крайне малое количество денег. А вот горожане богаты; молодые горожане, которые приезжают в сельскую местность для того, чтобы поохотиться, имеют при себе больше золотых монет, чем владеют все жители на многие мили вокруг. Крестьяне, владеющие своим полем, живут в жалких хижинах, в единственной комнате, но это не мешает им получать в любое время года удовольствия, которые им дарит земля. Что касается рабов, то они обитают в подсобных помещениях дома, за которым присматривают, обрабатывают огород, ухаживают в садах за цветами, плодовыми деревьями и фонтанами ради удовольствия хозяина, когда он приезжает на несколько дней в свою усадьбу. Положение рабов мало отличается от положения соседей, свободных земледельцев, и неблагоприятно только в немногих ситуациях: например, они должны испрашивать у хозяина разрешение на сочетание брака для своего отпрыска, пользуясь частью стада, обязаны давать полный отчет о приплоде и падеже скота. Но в целом они рассматриваются почти как арендаторы фермы, и в повседневной жизни их свобода является полной.
Эта картина крестьянского общества отвечает реальному положению дел во всех провинциях: бедность и грубость жизни, фактическая невозможность покинуть свою хижину, экономическая зависимость — в хорошие годы урожай лишь покрывает налоги и арендную плату, плохой урожай катастрофически влечет за собой нищету и невозможность заплатить долги. Неудивительно, что крестьяне иногда восстают, даже в самые благоприятные времена империи. Нам известно о крестьянских мятежах в Египте, где земельный режим, унаследованный от Лагидов, был наиболее жестким к трудящимся; мятежи происходили и в Сирии, и в Малой Азии, где сельские жители ненавидели горожан, которых считали эксплуататорами, в Галлии — начиная с первого века империи, в Дакии и Далмации — в правление Марка Аврелия. Практически Римская империя держала крестьян провинций в состоянии наполовину рабском, и реальное благополучие городов лишь косвенно способствовало благосостоянию сельской местности.
В крупных владениях центром поместья являлась вилла. Первоначально вилла была домом, в котором обитал владелец, и дом был приспособлен к его культурным потребностям. Остатки подобных древних вилл, обнаруженные при раскопках, свидетельства, разбросанные по текстам и собранные историками, позволяют нам достаточно точно представить историю деревенского жилища от его возникновения до обширных дворцов императорской эпохи.
Хижины пастухов на Палатине, которые мы уже упоминали, с их деревянным фундаментом, соломенной крышей и глинобитными стенами очень рано были заменены каменными домами. В этих домах было только еще одно помещение (впоследствии это tablinum[295] в классическом римском доме), в котором жили хозяева и их дети. Именно там горел очаг и находился алтарь пенатов, покровителей семьи. Это единственное помещение выходило во дворик с утрамбованной землей, окруженный стенами. Доступ к нему давал широкий портал. В центре дворика находился бассейн или, скорее, лужа, где собиралась дождевая вода, которую использовали для водопоя. Иногда на стены двора опирались небольшие лачуги, в которых жили слуги или помещались стойла для животных. Именно этот план послужил той основой, из которой развивались одновременно и городской дом, и сельская вилла. В сельской местности он завершался огородом, огражденным участком, который простирался за tablinum и сообщался с внутренним двором проходом, ведущим вдоль tablinum, затем постепенно, по мере потребностей добавлялись новые помещения. За разрастанием поместий, увеличением количества работников, усложнением технологий для изготовления вина и масла последовало и изменение усадебного дома, появился тип villa rustica[296].
Образцы были обнаружены при раскопках вокруг Помпей.
Одна из самых известных вилл была раскопана в конце предыдущего века[297] в Боскореале. Она расположена приблизительно в двух километрах к северу от Помпей. Ее описание дает точное представление о том, каково было значительное поместье во времена Нерона в области, богатой виноградниками и оливковыми рощами, типичное по своим последствиям для итальянского сельского хозяйства капиталистического типа.
Прежде всего эта вилла поражает своими довольно значительными размерами; она вписывается в прямоугольник длиной более 40 м и шириной 20 м; на этом пространстве большая часть была отведена винодельне, приблизительно четверть — маслодельне и домашней мельнице, далее шли помещения, предназначенные для слуг, и служебные помещения. Апартаменты хозяина находились на верхнем этаже, который не сохранился.
В дом проникали через широкие ворота, открывавшиеся во внутренний двор, через них могла въехать телега. С трех сторон двор был окаймлен колоннадой, которую увенчивал фасад верхнего этажа. Этот портик служил местом для прогулок и укрывал от дождя. Традиционный бассейн в центре исчез. На его месте устанавливали цистерны для воды. Высоко помещенный резервуар из свинца наполнялся вручную и позволял распределять воду с помощью трубопровода. Служебные помещения были сконцентрированы в левой части дома: кухня, столовая, бани, мельница и печь. В центре кухни располагался очаг. Дым и водяной пар уходили через печную трубу, находившуюся над очагом. В маленькой нише в виде храма божества пенаты руководили приготовлением еды — деталь, достаточно странная для нас, но вполне привычная для средиземноморского сельского дома в те времена. Стойло выходило прямо на кухню, так что животные должны были пересечь ее для того, чтобы войти или выйти. С другой стороны кухни был вход в помещение, в котором подогревалась вода для купания. Очаг служил для многих целей: от него шел теплый воздух в парильню (caldarium), подогревалась вода, которая по трубе шла к купальне из caldarium. Теплый зал (tepidarium) и помещение для одевания (apodyterium) завершали устройство бани, достаточно скромное, если его сравнивать с роскошью, обычной в загородных домах.
Большая часть цокольного этажа была занята (как мы уже сказали) сельскохозяйственными постройками. Прямо перед входом, занимающим всю ширину двора, находилось помещение, где устанавливался пресс. Здесь находилось два пресса, все деревянные детали исчезли, но их оказалось легко восстановить при помощи других аналогичных приспособлений, которые были найдены в других местах в лучшем состоянии и, кроме того, воспроизведенных на картинах в Помпее. Прессы в вилле Боскореале относились к типу «с рукоятью»: выше чана находился длинный деревянный брус, на одном из концов имеющий шарнир, движение передавалось по лебедке через блок. Существовали и другие системы: пресс с грузом, который двигался с небольшой скоростью, прессы с клиньями, в которых давление вызывалось нажатием клиньев между основой и движущейся частью. Виноградный со к из-под пресса стекал в каменные чаны, затем в огромных амфорах, наполовину погруженных в почву, которые могли использоваться и для хранения зерна, подвергался брожению — как это делалось в Кампании.
В помещении для изготовления масла был обнаружен пресс, довольно похожий на виноградный пресс, и некое подобие мельницы, предназначенной для измельчения оливок, прежде чем извлекать из них масло. Эта ступка (trapetum[298]) состояла из двух каменных жерновов в виде двух подвижных полушарий внутри каменной же ступы. Оливки, оказавшиеся между жерновами и стенкой ступы, дробились, мякоть легко отделялась от косточек. Косточки выкидывались, потому что, как считалось, они придавали маслу неприятный привкус.
Наконец, последнее дополнение в хозяйстве — гумно, где молотили зерно.
Такие виллы, каких было много в Кампании и других богатых областях Италии, относились к поместьям средних размеров. Их можно видеть на помпейских фресках: глухая стена фасада со стороны двора, широкий вход, деревянные ставни на окнах, сквозь которые освещались помещения второго этажа, одна или две башни часто завершали ансамбль и использовались как голубятни. Так выглядела сельская местность в конце республики. Она не слишком отличается от того, как выглядят в наши дни владения собственников средней руки в Италии и на юге Франции.
Эти villae rusticae[299], предназначенные для ведения поместного хозяйства, вскоре показались слишком скромными для богатых римлян, которые создали новый архитектурный стиль, suburbana villa[300], или роскошные виллы, куда приезжали только для того, чтобы проводить досуг, когда позволяли городские занятия.
На фоне пейзажей на помпейских фресках часто изображен силуэт сельских вилл. Для этих загородных домов характерны фасады, украшенные просторными портиками. Они будто иллюстрируют школьные знания о традиционной анфиладе классического римского дома: atrium, tablinum и перистиль[301]. Чаще всего эти виллы состоят из длинного главного корпуса в несколько этажей, обрамленных террасами. Два крыла по бокам составляют прямоугольник с центральным корпусом; оба крыла пристроены со стороны заднего фасада и окаймляют парк так, чтобы листва виднелась над крышей. Общая черта этих жилищ состоит в том, чтобы максимально открывать помещения на внешней стороне, в отличие от классического закрытого городского дома с его atrium и перистилем. Помещения расположены узкой полосой, выходящей прямо на портики.
Раскопки показали, что картины в Помпеях изображали только виллы, существовавшие в действительности: например, виллу Фарнезина[302], обнаруженную в самом Риме на берегах Тибра, где все комнаты выходили либо на ложный портик, либо прямо на сады; виллу в Тиволи — знаменитую виллу Адриана [303], не тронутую реставрацией и перестройками, ее фасад, возведенный, без сомнения, в эпоху Цезаря, имел три портала, как на изображениях в Помпеях. В Геркулануме приморский «бульвар» был окаймлен такими же виллами с такими же колоннадами.
Вероятно, этот архитектурный стиль подражал эллинистическому стилю царских дворцов. Его происхождение можно обнаружить в таких ансамблях, как царский пританей[304] в Палатице, в Македонии, где благородные помещения заключены между прямоугольным двором, окруженным портиками, и другой открытой площадью, также окаймленной колоннадами. Между македонским дворцом и римскими виллами не хватает промежуточного звена, но можно, не слишком опасаясь ошибиться, утверждать, что греческое влияние было решающим при формировании этой архитектуры, характерной для Римской империи.
Римляне, которые завоевали царства наследников Александра, на Востоке перенимали новые привычки. Завладев по праву войны огромными богатствами, они захотели соперничать с восточными государями, место которых они заняли, и выстроить себе по их примеру царские резиденции. До I века до н. э. они жили в самом Риме в относительно простых домах, а их виллы среди сельскохозяйственных построек выглядели немногим более комфортными. Такой еще была вилла Сципиона Африканского Старшего в Литерне, куда он удалился в добровольное изгнание. Сенека, посетивший ее двумя с половиной веками позже, писал, что это было печальное жилище, более похожее на крепость, чем на загородный дом: в случае налета пиратов или разбойников ее могли защитить окружавшие ее высокие стены. Во внутреннем убранстве не было никакого великолепия, ничего такого, что было бы достойно человека, который уничтожил Ганнибала. Сенека описал с некоторыми деталями купальню Сципиона: темное тесное помещение, с узкими, наподобие бойниц, окнами, отличавшееся от терм, которые строили для личного употребления в правление Нерона даже самые небогатые горожане. Это описание создает впечатление, что вилла римского богача около 180 года до н. э. достаточно походила на деревенскую виллу в Боскореале, которую мы описали. Но по прошествии двух поколений все изменилось. Сципион Эмилиан, внук Сципиона Африканского, вблизи римских ворот владел пригородной виллой, которая была уже не сельским домом, а настоящим удобным жилищем в окружении садов. Уроки восточных царей к тому времени принесли свои плоды.
Явно не было случайностью и то, что первый большой парк, существование которого приписывается Риму, был творением Лукулла, победителя Митридата. Его военные кампании против этого царя позволили ему пройти по территориям, которые уже давно находились под влиянием Персии. Персидские цари традиционно обладали обширными дворцами, предназначенными для удовольствия, с парками, которые назывались «раем», достаточно большими, чтобы там на свободе разгуливали хищники, а некоторые сооружения располагались в рощах, фруктовых садах, среди цветников. Почти всюду были разбросаны павильоны для охоты, беседки, места для приема на свежем воздухе. Этот традиционный «рай» не был совсем утрачен в правление преемников Александры. Традиция переживет Античность и будет продолжаться от династии к династии вплоть до современного Ирана. Именно в Азии (в Анатолии, в Сирии, где мода на «рай» известна издревле) римские полководцы впервые увидели сады; именно там они нашли и образцы загородных домов, которых вскоре станет много и в Италии.
Эта мода на сады и виллы, предназначенные для удовольствия, не приобрела бы широкой известности, если бы римляне не приняли ее только ради позерства и тщеславия. Они не развили бы этого искусства, которое оставалось на Востоке достаточно редким и однообразным, они не стали бы украшать им повседневную жизнь, если бы смутно не чувствовали, что оно отвечает их более глубоким переживаниям. Старинный зов земли, дошедший до Катона, несмотря на его «современные» искушения, связанные с доходностью и научным ведением хозяйства, не переставал раздаваться в душе римлян в течение следующих поколений, и примеры Востока предлагали им своеобразное средство примирить старую национальную идеологию и вкус к великолепию, которому отныне они не могли сопротивляться. Древние villae rusticae перестраивались: фасады удлинялись, украшались портиками, которые позволяли прогуливаться по террасе летом в тенистой прохладе, зимой она восхитительно нагревалась солнцем. Из хозяйских помещений открывалась либо зеленеющая перспектива, либо внутренние дворики, преображенные в огражденные сады. Сельскохозяйственные постройки стали возводить напротив помещений, предназначенных для досуга, и случалось, что стада, возвращающиеся вечером с пастбища, брели вдоль красиво обрезанных изгородей, которые ограничивали парк, и этой сельской реальности, скорее угадываемой, чем ощущаемой в действительности, было достаточно, чтобы совесть владельца, слишком гордого, чтобы отрекаться от древних достоинств, была чиста.
Этот вкус к садам, весьма развитой завоеванием Востока, не случайно был завезен полководцами-победителями. Сады уже встречались в Кампании. Порты Кампании находились в непосредственных отношениях со средиземноморским Востоком, и очень вероятно, что создание Делоса как зоны свободной торговли после 167 года до н. э. и активное плавание в Эгейском море большого количества итальянских negotiators[305] способствовало началу трансформации итальянского дома под влиянием заморских образцов. Именно в то время появились первые перистили в Помпеях. Иногда они оформлялись как расширение старого atrium, бывшего когда-то двором, на который выходили сельские дома со своей единственной комнатой; иногда они, видимо, представляли собой оригинальную интерпретацию священных periboles[306], которые архитекторы эллинистических городов возводили вокруг алтарей. В том и в другом случае из комнаты должен был открываться вид на зелень и цветы. Даже если комнаты были невелики и не было возможности развести настоящий сад, следовало создать иллюзию, рисуя деревья, рощи и перспективу на основной стене: парк, о котором мечтали, словно бы виднелся между колоннами. Римляне настолько любили окружать себя садами, что глухие комнаты городских домов украшались так же. Так был украшен дом Ливии на Палатине в Риме, где стена была превращена в павильон «рая». Другой декоративный стиль в Помпеях объясняется по большей части этим желанием уничтожать всякий пространственный предел и создавать вокруг дома воображаемую среду.
Знаменитое письмо Плиния Младшего помогает нам понимать, что именно богатый римский собственник ожидал от своего загородного дома, и мы увидим, что текст приходит на помощь археологии.
(2) Вилла отстоит от Рима в 17 милях, так что, покончив со всеми нужными делами, полностью сохранив распорядок дня, ты можешь там пожить. Дорог не одна: туда ведут Лаврентийская и Остийская; с Лаврентийской свернуть у четырнадцатого столба, с Остийской у двенадцатого; и там и тут начинаются пески; в повозке ехать тяжелее и дольше; верхом приедешь скорее, и дорога для лошади мягкая.
(3) Вид все время меняется, дорогу то обступают леса, и она тянется узкой полосой, то расстилается среди широких лугов. Много овечьих отар и лошадиных табунов, много стад крупного рогатого скота: зима их согнала с гор, и животные отъедаются травой на весеннем солнце.
(4) На вилле есть все, что нужно; содержание ее обходится недорого. Ты входишь в атрий, скромный, но со вкусом устроенный; за ним в форме буквы «D» идут портики, окружающие маленькую милую площадку: в плохую погоду нет убежища лучше — от нее защищают рамы со слюдой, а еще больше нависающая крыша.
(5) Напротив веселый перистиль, а за ним красивый триклиний, выдвинутый вперед к побережью. Когда при юго-западном ветре на море поднимается волнение, то последние волны, разбиваясь, слегка обдают триклиний. У него со всех сторон есть двери и окна такой же величины, как двери: он смотрит как бы на три моря. Оглянувшись, ты через перистиль, портик, площадку, еще через портик и атрий увидишь леса и дальние горы[307].
Эта вилла, расположенная в Лавренте, находилась в районе Остии, эта область еще и теперь остается достаточно лесистой. Мы видим, что Плиний ценил близость города и любил возвращаться верхом на лошади в свое поместье: это была прогулка длиной в двадцать километров по сельской местности, после которой его ждали тщательно продуманные удобства и готовые угодить слуги. А вдоль дороги, сквозь лесные опушки, виднелись утешительные картины деревенского изобилия.
Описание основных помещений и центрального павильона виллы столь же поучительно: Плиний в расположении комнат ценит прежде всего природу, которая присутствует там всегда: с одной стороны море, с другой — сельские пейзажи до самого горизонта у холмов Кастельгандольфо; над головой вершины сосен. Искусство архитектора состояло в том, чтобы хозяин всегда мог созерцать окрестные пейзажи, даже от плохой погоды и порывов морского ветра было предусмотрено эффективное укрытие, которое не препятствовало любованию природой. Мы видим также, что уже известно употребление оконных стекол, что умение рассчитывать высоту фасадов и выступов крыш достаточно искусно, чтобы предусмотреть соотношение солнечного света и тени. Гостиная под открытым небом, о которой говорит Плиний, является чем-то вроде колодца света, как те, которые образуют центральный зал испанских домов в мавританском стиле.
Вилла Плиния включала, кроме того, гимнасий для домашних, спальни, библиотеку, округлый фасад которой пропускал солнечный свет и тепло в любой час дня. Естественно, имелись также термы и открытый бассейн с нагретой на солнце водой, плавая в котором можно было видеть море. Но одно из главных очарований заключалось в садах, которые находились повсюду. Вот как Плиний описывает их: «Аллея обсажена буксом, а там, где букса нет, розмарином (букс очень хорошо растет под защитой зданий; на ветру, под открытым небом, обрызганный хотя бы издали морской водой, он усыхает); к аллее с внутренней стороны примыкает тенистая дорога, мягкая даже для босых ног, оставляющих в ней свои отпечатки. В саду много шелковицы и смоковниц…»[308]
В другой его вилле, находящейся в Тоскане, в соответствии с климатом и удалением от моря произрастали более разнообразные культуры. Аллея для прогулок там была окружена беседками и крытыми аллеями, увитыми розами. В центре стоял павильон, спасающий от сильного солнца или холода. Над листвой деревьев возвышались башни для обозрения окрестностей.
В любой цивилизации по-своему любили природу; в разные времена людям нравились те или иные образы, которые их очаровывали, в то время как другие виды оставляли равнодушными или отвращали. Римляне больше всего любили тенистые рощи, фонтаны, причудливые гроты, садовники вырабатывали целое искусство устройства пейзажа, соединяющее мастерство с рассчитанной естественностью. Эти пейзажи располагались вдоль широких аллей, где любили беседовать с друзьями или заниматься не слишком обременительными упражнениями. Вдохновленные эллинистической живописью, они с удовольствием украшали их монументальными композициями и декоративными кустарниками по мотивам любимых сюжетов.
Чаще всего использовались сюжеты из мифов о Дионисе, божестве виноградников и фруктовых садов: триумфальное шествие бога, окруженного вакханками и почитателями его культа, с Силеном на его осле и толпой сатиров и нимф. Сатиры в особенности выразительно украшали фонтаны: из их сосудов изливалось не вино, но свежая вода. Бесчисленные изображения на вакхические темы встречались во всех садах и в Риме, и в Помпеях. Скульпторы разнообразили сюжеты с участием этих сельских божеств, которые были не только игрой воображения, но и силой, к которой относились с искренней набожностью. Ведь природа одушевлялась с помощью бесконечного количества демонов, которые символизировали тайну. Римская традиция в этом вопросе присоединялась к греческим верованиям, нашедшим отражение в произведениях искусства. Божества, которые встречались в садах, не были ни великими богами, ни богинями Олимпа, которым призывала поклоняться официальная религия. Это были привычные духи: фавны, сильваны, нимфы деревьев, источников и озер, а также Вакх, Венера и их свита, грации и горы[309]. Им возводили святилища, которые напоминали разбросанные по сельской местности деревенские алтари, что еще больше будоражило воображение. Назначенным защитником фруктовых садов был бог Приап[310], как утверждали, он был выходец из Азии, из Лампсака на Геллеспонте[311]. Его считали сыном Диониса и Афродиты. Его грубое изображение, вырезанное из дерева, представляло стоящего человека, его выдающийся половой орган свидетельствовал о мужском могуществе. Этот крайне натуралистический бог (мы сказали бы, фетиш) занял место более древних фаллических символов, которые в свое время были предназначены для отведения порчи, дурного сглаза от урожая, первоначально в садах Кампании, а затем и во всей Италии. Приап, объект насмешек, которого поэты воспевали в иронических стихах, не меньше был окружен пылким почитанием в народном благочестии. Его статую возводили рядом с могилами в надежде на воскресение. И не был ли он изображением самой тайны плодородия, которую содержат и зерно, и плоды, и человеческое семя? Защищенная богом, могила оказывалась бороздой, где созревало будущее рождение. Таким образом, сад преображался; святилище домашней религии, он должен был символизировать всю природу в ее всемогуществе. Мы обнаруживаем в нем те верования, которые Катон намеревался запретить крестьянам своего поместья. По мере того как прогресс городской жизни уводил римлян из сельской местности, старый мистический натурализм расы изобретал средства восстановить любой ценой этот контакт, оказавшийся под угрозой: искусство садов, мода на виллы, предназначенные для удовольствия, отвечают на существенную потребность.
Мы можем, по-видимому, объяснить, таким образом, наиболее странные формы искусства, которым было суждено возродиться спустя столетия в Италии и Франции, влияние которых способствовало великолепному расцвету классических барочных европейских садов, а также огромных английских парков. Римский сад содержит в себе ростки всех стилей будущего. Именно римские садовники изобрели художественную обрезку самшита, кипариса и других вечнозеленых кустарников. В своем желании украсить природу и заставить ее выражать при помощи пластических форм эстетические или религиозные идеи они стали формировать эту листву, придавая ей облик статуй. Таким образом, можно было увидеть на самшитовых зарослях сцены охоты: дичь, олени и кабаны, охотники на лошадях, загонщики, свора собак; или же флот, входящий в порт, с развернутыми парусами. Для формовки растений использовали деревянные рамы. В римских парках уже были фонтаны, искусственные каналы, бьющие источники, которые будут в парках эпохи барокко. Часто посреди сада был вырыт длинный канал, через который перебрасывались мосты, увенчанные легкими павильонами или перголами[312]. Один такой канал назывался эврип, в память о проливе, который отделяет Аттику от Эвбеи[313], настолько живым было у римлян желание облагораживать все, чего касалась их жизнь. Наконец, это искусство устраивает бесчисленные «руины», желание приукрасить пейзажи так, чтобы они образовывали «картины», что будет характерным для английского сада. Вряд ли это оказалось простой случайностью; римские сады, упомянутые авторами (в особенности в письмах Плиния Младшего), изображенные на фресках, сохранившиеся иногда на Западе благодаря итальянской или провансальской традиции и на Востоке благодаря персидским или «арабским» садам, — оказали прямое влияние на сады современного мира; это благодатное искусство, частично заимствованное римлянами на Востоке и воспринятое для удовлетворения своей чувствительности, является одной из наиболее любопытных черт из тех, что сохранились от Рима.
Со времени Августа Рим обладал большими парками, которые так любили богатые аристократы. Затем, по мере того как город развивался, по мере того как свободных земельных участков становились все меньше, а также из-за того, что в результате конфискаций большая часть городских владений была присоединена к императорской собственности, «зеленый пояс» уменьшился и исчез. Одновременно росло число вилл в Италии и провинциях. Некоторые принадлежали сенаторам, они владели несколькими виллами в различных областях: виллы в горах для укрытия от летнего зноя, виллы вблизи, на берегу моря, чтобы легко добираться на «маленькие каникулы». Но гораздо больше вилл было построено для богатых граждан муниципиев, и с II века н. э. в отдаленных провинциях в поместьях появляются настоящие замки, где крупные собственники проводили почти всю свою жизнь.
Подобная жизнь была присуща романизированным вельможам Южной Галлии. Раскопки в долинах Гаронны и Дордони обнаружили следы множества вилл, которые почти везде характеризовались изысканной роскошью: колонны с украшенными капителями, портики, облицованные плитками, термы, в которые подавался горячий воздух, плиточные полы, дорогие мозаики, статуи, картины. Каждый из этих доманиальных домов представлял собой блистательный центр римской цивилизации. Вокруг них работники группировали свои хижины, они находились на службе хозяина (dominus), их дети жили рядом, так что стали образовываться деревни, единственной причиной их существования оказалось наличие сеньориального fundus[314]. Топонимика сохранила воспоминание о владениях, которые обозначались именем владельца, оно дополнялось суффиксом, менявшимся в соответствии с регионом. Наиболее распространенным был суффиксасит, галльский суффикс, с помощью которого образовалось большое количество современных топонимов. По законам фонетики в каждом регионе название звучало по-своему. Так, от Albiniacum (поместье Альбинин) были образованы Альбиньи, Обиньи, Обинье или Альвиньяк. Оценим значение роли, сыгранной сеньориальными поместьями в римской Галлии, если вспомнить, что имена, производные отасит, представляют двадцатую часть французских топонимов; к этому количеству следует прибавить имена наапит, особенно частые в Провансе и средиземноморском Лангедоке, которые были романизированы раньше, и несколько других менее важных образований. В сочинении Авзония, поэта из Бордо[315], рассказывается о жизни в этих поместьях. Он и сам был владельцем в регионе Бурган-Жиронд и любил там бывать во время праздников, когда улицы Бордо заполняла толпа. Ему нравилась полнота сельской жизни, которая располагала к размышлениям в приятном одиночестве или в компании друзей и коллег по университету. Крупные поместья времен империи были не только убежищем для немногих избранных. Часто они были очагами интеллектуальной культуры, где сохранялась римская мысль. Со времен Цицерона сады были преимущественно местом otium[316] досуга, который посвящался духовной жизни. Возводя здания по образцу греческой архитектуры, римляне знали, что вокруг афинских школ произрастали рощи, в которых философы прогуливались со своими учениками. Академия Платона была мемориальным парком, посаженным вокруг могилы легендарного героя Академа, куда ученики Эпикура, бывая в Афинах, совершали паломничество в сад учителя, свято сохраняемый. Поэтому у Цицерона, на его Тускуланской вилле было два места для прогулок, устроенных на двух террасах. Одно называлась Академией, другое — Лицеем в знак благодарной памяти о Платоне и Аристотеле. Статуя Афины, богини-покровительницы мыслителей и художников, осеняла диалоги оратора и его друзей.
Этот обычай становится постоянным. Увлеченность интеллектуальной жизнью, во всех ее формах, была присуща римской и романизированной аристократии до конца, и, когда осаждаемые врагами горрда запирались в своих тесных стенах, сельские поместья еще долго хранили драгоценные сокровища римского мира.
Давайте посмотрим на эти «замки», изображенные на фаюмских мозаиках, внешне очень похожие на виллы в Кампании: такие же фасады с торжественными портиками, такие же парки, на которые выходят жилые помещения, такие же пристройки (давильни и гумно), где работники занимаются сельскохозяйственными работами. Часто помещbr изображен за своим излюбленным занятием, особенно охотой. В эпоху императоров охота была очень популярна. В первые столетия республики охота считалась занятием для рабов, но во II веке до н. э. молодые римляне открыли для себя этот спорт, похожий на сражение, который на эллинистическом Востоке считался школой мужества и превосходным физическим упражнением. Кажется, ее ввел в моду Сципион Эмилиан[317], когда возвратился из Македонии, где одержал победу его отец Павел Эмилий. С развитием крупной собственности и досуга охота становится обычным времяпрепровождением римлянина.
Естественно, провинциалы не дожидались уроков Рима, чтобы открыть для себя охоту. Галлы всегда занимались ею; Испания была известна своими охотничьими собаками и быстрыми лошадьми, в Азии были живы знаменитые охотничьи традиции персидских царей. Императоры, выходцы из провинций, в особенности Антонины, были искусными охотниками, и известно, что Антонин, сельский житель, при всяком удобном случае покидал город, чтобы отправиться в поля, на рыбную ловлю или на охоту. В письме юный Марк Аврелий рассказывает своему наставнику Фронтону, как в дни каникул он по утрам гоняется за кабанами и оленями.
Снаряжение охотника состояло из рогатин, копий, мечей, ножей, а также сетей для ловли животных, которых затем навьючивали на мулов или ослов. Для того чтобы вспугнуть дичь и выгнать ее к охотникам, использовали пугала: это были длинные жилы с привязанными на них перьями птиц, подкрашенных иногда красным цветом. Ветер шевелил перья, которые, кроме того, пропитывались сильным запахом падали, от которого разбегались хищники. Охотничьи своры состояли из собак различных пород, одни бросались в бой с крупными животными, другие, быстроногие, могли поймать на бегу зайца.
Такой была жизнь «в полях»: справедливо, что римская цивилизация развила города и может нам представляться главным образом городской цивилизацией, тем не менее сельские истоки латинян никогда не отрицались потомками Ромула. По крайней мере, римская аристократия гармонично сочетала в себе способность заниматься общественной жизнью, которая требовала присутствия в городе, и глубокое, присущее народу влечение к жизни в полях.
В основе античной цивилизации в целом, как греческой, так и римской, лежало городское общество. В Афинах V века до н. э. положение граждан, объединенных вокруг Акрополя, было гораздо более весомым, чем крестьян, рассеянных по демам[318] и если в Риме сельские собственники и добились на некоторое время господства, то после революции 509 года до н. э. земельная аристократия очень быстро была поглощена городом. Во время Пунических войн все римляне, которые играли какую-то роль в политической жизни и управлении государством, находились в Риме. Это была необходимость, вызванная самой организацией полиса, где гражданство осуществлялось непосредственно и не содержало права делегирования. Город Рим (urbs[319]) по преимуществу идентифицируется с государством: можно было прибавлять или отрезать территории в империи (imperium Romanum), не нарушая этого установления; но сама городская земля считалась неприкосновенной и священной. По традиции, много раз подтверждавшейся, считалось, что захватчику никогда не удавалось полностью завладеть всей территорией города.
Мы уже говорили, что, по всей вероятности, старинная концепция, согласно которой Рим зародился вокруг Палатина и что город постепенно разрастался из одного центра, достигнув в результате максимальной территории, не соответствует действительности. Скорее всего, на Палатине не было города в узком смысле, там стояли только лачуги одной или двух деревень, существовавших с середины VIII века до н. э. Эти поселения были, без сомнения, довольно процветающими, и вскоре по соседству стали тесниться другие деревни на склонах Целия, Эсквилина, Квиринала и даже рядом с будущим Форумом. Именно здесь были найдены остатки этих населенных пунктов в результате раскопок, которые проводились с начала XX века и все еще продолжаются. Но город в узком смысле появляется значительно позже, в течение VII века до н. э., и первые его следы были обнаружены на Форуме. Для римлянина город существует только там, где мужчины собираются для обсуждения своих дел, поиска правосудия и принесения молитв богам. Память римлян не сохранила воспоминаний о чем-либо подобном, происходящем на Палатине. Но именно Форум всегда был местом, где велась и политическая деятельность, и религиозная жизнь, и вершился суд, и он оставался этим центром до конца империи.
Возможно, само возникновение города оказалось связанным с вмешательством извне: например, на Капитолии дислоцировался этрусский гарнизон. Город и возникает, когда долина Форума оказалась возведена в ранг центра общественной жизни. Это место показалось подходящим для расположения рынка, для остановки по дороге, которая проходила по долине Тибра и позволяла караванам, перевозившим соль из Остии, завоевать Центральную Италию и равнины Этрурии. Представим себе этот первоначальный Рим, с его крепостью (Капитолий) и городской площадью (Форум), вокруг которых уже расположилось несколько культовых мест. Здесь же теснились хижины аборигенов, которых становилось все больше, по мере того как разрасталась торговля, источник богатства для всех жителей. Эта схема основания не означает, что городок при Форуме был самым древним поселением на месте будущего Рима. Деревни существовали на холмах, и, разумеется, они являлись предшественницами будущего города. Город в узком смысле слова, вероятно, заменил конфедерацию этих деревень, объединяющих различные по своему происхождению племена. Но почти невозможно говорить о Риме как о городе до этрусского вторжения, в результате которого на Капитолии утвердился свой религиозный центр.
В этом «капитолийском» Риме властвовал царь, и предание сохранило память о Ромуле на Капитолии, куда поместило и его соправителя сабинянина Тация. Через два или три поколения римский рынок привлек столько иммигрантов, что возникла потребность установить сплошную стену. Именно эта первая, так называемая Сервиева, стена зафиксировала на многие века контур республиканского Рима. Холмы, которые она охватывала, еще не были полностью заселены. Вероятно, там находились разрозненные деревни, следы догородских «объединений», население которых обязано было защищать определенный сектор стены. Два понятия, которые впоследствии смешались, тогда еще были отчетливо разделены: все, что эффективно защищается стеной, составляет oppidum[320]; сам город (urbs) находится внутри естественных природных границ, которые не совпадают с оборонительными границами и обозначаются только полуколоннами, — это pomeriutn. Мы знаем, например, что pomerium не включал Авентин, хотя с момента возведения Сервиевой стены этот холм находился внутри крепостной стены.
Природа pomerium вытекает из самого обряда основания города: плуг основателя, поднимая пласт земли, взрывал борозду, которая освобождала из глубин почвы хтонические силы, прочертив вокруг города магический круг, который отделяет его от остального мира. Предзнаменования, ниспосланные богами, — птицы, которые пролетают над этим городским templum, — имеют значение только для тех действий, которые должны совершаться в городе. Это различие повлекло важные последствия для государственного права и прежде всего позволило установить четкое разграничение между гражданской и военной властью.
Нам довольно мало известно о первоначальных очертаниях pomerium. Он, разумеется, включал Форум и Капитолий, без сомнения, и Палатин (но нам не известна точная дата) и, по крайней мере, часть других холмов (кроме Авентина, включенного туда только с 49 года н. э.). Марсово поле находилось за пределами pomerium вплоть до эпохи империи. Поскольку эта обширная равнина была предназначена для того, чтобы там собиралось войско, она не могла быть включена в пространство «городских ауспиций».
Рост Рима нельзя, таким образом, понимать как прямолинейное явление: три сословия, по сути различные, располагаются рядом. Военный город сразу достиг своего максимального развития со строительством стены Сервия Туллия в VI веке до н. э. Эта крепостная стена неоднократно восстанавливалась, в том числе во время гражданских войн, при диктатуре Суллы, но в начале империи перестала иметь значение: жилые кварталы выходили за ее пределы и образовывали пригороды, распространившиеся на мили вдоль дорог. И только при Аврелиане вторая стена эффективно защитила город, существовавший в действительности.
Поселение развивалось постепенно: население, первоначально чувствовавшее себя комфортно внутри Сервиевой стены, стало ощущать стесненность в начале I века до н. э. И именно в этот момент частные строения захватывают Марсово поле и занимают излучину Тибра, где до тех пор находились только алтари и сооружения, предназначенные для проведения больших народных собраний или сбора войска.
Собственно город, urbs, развивался гораздо более медленно. В принципе право расширить pomerium появлялось только тогда, когда римское государство в целом увеличивалось в результате новых завоеваний, как если бы существовало нечто вроде религиозного соответствия между «телом» urbs и «телом» империи. Именно внутри urbs властвовали городские магистраты (в отличие от тех, кто назначался в провинцию, то есть исполнял обязанности за границами города). Именно там находились основные органы полиса: собрания и курии, где обычно созывался сенат, и главные алтари государственной религии. Схематично город определялся Капитолием, Форумом и комициями (место собрания комиций). Все остальное являлось второстепенным. При основании новых колоний обязательно учреждались эти три основные органа; другие учреждения, даже связанные с обороной, добавлялись по мере необходимости. Если верно, что все римские города строились по образцу Рима, не следует делать вывод, что они были копиями метрополии. То, чему они подражали, не было планом города, но отражало его общую схему. Поэтому провинциальные поселения копировали архитектурные сооружения и монументы, представляющие образ «царя» городов, существовавший в реальности.
Политический центр Рима располагался у подножия Капитолия. Одним из наиболее почетных мест являлась курия, где обычно собирался сенат. По легенде, она была построена царем Туллом Гостилием, поэтому здание называлось curia Hostilia (Гостилиева курия). Оно существовало долго, именно на его ступенях разворачивались все исторические события эпохи республики. Курия была расширена Суллой, сожжена в 52 году до н. э., после мартовских ид[321] она окончательно была перестроена, строительство нового зала начал Цезарь, но завершили его только триумвиры, Октавиан освятил его в 29 году до н. э. Новая curia Julia, Юлиева курия, пережила имперскую эпоху, но была сожжена во время правления Кара[322]; ее восстановил Диоклетиан. В наши дни она возвышается на северной стороне Форума[323], сохранив часть своего фасада. Со своим строгим фасадом и бронзовыми вратами (эти оригинальные двери были отправлены в Латеранский дворец в середине XVII века) она представляла собой внушительный ансамбль, который в эпоху Античности был оживлен мраморным покрытием и цветным стукко[324]. Длиной 26 м и шириной около 18 м, новая курия была более просторной, чем Юлиева и тем более Гостилиева, но все же невозможно воздержаться от сравнения огромности империи и тесноты места, где горстка людей решала судьбу провинций.
Перед курией находился comitium[325], который представлял собой «освященное» templum. До середины II века до н. э. это было место собраний cornices curiates и cornices tributes[326], пока в 145 году до н. э. последние комиции не были перенесены на Форум энергичным народным трибуном Гаем Лицинием Столоном[327]. Поступок Лициния Столона может показаться незначительным, однако это была подлинная революция. Если на самом деле народ оставлял комиций, чтобы собираться в той части Форума, которая не считалась «священной», то этим шагом он отказывался от зависимости от тех должностных лиц, которые обладали правом ауспиций[328], и становился религиозно и политически свободным собранием — последняя стадия эмансипации по отношению к патрициям. Так как в Риме все события часто имели два аспекта, то нововведение Лициния Столона имело существенное практическое следствие: Комиций представлял собой прямоугольник площадью приблизительно 40 м длиной и 30 м шириной. Территория его была настолько мала, что там едва могли разместиться даже 5–6 тыс. человек — во II веке до н. э. это лишь небольшая часть римского плебса. Форум же, напротив, занимал около двух гектаров, то есть отныне на трибутных комициях мог присутствовать весь плебс. О куриатных комициях, которые находились в полном упадке, проблема не поднималась вообще, и, как и прежде, на комиции приглашались лишь несколько представителей.
С давних пор комиции были уложены плитами, в отличие от Форума, у которого в течение долгого времени имелось только земляное покрытие. При новой укладке пола с особым вниманием отнеслись к некоторым почитаемым реликвиям, например смоковнице, которая считалась священной. В легенде говорилось, что именно она была той смоковницей-кормилицей, под тень которой Тибр, вышедший из берегов, выбросил корзину, в которой находились близнецы Ромул и Рем. А так как в другом предании рассказывалось, что дети были обнаружены на Палатине, то для разрешения противоречия и возникла новая легенда. Рассказывалось, что авгур Аттус Навий в эпоху царей переместил дерево с Палатина на комиций, чтобы доказать при необходимости, что он знал, откуда все началось.
Именно на комиции был найден удивительный памятник — древняя гробница, по бокам которой находились два льва, со столь же древней надписью, смысла которой уже никто не понимал. До нашего времени сохранились плиты основания, на которых располагались эти животные и более половины надписей. Но мы продвинулись не дальше, чем древние римляне. Они утверждали, что это была могила Ромула, хотя каждому было известно, что основатель города был унесен чудесным образом на небо. Был ли это простой кенотаф[329]? Утверждалось также, что это могла быть могила Гостуса Бастилия, отца царя Тулла Гостилия, или, еще проще, — могила пастуха Фаустула. Мы можем только утверждать, что эта могила в восточном стиле, вероятно, относится к VI веку до н. э. Что касается надписи, то ее толковали ученые Нового времени, но ей придавался столь различный смысл, что напрасно пытаться говорить о ней что-то определенное. Из уважения к ее древности римляне воспринимали ее такой, какой она была. Они ограничились тем, что во время ремонта комиция гробницу покрыли черным мрамором.
Наконец, comitium был окаймлен знаменитой трибуной для торжественных речей, которую называли ростральной, потому что она была украшена носами[330] тех кораблей, которые были захвачены в 338 году до н. э. во время Латинской войны, в честь победы над моряками Анция. Эти ростры (место, где они находились, недавно было обнаружено археологами) возвышались с восточной стороны comitium. В зависимости от того, с какой стороны трибуны стоял оратор, его могли слышать собравшиеся на комиции либо многочисленная толпа на Форуме.
Впоследствии будут созданы и другие ростры; при Августе комиций будет окончательно покинут, зато появится огромная ораторская трибуна, которая занимала всю западную оконечность Форума. Ее остатки и сейчас все еще различимы у подножия Капитолия. Она представляла собой возвышенную платформу (приблизительно на три метра выше Форума), длиной 24 м, шириной 12 м. Оратор, который выступал перед народом, находился на ней не один: вокруг него стояли (как второстепенные актеры) близкие к нему известные лица из числа его друзей, которые своим присутствием выражали за него ручательство. Развалины этой трибуны напоминают и о том, что говорят (быть может, менее ясно) документы. В общественной жизни Рима человек, действующий в одиночку, вызывал подозрения: на него смотрели как на лицо, стремящееся к тирании, или, по крайней мере, как на опасного анархиста. Человек, желавший, чтобы его выслушали, был обязан быть окруженным друзьями. Право говорить имел тот, кто говорил не столько от собственного имени, сколько от имени группы, следовательно, оратор должен был произносить речь в присутствии друзей. Это вызывало расположение и доверие слушателей.
В республиканском Риме Форум был предназначен не только для официальной деятельности. Он был местом торговли, и двойной ряд лавочек окаймлял его с северной и южной стороны. Самые старые находились на южной стороне (tabernae Veteres[331]) и были установлены в тени, защищенные от сильного летнего солнца. Уверяли, что они существовали еще во времена царя Тарквиния Древнего, и вполне возможно, что торговые и ремесленные лавочки стояли там еще при этрусках. Тогда они скорее всего были простыми деревянными хибарками, собственностью государства, которое сдавало их торговцам, в том числе мясникам. Впоследствии (когда именно неизвестно) лавочки мясников были перенесены на северную сторону Форума, к tabernae Novae[332]. Старые лавочки тогда стали использоваться менялами, которые совершали и банковские операции. Можно предположить, что уже наступила эпоха достаточно развитой денежной торговли и возникла потребность в быстром обмене монет из разных итальянских областей. Вероятно, это произошло только после завоевания Тарента, возможно и гораздо позже. Во всяком случае, лавочки существовали в конце III века до н. э., так как Плавт упоминает их в одной из своих комедий. Понемногу все лавочки, и новые и старые, оказались заняты исключительно менялами. Тех, кто занимал их прежде, отодвинули на северную и южную сторону площади. Во II веке до н. э. покупки совершали уже не на Форуме: мясники и торговцы рыбой содержали лавки к северу от новых лавочек, по соседству с Аргилетом[333]. На этом месте образовался большой рынок (Macellum), который сгорел в 210 до н. э. во время Второй Пунической войны, но вскоре после нее был восстановлен. Возможно, что с этих времен у зеленщиков появилось собственное торговое место — Овощной рынок (forum Holitorium), установленный за пределами Сервиевой стены, между Карментальными воротами[334] и склонами Капитолия. Он был продолжением другого рынка, или скорее базарной площади, forum Boarium[335], который располагался на несколько сотен метров ниже по течению Тибра и также находился за пределами Сервиевой стены. Именно там собирались торговцы скота, там крестьяне покупали рабочий скот. Овощной рынок и ярмарка крупного рогатого скота не имели точного месторасположения; каждый размещал под открытым небом то, что хотел продать: огородники выкладывали перед собой свои овощи, продавцы быков стояли рядом со своими животными, — как это происходит до сих пор по всему Средиземноморью. Став столицей империи, Рим во II веке до н. э. все равно оставался крупным крестьянским поселением: продукция из сельской местности хлынула к воротам города, в то время как старая политическая и торговая система стояла в стороне от увеличивающихся банковских операций.
Поскольку никакая деятельность в Риме не была отделена от религии, неудивительно, что с незапамятных времен Форум использовался для совершения некоторых обрядов. Через него пролегала Священная дорога, по которой шли процессии от Большого цирка в Капитолий; этот старинный священный путь (до реорганизаций Августа) начинался на площади между двумя почетными полисными святилищами — Весты и Regia. Дорога уходила к западу, к Капитолийскому холму (clivus Capitolinus), к храму Юпитера Всеблагого и Величайшего, который с высоты взирал на место обитания своего народа. Именно на Форуме в течение длительного времени устраивались похоронные игры и гладиаторские бои. В этих случаях зрители поднимались на холм по крышам лавочек и террасам соседних домов. Позже, как мы увидим, более удобные театры и амфитеатры были построены в других кварталах.
Храм Весты, сегодня частично восстановленный таким, каким он был во времена Августа, вначале был круглым шалашом, где горел символический очаг полиса. Крыша его была соломенной, в память о древних лачугах Лациума; в центре огонь поддерживался весталками; в храме не было изображений богини: это было время, когда религия была еще свободна от материальных образов. Однако там хранились различные предметы, среди которых была древняя статуя, вероятно xoanon[336], когда-то привезенная с Востока. Легенда утверждала, что это был Палладиум, статуя Афины Паллады, упавшая с небес над Троей, ставшая причиной множества столкновений; ее доставил Эней, который прибыл в Италию из Фригии. Вместе с Палладиумом в храме Весты жили пенаты римского народа, которых никто не мог видеть, кроме девственниц весталок и великого понтифика. Считалось, что спасение Рима зависело от сохранности этих сокровищ.
Храм Весты во времена республики был дополнением к обширному ансамблю. Рядом находился дом весталок, известный как atrium Vestae, история которого связана с изменениями самого Форума во времена империи. Действительно, вначале храм был окружен лесом, который тянулся до подножия Палатина, там и находилось жилище весталок, а также место обитания великого понтифика, который одновременно возглавлял коллегию жриц, был их защитником и наставником. Atrium Vestaim представлял собой большой двор с жилыми и служебными помещениями, какими были и римские дома на заре истории города. Впоследствии архитектура усложнилась, но первоначальные черты сохраняются еще и сегодня. Дом весталок в том виде, в котором мы видим его теперь, отличается своим центральным двором.
В самом начале республики два других храма были возведены на окраине Форума: храм Сатурна и храм Кастора и Поллукса. Первый явно был современником этрусского храма Юпитера Капитолийского. Возведенный на нижних склонах Капитолия, он был посвящен божеству, подлинный характер которого для нас остается достаточно загадочным: Сатурн, который, как считалось, некогда был божеством Лациума, по-видимому, отвечал за плодородность земли. Его праздники, сатурналии, отмечались во время зимнего солнцестояния, и, как позднее средневековые и современные карнавалы, они сопровождались всеобщей вакханалией: рабы менялись местами с хозяевами, повсюду царили веселье и столпотворение, как будто для того, чтобы расковывать этим неистовством природу, пробудить ее производительную силу. Возможно, первоначально Сатурну даже приносили человеческие жертвоприношения, впоследствии они гуманно были заменены чучелами из тростника, аргеями, которые ежегодно 16 мая носили в процессиях, а потом топили их в Тибре. В эпоху республики в храме Сатурна держали государственную казну, что подтверждает могущество этого бога, спутница которого носила многозначительное имя Изобилия (Ops)[337]. Вероятно, на месте этого здания[338] некогда стояло более древнее культовое сооружение. На некотором расстоянии от него находится другое священное место, где располагался культ Вулкана, бога огня; на этом месте был только алтарь и никогда не было храма (по причинам, которые нам неизвестны); вероятно, тот же архаический характер первоначально был присущ и культу Сатурна.
Храм Кастора и Поллукса был заложен в тот же год, когда произошло сражение при Регильском озере[339], — в 499-м до н. э. Возведение его было завершено и освящено только 27 января 484 года до н. э. Божества, которым в нем поклонялись, были двойниками греческих Диоскуров, хотя, возможно, первоначально речь шла о верховом божестве, покровителе всадников, самых богатых воинов, которые совершили революцию 509 года до н. э. Поклонение двойному божеству, как сыновья Зевса и Леды, было, вероятно, подсказано соседством источника, посвященного божеству вод Ютурне, имя которой указывает на ее этрусское происхождение[340]. Присутствие одновременно бога-наездника[341] и богини напоминало пропитанному этрусским и эллинизированным мышлением Риму о триаде, почитавшейся в греческом мире, — Елене и двух ее братьях. Впоследствии храм Касторов (тогда его обычно называли так) становится святилищем всадников, где обсуждались дела сословия и хранились его архивы. Именно там, например, хранилась бронзовая плитка, на которой был выгравирован закон (340 до н. э.) о предоставлении права римского гражданства всадникам Кампании.
Святилища, которые окружали Форум и постепенно определяли его меняющиеся контуры, дают представление об истории первых веков. С точки зрения римлян, Форум, сердце города, также отражал эволюцию полиса: на каждом здании сохранялась отметка об истории его строительства (надпись, вырезанная на камне, напоминала о его посвящении), что должно было стать залогом вечности возведенного здания или обряда. Форум приобретает свой окончательный облик в процессе развития римской цивилизации.
Начало II века до н. э. в истории римского градостроительства было отмечено событием, имевшим важное значение: началось строительство и широкое распространение портиков. Известно, что в греческой архитектуре распространение колоннад и портиков решало многие проблемы. В Риме первые портики были возведены в портовом квартале, когда в 193 году до н. э. два курульных эдила Марк Эмилий Лепид и Луций Эмилий Павел, представители семейства, которое ценило все греческое, затеяли на Тибре строительство торгового порта по образцу портов восточных городов. В 192 году до н. э. в Риме появляется устроенный внутри закрытого портика склад строевого леса (так называемый Porticus inter Lignarios — портик торговцев деревом)[342]. Тогда же строится портик вдоль одной из главных улиц Марсова поля. Вероятно, именно там была сделана первая попытка построить большую рыночную дорогу, имевшую твердое покрытие на всем своем продолжении, с лавочками и мастерскими ремесленников по обеим сторонам. Спустя несколько лет цензор Катон построил на Форуме первую базилику.
Базилика — слово, столь значимое в христианской архитектуре, — греческое прилагательное, обозначающее царский портик (Птоа fiaoiAiKri). Это было просторное сооружение, крытый зал, крыша поддерживалась центральной линией колонн и боковыми колоннадами. Туда мог войти любой, у кого были дела на Форуме, если солнце слишком припекало или шел сильный дождь. В течение долгого времени базилики не предназначались для заседания судов, которые по-прежнему происходили под открытым небом, они предназначались только для удобства знатных людей. Их название говорит об их происхождении. Базилики являлись подражанием просторным крытым портикам, возводившимся щедрыми восточными царями, в городах Сирии, Малой Азии и Македонии — именно в них рассматривались тяжбы. Римляне не хотели выглядеть хуже подданных эллинистических правителей.
Первая римская базилика, названная по имени ее основателя Марка Порция Катона (Катон Цензор), basilica Porcia (Порциева базилика), до наших времен не сохранилась. Но другая, построенная почти, в то же время, basilica Aemilia (Эмилиева базилика), и в наши дни еще окаймляет северную сторону Форума. Несколько тщательных раскопок позволили установить, что этот памятник, который заменял tabernae Novae, был сооружен вместо частных домов, которые были куплены цензорами 179 года до н. э. Марком Фульвием Нобилиором и Марком Эмилием Лепидом, ответственными за ее постройку.
Десятью годами позже на месте tabernae Veteres цензором Семпронием Гракхом была построена basilica Sempronia (Семпрониева базилика). Она также наступала на частные дома, среди которых оказался дом Сципиона Африканского, и продолжала линию за vicus Tuscus (Этрусская улица), у храма Кастора. Отныне основные линии Форума были определены: древняя, сельского вида площадь становится настоящей эллинистической агорой: Табуларий[343], шедевр эллинистической архитектуры в Лациуме, был построен во времена Суллы, только и оставалось замкнуть на склонах Капитолия четырехугольник, намеченный цензорами в 179 и 169 гг. до н. э.
От старого Форума сохранилось несколько деталей: не только базилики окружены лавочками, которые продолжают традицию tabernae, но и центральная площадь украшена множеством архаических памятников. Священные руины Форума вызывают в воображении скорее афинский Акрополь, чем холодноватую, слишком рациональную агору Приены или Милета. Он напоминает о религиозном прошлом города. Некоторые любопытные обряды связаны с тем или иным памятником, например со статуей Силена (в Риме его называли Марсием), которая возвышалась за участком, на котором высаживали смоковницу, оливу и виноградную лозу. Марсий был изображен обнаженным, обутым в сандалии, с фригийским колпаком на голове. А поскольку этот колпак был символом свободы, то освобожденные рабы приходили, чтобы прикоснуться к этой статуе или возложить венки. По той же самой причине и города, которые получили италийское право (то есть довольно либеральную форму права гражданства), возводили на своем форуме «Марсия».
Среди архаичных божеств, которым был посвящен алтарь на Форуме и в отношении которых в классическую эпоху римляне больше уже не понимали почти ничего — ни их происхождения, ни их назначения, — необходимо особо отметить бога Януса[344]. Этому богу посвящался храм, его именем называлась арка, которая возвышалась у его северного входа и была переброшена через улицу Аргилет (Argiletum). Статуя самого бога стояла возле арки под открытым небом. Бог был изображен с двумя лицами — единственный случай в римском пантеоне. По обычаю, двери храма были открыты, если город находился в состоянии войны, их закрывали, когда наступал мир. В конце империи, когда варвары угрожали Риму, народ все еще требовал, чтобы открывались вещие двери для того, чтобы божество пришло на помощь тем, кто ему поклонялся. Рассказывалось, что во время войны, которая последовала за похищением сабинянок, Янус открыл источник горячей воды, который перекрыл неприятелю путь. Тысячи традиций были укоренены подобным образом на Форуме, в самой его священной земле, которая связана с памятью о героях и присутствием богов.
Последним божеством, статуе которого поклонялся римский народ на Форуме, был диктатор Цезарь. После убийства в мартовские иды его тело было сожжено в присутствии толпы на краю площади, совсем рядом с Regia. Место было выбрано не случайно: Цезарь, который считался потомком Марса, таким образом возвратился к своему праотцу. На месте погребального костра была установлена мраморная колонна и алтарь. Считалось, что покойник, только благодаря могуществу смерти, приравнивался к божеству. Таким образом, более чем естественно было приписывать божественность непобедимому герою и триумфатору на протяжении многих лет, которого римский народ обожал уже при жизни. Когда Октавиан решил принять на себя политическое наследство своего приемного отца, одним из первых его актов было официальное провозглашение божественности «мученика». Затем Октавиан распорядился построить вблизи погребального костра храм новому богу, Divus Julius. Храм, согласно римскому обычаю, возвышался на постаменте, в изогнутой передней части которого был устроен поминальный алтарь. Так была замкнута четвертая сторона площади, которая приняла свою окончательную форму удлиненной трапеции у подножия Капитолийского холма. На южной стороне старая Basilica Sempronia была заменена новой базиликой. Так как этот проект принадлежал Цезарю, она получила название basilica Julia, хотя базилика была завершена уже при Августе. Она оказалась самой просторной из римских базилик, возведенных до грандиозного строительства императорских форумов. Позже, во времена Домициана, она использовалась как зал заседаний для суда центумвиров, который рассматривал гражданские дела.
На протяжении империи облик Форума почти не изменился. Август построил триумфальную арку; у входа на площадь, между храмом Цезаря и храмом Весты, в конце древнего Священного пути Тиберий построил другую арку на западном конце того же пути, перед basilica Julia. Спустя почти два столетия Септимий Север построил третью арку к северу от ростр Августа. Обе первые арки исчезли, и только арка Септимия Севера господствовала над комицием, ее силуэт стал привычен для любых посетителей площади. Другие императоры добавили несколько памятников, не имеющих особого значения: колонны и plutei[345], — напоминающие о каких-либо событиях, отметивших их правление, но общий вид остается таким, каким Форум задумывался последними архитекторами республики.
Семи югеров римского Форума было достаточно, чтобы собрать плебс во время Пунических войн, но они становятся маловаты во времена империи, когда народы прибывали в Рим искать правосудия у принцепса. Уже во времена Цезаря наблюдается расширение рамок общественной жизни, относительно которой у диктатора имелись большие проекты. Один из них перед началом завоевательной войны в Галлии был связан со строительством нового Форума к северу от Курии.
Сам облик нового форума должен был значительно отличаться от старинного Форума и радикально изменить городскую застройку. По проекту он представлял собой просторную прямоугольную площадь, окруженную портиками с трех сторон, с четвертой стороны — высокий храм, посвященный Венере. Вероятно, образцом для этого плана послужили площади итальянских городов, на которых перед святилищами образовывался некий вестибюль. Но вероятно также, что Цезаря впечатлили эллинистические агоры, увиденные им на Востоке во времена его молодости. Возникает вопрос: не было ли у Цезаря намерения построить настоящую агору, на которой Курия (восстановленная по его распоряжению) была бы лишь пристройкой. На поле битвы при Фарсале он принес обет Венере о возведении ей храма, если она даст ему победу, после чего появилась окончательная концепция нового форума. Как бы там ни было, новый проект представляет собой оригинальный синтез: отныне все императорские форумы будут установлены перед храмом того божества, которого более всего почитает царствующий император.
Форум Цезаря выражает определенную политическую мысль: общественная жизнь отныне больше не будет проходить под взором Юпитера Капитолийского, но на глазах «настоящей» защитницы Венеры, матери всех потомков Энея, покровительницы рода Юлиев, так как мифологический основатель его — Эней — происходил от богини! План Юлиева форума знаменует вступление в силу династических амбиций, утверждение божественного характера, признанного за властелинами Рима в новом городе.
В подражание своему приемному отцу Август хотел построить форум. Меньших размеров, конечно, потому что общественная жизнь уже требовала для себя большего пространства, а он желал украсить город монументальным ансамблем, созданным лично с целью прославления себя самого. Венеру как покровительницу в прошлом почитал не только Цезарь, но Помпей и Сулла, которые считали себя любимцами богини. В начале своей карьеры Октавиан принял решение позиционироваться в качестве мстителя за отца. На поле битвы при Филиппах он дал обет возвести храм Марсу Мстителю (Mars Ultor), и именно вокруг этого храма он устанавливает свой форум. Форум должен был располагаться к северу от форума Цезаря, и, для того чтобы отхватить кусок земли в густонаселенных кварталах Аргилета и Субуры, Октавиан скупил земельные участки, какие только мог, но все же ему не удалось приобрести площадь, достаточную для реализации проекта во всем его размахе. Форум, каким мы его видим сегодня, освобожденный от средневековых и современных строений, которыми он был застроен, достаточно внушителен. В нишах вокруг площади Август распорядился поставить статуи великих людей прошлого от Энея и считающихся потомками Энея царей Альбы до триумфаторов времен республики. Сравнение форума Августа с форумом Цезаря поучительно для понимания смысла политической революции Августа: над первым господствовало божество, покровительствующее диктатору, на втором господствовал Марс — отец Близнецов, властелин и пример для воинственных «сыновей Волчицы», возглавляющий череду imperatores (императоров), которые создавали величие Рима. Предки известнейших семей, тех, кто некогда боролся с Цезарем в рядах войск Помпея, также присутствовали среди этого мемориала; в виду бога это становилось актом национального примирения, возвращением concordia[346].
Форум Цезаря и форум Августа простирались к западу от Аргилета по линии этого древнего пути. Строительство эпохи Флавиев еще больше изменило весь этот квартал. Веспасиан после своей победы над Иудеей решил построить храм Мира и увековечить династию, родоначальником которой он стал, форумом[347], подобным форумам династии Юлиев — Клавдиев. На месте старинного, еще со времен республики, рынка (Macellum), он соорудил просторную площадь, окруженную портиками. Сам храм выходил на колоннаду, подобно экседре[348]: вся площадь образовывала templum, священное пространство, — центральная часть которого, по-видимому, была окружена парком. Дополнительные помещения включали библиотеку. Ансамбль внутри гигантского перистиля выражал торжественную тишину и покой, подлинное убежище для уединенных размышлений, хотя толпа обычно усердно посещала Эмилиеву базилику и прилегающие к Форуму улочки, пользующиеся дурной славой.
Домициан продолжил строительство архитектурного ансамбля, начатое его отцом, создавая новый форум, соединяющий форумы Юлиев — Клавдиев с храмом Мира. Когда этот форум был торжественно открыт лишь при Нерве, его часто называли Проходным форумом (Forum Transitorium). Это было только расширение Аргилета между выходом на римский Форум и началом Субуры. Однако Домициан, верный традиции, начатой Цезарем, увенчал площадь храмом своей божественной покровительницы богини Минервы. Чтобы построить этот форум, архитекторы Домициана должны были решить довольно сложную задачу. Речь шла о том, чтобы вписать его между Эмилиевой базиликой на Римском форуме и императорскими форумами, расположенными параллельно Курии. Для этого они решили изогнуть меньшую сторону площади, предложив удачное сочетание прямых и вогнутых линий.
В начале правления Траяна могло показаться, что обустройство центральной части Рима было завершено. Проходным форумом было добавлено последнее звено в цепочке перистилей, которым не было равных в мире. За ними начинались склоны холмов, и, казалось, дальнейшее строительство форумов невозможно. Несмотря на это, первый из Антонинов сумеет возвести новый ансамбль, превосходящий великолепием и размерами все предшествующие.
Форум Траяна, большая ось которого лежит параллельно форуму Цезаря, был творением эллинского сирийца архитектора Аполлодора из Дамаска. По его концепции разрозненные городские сооружения должны объединиться в общую систему. В II веке до н. э. рынок был практически отделен от форума, но Аполлодор стремился создать торговый, судебный и интеллектуальный центр из сооружений, находящихся рядом. Трофеи, захваченные у даков, предоставили Траяну[349] средства для того, чтобы осуществить подобный замысел. Победа, одержанная над даками, вдохновила Траяна. Чтобы получить достаточное пространство, скупили земельные участки между Форумом и подножием Квиринала, к западу от форума Августа. Затем был сделан чрезвычайно смелый шаг: был изменен облик Квиринальского холма; вместо мягкого пологого холма в итоге был создан крутой обрыв для того, чтобы разровнять поверхность площади. Надпись на колонне, которая в конечном итоге поднялась между базиликой и священным местом — императорской гробницей, гласит, что высота земли здесь достигала 38 м. Если знать, что площадь ансамбля вписывается в прямоугольник 210 на 160 м, то мы получим представление о размахе, с которым Аполлодор задумывал свое произведение. Форум Траяна достоин того, чтобы его упоминали наряду с Колизеем (он был построен спустя четверть века после последнего) как одно из величайших достижений римского гения.
Форум Траяна, такой, как его задумывал Траян, не был священным пространством вокруг храма, в отличие от предшествующих. Таким он окажется позже, после смерти Траяна, когда Адриан посвятит алтарь своему обожествленному предшественнику к западу от библиотеки. Но именно эта мысль, кажется, была чуждой самому Траяну. До храма божественного Траяна на форуме присутствовало единственное божество — богиня Свободы, которой был посвящен храм в северо-восточной стене базилики. Этот факт характерен для официальных лозунгов правления, которое представлялось как возвращение к старому либерализму эпохи Августа и привлекало сенаторов (по крайней мере, теоретически) к управлению империей.
Композиция форума Траяна состояла из нескольких частей. Вначале это была большая прямоугольная площадь с конной статуей императора в центре. На нее можно было попасть через монументальную арку форума Августа. Плиточное покрытие было образовано большими блоками белого мрамора, по сторонам прямоугольника располагался портик из цветного мрамора, увенчанный аттиком, украшенным статуями пленных даков и щитами. За портиками открывалось два полукруглых здания. Там имели обыкновение собираться философы, в сопровождении своих учеников, риторы, писатели, желающие представить на суд публики свои произведения. На протяжении всей империи scholae[350] форума Траяна остались очень активным центром интеллектуальной жизни.
На северо-западе площадь была окаймлена базиликой, которая называлась (по родовому имени Траяна) basilica Ulpia. Это была самая обширная базилика Рима (даже после того, как была построена базилика Максенция). Разделенная на пять нефов четырьмя рядами колонн, она достигала в длину приблизительно 130 м, в то время как базилика Юлия была короче примерно на 30 м. Ее центральная часть, полностью крытая деревянной конструкцией, была продолжена боковыми выступами, которые придавали зданию большую мощь. Внутреннее убранство отличалось особенным великолепием. Архитекторы использовали мрамор различных цветов: стены, облицованные белым мрамором из Луны, увеличивали ясность пропорций, фризы над колоннами были изготовлены из мрамора из Пентелики, а колонны — из серого гранита и желтого африканского мрамора, а также различных видов мрамора с прожилками.
С другой стороны базилики две библиотеки[351], устроенные в стороне от шума и толпы, смотрели на площадь, где возвышалась гигантская 38-метровая колонна, витки ее мраморной облицовки были покрыты рельефами, рассказывающими об истории войны с даками. Колонна увенчивалась статуей Траяна; сегодня там стоит статуя святого Петра, которую поставил папа Сикст V в 1588 году.
Библиотеки форума Траяна не первые, что были известны в Риме: мы сказали, что одна уже существовала на форуме Мира, но и она только прибавилась к нескольким другим. Первой по времени была библиотека Азиния Поллиона, которая стала приложением к Atrium Libertatis, восстановленная в эпоху Августа. Тогда же Август организовал еще две библиотеки в подсобных помещениях храма Аполлона на Палатине: в одной хранились сочинения на латинском языке, в другой — произведения на греческом. Библиотеки Азиния Поллиона, Августа и Веспасиана исчезли, как многие другие (например, библиотека в портике Октавии), библиотека же Траяна частично сохранилась. Как и библиотеки эллинистического мира, это был прямоугольный зал, в нишах стен были устроены полки, на которых в футлярах лежали volumina — рулоны из папируса или ткани. Перед входом в более просторной нише стояла статуя какого-либо божества (возможно, Минервы, так как умственный труд, как и вся остальная деятельность людей, должен был проходить под неусыпным взором богов). Вдоль всего помещения лежал широкий плинтус, к которому вели три ступени. Оттуда было легко доставать свитки с самых высоких полок.
Архитектура форума Траяна завершала на северо-западе величественную анфиладу императорских форумов, которая, таким образом, завершалась триумфальной колонной. Впоследствии триумфальная колонна Траяна была образцом не только для Марка Аврелия, но и для французских архитекторов в XIX веке. Воздвигнув самый грандиозный из римских форумов Рима, Траян на этом не остановился. Воспользовавшись большими территориями, освободившимися после работ на Квиринале, на северо-восточной стороне главной площади он поставил два полукруглых здания огромного рынка, которые долго были скрыты современными зданиями, но сегодня свободны для обозрения.
Этот рынок был установлен на склоне холма. Он включает две террасы. Терраса первого этажа была построена по тому же плану, что и форум. Полукруглый ряд аркад образовывал фасад; каждая арок открывалась на лавочку (taberna). Над первым коротким рядом лавочек располагалась галерея, освещенная рядом окон и ведущая к другим лавочкам, похожим на лавочки цокольного этажа. Оба этажа соединяются системой лестниц.
Верхняя терраса, немного в стороне от других строений, была сложной системой, которая вела через широкую улицу via Biberatica, существовавшую и в Средние века; вероятно, ее название было искаженным древним via Piperatica, или улица Перца. Там же было множество других лавочек, составлявших различные ансамбли, представляющие коридоры и внутренние дворики, создававшие световые колодцы.
Этот рынок — свидетельство напряженной коммерческой деятельности, которая началась в Риме при Траяне. Ему был присущ один аспект, характерный скорее для современной экономики. Возможно, сооружение рынка было в меньшей степени продиктовано желанием императора обеспечить город огромным удобным рынком. Скорее он стремился объединить в одном и том же здании вместе с рынком и находившиеся в разных местах службы анноны, которые контролировали от имени государства общее снабжение населения продуктами. Считается, что рядом с taberna находились конторы и помещения, явно предназначенные для наблюдения. Оттуда можно было одним взглядом охватить входящих и выходящих. С другой стороны, нам известно, что на форуме Траяна имелись службы императорских казначеев (arcarii caesariani). Казначеи выполняли свои функции: взимать причитающиеся пошлины в коммерческих операциях, подготавливать государственные сделки, заключенные с крупными импортерами. Вполне вероятно, что рынок Траяна служил для распределения продуктов, которые предназначались для распродажи и для бесплатной раздачи. Можно полагать, что грандиозность этого сооружения является доказательством большой роли государственных органов, которые в действительности контролировали весь импорт. Здесь проявились первые признаки огосударствления экономики, которое станет одной из причин падения Византийской империи и уничтожения римского мира в целом.
Между тем рынок Траяна не мог служить исключительно потребностям государственного снабжения и службам анноны. Легко допустить, что реализация «колониальных товаров» — перца, пряностей — в tabernae на via Piperatica не подвергалась контролю администрации. Лавки, в которых торговали живой рыбой (были обнаружены остатки бассейнов), также, разумеется, держали независимые торговцы. Там у них имелись удобные условия для торговли.
В начале IV столетия была построена последняя базилика — базилика Максенция[352], которая была завершена уже Константином и ныне носит его имя. Поскольку монументальный комплекс императорских форумов, находившихся между форумом Траяна и храмом Мира, не мог больше расширяться, Максенций возвел свою базилику на Священной дороге, где еще оставалось свободное место. Мы бы не стали упоминать этого памятника, который не сыграл важной роли в истории римской архитектуры (поскольку с VI века было забыто его подлинное предназначение, а папа Гонорий спустя столетие снял с нее черепицу из бронзы[353], чтобы покрыть ею крышу собора Святого Петра в Ватикане), если бы он не воплотил интересную архитектурную идею, которая впоследствии вдохновила Микеланджело. Максенций подражал не традиционным базиликам, а просторным термам. Потолок более не представлял конструкцию с деревянными кессонами, а образовывал свод, опиравшийся на толстые боковые стены и столбы, на которых покоились арки свода. Известно, что Микеланджело мечтал заменить старую ватиканскую базилику самой большой в мире церковью, установить купол Пантеона на базилике Константина: так родилась первая концепция собора Святого Петра.
Мы хотели проследить шаг за шагом формирование городского монументального центра, символа и украшения общественной жизни, от его скромного возникновения до великолепия императорских форумов. Но на протяжении почти тысячелетней истории и остальной Рим также развивался. Мы мимоходом упомянули об изменениях, которые происходили после Пунических войн, когда прокладывались улицы, окаймленные портиками, через Марсово поле, в районе Авентина возводился порт и склады. К этому следует добавить множество перистильных сооружений по образцу перистилей эллинистических городов и священных мест, окружающих всевозможные храмы. Античные тексты не сохранили сведения обо всех этих ансамблях, и лишь иногда, случайно, благодаря раскопкам, под современными кварталами обнаруживаются памятники, которые ставят перед археологами не всегда разрешимые загадки. Именно так обстояло дело, например, с храмами на Largo Argentina, которые были извлечены на свет божий во время городских работ, и только недавно в результате длительных и сложных исследований удалось установить имена тех божеств, которым они были посвящены, а также время и обстоятельства строительства. Подобные открытия способствуют возвращению подлинного лица древнего Рима, с его выложенными плитами площадями, бесчисленными храмами, далеко не все они были покрыты мрамором, но многие были облицованы крупнозернистым серым с фиолетовым оттенком туфом, который использовался в архитектурном декоре республиканской эпохи. Площади соединялись улицами, нередко очень узкими, вымощенными неровными плитами. По их сторонам находились иной раз чересчур высокие дома. Общественные здания разрывали этот лабиринт. Их строительство велось бессистемно: никогда Рим не знал (за исключением возведения императорских форумов) плана, регулирующего застройку, как это было в городах Малой Азии — Милете, Ассосе и многих других. Исключение составляло разве только строительство дорог, которые расходились лучами от римского Форума к воротам Сервиевой стены: Alta Semita шла за гребнем Квиринала, Vicus Patritius — вдоль долины между Виминалом и Эсквилином и некоторые другие, которые продолжались важнейшими императорскими магистралями. Марсово поле, находившееся за Сервиевой стеной, имело в качестве главной магистрали Via Lata (мы сказали бы, Главная улица), которая была городской частью Фламиниевой дороги, важнейшей дороги, ведущей на север. Но между неплотными петлями этой сети царил совершенный беспорядок. И все усилия, предпринимаемые для того, чтобы победить хаотичность застройки, в основном заканчивались ничем. Рим разрастался слишком быстро, а религиозная традиция не разрешала перемещать или слишком изменять очертания тех мест, где находились святилища. Это стало особенно заметно, когда Цезарь замыслил увеличить территорию города в связи с ростом населения. Видя, что территория Марсова поля, первоначально предназначавшегося для сбора войск, проведения центуриатных комиций и обучения молодежи военному искусству, стало уменьшаться под натиском частных строений, он решил изменить течение Тибра, спрямить его от Мильвиева моста и направить новое русло вдоль Ватиканских холмов. Таким образом к городу присоединилась бы целая равнина (современные Prati[354]), которая и образовала бы новое Марсово поле. Старое Марсово поле могло бы быть застроено в соответствии с рациональным планом. Рим стал бы величайшим гармоничным городом мира. Работы начались. В начале земляных работ по устройству нового русла реки стали появляться зловещие предзнаменования. Обращение к священным книгам показало, что боги настроены недоброжелательно. Именно в это время Юлий Цезарь был убит. Октавиану не оставалось другого выбора, кроме как расстаться с грандиозными планами приемного отца, и Тибр продолжает течь в том направлении, куда указали боги.
Позже, после пожара в 64 году н. э., представился новый случай для реконструкции города. Нерон, дальновидный правитель, наделенный умом, открытым для современных идей, попытался этим воспользоваться. Он заставил расчистить развалины и хотел строить широкие дороги, которые играли бы роль и противопожарной защиты во избежание в будущем распространения подобных катастроф. Но общественное мнение не поддержало этой разумной меры; пошли слухи, что на слишком широких улицах чрезмерная жара создаст опасность эпидемий. Следовало пойти на компромисс с оппозицией, и если и удалось ограничить высоту частных домов и запретить использование слишком горючих материалов, то император все же не сумел глубоко повлиять на римское градостроительство.
Между тем в эпоху империи несколько привилегированных кварталов были ограждены от продуманного быстрого роста частных строений. Императоры терпеливо встраивали свои форумы в центр города и в течение первого столетия нашей эры сумели полностью занять Палатин, превратив его в императорскую резиденцию.
Этот холм был выбран Августом в силу причин, которые одновременно были связаны и с чувствами и с политикой. Он сам родился на Палатине, на улице, которая называлась улицей Бычьих Голов (ad capita bubula), возможно по причине какого-то почетного символа или украшения здания. Случайность — то, что он родился на священном холме, — была широко использована. Он не только устроил там свою резиденцию, довольно скромное здание, которое некогда принадлежало оратору Гортензию, но и решил посвятить Палатин своему богу-покровителю Аполлону. Проект обустройства холма был создан в 36 году до н. э. во время кампании, которая велась против Секста Помпея — хозяина моря, морившего Рим голодом и провозгласившего себя любимцем Нептуна, в то время как на востоке Антоний, изображая Диониса, представал в его облике перед Клеопатрой. Нептун (Посейдон в «Илиаде») был пламенным сторонником ахейцев. Аполлон, напротив, боролся за троянцев. Но разве сами римляне не являлись троянцами? Октавиану покровительствовал бог Аполлон, а он в свою очередь распространял это покровительство на весь Рим в критический момент его истории.
Храм Аполлона на Палатине, первый, что был воздвигнут в честь греческого бога внутри pomerium, отличался большим великолепием. Он поднимался посреди большой площади, окруженной мраморным порталом, под которым были расположены статуи пятидесяти дочерей Даная и их женихов, пятидесяти сыновей Египта. Перед храмом была воздвигнута колоссальная статуя бога, представленного в облике Кифареда[355]. О воинских подвигах Аполлона говорили рельефы, украшавшие двери: гибель Ниобид[356] и победа бога над кельтами, когда они попытались разграбить алтарь в Дельфах. На вершине крыши сверкала квадрига бога Солнца.
Религиозные идеи этого ансамбля нам полностью не ясны; однако понятно, что почитание Августом Аполлона — религия, одновременно пифагорейская и солярная, возможно, лежала в основе императорской теологии, которая, как мы видим, развивается во II и III веках. Как бы там ни было, Аполлон стал богом императоров, и его святилище, сверкающее облицовкой мрамора из Луны, царило над императорским Римом, подобно тому как над Афинами Перикла сверкали шлем и копье Промахос Фидия[357].
Август, который во всем ценил простоту, не хотел дворца. Его дом был домом гражданина. Начиная с Тиберия оказалось, что принцепсу необходимы другие условия. Службы императорского дома становились многочисленнее и сложнее; видимость того, что император просто первый гражданин Рима, не могла больше сохраняться. Тиберий построил на Палатине дворец, неподалеку от старого дома Августа (возможно, это обнаруженные в ходе раскопок в прошлом веке[358] развалины, называемые теперь «дом Ливии»), отвечающий реальным потребностям. Об этом дворце, еще погребенном под садами виллы Фарнезе, мы не знаем практически ничего. Нам только известно, что он занимал северо-западную вершину Палатина и нависал над римским Форумом. Калигула, преемник Тиберия, расширил дворец к северо-западу и перенес вход к храму Кастора, образующий как бы вестибул[359] императорского жилища. Калигула подумывал о том, чтобы перекинуть мост поверх Велабра[360], для того чтобы соединить свой дворец с храмом Юпитера Капитолийского. Ото всех этих экстравагантностей сохранилось мало следов. Большие работы, предпринятые впоследствии Домицианом, слишком глубоко преобразили квартал, чтобы можно обнаружить хоть с долей вероятности следы предшествующей застройки. Однако можно угадать, что с этого времени склон Палатина, обращенный к Форуму, был подготовлен под мощные фундаменты, предназначенные для расширения площади холма. Улица, которая поднималась с Палатина, старый Glivus Victoriae (холм Победы), оказалась зажатой между высокими стенами, через нее были переброшены арочки, почти такие же, какими мы их видим сегодня.
Нерон продолжил расширение императорской резиденции, но на этот раз к югу. Дворец был назван Domus Transitoria (Дом прохода), потому что он должен был, по мысли своего создателя, соединить императорский ансамбль Палатина с огромной загородной виллой со старинными садами Мецената, расположенными на Эсквилине. Этот грандиозный замысел стал причиной противостояния горожан и аристократии императору. Поражение Нерона, реакция, которая последовала, спровоцировали расчленение этого безграничного владения, которое вызывающе напоминало о царских кварталах восточных деспотов. Золотой дом стоял на месте Domus Transitoria после пожара 64 года и занимал долину, на которой теперь находится Колизей и склоны Целия до границ садов Мецената, был разделен Титом; строения, которые образовывали центр, были покрыты толстым слоем земли и использовались как фундамент для терм Тита. Сегодня, через столетия, обнаруженный археологами Золотой дом можно представить в его былом великолепии, в то время как термы Тита ныне почти нельзя узнать.
Домициан, вдохновляемый примером Нерона, если и не восстановил совсем (что было невозможно) огромный разделенный дворец, хотел украсить Рим новой императорской резиденцией, достойной монархии по божественному праву, которую он пытался создать. Для этого ему было достаточно занять земельные участки, присоединенные уже частично Нероном на Палатине. Старые резиденции Тиберия и Калигулы не были разрушены; они продолжали использоваться, но резиденция Домициана, построенная рядом с ними, превзошла их по размаху и великолепию.
План этого дворца довольно сложен. Он состоял из ансамблей в форме перистиля, расположенного рядами на террасах различного уровня. В некоторых отношениях дом Домициана был похож на пригородные виллы, которые сенаторы строили повсеместно в Италии, занимал гораздо большую площадь, имел закрытые дворы и довольно скромные фасады. Эта предосторожность объясняется, несомненно, причинами безопасности и этикетом. Но если не принимать в расчет парадные апартаменты, тронный зал, где император устраивал аудиенции, где он вершил правосудие в окружении советников, то окажется, что это вилла, предназначенная для отдыха. Ее-то Домициан и хотел выстроить в сердце Рима. Апартаменты, обращенные к долине Большого цирка, те, что были расположены ниже упомянутых, открывались на великолепные сады, более обширные, чем современные им сады Помпеев, но и они были украшены фонтанами, многофигурными бассейнами сложной конфигурации, каменными жардиньерками и портиками. Как на виллах Плиния, был свой ипподром — двойной удлиненный портик, напоминающий греческие стадионы. Это было место, предназначенное для прогулок, с уединенными уголками, рощицами и прохладными фонтанами.
С эпохи Домициана на Палатине был единственный дворец. Там почти уже не оставалось места для частных домов. Преемники Домициана продолжали обитать на холме, кто-то добавлял один памятник, кто-то — другой, ничего не меняя в общей композиции ансамбля. И весьма знаменательно, что Домициан порывает с традицией Юлиев — Клавдиев, которая требовала выстраивать императорский дом в той части Палатина, которая была ориентирована на Форум, царя над центром города. Отныне императоры смотрят на юг и на запад: громада их дворцов первой бросается в глаза тому, кто прибывал с Востока по Аппиевой дороге.
Рим остался в воображении людей городом, преимущественно связанным с играми. Можно забыть о его храмах и дворцах, огромных городских площадях и портиках, если мы вспомним о его амфитеатрах и цирках. Прошло не одно столетие, прежде чем было решено строить здания, предназначенные только для зрелищ. Природа отвела в долине Мурсии место, которое как нельзя лучше подходило для шествий, процессий и конных состязаний, но именно они представляли собой составную часть старинных игр. Эта долина с пологими склонами простиралась между Палатином и Авентином, которые разделял поток (впоследствии это станет spina[361]). Долина Мурсия, имевшая 150 м в ширину и 600 м в длину, стала местом, где собирался в праздничные дни народ. Для этого сначала вполне хватало примитивных сооружений, чтобы проложить кое-как дорогу и устраивать для зрителей деревянные сиденья, которые можно было быстро демонтировать. Постепенно место было благоустроено: построены carceres — места, отделенные от зрителей невысокой стеной, откуда стартовали от барьера соревнующиеся колесницы; spina быт украшена статуями, в ее конце были установлены каменные столбы — семь овальных фигур, поворачиваясь, указывали количество кругов, пройденных упряжками[362]. Иногда случалось, как во времена Цезаря, что в цирке давались и другие зрелища, кроме бегов, например охота (venatio) с участием хищных зверей, или состязания, в которых принимали участие тысячи людей и боевые слоны. Тогда принимались необходимые меры предосторожности. Так, Цезарь распорядился окружить арену широким рвом, заполненным водой, этого барьера вполне хватало, чтобы ни слоны, ни хищникам не могли его преодолеть и оказаться среди публики. Этот ров сохранялся до Нерона. Нерон очень украсил цирк (состязания на колесницах были одним из его пристрастий), при нем были добавлены новые ряды сидений. До конца империи принцепсы вносили совершенствования. Уже Август после победы при Акции водрузил на spina обелиск, привезенный из Гелиополиса в Египте. Константин спустя три с половиной века воздвигнул второй обелиск, который распорядился привезти из Фив. Первый стоит сегодня в Риме на Пьяцца дель Пополо, второй — перед базиликой святого Иоанна Латеранского. В конце III века до н. э., а точнее, в 221 году цензор Гай Фламиний Непот[363] начал строительство второго цирка на Марсовом поле: Circus Flaminius, который дал имя соседнему кварталу.
Эти два цирка были, насколько нам известно, единственными памятниками этого типа, выстроенными в Риме. Цирк Ватикана, где в эпоху Нерона претерпели мученичество христиане, был ипподромом, построенным Калигулой в своих садах. Впрочем, он был частично разрушен в IV веке для строительства первой базилики в честь святого Петра. Никогда он не фигурировал среди памятников города в узком смысле слова. Очертания современной площади Навона на Марсовом поле воспроизводят очертания цирка на Марсовом поле, построенного Домицианом и предназначенного для атлетических соревнований, а не для соревнований колесниц.
Во времена республики на Форуме начинаются гладиаторские сражения и проводятся вплоть до эпохи Цезаря. Скорее всего, римляне в течение длительного времени отвергали идею строительства зданий, наиболее приспособленных к этому виду зрелищ, который не относился к национальной традиции: только в 264 году до н. э. на похоронах Юния Брута впервые были даны гладиаторские бои по кампанскому обычаю (и в особенности самнитскому), который по сути представлял собой смягчение человеческих жертвоприношений, прежде совершавшихся на похоронах важных особ. Спустя полтора столетия гладиаторские бои были разрешены и фигурируют (однако в исключительных случаях) в программе общественных игр, и римская аристократия, не желая поощрять вкусы народа, удовлетворяла их неохотно и не заботилась о комфортности. Но в конце республики необходимо было делать уступки, и в эту эпоху магистраты многое делают для развлечения народа, в том числе и для гладиаторских боев, где идут сражения не на жизнь, а на смерть. Первый каменный амфитеатр был построен в Риме Статилием Тавром (29 до н. э).
Амфитеатр, который традиционно считается одним из характерных памятников римского зодчества, позднее его приобретение. Скорее всего, впервые он был построен в Кампании (как и гладиаторские бои впервые были проведены именно там), и наиболее древним известным амфитеатром считается амфитеатр в Помпеях. Он датируется временами Суллы (до 80 до н. э.), был построен вдали от центра города, внутри выступа, образованного крепостной стеной. Амфитеатр в Помпеях интересен тем, что позволяет понять, что подобного рода сооружение принципиально роднит его с цирком. Заметно, что архитекторы были вынуждены, как и в долине Мурсии, использовать естественный уклон. Они установили арену в естественно образованной котловине, устроив на склоне ступени. Из трех ярусов ступеней только средняя находилась на одном уровне с городской почвой; верхняя ступень удерживалась подпорными стенами и внешними лестницами; их еще можно видеть на знаменитой помпейской росписи, которая сохранила эпизод ссоры между жителями Помпей и обитателями Нолы, вспыхнувшей во время представления. Первоначальный характер памятника, такой, каким он виден на этом изображении, позволяет предположить, что амфитеатры вначале были скорее уменьшенными цирками, чем двумя греческими театрами, соединенными по ортоскопической линии: арена всегда имела форму эллипса (по контрасту с круглой орхестрой греческого театра), что позволяло максимально увеличить количество зрителей.
Амфитеатр Статилия Тавра был разрушен большим пожаром в 64 году н. э. Нерон тотчас же заменил его другим деревянным на том же самом месте. Это была временная мера. В эту эпоху игры стали политической необходимостью, средством для императора занимать досуг городской черни, удовлетворяя с грехом пополам ее агрессивные инстинкты. По случаю наступившего мира Веспасиан решил построить амфитеатр, в котором могло разместиться большое количество публики. Амфитеатр Флавиев вскоре стал известен как Coliseum, Колизей.
Этот амфитеатр, самый большой в римской цивилизации, был построен на месте садов Золотого дома Нерона. Он занимал площадь, предназначенную Нероном для большого бассейна. Это было знаковое место: обществу возвращался земельный участок, конфискованный предыдущим властителем, его конфигурация позволяла избежать больших работ по расчистке территории; арена помещалась в естественной впадине, и склоны, соседние с Целием и Велием, были удобны для строительства ступеней.
Колизей торжественно открылся уже при правлении Тита в 80 году. Событие сопровождалось стодневными играми и разными видами зрелищ: охота, поединки людей и животных, морские сражения, бега, сражения гладиаторов. В довершение императорского великодушия Тит распорядился о распределении лотерейных билетов, на которых был указан выигрыш. Получатель должен был предъявить билет в императорских конторах, чтобы получить раба, или дорогую одежду, или столовое серебро и множество других предметов[364].
Однако к моменту открытия строительство амфитеатра не было завершено; в течение более чем десяти лет усиленных работ возвели лишь только четыре яруса ступеней. Домициан достроил здание; добавил для увеличения его вместимости деревянный ярус и украсил верх фасада.
Общие размеры (внешние) Колизея — 188 х 156 м; размеры арены составляют 80 х 54 м. Внешняя стена (за исключением деревянной надстройки) достигала высоты 48,5 м. Сооружение имело форму эллипса, и в древности его фасад представлял собой три яруса ажурных аркад, четвертый, глухой, ярус был украшен коринфскими пилястрами. Аркады первых трех ярусов были разделены столпами, капители которых на первом ярусе были дорического ордера; на втором ярусе — ионического; на третьем — коринфского. Ступени покоятся на покрытых сводами, концентрических галереях, количество которых сокращается от этажа к этажу. По этим галереям двигались зрители; наконец, система лестниц предназначалась для свободного прохода большой толпы через широкие vomitoria[365].
Арена была окружена оградой; между оградой и первыми ступенями, которые были подняты на четыре метра над ареной, шел служебный коридор, рассчитанный также на то, чтобы защищать публику от возможных нападений хищников.
В дни, когда было сильное солнце, поверх огромного амфитеатра натягивались льняные паруса, поддерживаемые флагштоками. Специальное подразделение матросов маневрировало этими парусами при особенно ветреной погоде.
Сама арена состояла из особого покрытия, располагавшегося на высоких пяти- и шестиметровых сводах. Под сводами, в подвалах, находились кулисы, откуда можно было управлять зрелищем, там были люки, грузовой лифт, водостоки, клетки и ямы для хищников. Основание арены было достаточно прочным, чтобы можно было устроить бассейн и запустить в него военные корабли при имитировании боев.
Колизей оставался до конца империи преимущественно не только амфитеатром, но в глазах народа символом Вечного города. Еще Бэда Достопочтенный[366] в начале VIII столетия писал: «Пока стоит Колизей, будет стоять Рим; когда падет Колизей, падет Рим; и когда Рим падет, падет весь мир»[367].
Если Колизей не исчез, если он еще стоит, сохранившийся на три четверти, то это не заслуга потомков древних римлян: средневековые бароны превратили его в крепость, в XV веке городские строители разбирали его на камни, ему грозило уничтожение из-за того, что в нем казнили христианских мучеников; в течение столетий с него осыпался мрамор, исчезали металлические скобы и свинец, скреплявшие камни. Гармоничный фасад, несмотря на огромную массу, сегодня охватывается единым взором, достойно завершая великолепную перспективу. Старожилы Рима вспоминают об улочках, которые окружали Колизей, за стенами которого в игре светотени прятались городские бездомные. Колизей, возможно, и утратил свой романтический флер, но его вид, несомненно, оказывает такое же впечатление, какое он производил на современников Домициана и Траяна.
В Риме существовал и другой амфитеатр, который еще можно видеть и теперь, развалины его находятся у стены Аврелиана, где он образовывал своеобразный бастион неподалеку от Главных ворот. Его обычно называют Amphitheatrum Castrense, что, возможно, означает просто императорский амфитеатр. По мнению археологов, его строительство можно отнести к правлению Траяна. Возможно, что это было, подобно цирку Нерона в Ватикане, частное владение внутри императорского поместья.
Еще до того, как Рим построил свои амфитеатры (которые были, как мы уже сказали, цирками, приспособленными для зрелищ с охотой и боями), в городе были театры, устроенные по греческим образцам. Подобно тому как первые римские амфитеатры строились по примеру амфитеатров Южной Италии, первые театры копировали виденное римлянами в эллинистических городах Великой Греции и Сицилии. Но как и пьесы, которые игрались на римской сцене, хотя и сочинялись на греческие сюжеты, наполнялись специфическим римским содержанием, так и сооружения для театра отличались от греческих.
Греческий театр состоял главным образом из круглого пространства, орхестры, где вокруг алтаря двигался хор. Актеры сначала смешивались с хором, затем поднимались на возвышение — проскенион, находившийся за орхестрой. В качестве задника использовалась скена (skene), помещение, которое служило кулисами, его длина была почти равна диаметру орхестры. Римские архитекторы изменили этот план. Поскольку «римские пьесы» не включали хора, орхестра была уменьшена и стала полукруглой, в первом ряду сидели именитые зрители. Проскений (по-латыни pulpitum[368]) стал ниже и размещался ближе к орхестре; украшался рядом чередующихся полукружных и прямоугольных ниш, из которых били фонтаны. Кроме того, появился занавес: подвижная перегородка на желобках изолировала сцену от зрителей, он падал в начале представления, его поднимали в конце. Древняя skene сохраняется, она выше, чем в греческом театре, ее функция та же, но фасад гораздо сложнее. Ему придается облик дворца, иногда высотой в три этажа, pulpitum обычно представляет интерьер дворца или городскую площадь, в соответствии с пьесой — комедией или трагедией. Двери (три или пять в соответствии с размером сцены) соединяют pulpitum и skene. Именно через них входят и выходят актеры по ходу действия.
Представление первых римских пьес начиная с 145 года до н. э. проходило в деревянных театрах, которые возводили и демонтировали для каждого праздника. Зрители оставались стоять, так как считалось, что излишние удобства могли только расслабить народ и привить, как это произошло в греческих городах, излишний вкус к сценическим представлениям. Лишь только в середине I века до н. э. появилась каменная постройка со ступенями, на которых можно было сидеть. Нововведение (55 до н. э.), которому были обязаны щедрости Помпея, маскировалось довольно странной военной хитростью: Помпей поместил наверху cavea, ступени, храм Venus Victrix (Победоносной Венеры), так что сам театр мог действительно выглядеть как монументальная лестница, ведущая к алтарю.
Театр Помпея был построен на Марсовом поле, недалеко от цирка Фламиния и по соседству с амфитеатром Статилия Тавра. Цезарь, для того чтобы не оказаться при народе рядом со своим уничтоженным соперником, также пожелал построить театр. Он выбирает место по соседству с Капитолием, а по первоначальному проекту — на склоне холме. Несомненно, в качестве образца он выбрал театр Диониса в Афинах, возведенный на склонах Акрополя. Но ему не хватило времени для того, чтобы довести работы до завершения, при нем только приступили к скупке земельных участков, которых, впрочем, оказалось, недостаточно, когда Август энергично взялся за продолжение строительства. Вероятно, что окончательное место, которое выбрал Август, было иным. Театр, который мы видим сегодня, отделен от Капитолия многочисленными зданиями и улицей, которая завершалась у Сервиевой стены Карментальскими воротами. Он совершенно не соприкасается с Капитолием. Возможно, изменение проекта вызывалось своими причинами, например желанием Августа приблизить театр к храму Аполлона, который был построен на Овощном рынке и который после реконструкции, предпринятой сторонником Антония Сосием, приобрел новый блеск. Что бы там ни было, этот театр был посвящен именно Аполлону и был торжественно открыт во время Секулярных игр[369] в 17 году до н. э. Август посвятил его памяти своего племянника, молодого Марцелла[370], умершего в 23 году до н. э., которого, несомненно, император хотел усыновить.
Фасад театра Марцелла очень напоминает фасад Колизея, и ему, видимо, Колизей и подражает. Можно отметить там ту же игру накладывающихся друг на друга аркад, то же чередование архитектурных ордеров. Но общий его вид сегодня претерпел глубокие изменения в результате перестройки начала XVI столетия Бальдассаре Перуцци[371], который на третьем ярусе построил дворец для семейства Савелли. Аркады с коринфскими колоннами в итоге исчезли, их заменили плоским фасадом, так что театр Марцелла оказался как бы придавленным этим уродством, что особенно ощутимо после недавних расчисток. Можно предположить, что он мог вмещать приблизительно 14 000 зрителей, а это, разумеется, мало по сравнению с огромной толпой — примерно 50 000 человек, — которая легко размещалась в Колизее.
Другой театр, театр Balbus[372], был построен в то же время, что и театр Марцелла (закончен в 13 году до н. э.), и в том же квартале, мог вместить только 7000 человек. В совокупности театры Рима способны были бы вместить только половину людей, которых вмещал один амфитеатр Флавиев, и то с трудом. Этих цифр достаточно для того, чтобы показать, насколько театр меньше ценился, чем игры в амфитеатре. Не станем обвинять римский народ в какой-то особенной глупости: зрелища, которые требуют понимания, всегда находят меньше ценителей, чем те, которые удовлетворяют более примитивным, и более глубоким, инстинктам, часто в ущерб простому приличию.
Наконец, имелась еще группа общественных сооружений, существовавших в Риме с начала империи и пользовавшихся вплоть до Средних веков исключительной популярностью, по крайней мере нам теперь кажется, что они неотделимы от римской цивилизации, — это общественные бани. Однако, подобно амфитеатрам, они распространились в Риме в конце республики. Как и амфитеатры, они появились вначале в Кампании, и мы их обнаружили в Помпеях со времени Суллы, но, несомненно, они имелись еще раньше. Они происходили от греческой палестры[373]. Первоначально они представляли узкие темные комнаты, в которых подростки и мужчины мылись после упражнений на песчаном полу палестры. Древние термы в Помпеях (так называемые Стабиевы термы) сохраняют многие черты своего происхождения: просторный двор, окруженный колоннами, для занятий гимнастикой молодежи (он примыкает к первой части сооружения); устройства для омовения — только вода, которую черпали по соседству. Но постепенно были внесены изменения и усовершенствования. Термы все меньше использовались для отдыха атлетов; среди клиентов стало больше городских бездельников, которые приходили в бани, чтобы занять послеобеденное время от вечера. Мы расскажем дальше о живой атмосфере этих терм и их роли в повседневной жизни. Здесь нам вполне было достаточно рассказать об их эволюции в архитектурной истории Рима.
Так же, как и в Помпеях, но с опозданием приблизительно на столетие, первые общественные бани Рима предназначались для молодых атлетов и обучения юношей военному делу. Именно Агриппа в 33 году до н. э. возвел их на учебном плацу, который был только что построен им на Марсовом поле (недалеко от Пантеона). Эти первые учреждения (предшественники будущих грандиозных императорских терм) носили греческое название laconicum, или лаконские бани, потому что использование парилен после физических упражнений, как считалось, происходило из Лакедемона. Агриппа открыл их для молодежи, приняв на свой счет расходы по их содержанию, как это делали в эллинистических городах августейшие меценаты, которые постоянно или на время щедро брали на себя обеспечение маслом, необходимое для юношей в гимнасии[374]. До тех пор существовавшие бани являлись частными учреждениями, бравшими входную плату. В 33 году до н. э. во всем Риме имелось, как говорят, сто семьдесят бань. Частные бани существовали, несмотря на конкуренцию императорских учреждений, пользование которыми было бесплатным.
После laconicum Агриппы появляются термы Нерона, присоединенные к гимнасию Марсова поля, затем термы Тита, которые заменили в этом месте Золотой дом, там же Траян в начале II века н. э. построит другие, носящие его имя. Самыми грандиозными и наиболее известными остаются, разумеется, термы Каракаллы, развалины которых поднимаются на юге Авентина, и термы Диоклетиана, где теперь помещается Национальный Римский музей, рядом с церковью Санта-Мария дельи Анджели[375].
В этих памятниках императорского великолепия всегда можно обнаружить почти одинаковый план: раздевалка Сapodyterium), помещение с прохладной водой (frigidarium) для первых омовений, теплая баня (tepidarium), где тело согревалось перед парильней, наконец, жаркая парильня, или caldarium, в которой вызывалось обильное потение. В каждом помещении были бассейны или ванны, наполненные водой, которой обливали тело или в которую погружались полностью. Такой была простейшая схема. Большие императорские термы, очевидно, были устроены более сложно: например, в термах Каракаллы был не только огромный frigidarium, но и увеличено количество apodyteria; caldarium был дополнен отдельными кабинами.
Но банные помещения в узком смысле составляли лишь часть ансамбля, места для прогулок, сады, террасы, иногда библиотеки и часто лавочки превращали общественные бани в «виллы для черни». Проблема нагрева воды и отопления парилен технически решалась довольно изобретательно. При обычном способе под полом помещались различные теплые помещения, а в толще стен проводились трубопроводы (выложенные кирпичом или керамические), по которым циркулировал теплый воздух. Тепло получали от больших печей, устроенных в земле; печи топились дровами. Наконец, чаще всего использовался особый акведук для доставки необходимого количества воды.
Устройство бань, особенно на виллах, предназначенных для развлечения, известно было уже давно, по крайней мере со II века до н. э. Для сооружения гигантских императорских терм архитекторы использовали уже известные инженерные решения; единственная трудность состояла в том, чтобы соразмерять энергетическую мощность печи с размерами помещения и дозировку тепла приемлемым образом, рассчитывая циркуляцию горячего воздуха. Можно вообразить себе теоретическую трудность подобных проблем, разрешавшихся эмпирическим путем рабочими, сведущими в этой технике: горе им, если они оказывались не на высоте при решении своей задачи, так как римляне немедленно подавали жалобу, если баня оказывалась им не по нраву.
Более серьезную проблему представляло собой (поскольку оно было связано не только с функционированием общественных бань, но и самой безопасностью Рима) снабжение города водой, оно часто привлекало внимание власти. Мы хорошо информированы об этой важной общественной службе благодаря трактату одного из «смотрителей вод» Секста Юлия Фронтина[376]. Этот высокопоставленный сенатор, друг Плиния Младшего, получил от Траяна поручение полностью реорганизовывать подведение и распределение воды. Он рассказывает, что во времена республики об этом заботились цензоры; со времен Августа эта обязанность была почти абсолютно принята на себя familia principis, то есть людьми, близкими к императору. При династии Юлиев — Клавдиев попечитель в ранге сенатора уступил место прокуратору из сословия всадников, простому администратору, назначаемому принцепсом и зависящему только от него. Передавая куратору хорошо отлаженное хозяйство, Траян возвращал сенату одну из своих прерогатив и в то же самое время подчеркивал значимость, которую приобретала в его глазах такая функция.
Первый акведук был построен в 312 году до н. э. цензором Аппием Клавдием, который проложил также дорогу, которая вела из Рима в Капую, знаменитую Аппиеву дорогу. Аппий Клавдий принадлежал к замечательным, открытым умам своего времени, и, несомненно, он использовал инженерные достижения, известные по греческим поселениям Южной Италии. Методы эти, впрочем, были просты и в принципе не превосходили ирригационные сооружения крестьянских полей: акведук представлял собой вымощенный камнем канал на уровне земли или ниже, затем, уже укрытый, он продолжался в соответствии с естественным уклоном местности. Важной задачей было соответствие высоты уклона канала расположению главного резервуара. Удивительно, что эта Aqua appia, древний акведук, имея свой исток в 11 км от Рима, был длиной 16,5 км. Он проходил на высоте 88 м над землей, вблизи от города, на подпорных стенах или арках. У этой примитивной техники был большой недостаток: акведук от своего источника быстро достигал высоты, и вода свободно достигала накопительного резервуара. Это, естественно, препятствовало распределению воды под давлением. Протекающую воду мог черпать любой прямо из резервуара. Излишек уходил в водостоки или распродавался красильщикам, прачкам и владельцам частных бань, воду разносили на своих плечах принадлежавшие им водоносы-рабы.
В период республики, кроме Аппиева акведука, прибавились еще три: Anio Vetus (272 до н. э.), Marcia (144 до н. э.) и Tepula (125)[377]. Первый был притоком Тибра Аниен (Тиволи), который впадает в Тибр выше Рима. Вода была плохого качества, жесткая, нередко мутная. Водопровод Marcia свидетельствовал о достижениях одновременно и в технологии очистки воды, и в устройстве всего сооружения. Источником для него издавна служила область Сабин; кроме того, был открыт способ перевернутого сифона, то есть в части трубопровода вода находилась под давлением, чтобы преодолевать долину, избегая нескончаемых извилин. Это нововведение предоставило возможность провести воду на городские холмы Рима. Палатин и Капитолий получили свои первые фонтаны. Все это шло не без сопротивления. Консерваторы утверждали, что приводить издалека воду на священный холм Капитолий — нечестивый поступок. Но предложивший этот проект Марций Рекс не посчитался с этим, и боги приняли нововведение.
В Tepula, построенном для дополнительной подачи воды, необходимой при быстром росте населения, протекала теплая вода (отсюда-то и его название), и римляне, большие любители свежей воды, мало придавали значения этому акведуку.
В 33 году до н. э. Агриппа, ставший эдилом, после того как был консулом (это противоречило обычаю, но показывало значимость, которую придавал Октавиан этому поручению), предпринял общую реорганизацию водопроводной сети. Агриппа модернизовал сеть акведуков, одобрил всеобщее использование аркад, но при нем акведуки еще не выглядели столь грандиозными сооружениями, какими они стали менее чем через век при Клавдии и Нероне. Он увеличил количество воды в уже существующих акведуках, используя для них новые источники, и построил два новых водопровода: Julia (Юлиев акведук) — в год, когда являлся эдилом, и Virgo (акведук Девы), который был торжественно открыт в 19 году до н. э., обслуживая в основном его собственные термы на Марсовом поле. Именно по его инициативе был возведен акведук, пересекающий сельскую местность, истоки которого располагались невысоко и были удобны в эксплуатации, этот акведук поддерживал водосбор трех водопроводов: Marcia, Tepula и Julia. Распоряжаясь новым водным хозяйством, Агриппа увеличил количество фонтанов во всем городе, так что однажды Август, у которого народ стал требовать бесплатного вина, ответил: «Мой зять Агриппа дал вам достаточно воды для питья!» Вся вода, предоставленная в распоряжение общества, была подарком принцепса. Взамен не полагалось никакого возмещения. При этом подключение к водопроводу частным лицам не разрешалось. Отступление от этого правила последовало во времена республики в пользу нескольких выдающихся лиц, победоносных полководцев, которым сенат засвидетельствовал общенародное признание: им предоставили привилегию сделать отвод для домашнего пользования от трубы общественного акведука. Эти разрешения на подключение были чрезвычайно редки, но со временем их количество становилось больше: в эпоху империи они стали одной из форм императорской щедрости, а коррумпированность мелких должностных лиц делала возможным тайные ответвления в пользу частных лиц. Фронтин, будучи назначенным для наведения порядка в этой службе, даже заметил, что aquarii (водопроводчики) организовали самую настоящую службу, ответственный в ней носил многозначительный титул «ответственного за проколы» (a putictis), то есть за подключение частных домовладений к ним.
К шести упомянутым акведукам, которые обслуживали почти исключительно кварталы левого берега, Август уже после смерти Агриппы добавил седьмой, Alsietina[378], бравший начало из озера Этрурии. Эта вода не была питьевой, она должна была, по мысли Августа, использоваться только для обеспечения водой Naumachia (амфитеатр, предназначенный для морских представлений), который он сам построил за Тибром. Этот амфитеатр для морских сражений просуществовал недолго; он был известен еще при Нероне, который использовал его для устройства больших ночных праздников, но исчез после него. Вода Alsietina стала использоваться для орошения многочисленных садов правого берега на склонах Яникульского холма.
Самые большие и известные римские акведуки, арки которых стоят еще и сегодня по всей Кампании от Альбанских гор до Порта Маджоре, были построены между 47 и 52 годами н. э. Клавдием и закончены в 54 году Нероном. Несмотря на усилия Агриппы, в высоко расположенных кварталах города воды недоставало. Чтобы их обслуживать, следовало установить трубопровод на большой высоте. По этой причине появились у Порта Маджоре Claudia и Anio Novus (первый был выстроен Клавдием, второй — Нероном), оба были выше уровня земли на 32 м. С такой высоты воду легко было довести до императорских дворцов через систему сифонов.
Можно считать, что за 24 часа объем воды, распределявшийся в Риме официальной сетью к концу I века н. э., достигал приблизительно 992 200 куб. м. Эта цифра значительна, даже если допустить, что население города составляло около миллиона душ. Не следует также забывать, что в Риме не было производства, использующего большое количество воды; все шло на общественное пользование, частным лицам, использующим отводы, для обслуживания бань, мастерских красильщиков, сукновалов, кожевников и, главным образом, фонтанов. Везде, почти на каждом перекрестке, бил фонтан. Можно судить по изобилию фонтанов в Помпеях об этом поистине итальянском пристрастии к проточной воде, этой роскоши, от которой средиземноморский город не может отказаться. В императорском Риме эта потребность удовлетворялась с невероятной щедростью. Некоторые из фонтанов представляли собой настоящие, богато украшенные памятники, традиция которых продолжилась в барочном Риме в таких известных ансамблях, как фонтан Треви[379] или фонтан на площади Испании.
Вода использовалась не только для удовольствия горожан. У нее была своя роль в очистке города. Традиционно римлянам приписывается честь изобретения и организации эффективной канализационной сети. Конечно, высоко оценивать римские водостоки было бы преувеличением. Несомненно, что география города с самого начала заставляла создавать дренажные каналы для осушения болот в низинах и большого скопления вод, сбегающих с холмов. Эти каналы были неглубоки и регулировали природную гидрографическую сеть. Можно выделить три главных канала. Один, служивший водосливом для Козьего болота (именно этот направленный ручей был использован Агриппой для создания канала на своем стадионе, campus Agrippae), обслуживал Марсово поле; второй — наиважнейший — район Аргилета и пересекал римский Форум. Он известен как Cloaca Maxima[380]. Историки долго приписывали строительство этого водостока, направленного в Тибр, Тарквиниям и считали его больших размеров каменный свод доказательством искусства римских архитекторов VI века до н. э. Сегодня доказано, что вызывающий восхищение свод был создан только во времена Августа: Агриппа, не довольствуясь реорганизацией сети подводов воды, модернизовал также и эту сточную трубу. С другой стороны, обнаружилось доказательство того, что Cloaca Maxima долго оставалась каналом под открытым небом, по крайней мере до конца III века до н. э. Очень вероятно, что строительство базилики Aemilia вызвало необходимость закрыть сточную трубу, из-за необходимых земляных работ. Эта сточная труба, наиважнейшая для Рима, служила для осушения Форума, предотвращала затопление его водами, стекающими между Квириналом и Виминалом. Кроме того, через нее попадали в Тибр мусор и нечистоты. Третий канал под spina Большого цирка протекал через долину Мурсии между Палатином и Авентином. Он собирал воду с этих двух холмов и части холма Целия, чтобы в этом районе, который назывался малым Велабром (Velabrum Minus), у места, где возносится Колизей, не могло образоваться болото.
Между тремя большими сточными канавами, впрочем иногда разветвлявшимися и разделенными на многочисленные канавы, образовывались второстепенные ответвления.
Многие кварталы были вообще лишены водостоков: дождевые воды и нечистоты лились по центральному водосточному желобу, проложенному вдоль улиц, через городские площади, возле терм и общественных отхожих мест. Частные же дома (главным образом, бедные дома, где скученность населения достигала максимума) водосточного желоба очень часто были лишены совсем. Античные авторы писали, что горожане, снимавшие помещения, не стеснялись выливать помои на улицу.
Рим не был, конечно, чистым городом. Поэтому изобилие воды в фонтанах становилось драгоценным при обеспечении примитивной гигиены.
Наконец, вода общественных фонтанов использовалась во время пожаров. Так как не существовало отводов под давлением, вставали цепью и черпали воду в бассейнах, передавая ведро за ведром в эпицентр пожара. Этот очень примитивный процесс имел слабую результативность, поэтому ночная охрана, ответственная за борьбу с огнем, использовала более энергичные средства, когда несчастный случай оказывался серьезным.
Как же жили простые люди в этом многоликом Риме — среди его монументальных архитектурных ансамблей и толп народа, — в городе, в который вели все дороги?
Еще менее века тому назад археологи полагали, что все дома в Риме имели atrium, так как письменные свидетельства подтверждались раскопками в Кампании, то есть тогда главным образом в Помпеях. Сегодня археологические открытия в Геркулануме, Остии и самом Риме изменили наше представление. Несомненно, классический дом с атриумом на протяжении длительного времени оставался типичным римским жилищем, но с давних пор (возможно, с II века до н. э.) начали строить самые разные жилые дома, их становилось все больше, их называли insula («остров»)[381]. Во времена империи в Риме строились дома того и другого типа и, естественно, существовало множество разнообразных промежуточных форм, но можно утверждать, что количество domus[382], то есть домов с атриумом, довольно просторных, рассчитанных на одну семью, постоянно уменьшалось по сравнению с инсулами, значительно более экономичными и выгодными для владельцев.
Классический тип domus, который известен нам по старинным жилищам в Помпеях, имел некоторые формы греческого жилища и предвосхищал мавританский дом более близких нам времен. Его основная черта состояла в закрытости: вся жизнь сосредоточивалась в atrium, помещении под открытым небом[383], с бассейном посредине, в котором собиралась дождевая вода. Atrium был более или менее просторным; крыша наклонялась внутрь, поддерживаемая простой конструкцией, или к внешней стороне, чтобы вода стекала не в бассейн (impluvium), а по водосточным желобам, выведенным на улицу; крыша атриума могла поддерживаться еще и колоннами, которые превращали его в настоящий перистиль. Но каким бы ни было устройство, планировка атриума была неизменной, как и функция atrium: через него в дом проникал свет, и не было необходимости открывать окна на внешнюю сторону.
В этот закрытый дом проникали через входную дверь по коридору (fauces), который вел прямо в atrium. Дверь между вестибулом и атриумом не позволяла чужому взгляду проникать внутрь дома, даже если была открыта входная дверь. По другую сторону от входа, симметрично fauces, располагался таблиний — главное помещение дома и центр семейной жизни. Название, возможно, указывает на то, что первоначально это была лачуга из досок (tablinum, очевидно, происходит от слова tabula — доска), но в классическую эпоху таблиний еще являлся спальней хозяина и хозяйки дома. Там чаще всего размещался алтарь для домашних божков пенатов и хранились маски предков (в благородных семьях). Там же хранились семейные архивы, книги счетов и драгоценности. Таблиний открывался на атриум, иногда выходил на задний двор или в сад, находившийся за домом. С садом он сообщался либо тоже через дверь, либо — реже — через широкое окно. Боялись сквозняков из сада в атриум, устраивали подвижные ставни, занавеси или ширмы, пользуясь ими по мере надобности.
По обе стороны таблиния двумя крыльями (alae) располагались просторные помещения, но меньше, чем таблиний, и использовались как столовая или гостиная; наконец, вокруг атриума пристраивались другие комнаты самого разного предназначения. Кухня в домах Помпей, кажется, не имеет определенного места; чаще она соседствует с таблинием и столь же часто оказывается рядом с уборной.
Иногда обе комнаты были отделены от всего дома, имели прямой выход на улицу. Это были лавочки (tabernae), сдававшиеся торговцам или ремесленникам.
Domus довольно часто имел несколько этажей для расширения жилого пространства. Не следует забывать, что в состав римской фамилии помимо свободных входили и рабы, а потому даже в относительно скромных жилищах, кроме собственно семьи, проживали и рабы. Чтобы расселить всех слуг, отделив мужчин от женщин, надо было располагать многими отдельными помещениями, а это было практически невозможно, если дом имел только один этаж. Комнаты, расположенные на верхних этажах (conclavia, cenacula[384]), выходили и на атриум, и на улицу, иногда были украшены выступающими балконами, как в инсулах.
Таким был классический дом. Сегодня уже доказано, что он происходил от сельского жилища и постепенно приспосабливался к городским условиям. Можно допустить, что атриум с бассейном, находящимся посередине, напоминает двор сельской усадьбы, villae rusticae. Это предположение подтвердилось открытиями на римском Форуме, где были найдены на месте древнего некрополя, по соседству с храмом Антонина и Фаустины[385], остатки каменных домов: примитивные прямоугольные лачуги, вход через двор. Но в то же время, вероятно, превращение это было не столь простым, как это может показаться. Другие влияния смогли воздействовать на то, чтобы Дом с атриумом испытал и другие влияния, прежде чем приобрел характерные для классической эпохи черты.
Во времена Цицерона дом знатного человека должен был быть удобен для утреннего приема клиентов. С рассвета, иногда до наступления дня входные двери были открыты, и любой мог войти, чтобы приветствовать хозяина. Церемония проводилась в атриуме, который тогда еще не был таким очаровательным перистилем, как в Помпеях, но представлял собой нечто вроде просторного зала. Тогда еще не всегда устраивали impluvium[386], a compluvium был невелик или даже вовсе отсутствовал. Само понятие atrium изменилось и стало обозначать в разговорном языке любой вид большого зала, предназначенного для официальных приемов. Возможно, что открытый атриум (то, что Витрувий называет атриумом «со сводом» — atrium testudinatum) или атриум с отверстием в крыше для узкого стока (atrium displuviatum, вода стекала наружу) строился по образцу этрусского дома, который можно видеть на погребальных урнах, как, например, урна из Кьюзи: там мы действительно видим прямоугольную хижину с четырехскатной крышей, в которой проделано широкое прямоугольное отверстие вроде жерла огромного камина, создающего источник света. Этот тип дома характерен для Центральной Италии и особенно распространен на гористых склонах Апеннин. Именно от него ведут свое происхождение все atria displuviata или testudinata[387] римской классической архитектуры. В таком доме остроумно была решена проблема освещения и выхода дыма, когда еще не знали оконного стекла и окна не могли быть большими. Но если понятно место атриума в сложной планировке дома, то трудно понять, откуда появились характерные черты классического римского дома: осевое построение и выход всех внутренних помещений во внутренний дворик. Эволюция domus соответствует нашему представлению о римской цивилизации: она является результатом сложного синтеза, включающего элементы, заимствованные в различных регионах Италии. Развитие общественной жизни требовало увеличения атриума, а большое количество домочадцев как следствие и богатства и стабильности патрицианских семей вызывали необходимость увеличения размеров всего дома. Эти факторы обусловили возникновение оригинального дома, одновременно и замкнутого на себя (каким и был родовой дом в сельских хозяйствах), и способного принимать толпу клиентов. Дом в Помпеях дает представление, каков был домашний республиканский Рим; но невозможно дать точного описания этого дома.
Архитектура больших домов императорского Рима также претерпевала изменения: дворец Домициана на Палатине, развалины дворца Тиберия, Золотой дом Нерона демонстрируют увеличенное количество портиков, иногда открытых на сады, иногда замкнутых на дворах-перистилях. То же можно видеть и в Помпеях: в старинном доме с атриумом выстроен перистиль. Перистиль занял место старого огорода и был превращен в сад для отдыха. Атриум стал менее строгим; его размеры увеличились, для поддержания его крыши стали ставить колонны, иногда четыре, по одной в каждом углу (atrium tetrastylum[388]), иногда больше. Таким образом устроенный атриум римские архитекторы называли коринфским. Большой дом, называемый Домом фавна[389], представлен анфиладой, разделенной гостиными. Переступив порог, входили в атриум, устроенный на старинный манер, туда выходил таблиний, по одну его сторону был первый перистиль, или скорее коринфский атриум, в центре которого находился традиционный бассейн, по другую — располагалась гостиная (которую называли греческим словом oecus), которая была украшена дорогой мозаикой, изображавшей сражение при Арбелах[390]. Гостиная выходила одновременно и на первый. деристиль, и на второй, значительно больший. Кроме того, рядом с первым атриумом существовал тетрастиль[391], вокруг которого объединялись различные помещения, личные апартаменты семейства.
Столь же великолепные жилища, которые требовали огромных земельных участков, были, очевидно, очень редки в Риме. Но крупные аристократы скупали вокруг своего дома земли вместе с постройками, разрушали их, чтобы расширить свои, строили перистили, в которых высаживали деревья. Такими были дом Тампилия на Квиринале, собственность Аттика; дом богача Красса с его шестью почтенными каменными деревьями[392], неподалеку от дома Гортензия и дома Цицерона. Эти великолепные частные особняки оставались исключением, и со временем многие были разделены. С эпохи империи все более распространенным жилым домом становится инсула.
Нам повезло в том, что раскопки в Остии дали возможность исследовать insulae. Этот порт Рима, основанный очень давно, развивался главным образом при Сулле и Августе; его процветание датируется началом империи, причиной заброшеннности в III–IV веках н. э. стал построенный Траяном новый порт Центумцелла (Чивитавеккиа). Медленно засыпаемая песками, Остия оказалась словно окаменевшей, но современные археологические раскопки возвратили нам этот город эпохи империи, очень похожий, разумеется, на Рим той же эпохи.
Жилой дом, такой, как мы его видим в Остии, по сравнению с классическим domus демонстрирует два существенных различия: он уже не сосредоточен вокруг внутреннего двора, он развернут к внешней стороне, широко открываясь на улицу; с другой стороны, атриум исчезает; существуют только очень узкие источники света. Кроме того, insulae обычно строились очень высокими (это отличие менее значимо, поскольку, как мы видели, domus также состоял из нескольких этажей). Однако, если domus допускал только два или максимально три этажа, insula могла насчитывать до семи или восьми. Этот факт (значительная высота жилых домов в Риме), разумеется, очень давний. Сам Цицерон писал, что в его время существовали высоко расположенные квартиры, которые снимали бедные люди[393]. Вероятно, что с времен Пунических войн архитекторы пытались выиграть в высоту пространство, в котором им было отказано внизу. Но заметно на примере Остии, где старинные дома еще представляют собой классические domus, довольно близкие к типу домов Помпей, что insulae в узком смысле могли бы появиться только в I веке до н. э. и распространиться в Риме в эпоху Августа и главным образом после пожара при Нероне.
Insula по своему внешнему виду сильно напоминает жилые дома бедных кварталов Неаполя, Генуи или старой Ниццы во Франции. Каждый этаж разделен на отдельные квартиры, до которых добирались по лестнице, выходящей прямо на улицу. Свет проникал в квартиры через окна, пробитые на фасаде, или его получали от иных источников света. Первый этаж обычно был занят лавочками, каждая из них представляла собой отдельное помещение, которое открывалось на улицу, вечером закрывалось съемными ставнями. Ни одно из помещений, составляющих квартиру, не имело специального назначения: ни кухни, ни ванной, ни даже отхожего места. Вода, как мы уже сказали, не доходила до этажей, и надо было брать в фонтане на ближайшем перекрестке. Это было малейшим из неудобств, как нам кажется, потому что ежедневно конец дня посвящался продолжительному пребыванию в термах, где предпринималась тщательная и эффективная забота о гигиене, которой могли бы позавидовать жители многих современных городов. В инсулах отопление квартир не предусматривалось (впрочем, как и в domus). Когда было очень холодно, разжигали жаровни, на переносных печках на древесном угле готовили пищу, если не покупали за несколько мелких монет готовую еду в соседней thermopolium[394], по крайней мере, так было в те времена, когда законы против роскоши и чрезмерных расходов, а также полицейские установления это разрешали или относились к этому снисходительно. Арендаторы insulae имели мало слуг, но даже бедняки должны были предусмотреть место для двух или трех рабов, без которых римлянин не мог себя уважать. Вечером для них раскладывали тюфяк прямо на земле, или они спали на полу, завернувшись в покрывало. Хозяйская постель была не более удобной: сетка из матерчатых ремней натягивалась на раму, о подушках и простынях для этого времени ничего не известно.
Некоторые из insulae Остии были очень красивыми зданиями. Фасады украшались балконами, которые нависали эркерами, монументальными кирпичными портиками, облицованными стукко. Иногда портик отделял дом от проезжей части для удобства покупателей, которые приходили делать свои покупки в tabernae первого этажа. Более высоко открывались ряды окон, ритмичность которых придавала зданию определенное величие.
К сожалению, все римские insulae не походили на insulae из Остии, и то впечатление, которое складывается из описаний античных авторов, оказался далеко не лестным. Главной задачей архитекторов была максимальная высота, чтобы поселить как можно большее количество квартирантов. Пришлось вмешаться императорам. Август запретил возводить insulae, высота которых превышала 70 футов, то есть приблизительно 20 м. Очевидно, эта предосторожность оказалась недостаточной, так как Траян должен был довести этот предел до 60 футов (немногим меньше 18 м). Но в действительности эти разумные предосторожности так никогда и не соблюдались. Даже если им следовали, другие распоряжения не позволяли каменщикам сооружать достаточно прочные фундаменты. Существовал закон, ограничивающий толщину стен частных домов; согласно Витрувию, их максимальная толщина могла составлять лишь полтора фута, то есть около полуметра. Это правило преследовало цель экономить на земельных участках. Пока застройщики соглашались использовать в возведении фундамента камень в соединении со щебнем, это было еще полбеды, но когда принялись строить, используя только кирпич, надежность insulae сократилась и возведенные дома все чаще обрушивались. Свидетельств о неустойчивости зданий достаточно в античных источниках. Витрувий, Ювенал, Марциал, Сенека подтверждают тексты юридических документов.
Чтобы облегчать конструкцию здания, верхние этажи устанавливались на небольших перекрещенных балках, стены возводились из материалов со слабым сопротивлением, нередко из простого самана: целый дом представлял собой простой каркас, с ненадежными перегородками. Все кое-как сходило с рук, пока внутренняя деревянная конструкция выдерживала: при малейшем уплотнении здание грозило рухнуть, возникали трещины, их с грехом пополам чинили, потом рушилось все. К тому же — и это была еще одна, более серьезная опасность — такие здания легко возгорались, и пожары были частыми и опустошительными. Деревянные балки, высыхающие при жарком климате римского лета, сгорали мгновенно; огонь за несколько минут перекидывался на весь квартал, и, если ветер был сильным, уничтожались целые гектары. Именно так случилось в 64 году н. э. при Нероне, когда треть города была уничтожена. Как только объявлялось о пожаре, следовало ограничить зону огня. Вигилии, которые спешно призывались, уничтожали здания, которым угрожал огонь, чтобы прекратить его распространение. Когда пожар прекращался, сотни людей оставались без жилища и средств к существованию. Но уже рабочие какого-нибудь сметливого человека начинали разбор развалин, а он, недолго думая, строил новые insulae, столь же непрочные и уязвимые, как и те, что только что сгорели.
Трудно вообразить настоящую одержимость строительством, о которой свидетельствуют римляне. Арендные выплаты insulae обеспечивали владельцев значительными суммами: 4000 франков золотом (эта цифра приводится в тексте «Дигест»[395]), кажется, были ежегодной средней прибылью от insula.
Дом сдавался основному арендатору, который в свою очередь сдавал в наем квартиры и от этого получал существенную прибыль. Один владелец обычно имел несколько insulae. На собственном земельном участке он строил несколько домов силами своих рабов, и деньги, вложенные в строительство, обеспечивали ему значительный доход. Не следует удивляться, что крупные римские финансисты были вовлечены в спекуляцию недвижимостью, потому что строительство домов не могло покрыть потребности населения, которое постоянно возрастало. В конце империи в Риме существовало 46 602 инсулы и только 1790 особняков.
Происхождение insulae для нас остается темным. Не исключено, этот тип жилища был заимствован на Востоке, возможно в Сирии, но нужно ли строить гипотезы? Тип жилища, который представлял собой римский дом, открытый к внешней стороне и лишенный атриума, прекрасно отвечал традиционному строению: разве insula, со своими лавочками, автономными этажами, без вспомогательных помещений, не была похожа на внешний фасад domus? Архитектурное решение диктовалось малыми размерами фундамента в соответствии с площадью земельного участка под строительство, оно вполне могло быть принято римскими архитекторами для разрешения проблем, которые ставил развивающийся город. Небольшой участок под строительство диктовал свои условия: инсула приспосабливалась к тому участку, которым владел застройщик, так появились три типа инсул. Иногда это было здание, вытянутое вдоль улицы, с плоским фасадом, задней стеной соприкасающееся с другими зданиями. Иногда инсула выстраивалась двумя рядами квартир, выходящими двумя фасадами на параллельные улицы: дело в том, что земельный участок был очень длинным и узким и требовал такого линейного решения. В том случае, когда в распоряжении архитектора был квадратный участок, возводилось сооружение с четырьмя глухими фасадами, каждый выходил на одну из улиц, и корпуса здания внутри соединялись тесными переходами. Весьма вероятно, что эти варианты являлись чисто римским изобретением.
Хотя insula и domus были очень непохожи, иногда можно уловить переход от одной формы к другой. Так, в Геркулануме domus с атриумом незадолго до разрушения города был перестроен в insula — достаточно было отказаться от сада, увеличить количество этажей, а на первом этаже, на линии лавочек, поставить лестницы. Так можно наблюдать живой архитектурный процесс: на наших глазах образуется новый тип городского жилища, обусловленный общественными и экономическими потребностями, не чуждый красоте. Гармония старых атриумов, вытекающая из их пропорций и объема, сменяется эстетикой фасадов, использующей ритмы объемов и пустот в соответствии с разнообразными новыми принципами: так, храмы и театры, украшенные колоннадами и аркадами, передавали ощущение одухотворенности и полетности. Insula не могла быть украшена традиционными элементами, так как представляла собой сооружение утилитарного назначения; его красота могла подчеркиваться лишь строгой координацией частей, выделением элементов, его составляющих: опор, разгрузочных арок, плоскостей. Показательно, что внешний вид рынка Траяна, построенного в то время, когда insula преобладала в частной застройке, представлял собой некую эклектику, в частности, фасад, возведенный из кирпича, не был скрыт мраморной облицовкой. Так сложилась подлинно римская архитектурная традиция, возможно более простая, чем традиция греческого храма. Так начиналось жилое строительство, и спустя столетия традиция этой архитектуры сказалась на средневековой итальянской архитектуре, на возведении городов Южной Франции, где постоянное использование кирпича при возведении гигантских суровых фасадов, очевидно, ведет свое происхождение от римских образцов.
Горация, достигшего сорокалетия, стала тяготить городская жизнь. Он проводил большую часть времени либо в родных пенатах в Тибуре, либо на берегу моря и в «мягком Таренте». Но раб, который по его распоряжению трудился в его поместье, не разделял энтузиазма своего хозяина. Когда-то ему, конечно, хотелось пожить свободнее, чем в городе, длинными зимними вечерами мечтать, спать вдоволь, не заботясь о пропитании — с запасами в подвале, — но, став vilicus[396], он разочаровался и с сожалением вспоминал об удовольствиях, которые оставил в городе. Гораций напоминает ему об этом иронично:
Пристрастия управителя Горация могут нам показаться вульгарными. Тем не менее они являются пристрастиями римского плебса, жадного до непритязательных удовольствий, которых нельзя найти в сельской местности: выпивать и отплясывать в окружении девушек, веселиться, посещать зрелища и бани — вот что предоставляет только городская жизнь, а также трудноопределимое удовольствие, которое мы испытываем, соприкасаясь каждый день с другими человеческими существами: римский плебс — и только плебс — очень общителен. Разве Катон не запрещал своим арендаторам, а главным образом их женам, снисходительно принимать в поместье болтливых соседей? Одно из главных удовольствий римлянина состоит в том, чтобы встречаться с друзьями на Форуме, на Марсовом поле, под портиками городских площадей, в термах, в собственном доме — если человек богат и может предаваться по вечерам нескончаемым обедам, за которыми следовали попойки, продолжавшиеся до поздней ночи; если же, напротив, его положение не позволяет ему такую роскошь, то, по крайней мере, угостить друзей в кабачке.
Встречи с друзьями были поневоле частыми в городе, относительно маленьком, центр которого долго оставался единственной городской площадью и где, несмотря на рост населения, одна из первых обязанностей видных людей состояла в том, чтобы знать по имени каждого горожанина, с которым он мог повстречаться днем. К концу республики и в эпоху империи богатые римляне держали при себе раба, обязанного в случае необходимости нашептывать имя встреченного человека. Nomenclator (так именовали этого секретаря с хорошей памятью), существовал только с II века до н. э., что свидетельствует о верности римлян старому обычаю, который требовал не допускать на Форум неизвестных. Большая часть римских обычаев объясняется этим: общественная жизнь изначально основывалась на личных отношениях. Каждый индивид существует в окружении своей семьи, своих союзников, своих друзей, а также в виду своих врагов; имеются традиционные союзы и такая же неприязнь. Политические принципы значили, в конце концов, меньше, чем взаимоотношения человека с человеком. Жизнь города основывалась одновременно и на законах, и на взаимоотношениях, управляемых обычаем.
В литературе сохранились эти беседы между друзьями, которые затевались по любому поводу. Иногда это происходило на празднике: несколько сенаторов в стороне от толпы обсуждали важный вопрос. Варрон таким образом выстраивает три книги своего трактата «О сельском хозяйстве». В то время как народ развлекается зрелищем, несколько крупных сельских аристократов в храме Теллус (Земля) на празднике сева или на общественной вилле на Марсовом поле в день выборов неспешно беседуют, стараясь доказать что-то друг другу с упорством и наблюдательностью сельского жителя. Для них Рим всегда является крупным поселком, Городом, куда приходят для того, чтобы вести свои дела, дела поместья, дела родины, а также ради удовольствия поговорить. Другие литературные диалоги, которые нам известны, выводят на сцену сенаторов, возвращающихся домой после окончания заседания и комментирующих происходящее. Показательно, что латинские авторы оказали предпочтение греческому жанру диалога, но изменили его; вместо чистой платоновской диалектики они хотели воссоздать (иногда ценой некоторой тяжеловесности и искусственности) атмосферу реальных бесед, которым посвящали многие часы своей жизни. Фланирование по Форуму было настолько важным, что сам Катон смирился с этим и, следуя моде, пришедшей из Греции, построил первую базилику, где болтуны могли укрыться от зноя или дождя.
Представляется, что беседующие группы на Форуме состояли не только из важных особ. Маленькие люди также были жадны до разговоров, даже если то, что они говорили, было далеко от мировых проблем. Порой то, что их волновало, не представляло собой ничего для решения великих проблем времени, но, как и сельские жители под платанами Прованса в наши дни, они обсуждали драматические коллизии какой-нибудь игры. Нам известны эти игры простонародья; они оставили ощутимый вырезанный на плитах Форума след. В эти игры играли прямо на земле, расчертив квадраты. Их обнаружили в Риме на плиточном полу базилики Julia, на ступенях, ведущих к храму Венеры и Рима, в лагере преторианцев и далеко от Рима, в Тимгаде в Африке и в Иерусалиме в резиденции римских наместников. Они использовались для игры в кости (хотя эта игра была официально запрещена, как все азартные игры, но сам Август достаточно часто играл в них даже в своих носилках) или же в «latroncules»[398] игру, которая произошла от настольной игры с пешками и костями, где пешки изображали солдат. Эти граффити показывают удовольствия простого народа, игроков, садившихся на корточки вокруг своей шахматной доски, зрителей, комментирующих ходы, в то время как туда-сюда торжественно ходят сенаторы в тогах и одновременно неподалеку, вокруг возвышения претора, слышны крики, оскорбления, споры противников.
С середины II века бездельникам на Форуме предлагались другие развлечения. В Рим в поисках учеников постепенно прибывают греческие философы. Вначале прибыли эпикурейцы. Они убеждали, что конечной целью человеческой жизни является наслаждение, что каждое существо ищет удовлетворения своих собственных желаний. Эпикурейцы стали пользоваться популярностью. На их речи сбегались молодые люди, забросив военные упражнения на Марсовом поле. Но должностные лица забеспокоились. Философы напрасно старались уверять, что это удовольствие, о котором они говорят, не касается чувственных наслаждений, что они обучают не разврату, но воздержанию, однако сенаторы приказали претору освободить город от подобной дерзости. Однако молодежь почувствовала вкус к философии. Многие сенаторы проявили живой интерес к их свободным речам, и, когда в 154 (или 155) году до н. э. в Рим прибыли философы Карнеад, Диоген и Критолай защищать дело Афин, общество столпилось их послушать. Самым блестящим оратором из этих троих был Карнеад. Однажды он публично произнес похвальное слово справедливости; это понравилось римлянам, которые считали себя самым справедливым народом в мире. Карнеад доказал, что справедливость является самой благородной и полезной добродетелью, именно с ее помощью основывались государства и законы. Его речь имела большой успех. Но на следующий день Карнеад снова произнес речь на ту же тему и доказал обратное тому, что утверждал накануне. Он настаивал на том, что справедливость, сколь превосходной бы она ни была сама по себе, в действительности была невозможной химерой, так как, сказал он, если римляне хотели быть вполне справедливыми, они должны были бы возвратить завоеванное ими. Разве война не форма несправедливости? Но если бы римляне оказались бы столь наивными и отказались бы от своих завоеваний, то разве они не повели бы себя как дураки? И следовательно, справедливость не оказалась бы всего лишь формой глупости? Но при таких условиях как она может быть добродетелью? Карнеад, поддерживая этот парадокс, применил на Форуме школьную полемику, знакомую афинянам, привычным к догматизму стоиков. Но представим себе скандал, который вызвали в Риме эти непривычные речи, и растерянность сенаторов, которые в буквальном смысле восприняли иронию ученика Академии. Они спешно официально урегулировали дело, которое привело в Италию трех философов, и их отправили домой[399].
Посольство 155 года запомнилось римлянам, и эхо обеих публичных лекций Карнеада отзывалось еще долго, а философы хлынули в Рим, несмотря на официальные запреты, и не испытывали недостатка в учениках. Часто они оказывались в окружении великих людей, постепенно становясь их друзьями, иногда и духовными наставниками. Не все они были греками, среди них имелись эллинизированные выходцы с Востока, итальянцы, испытавшие влияние греческой философии, как Блоссий из Кум, стоик, который стал советником Тиберия Гракха, к которому тот более всего прислушивался. Он в значительной степени способствовал тому, чтобы идеалы человечества (philanthropia), провозглашаемые наставниками из Академии, воплощать в реальности. В то же время другой мыслитель-стоик, Панэций, уже был наперсником Сципиона Эмилиана, и влияние идей стоицизма среди друзей и союзников рода Корнелиев широко распространилось и среди других римских аристократов. Философы излагали свое учение в домах покровителей и на их загородных виллах. И как можно было запретить публичные выступления людям, поручителями которых выступали сенаторы и влиятельные должностные лица? Однако с возникновения империи и вплоть до Домициана еще не раз философы изгонялись из Рима. Эта мера применялась обычно не против настоящих философов, а против проповедников, которые причисляли себя к школе киников и побуждали свою аудиторию к полному презрению элементарных правил общественной жизни, или мистиков, практикующих колдовство и магию, что могло содержать серьезную опасность для общественного спокойствия. Эта элементарная защита от реальной опасности ударяла иногда и по настоящим философам; но они покидали Рим, чтобы удалиться на какое-то время из города и обосноваться в доме какого-то друга. Когда буря утихала, они возвращались.
Из «Жизнеописания Аполлония Тианского», сочиненного Филостратом[400], мы неплохо информированы о неприятных казусах с философами во времена правления Нерона и Домициана. Пройдя по всему Востоку и части греческих городов, Аполлоний, который провозглашал себя неопифагорейцем[401] и утверждал, что благодаря аскезе можно достичь прямого общения с богами, решил отправиться в Рим. По словам Филострата, Нерон терпеть не мог философов; они казались ему высокомерной расой, скрывающей маску прорицателя, и тот человек, который носил плащ философа, представал перед судьей, будто ношение плаща означало, что его хозяин — предсказатель. Музоний, другой философ, который, возможно, был также хозяином Эпиктета Музонием Руфом, был брошен в тюрьму, и, когда Аполлоний подходил по Аппиевой дороге к Риму в сопровождении тридцати четырех учеников, пришедших с ним с Востока, неподалеку от Ариции[402] он встретился с Филолаем из Циттиума. Этот Филолай, рассказывает Филострат, был способным оратором, но боялся преследований. Он сам покинул Рим, не дожидаясь приказа об изгнании, и каждый раз, когда на своем пути встречал философа, убеждал его держаться подальше от города. Диалог между мужчинами начался на обочине дороги. Филолай упрекнул Аполлония в неосторожности: «Ты тащишь за собой целый хор философов (все ученики Аполлония выглядели как философы, на них были короткие плащи, они были босоногими, с распущенными волосами), не зная того, ты легкая добыча для недоброжелателей, магистраты, поставленные Нероном у ворот, вас арестуют еще до того, как ты выразишь намерение войти!» Аполлоний понял, что ужас лишил Филолая разума. Однако он понял грозящую опасность и, обратившись к своим ученикам, отпустил на свободу тех, кто пожелал этого. Из тридцати четырех учениках остались вскоре только восемь, и в их сопровождении Аполлоний вошел в город. Сторожа у ворот ничего у них не спросили, и вся компания отправилась в гостиницу, чтобы пообедать, так как дело было вечером. Во время обеда в зале появился человек, по-видимому пьяный, который принялся петь. Ему платил Нерон за то, чтобы тот ходил по тавернам и пел сочиненные императором песни. И если кто бы то ни был слушал его невнимательно или отказывался дать ему обол[403], тот становился виновным в оскорблении его величества. Аполлоний понял этот провокационный маневр и заплатил певцу. Эта история напоминает рассказ Эпиктета[404] о провокаторах из императорской полиции, которые приходили в кабачки, рассаживались среди пьющих, и если кто-то плохо отзывался об императоре, его немедленно арестовывали и бросали в тюрьму.
Аполлоний, будучи осторожным, избежал прямых преследований. Без осложнений для себя он был допрошен префектом претория Тигеллином. Кроме того, он пользовался серьезной поддержкой, в том числе одного из консулов, который почитал его как философа. Аполлоний старался присмотреться к тому, что казалось ему хорошим, в отличие от одного из собратьев, который на торжественном открытии терм Нерона разглагольствовал о вреде роскоши, в особенности бань, которые он считал изыском, противоположным природе, за что его изгнала императорская полиция, не потерпевшая подобных речей.
Впоследствии во время правления Домициана Аполлоний оказался в неладах с властью. Дело было серьезное. Он был призван в Рим, арестован и предстал перед судом императора. Среди других обвинений ему было предъявлено обвинение в магии. Инициатива, впрочем, принадлежала не Домициану, а некоему Евфрату, философу-стоику. Евфрат был его ярым противником и личным врагом Аполлония и донес на него императору, уверяя, что Аполлоний проповедовал на Востоке идеи, враждебные принцепсу. Тот призвал Аполлония и предоставил ему возможность оправдываться. Он главным образом желал знать, насколько Аполлоний настроен оппозиционно. Что же касается остального, то он судил философские споры по справедливости, а его отношение к ним скорее всего было таким же, как у брата Сенеки Галлиона, наместника Ахайи, когда ему пришлось судить святого Павла, которого привели на его суд ортодоксальные евреи: пока общественный порядок не нарушался, в такие дела лучше было не вмешиваться.
В это же время и в начале правления Траяна Евфрат усердно посещал дома известных лиц Рима и читал там свои публичные лекции. Им восхищался Плиний Младший, который заставлял своих друзей его слушать. Евфрат оставался всего лишь одним из бесчисленных софистов, вокруг которых собиралась аудитория. И все чаще портики новых форумов заполняются публикой, и философы разделяют с риторами аплодисменты.
Риторы появляются в Риме приблизительно в то же время, что и философы, их также упрекали в том, что к ним тянется молодежь в ущерб военной тренировке, их также изгоняли. Но риторы постепенно возвращались. Молодые римляне в начале I века до н. э. интересовались их уроками и даже отправлялись в Грецию, чтобы изучать искусство говорить у самых знаменитых. В этих условиях трудно было запретить пребывание в Риме преподавателей науки, которая становилась все более необходимой для любого образованного человека и, как настаивал Цицерон, каждого римлянина, достойного этого звания. В начале империи изучение риторики было обычным завершением образования. После того как молодой человек получил первоначальные знания у преподавателя грамматики (grammaticus), к пятнадцати годам он переходил к ритору. Там он обучался тому, как составлять речи на темы, предлагаемые наставником. Ученики состязались по одной и той же теме, каждый соперничал с товарищами в изощренной аргументации или употреблении особенно патетических жестов. На такие ораторские состязания приглашались родственники учеников, значительные лица, известные ораторы. Иногда в соревновании принимали участие присутствующие или наставники.
Риторы сдержали школу в экседрах форумов — по крайней мере, в эпоху Адриана. Именно туда приходили слушать декламацию учеников. Иногда после окончания занятий публика не расходилась, прогуливалась под портиками, продолжая обсуждать достоинства той или иной речи. В сохранившихся фрагментах романа «Сатирикон»[405] есть эпизод, в котором ритор Агамемнон предается страстной импровизации, а учащиеся, собравшиеся в саду, беспощадно критикуют услышанное [406]. Интеллектуальная жизнь Рима, в отличие от наших дней, протекала на улицах, на городских площадях, в открытых для любого домах, в беседках и образовывала важную сторону общественной жизни.
Наряду со страстными речами философов, декламацией риторов и их учеников следует упомянуть публичные чтения (recitation), мода на которые возникла во времена Августа и была введена Азинием Поллионом, который устроил в Риме первую городскую библиотеку. Именно с тех пор писатели стали представлять свои произведения на суд публике на специальных собраниях, о которых извещали специальными приглашениями. И во времена империи редко встречались образованные римляне, которые были лишены писательского честолюбия: одни сочиняли исторические или дидактические поэмы, эпопеи или трагедии, другие — исторические труды, энкомии[407] и всевозможные трактаты. Все это представлялось, как сказали, на суд публики. Декламатор настойчиво просил, чтобы его критиковали, из вежливости он получал в ответ соображения, замешанные на большом количестве похвал. Даже сами императоры не отказывали себе в удовольствии читать собственные сочинения на публике, подобно первому встречному. Этот обычай не мог не оказывать глубокого влияния на литературную жизнь. Сочинение все более неотделимо от публичного чтения; автор принимает на себя роль лектора, стремится закончить свою мысль sententia, сентенцией, запоминающейся формулировкой, и произвести сильное впечатление на слушателей.
Иногда общественные чтения организовывались предприимчивыми книготорговцами, которые пользовались случаем, чтобы представить публике новинки и переиздания. Впрочем, Зенон, основатель стоицизма, рассказывал, как в Афинах в лавочке книготорговца он слушал чтение второй книги «Достопамятного», написанной Ксенофонтом[408] веком раньше. В Риме книжные лавочки как зал для декламации становились местом встречи знатоков, которые обсуждали литературные проблемы: молодые люди слушали, старые разглагольствовали среди книжных полок, которые представляли собой ниши с разложенными в них, тщательно скопированными свитками. Дверь лавочки была покрыта надписями, в которых сообщалось о наличии книг в продаже; иногда под бюстом автора воспроизводился первый стих поэмы. Рядом на подставках располагалась реклама. Лавочки книготорговцев были расположены, естественно, по соседству с Форумом, на самом Форуме во времена Цицерона, впоследствии вдоль Аргилета; после строительства Форума Мира они размещались по соседству с библиотекой Веспасиана. Сосии, самые крупные книготорговцы Рима во времена Августа (они специализировались на издании Горация), располагались около статуи Вертумна, у рынка Vicus Tuscus на римском Форуме.
Такими были развлечения для римской элиты, которые ей предлагал город, по мере того как культура приобретала всеобщий характер. В этом прогрессе и в этой вульгаризации интеллектуальной жизни роль греков оказалась первостепенной. Ораторами на имперском Форуме были те же люди, которые начинали свою карьеру на агорах больших восточных городов. Идеи и моды циркулировали по всей империи благодаря непрерывному передвижению интеллектуалов, в том числе учителей. Именно в Риме они нашли особенно внимательную аудиторию и учеников, которые часто становились достойными своих наставников. Мы настаиваем на оригинальности римской культуры, на ее отличии от греческой paideia[409].Давайте констатируем отныне, что urbanitas[410] в Риме была неотделима от определенного интеллектуального уровня, а наиболее просвещенные горожане не посвящали свой досуг грубым развлечениям.
В Греции молодые люди формировались в гимнасиях, их интеллектуальная культура должна была дополнять воспитание их тела. Гимнасий не ставил своей главной целью готовить воинов для полиса: спорт, упражнения были самоцелью, «искусство мира», для которого ожидали сильных, уравновешенных и благородных душ. Готовили с высокими целями атлетов, достойных быть представленными на олимпийских играх, призванных внести свой вклад во славу полиса.
В Риме, напротив, чистая гимнастика, атлетизм, рассматривавшийся как чистое искусство, долго были неизвестны. На Марсовом поле молодые люди тренировались почти исключительно в военных упражнениях: прыгали, бросали копье, бегали в полном вооружении или без него, плавали, приучались к холоду и жаре, состязались на копьях, ездили верхом. Но все это было далеко от искусства, без какой-либо заботы об эстетическом совершенстве. Поэтому, когда в 169 до н. э. Эмилий Павел провел в Амфиполисе гимнические игры, римские солдаты имели далеко не блестящий вид.
Первые состязания атлетов были проведены в Риме Фульвием Нобилиором (проэллински настроенный сенатор) в 186 году до н. э. Участниками состязания в большинстве оказались греки, приглашенные специально по такому случаю. Римская публика, вероятно, не получила там большого удовольствия. Общество предпочитало традиционные игры, главным образом гладиаторские бои. Однако в конце республики количество атлетических состязаний возрастает с увлечением «греческой жизнью». Помпей не понимал, почему он должен уклоняться от участия в больших праздниках, которыми отметили открытие его театра, а Цезарь в 46 году до н. э. специально построил временный стадион на Марсовом поле. Слишком многие римляне прошли по эллинским странам, квартировали в городах Азии, приобретя некоторые знания об этом искусстве, даже если в глубине души и считали, что это было ребяческое развлечение, недостойное свободного человека. Если энтузиазм греческой толпы по поводу триумфа атлетов и казался им слишком преувеличенным, то они не могли не увлечься соблазном славы. Многочисленные статуи, доставленные в город в результате завоеваний, в конце концов повлияли на принятие канонов мужской красоты, которая формировала идеал гимнасия. И постепенно для римлян приоткрылся новый мир.
В латинских городах на перекрестках всегда можно было видеть состязания борцов, вокруг которых собирались зеваки. Август, как рассказывает Светоний, получал большое удовольствие от таких зрелищ и часто сравнивал римских борцов с греческими. Он надеялся привить римлянам интерес к атлетизму и сам очень им увлекался. Именно он учредил знаменитые игры для увековечения своей победы при Акции[411], которые проводились каждые четыре года в городе Никополе, который он основал около Акция, Делая это, он намеревался выразить свое почитание Аполлону, своему покровителю, но при этом он сознательно подражал греческому обычаю проведения олимпийских игр. Игры Акция упоминались наряду с играми при четырех великих греческих святынях: Олимпии, Дельфах, Коринфе и Немее[412]. Их церемониал повторялся в Риме; с ним была связана надпись на храме Аполлона на Палатине. Кроме гладиаторских боев, на Марсовом поле проводились состязания на колесницах и поединки атлетов. Игры Августа закончились с его правлением, но обычай проводить состязания атлетов стал традицией. Популярность олимпийских игр относится к правлению Нерона. Однако увлечение атлетизмом началось раньше организации состязаний, называемых играми Нерона (Neronia) и проходивших раз в пять лет, и раньше учреждения гимнасия на Марсовом поле, для которого император по примеру эллинистических правителей распорядился выделять средства на масло[413], которым мог воспользоваться любой, кто там занимался, был ли он сенатором или всадником. Из диалога Сенеки «О быстротечности жизни» (49 н. э.) мы знаем, что благородные римляне почитали выдающихся мастеров легкой атлетики, сопровождали их на стадион и в тренировочный зал, разделяли их забавы и следили за успехами новых атлетов, которым покровительствовали. Нерон, устроитель множества зрелищ подобного рода, лишь следовал устоявшейся моде. С начала его правления греческие игры стали широко распространяться. Знаменитые Капитолийские игры начинались при Домициане и притягивали огромные толпы, оставаясь популярными в II–III веках н. э. Домициан, как и Нерон, присоединил к соревнованиям атлетов литературные состязания; один приз выдавался за греческое красноречие, другой — за латинское красноречие, третий — за поэзию, что доказывает, как глубоко идеал paideia проник в жизнь римлян. Превосходство разума и совершенство тела больше уже не разделялись. Для этих конкурсов Домициан построил специальное здание — стадион на Марсовом поле: мы уже говорили, что по форме площади Навона, которая занимает место этого стадиона ныне, можно видеть, какой была его форма; остатки этого сооружения были недавно раскопаны. Вероятно, там удобно располагались тридцать тысяч зрителей, что говорит о популярности подобных зрелищ. Конечно, некоторые консервативно настроенные умы считали, что следует порицать подражание греческой paideia в подобной форме; сенаторская оппозиция также не упустила прекрасного случая выразить протест против этой измены традициям предков, но Рим не мог оставить за городами Востока монополию на эти состязания в легкой атлетике. Столица мира, он был обязан принять все формы славы и не отвергать во имя узкого консерватизма идеал человеческой красоты, который в прошлом вдохновлял греческое классическое искусство. Кроме того, очень быстро первоначальные цели легкой атлетики были забыты, и задачей стало не формирование гармоничного тела у тех, кто занимался атлетикой, а стремление воспитывать чемпионов с гипертрофированными мышцами. По этому поводу Сенека писал: «Упражняться, чтобы руки стали сильнее, плечи — шире, бока — крепче, — это, Луцилий, занятие глупое и недостойное образованного человека. Сколько бы ни удалось тебе накопить жиру и нарастить мышц, все равно ты не сравняешься ни весом, ни силой с откормленным быком. К тому же груз плоти, вырастая, угнетает дух и лишает его подвижности. Поэтому, в чем можешь, притесняй тело и освобождай место для духа»[414]. Но подобные размышления не мешали многим молодым людям брать уроки гимнастики у известных атлетов, порванные уши которых свидетельствовали о победоносных боях, а некоторые богатые римляне содержали не только личных врачей, но и специалистов по атлетике, от которых ожидали даже житейских советов.
Римскую толпу никогда не восхищали атлетические соревнования, заимствованные в Греции, в отличие от национальных игр, поскольку они не были глубоко связаны с римскими религиозными традициями. Об этом говорят и сооружения, в которых проводились игры. Напомним об этих зрелищах и попробуем определить их значение для городской толпы.
Римские игры, по сути, являлись религиозными актами. Они представляли собой обязательный ритуал для поддержания хороших отношений между городом и его богами: этот первоначальный характер не будет забыт никогда, и даже в поздние времена обычай требовал, чтобы на поединках в амфитеатре или на состязаниях в цирке люди находились без головного убора, как при жертвоприношении.
Самыми старинными играми были Римские игры (ludi Romani), которые назывались Большими играми (ludi magni). Их отмечали в сентябрьские иды, сначала они продолжались четыре дня, а после смерти Цезаря — полных шестнадцать дней. По обычаю вначале устраивался большой пир в честь Юпитера, в котором принимали участие высшие должностные лица и жрецы; затем сам Юпитер, которого изображал консул или претор, в костюме триумфатора — в сверкающей расшитой тоге из пурпура и дубовом венке — во главе торжественной процессии направлялся от Капитолия к цирку. Его сопровождал весь город, выстраивавшийся в соответствии с общественной иерархией. Впереди шли всадники, затем молодые центурии молодых людей. За ними шествовали участники состязаний, окруженные танцорами, мимами, целый шутовской карнавал с силенами и сатирами, неприличный и пестрый. Танцоры в вульгарных позах хорошо известны по росписям на этрусских могилах, и, несомненно, эта обрядность была заимствована римлянами у этрусков со времен Тарквиниев, установивших эти игры. Процессия шествовала в ритме пронзительных звуков флейт, тамбуринов, труб. Позади танцоров шли носильщики с носилками, тяжело груженными драгоценностями, извлеченными по такому случаю из священных сокровищ: золотые вазы, глиняные кувшины, наполненные благовониями, — все исключительное, великолепное, чем обладал город. Наконец прибывали боги: в древности их изображали манекены с атрибутами божества; позже (начиная с II века до н. э.) носили статуи. Около цирка шествие останавливалось, боги устраивались на pulvinar[415], священном ложе, находящемся на возвышении, откуда они могли более всего наслаждаться зрелищем.
Таким был церемониал Больших игр; церемониал Плебейских игр служил параллелью Большим играм. Но эти игры не были единственными в римском календаре. При каждом кризисе в эпоху республики, позже при каждой перемене власти добавлялись новые игры. После тяжелых поражений во Второй Пунической войне стали устраивать Аполлоновы игры (212 год до н. э.), в которых большое место уделялось конным состязаниям и вольтижировке (desultores) вероятно под влиянием Тарента.
Некоторые игры были связаны с аграрными культами: игры в честь богини Цереры, проводившиеся в апреле, Флоралии — игры в честь богини Флоры, которые их сменяли и продолжались до 3 мая[416]. Правила проведения этих игр смешивались с особенными обрядами, смысл которых был уже не ясен самим римлянам. На играх Цереры, которые проводились в цирке, выпускали лисиц с привязанным к хвосту горящим факелом. Во время Флоралий обнаженные городские куртизанки должны были исполнять перед публикой эротические танцы. Этот последний обряд достаточно ясен: речь идет об обновлении года, о взывании к плодотворящим силам природы, и, каким бы неприличным действо ни казалось, зрелище не могло быть отменено из-за страха перед неурожайным годом.
В 204 году до н. э., когда римляне, руководствуясь указаниями Сивиллиных книг[417], перенесли в свой город богиню Кибелу, за которой отправлялись во Фригию, в город Пессинонт, они установили игры для вновь прибывшей богини. То были ludi Megalenses[418], которые впервые праздновались по обряду Римских игр. Начиная со 194 года до н. э. в них включают театрализованные представления, которые принимают все большую значимость. Уже после 140 года до н. э. они включаются также и в ludi magni, и, если верить Титу Ливию, первые сценические представления были устроены в 364 году до н. э. во время ужасной чумы, для того чтобы успокоить гнев богов. Тогда они прямо имитировали этрусский обряд. Это были еще только пантомимы. Римская молодежь начала танцевать в той же манере, добавляя к пантомиме сатирический текст и пение. От соединения народной поэзии и священного танца родился новый жанр, satura, который стал родоначальником театра. В действительности театр появился только в 240 году до н. э., когда уроженец Тарента Ливий Андроник придумал использовать сатуру, представив ее на сцене, придав ей интригу. Рим тогда только что в первый раз победил Карфаген и добился своего первенства не только в континентальной Италии, но и в Сицилии, и греческие полисы смотрели на него с некоторым уважением. Сенаторы, чтобы не оставаться в долгу, хотели модернизовать свои архаичные церемонии, и именно тогда по случаю визита в Рим сиракузского царя[419] Гиерона II римляне попросили Ливия Андроника устроить игры по образцу зрелищ греческих городов.
По правде говоря, эти первые сценические представления приглашенным грекам могли показаться несуразными. Они увидели старые греческие «либретто»: сюжеты из трагедий Еврипида и многие другие традиционные мотивы; кроме того, все это было еще и странно сыграно. В то время как в Греции актер играл свою роль от начала до конца, изображая свой персонаж на протяжении всего представления, здесь, в Риме, роль распределялась между двумя актерами. Один жестикулировал, другой ритмично напевал стихи под звуки флейты, которыми на сцене сопровождалась декламация. Это был след старинной священной пантомимы, римская традиция не отказывалась от нововведений, но представляла их лишь как некоторые изменения обряда, которому оставалась верна.
С конца III века до н. э. игры без театральных представлений не проводились. Они устраивались наряду с состязаниями на колесницах, и этим объясняется увеличение дней, во время которых проводились игры. Так постепенно родился латинский театр, для которого несколько поколений поэтов оставили целое собрание значительных творений. Именно в тяжелые дни Второй Пунической войны Плавт сочинил почти весь свой театр. И он был не единственным, кто писал комедии. Невий, выходец из Кампании, его предшественник, создал большое их количество. Невий, как и Плавт, черпал сюжеты из репертуара новой греческой комедии вековой давности, которая продолжала играться в греческих городах. Эти подражания нравились римской публике, так как они выводили на сцену человеческие типы, интересные не только эллинистической Греции, но и Риму, открытому всем эллинистическим влияниям средиземноморской жизни. В нем, как и в Греции, можно было найти скоробогатых купцов, жадных куртизанок, молодых людей, надеющихся на отцовское наследство, хитрых рабов, готовых им помогать. Приключения очаровывали публику из народа. Эта комедия, свободная от политических намеков, в отличие от старинной афинской комедии (комедия Аристофана), вполне отвечала потребностям Рима, должностные лица которого не потерпели бы сатирической свободы, дозволенной во времена Перикла. Не приняли бы они и отражения картины настоящей современной общественной жизни, жизни римских семей, которая, как считалось, была надежно укрыта от нескромных взглядов. Чисто греческая атмосфера комедии, персонажи, место действия, намеки на учреждения и обычаи переносили зрителя далеко от Рима, служили оправданием для острого сюжета. Мир комедии оказывался за пределами реального мира, реального мира города, и этого было достаточно, чтобы не ставились проблемы своей морали. Все смеялись, боги развлекались вместе с публикой — обряд игр достиг своей цели.
Тексты комедий дошли до нас, поэтому комедию этого времени мы знаем гораздо лучше, чем трагедию. От трагедии сохранились только небольшие фрагменты и воспоминания о нескольких названиях. Но их вполне достаточно, чтобы представить требования к трагедии, которые предъявлялись римлянами во время Пунических войн: сюжеты, без сомнения, были греческими, но они выбирались обычно из цикла троянских мифов, в которых Рим хотел найти свои древние истоки. Сказания о Трое — гомеровская эпопея — предоставляли верительные грамоты созревающей цивилизации. Показательно, что Рим хотел иметь и свою историю, и стать частью древнейшей истории средиземноморского мира, той истории противостояния ахейцев и фригийцев, откуда Греция брала свое начало.
Некоторые предания нашли свое продолжение в Италии. Колонисты из Великой Греции перенесли на землю, на которой обосновались, свою историческую память, в легендах хотели найти подтверждение правомочности своей миграции на Запад. Реалии Южной Италии и Лациума включались ими в эллинскую мифологию, и греческая трагедия нисколько не сбивала римлян с толку, напротив, она усиливала в них чувство принадлежности к средиземноморскому культурному сообществу. Впрочем, благодаря этрусскому фольклору и искусству жители Италии легко восприняли греческий мифологический канон. Все это объясняет то удовольствие, которое публика получала в театре, который мог бы считаться типично эллинским и не привившимся на чужой земле.
Наряду с греческим, комическим и трагическим, репертуаром первые латинские поэты пытались основать чисто национальный театр, выводя на сцену римских персонажей. Так родилась трагедия «претекста», названная так по тогам, окаймленным пурпурной полосой (toga praetexta), в которые были облачены герои — римские должностные лица. Сюжеты брались из национальной истории: взятие города, знаменитый эпизод из старых хроник, которая таким образом превращалась в приключения легендарных героев. В этом отношении трагический театр способствовал, разумеется, усилению патриотизма, приданию ему пафосности — трагедия «претексты» приближала зрителей к идеалу величия и славы. И хотя в греческом театре трагические герои сами по себе были полубогами, в трагедии «претексты» герой заслуживал обожествления своими подвигами. Почитание героев трагедий было настолько сильным, что в 187 году до н. э. римский триумфатор возводит храм Геркулесу Мусагету (Hercules Musarum). Таким образом, бог-триумфатор — тот, кто доблестью получил место в небесном пантеоне среди божественных дев, богинь памяти, повелительниц бессмертия.
Развитие театра начиная с II века до н. э. было стремительным, но непродолжительным. Множество поэтов, сочинителей трагедий и комедий, появлялось вплоть до конца республики, но представления становились все менее связаны с текстом и определялись второстепенными элементами. Иной раз преобладала только постановка. Например, если по сюжету следовало захватить Трою, это было поводом для бесконечных процессий. Закованные пленники проходили и проезжали на сцене; публике демонстрировались «трофеи»: золото и деньги, ценные вазы, статуи, восточные ткани, ковры, дорогие вышивки — публика, еще мало приученная к материальным ценностям, поражалась возможной стоимости того, что изображал реквизит. Реалистический взгляд на жизнь требовал предельно правдивого представления легендарных эпизодов во всем их ужасе. И нередко человек, приговоренный к смертной казни, занимал место актера во время гибели героя: мифический царь Пентей, например, разорванный на куски вакханками, действительно был растерзан на глазах у зрителей; горящие стены Трои горели по-настоящему; Геркулес на самом деле сгорал на своем костре. Дело доходило до того, что Пасифаю[420], не заключая в деревянную корову, живой отдавали быку, которого выпускали на сцену[421]. Но не будем судить римский плебс в его диких причудах, извращенности или особенной жестокости.
В своем романе Апулей рассказывает, как в греческом Коринфе в переполненном театре устраивается зрелище, во время которого пытаются использовать осла, в которого превратился герой романа, для публичного соития с женщиной, приговоренной к смерти за отравления и другие отвратительные злодеяния[422]. Перед тем как бросить диким зверям преступницу, ее на глазах публики подвергают поруганию с помощью «разумного» осла.
Нам трудно понять удовольствие, которое могли доставлять подобные зрелища. Однако, поразмыслив, можно это объяснять: театр, завораживающая вселенная (а именно таким он был изначально в самой Греции), не подчиняется правилам обычной морали; он честолюбиво стремился переносить зрителей в мир, где все возможно, где обычные законы природы не действуют[423]. Точно так же и римский театр часто стремится превратиться в феерию. Чудесный мир, который он изображает, должен в изобилии предложить богатство и чудо. Римский народ, осознав свое могущество и власть над миром, желал, чтобы его мечты воплощались в его играх. Неважно, что эти мечты могли оказаться жестокими или неприличными, сладострастными или поэтическими, требовалось лишь одно — чтобы они воплотились, и публика готова была освистывать не слишком изобретательное или не слишком богатое должностное лицо, которое не исполняло этого ожидания.
Так развитие театра шло вне путей развития литературы. Кроме комедии существовал другой популярный жанр, происшедший, несомненно, от ротрае circensis[424] и сельских развлечений, — это ателлана; зародившись в Кампании, она подверглась влиянию сицилийской комедии, но окончательно сложилась в Риме[425]. Процесс становления этого жанра виден по эволюции четырех постоянных персонажей: старика Паппа, горбуна, любящего нравоучения Доссена, толстощекого наглого бездельника и обжоры Буккона и простака Макка. Темы были очень просты, заимствовались из повседневной жизни; каждый из персонажей оказывался в определенном положении, например, Доссен был школьным учителем, предсказателем, солдатом или крестьянином. Вмешательство статистов предоставляло повод для бурлескных шуток. Жанр главным образом карикатурный, ателлана увлекала своим фамильярным характером и непристойностью. Часто ателлана служила exodos[426] как пародия на пьесу, которая составляла основную часть всего представления.
Мим оказался более честолюбивым. Появившись в конце III века до н. э., он существовал, как и ателлана, до конца Античности. Он отвечал глубоким потребностям римской публики. Заимствуя свои сюжеты в легендах, трагедиях и комедиях, он не отказывался и от любовных интриг, дорогих комическим поэтам. Приключения влюбленных весьма ценились. Иногда он ограничивался тем, что выводил на сцену простые фаблио: историю обманутого мужа или любовника, спрятанного в шкафу и вывезенного за пределы дома возлюбленной, — все то, что встречалось в «Милетских сказках»[427]. Мимы не щадили ни людей, ни богов. Тертуллиан возмущается тем, что видел, как изображаются на подмостках божества в позорящих их положениях. Известны мимы, в которых бог Анубис представлен прелюбодеем, Луна переодевается человеком (без сомнения, для галантного приключения), Диану наказывают кнутом, умирал Юпитер, после чего следовало чтение его шутовского завещания. Можно было также видеть (что заставляет вспомнить «Птиц» Аристофана) одновременно троих голодных Геркулесов, прожорливость которых высмеивалась. Нам трудно понять, как можно было терпеть это неуважение, если мы только не вспомним, что древняя религия не была лишена некоторого чувства юмора как в Риме, так и в Греции и что первоначально представления делались с намерением рассмешить богов.
В миме текст мало что значил; однако он наличествовал, но диалог оставался довольно примитивным, сводясь или к откровенным шуткам, или к доступным пониманию зрителей моральным максимам. Существенную часть мима составляли жестикуляция, танец, все то, что обращалось скорее к чувствам, чем к разуму. Мим оставался преимущественно областью чудесного в гораздо большей степени, чем литературный театр. У Плутарха можно прочитать, что, например, в правление Веспасиана был представлен мим, в котором участвовала усыпленная, может быть наркотиком, собака, а затем искусно демонстрировали ее пробуждение. В то время когда и в комедии, и в трагедии (и в ателлане) все женские роли игрались мужчинами, в миме они исполнялись женщинами, что пробуждало в черни низменные страсти. Она требовала, чтобы актриса танцевала обнаженной, но часто самих перипетий роли оказывалось достаточно, чтобы удовлетворить все пожелания публики.
В атмосфере феерии и реализма, поэзии и тривиальности развивались римские игры. Даже состязания на колесницах и гладиаторские бои были пропитаны этим духом: все в цирке, амфитеатре и театре происходило не просто так, хотя и казалось реальным, все было окружено ореолом странности и принимало значимость без связи с обыденностью. Победа того или иного колесничего в гонках колесниц принимала масштабы национальной победы, а его поражение считалось всеобщей катастрофой. Эти страсти недостаточно объяснять исключительно спортивным духом. Во времена империи существовали четыре партии болельщиков: «белые», «голубые», «зеленые» и «красные»[428]. Публика поддерживала ту или иную партию (как и должно быть, когда речь идет о спортивном азарте), вернее, того или иного колесничего. Партии продолжали существовать, даже если менялись предводители, ответственные за торжество цвета своей партии. И это были всегда одни и те же fautores[429] (мы сказали бы сегодня «фанаты»). Недавно было высказано предположение, что причина была одна: цвет был выбран определенным социальным классом, который его принял как свой символ и идентифицировал себя с ним. Таким образом, можно отметить, что Калигула, Нерон, Домициан, Луций Вер, Коммод и Гелиогабал, которые являлись наиболее «демократическими» императорами, благоприятствовали «зеленым». Когда Ювенал вспоминает о бегах, он пишет: «Весь Рим сегодня собрался в цирке, страшный шум сотрясает мой слух, из этого я делаю вывод, что успех благоприятствует „зеленым”. Потому что, если бы они были побеждены, наш город был бы опечален, как если бы консулы были разбиты в прах возле Канн». Таким образом, он указывает, что народная масса была явным приверженцем «зеленой» партии. Сенат же и консервативно настроенная аристократия идентифицировалась с «голубыми», и известно, что император Вителлий карал смертью сторонников «зеленых» за то, что те «плохо говорили о „голубых”». Под прикрытием обычного спортивного состязания существовали значительные интересы, которые вуалировались аргументами: разве боги не стоят на стороне тех, кто им нравится? Не была ли победа доказательством того, что боги желали покровительствовать колесничим и тем, кто с ними отождествлялся и вверял им свою судьбу?
Конные состязания поражали воображение людей позднейших времен, которым нравились колесницы, запряженные парой или четверкой лошадей, стоящие колесничие, облаченные в облегающую тунику без рукавов, с кожаным шлемом на голове, туловище обмотано поводьями, которые закреплялись на поясе. Левая лошадь вела упряжку, остальные следовали за ней. Колесница была похожа на военные колесницы в былые времена (простой кузов на двух колесах), но более легкая, устойчивость ей придавал вес человека. Малейшая неосторожность могла оказаться роковой: на огромной скорости колесница могла перевернуться, колеса сломаться, вожжи перепутаться; у человека оставалась только возможность схватить (если он только был в состоянии) нож, который носил на поясе, и перерезать кожаные путы, которые привязывали его к собственной упряжке. Если ему это не удавалось, его тело волочили по беговой дорожке животные, тело билось о spina или внешние барьеры.
В момент старта каждый из конкурентов находился за барьером. Над ними, на балконе, располагалось должностное лицо, руководитель игр. Он давал сигнал с балкона, бросая кусок белой ткани. В этот миг барьеры падали, и упряжки одновременно бросались в путь. Они должны были обежать вокруг цирка семь раз, это составляло расстояние приблизительно в семь с половиной километров. После каждого тура снималось одно из подвешенных над spina «яиц». Когда все они были сняты, то начинался наиболее увлекательный момент состязания. Колесницы стремились занять самое лучшее место внутри дорожки и двигаться вдоль нее, почти касаясь ближнего соперника. Много надежд рушилось, когда колесо неловкого колесничего разбивалось о камни! Неловкость или неудача колесничего обычно приносила неудачу и другим участникам состязания, так как они не могли на полном скаку мгновенно остановить свои упряжки, сталкивались с потерпевшим крушение и погибали вместе с ним. В толпе многие радовались, уповая на успех своих молитв, которые втайне возносили подземным богам, будучи уверенными, что свинцовая табличка с магической формулой, которую они зарывали в какую-нибудь могилу, дойдет до подземных божеств, достигнет цели и погибшие колесничие партии противника попадут в свою могилу.
Как мы уже сказали, гладиаторские бои были введены в Риме в 264 году до н. э. из погребальных игр, посвященных Юнию Бруту. Сначала они были всего лишь частью похоронного обряда, но римляне быстро их полюбили. В то время как на играх 264 года до н. э. были выставлены только три пары гладиаторов, полвека спустя на погребальных играх в память Эмилия Лепида участвовали уже двадцать две пары гладиаторов. Дух соперничества способствовал тому, что вскоре гладиаторы выступали на арене сотнями. Знатные аристократы хотели иметь свои личные отряды, которые они содержали в своих поместьях далеко от города. Во времена Цезаря постановлением сената пришлось даже ограничивать количество гладиаторов, которым могло владеть частное лицо. Власть хотела избежать возникновения вооруженных отрядов, преданных своему хозяину и готовых к внезапным нападениям. Уже восстание Спартака продемонстрировало остроту опасности, поскольку именно гладиаторы, убежавшие из школы Капуи, образовали главное ядро восстания. Инициаторы гражданских войн Милон и Клодий (первый выступал на стороне сената, второй — на стороне партии популяров) использовали своих гладиаторов как телохранителей и bravi[430] и не ошиблись. Но существовали профессиональные организаторы зрелищ, которые содержали отряды гладиаторов, чтобы сдавать их (иногда очень дорого) магистратам, в обязанности которых входила организация игр. Во времена империи существовали императорские гладиаторы, которые принадлежали к дому принцепса на том же основании, что и остальные его люди, и использовались в играх, устраиваемых самим императором.
Не все сражавшиеся на арене являлись профессиональными гладиаторами, для этого часто использовали приговоренных к смерти, которые должны были противостоять, почти безоружные, вооруженным противникам или хищным зверям. Длительное время это была форма казни: зверям бросали рабов и свободных людей, не имеющих римского гражданства. Некоторых из осужденных, молодых и крепких, отправляли не на смерть, а в гладиаторскую школу, обучали, и они становились профессионалами. Так они получали возможность если и не выкупать своим мужеством жизнь, то, по крайней мере, избегать казни, если после трех лет подобной жизни они выживали благодаря своей ловкости или удаче. Тогда, как и гладиаторов-«пенсионеров», их освобождали прикосновением палки без железного наконечника.
Рядом с осужденными, согласно уголовному праву, на арене часто появлялись военнопленные: правление Клавдия было отмечено массовым истреблением британских пленников в 47 году н. э. Нам также известно, по свидетельству Иосифа[431], что Тит[432] освободился от пленных евреев в ряде зрелищ в Берите, Кесарии Палестинской и некоторых сирийских городах. Так расправлялись с пленными на протяжении всей империи, впоследствии Константин таким же образом обошелся с побежденными бруктерами[433].
Но народ не получал большого удовольствия от этих кровавых представлений. Он предпочитал более искусные бои, где противники были достойны друг друга и одинаково хорошо владели оружием. Поэтому предпочитали добровольцев, а становиться гладиатором означало иметь профессию.
Тот, кто желал стать гладиатором, вступал в «семью», принадлежащую lanista[434]. Он, принимая заранее самое скверное к себе отношение, приносил будущему наставнику страшную клятву: позволял себя бить, жечь, ранить и убивать по желанию ланисты. После этого он направлялся в школу, настоящую казарму, где начиналось его обучение под руководством инструкторов, ветеранов в этой профессии. Ученики гладиаторской школы объединялись в классы и упражнялись в фехтовании нападении на palus, манекен, прочно воткнутый в землю и изображавший противника. Классы делились по этапам обучения: высшим считался класс, который назывался primus palus; гладиатор, который дошел до него, славился тем, что сам мог быть наставником.
В этих казармах господствовала ужасная дисциплина. Вне боев и тренировок вооружение тщательно закрывалось в надежном месте (armamentarium), а люди крайне редко получали разрешение выйти в город. Недисциплинированных заключали в оковы, били кнутом, клеймили каленым железом. Главной заботой гладиаторских школ было физическое здоровье этих мужчин, которые должны были демонстрировать совершенство своего тела и силу. Их хорошо кормили; врачами предписывалась специальная диета, чтобы поддерживать их в хорошей форме. Врачи следили за их гигиеной, делали массаж, руководили банными процедурами. Накануне своего первого боя гладиаторы имели право на libera сепа, особенно роскошный ужин, который для многих мог оказаться последним. На этот пир, дававшийся публично, приходили любопытные и наблюдали за теми, кто будет сражаться на следующий день. Последние изо всех сил, весело пили и ели, стараясь казаться беззаботными, и, безусловно, многие были счастливы наконец-то продемонстрировать свою отвагу. Сенека приводил слова знаменитого гладиатора, который во времена Тиберия, когда игры были редки, жаловался на то, что лучшие годы его жизни проходят в бездеятельности.
Конечно же, гладиаторам были присущи чувства военной чести и презрение к смерти. Вероятно, некоторые из них надеялись, что их мужество станет гарантией милости, которую окажет публика, покоренная их бесстрашием в случае их поражения. Эта милость оказывалась только храбрецам или неудачникам, которые умели проявить свою храбрость; храбрость, таким образом, могла в какой-то мере стать гарантией безопасности при поражении. Но многие не нуждались даже в этом: их судьба определялась профессией, которую они избрали. Они считались воинами: их предназначение состояло в том, чтобы убивать или умирать. Поддерживал ли их кто-нибудь, платили ли им — а платили часто неплохо, — что с того? Неудивительно, что в эпоху империи гладиаторы часто участвовали в военных действиях. Они не уступали другим солдатам: связанные своей клятвой, они умели быть героями не только на арене.
Гладиаторы во времена империи уже больше не считались приговоренными к смерти с отсрочкой приговора, но особенно отважными атлетами, так как они рисковали своей жизнью. Нередко можно было увидеть, что молодые люди хорошего происхождения принимают вызов в качестве любителей, также желая продемонстрировать свое мужество. Коммод также выходил на публику: он представал «новым Геркулесом» с намерением показать, что его императорская доблесть не голословное утверждение, а реальность.
Вооружение и облачение гладиаторов императорского периода хорошо известны по изображениям на многочисленных памятниках. Со временем сложились традиции, бойцы стали различаться по установленным категориям, их ставили друг против друга парами для рассчитанного драматического эффекта. Так, легковооруженные люди носили шлем с забралом, щит и меч. Их называли «преследователями» (secutores), их легкость при нападении и отступлении очень высоко ценилась. Другие бойцы назывались ретиариями (retiarii)[435]. Они были снабжены свинцовой сеткой и трезубцем, как рыболов для ловли тунца. Они выступали почти обнаженными, за исключением короткой туники, широкого кожаного ремня и наруча[436], защищавшего левую руку.
Среди тяжеловооруженных гладиаторов чаще всего встречались мирмиллоны, самниты, галлы, фракийцы. Они носили шлем, нагрудник и щит, в качестве вооружения для нападения были снабжены мечом и кинжалом. Форма щита и форма меча менялись. Самниты, например, укрывались за высоким и вогнутым щитом, меч был коротким. Фракийцы имели небольшие круглые щиты; меч напоминал кривую турецкую саблю. Некоторые гладиаторы полностью облачались в металлические латы, как позднее средневековые рыцари, но сражались пешими. Их можно было победить, лишь опрокинув, их закалывали или через прорезь в нагруднике или через прорези для глаз.
В гладиаторских боях гладиаторы представляли бойцов различных войск, с которыми когда-либо вели войны римляне; образы менялись по мере обогащения военного опыта римской армии. Нам известно, например, когда появились essedarii[437] гладиаторы, сражавшиеся на конных упряжках. Новинку привез Цезарь после кампании в Британии, в армии которой были такие подразделения. Цезарь хотел продемонстрировать римской публике, к какому виду боевых действий его войска были вынуждены приспосабливаться. Кроме того, виртуозность essedarii, способных удерживать упряжки на крутых склонах, балансируя на перекладине колесницы, перепрыгивать на полном скаку на спину лошади, представляло собой первоклассное зрелище. Военные кампании в Британии при Клавдии, Нероне и позднее при Домициане ввели essedarii в моду, их выступление подавалось как смертельное конное состязание, иногда под звуки духовой музыки.
Гладиаторы выставлялись друг против друга не случайным образом. Ретиарий никогда не сражался с другим ретиарием, но всегда с секутором (secutor), фракийцем или мирмиллоном. Эсседарии боролись друг с другом. Эти меры предпринимались для того, чтобы обеспечивать бойцам более или менее равные шансы. У знатоков существовали свои представления о поединках. Когда какой-либо магистрат организовывал игры и это всегда официальное лицо объявляло о предстоящих играх, правила проведения были предметом заинтересованных обсуждений, как и вопрос о том, кто именно выступит против знаменитого бойца.
Сознание современных людей часто (и с полным правом) шокирует пристрастие римлян к кровавым развлечениям. Но было бы несправедливо представлять это обстоятельство как исключительный недостаток латинов. Мы уже говорили, что гладиаторские бои имели чужеземное происхождение и появились в самом Риме относительно поздно. В некотором отношении они представляют собой архаичный пережиток италийских обрядов, и их религиозный характер бесспорен. Лучшие из римлян почти не получали там удовольствия. Публика состояла главным образом;,из городского плебса, в состав которого входили люди, пришедшие в Рим из стран Средиземного моря. Увлечение гладиаторскими боями датируется эпохой, когда плебс перестает быть чисто римским; и неудивительно, что Рим не должен был ни в чем уступать городам Востока, ни в отношении количества подобных зрелищ, ни по их жестокости. Можно сожалеть о том, что, с точки зрения современного человека, недостатком всей античной цивилизации является печальная уступка всеобщему интересу народных масс к жестокости, но было бы нелогично закрывать глаза на то, что подобными были нравы и в позднейшие исторические эпохи, свидетельствующие о презрении к человеческой жизни. Давайте не забывать, наконец, о том, что гладиаторы, находящиеся на арене на значительном расстоянии от зрителей, представали лишь небольшими силуэтами, а их движения при нападении и защите воспринимались скорее как перипетии спортивной драмы, чем как агония человека.
На зрелищах, происходящих в амфитеатре, царило то же желание чудесного, небывалого, невозможного, как и на театральных представлениях. Несколько разрозненных свидетельств говорят о любопытных фактах жажды экзотических впечатлений, например упоминание о gladiatores laquearii[438], гладиаторах, вооруженных чем-то вроде лассо и нападавших на противников с расстояния, захватывая их за ноги или за руки. Как ретиарии, словно ловцы тунца, переместились на арену, так и laquearii, очевидно, являлись вакеро[439], которых превратили в охотников за людьми. Все редкое и живописное, что только существовало в мире, должно было быть представлено народу на арене. Без сомнения, именно для того, чтобы удовлетворить такое честолюбие, Цезарь придумал римлянам такое зрелище, как морское сражение.
Во время своего триумфа в 46 году до н. э. диктатор приказал выкопать искусственный водоем, где столкнулись два флота, которые получили название тирский и египетский. Суда были боевыми кораблями, двигались усилиями гребцов, воины ожесточенно участвовали в сражениях.
Инсценировка морского боя еще раз состоялась при Августе, который в 2 году до н. э. специально вырыл naumachia[440] за Тибром и построил для него, как мы уже упоминали, специальный акведук. На сей раз флоты изображали «персидский» флот и «афинский» флот: представление изображало сражение при Саламине. Впоследствии строящиеся амфитеатры всегда имели искусственные водоемы для проведения навмахий. Античные историки описывают инсценировку морского сражения, которым при Клавдии было отмечено торжественное завершение работ по осушению Фуцинского озера[441]. В ней приняли участие 19 тысяч человек.
Со временем грандиозные гладиаторские бои, подражая действительным событиям, стали походить на представления мимов. С III столетия до н. э. для придания экзотики представлениям стали использовать животных. Начало было положено выступлением на публике слонов, четырех боевых животных, захваченных во время войны с Пирром в бою под Беневентом (275 до н. э.). Двадцатью четырьмя годами позже, в 251 году до н. э., выступали уже около ста слонов, захваченных во время победы Палермо над жителями Карфагена. Организаторы игр хотели поразить воображение зрителей, поэтому участие слонов представляло собой часть грандиозного парада трофеев — животных подбадривали палками несколько рабов.
Открытие Африки впоследствии предоставляло большие возможности для доставки экзотических животных. В начале I века до н. э. народу показали страуса. Потом были леопарды и львы. Нумидийские цари, вассалы Рима, охотно поставляли африканских зверей знатным римским аристократам, с которыми их соединяли узы гостеприимства, или тем, кто мог быть им полезен. Каждый триумфатор доставлял из своей провинции несколько образцов местной фауны.
Эти животные иногда просто показывались любопытной толпе; так дело обстояло со змеями, разноцветными птицами, привезенными из Индии или Эфиопии, и иногда использовавшихся во время боев. Точно так же, как раньше выставляли друг против друга гладиаторов, вооруженных разными видами оружия, так и теперь львов выставляли против слонов, львов — против тигров или быков. Удовольствие, которое получали от этой неравной борьбы, было связано и с любопытством, и с удовлетворением бессознательных природных инстинктов людей. Марциал, описывая представление, данное Домицианом по случаю торжественного открытия Колизея, восхищается внезапным диким порывом, очевидно, миролюбивого носорога, который заставил пулей броситься на огромного быка. Представления с участием экзотических животных сменялись показом местных животных, и главным образом медведей, которых заставляли бороться друг с другом, или быков — возбуждали их ярость, устраивая настоящие корриды.
Традиция поединков людей и животных существовала задолго до появления Римских игр. Сцены охоты известны в живописи, относящейся к минойскому периоду[442], Платон рассказывает о том, как в легендарной Атлантиде в установленное время торжественно совершались мистические жертвоприношения быка. Весьма вероятно, что участие животных в Римских играх было связано с обрядами такого рода, подлинное значение которых почти утратилось. Не забудем, впрочем, что постановка venationes[443] широко использовала мифологические сюжеты, где смутно жило воспоминание о первоначальном поклонении животным. Цикл мифов о Геркулесе, исключительно богатый охотничьими эпизодами[444], в большой мере способствовал поддержанию сакрального значения подобных представлений. Вспомним, что император Коммод не только сам мечтал стать гладиатором, но и выходил на арену как охотник, доказывая таким образом свой божественный virtus. Ощущение сакрального и воображение переплетались, чтобы придавать животным, участвующим в бойне, достоинство, которое мы затрудняемся приписывать им в наши дни. Интерес к подобным зрелищам соответствовал глубокой потребности римской души искать в первостепенных формах природы первоначальную чистоту и соединении с нею коллективной жертвы, кровавого крещения, в которых толпа соединяется с бестиарием[445].
Продолжительность игр на протяжении столетий возрастала, в то время как программы перегружались новыми изобретениями. Однако это удовольствие было довольно-таки исключительным. В эти дни вся городская жизнь останавливалась, весь народ собирался в театре, амфитеатре или цирке. Впрочем, не будем обольщаться: в обычные дни город был не слишком трудолюбивым, каким является современный город. Римская жизнь отводила повседневным удовольствиям гораздо больше времени, чем современная жизнь. Вставали рано, без сомнения, и утро было занято встречами на Форуме, политикой или другими делами; солнце еще не опустилось за горизонт, а работа уже останавливалась и начинался «вечер». К трем часам зимой, в четыре часа летом Форум опустевал, двери базилик закрывались (иногда было необходимо спускать собак, чтобы задержавшиеся уходили), суды прекращали заседания и даже болтуны, слонявшиеся в портиках, направлялись маленькими группами к термам[446]. Все социальные классы соблюдали этот обряд; конец дня каждый человек посвящал самому себе. Гораций описывает, как даже обычные люди таким образом проводят свой досуг, например, вольноотпущенник, который утром продавал таким же бедным людям, как он сам, подержанные пожитки, усаживается в тень, приказывает цирюльнику побрить себя на ветерке, и тут же, не стесняясь, стрижет свои ногти. На рассвете он снова идет зарабатывать на жизнь. Тогда довольствовались лишь тем, чтобы просто жить.
Императорские термы, которых становится все больше в I веке н. э., становятся доступными для всех, термы представляли собой виллы для черни. Там можно было найти любые виды удовольствий и занятий, доставляющих наслаждение. Для эрудитов там были библиотеки, болтуны, встречаясь с друзьями, обретались в портиках и рощах. На террасах можно было принимать рекомендованные врачами солнечные ванны. На открытых площадках играли в мяч: даже серьезные люди часами перебрасывались маленькими кожаными мячами с двумя-тремя друзьями, подготавливаясь подобными упражнениями к купанию.
Само мытье представляло собой длинную и сложную процедуру, которой предавались в компании. Как только люди раздевались в гардеробе (apodyterium), где оставляли (полезная предосторожность против воров) маленького раба хранить тунику, плащ и сандалии, входили в теплое помещение (tepidarium), где тело привыкало к жаре. Затем проходили в парильню (sudatorium), горячий сухой воздух которой вызывал обильное потение. Там находились долго, не спеша беседуя с друзьями или незнакомыми, которыми случайно оказывались рядом. Время от времени водой из бассейна обрызгивали тело, после чего приступали к умащению тела, которое начинали с очищения тела при помощи маленькой скребницы, называвшейся strigile[447], затем массажист руками, смазанными душистыми маслами, разминал каждый мускул, и римлянин предавался полному расслаблению. После этого наиболее смелые окунались в холодный бассейн, другие наслаждались теплой водой.
Пребывание то в одном, то в другом зале требовал немало времени, и можно было проголодаться, аппетит удовлетворяли торговцы, которые, переходя от одной группы к другой, тут же продавали всевозможную снедь, которой можно было перекусить в ожидании обеда. Известное письмо Сенеки вызывает шумную и оживленную атмосферу, царившую в термах: «Сейчас вокруг меня со всех сторон — многоголосый крик: ведь я живу над самой баней. Вот и вообрази себе все разнообразие звуков, из-за которых можно возненавидеть собственные уши. Когда силачи упражняются, выбрасывая верх отягощенные свинцом руки, когда они трудятся или делают вид, будто трудятся, я слышу их стоны; когда они задержат дыханье, выдохи из пронзительны, как свист; попадется бездельник, довольный самым простым умащением, — я слышу удары ладоней по спине, и звук меняется смотря по тому, бьют ли плашмя или полой ладонью. А если появятся игроки в мяч и начнут считать броски, — тут уж все кончено. Прибавь к этому и перебранку, и ловлю вора, и тех, кому нравится звук собственного голоса в бане. Прибавь и тех, кто с оглушительным плеском плюхается в бассейн. А кроме тех, чей голос, по крайней мере, звучит естественно, вспомни про выщипывателя волос, который, чтобы его заметили, извлекает из гортани особенно пронзительный визг и умолкает, только когда выщипывает кому-нибудь подмышки, заставляя другого кричать за себя. К тому же есть еще и пирожники, и колбасники, и торговцы сладостями и всякими кушаньями, каждый на свой лад выкликающие товар»[448].
Когда с баней было покончено, шли обедать. Обед — один из моментов дня, который посвящался дружбе, и для человека оказаться приглашенным на обед было делом обычным, даже если сам он никогда никого не приглашал. Так поступали, как правило, простые люди. Крупные аристократы, естественно, задавали друг другу роскошные пиры. Сами римляне страстно, в выражениях часто очень резких критиковали роскошество стола. Если верить этим критикам, то может показаться, что растрачивались состояния для удовлетворения фантазий и чревоугодия. Однако на самом же деле могла поражать всеобщая умеренность, а малейшие изыски казались экстравагантными. Современные городские рынки показались бы римлянам чудовищными, они были бы шокированы продажей, например, окультуренной спаржи, вместо употребления в пищу разнообразных диких растений! Плиний Старший осуждает торговлю экзотическими продуктами и даже морской рыбой, если ее доставляют издалека. Без сомнения, в эпоху республики сенат настаивал на законах против роскоши и чрезмерных расходов, которые распространялись, естественно, и на пышность стола, но он руководствовался общей политикой, стремившейся к сохранению суровых традиций, которые рассматривались как необходимость в защите чистоты нравов. Эти законы не достигли особых результатов. Да и как можно было лишить целый народ, обогатившийся в результате завоеваний, тех приятных вещей, что издавна были известны побежденным? Показательно, что на закате республики самым знаменитым гурманом был Лукулл, проведший в Азии военную кампанию против Митридата и сумевший оценить сладость восточного образа жизни. Лукуллу римляне были обязаны, главным образом, тем, что он привез в Италию вишневое дерево, которое было акклиматизировано; а это и сегодня не представляется нововведением, достойным осуждения. В конце II века до н. э. стоик Посидоний отмечал большую умеренность в пище как характерную для римских нравов черту. К этому времени эллинистическим городам Востока и самой Греции уже давным-давно была известна непростая кухни. Она достигла Рима, и хотя и медленно, но без особого сопротивления проникала в его дома.
Во времена Империи уже существовало искусство кулинарии, о которой мы можем иметь определенное представление благодаря книге, которая до нас дошла от имени Апиция, знаменитого гурмана[449]. Эта кухня богата пряностями и травами, иногда местными, иногда привезенными с Востока. В ней охотно использовался перец, как в горошинах, так и размельченный в ступке, а также тмин, укроп, чеснок, чабрец, лук, рута и петрушка, майоран[450], silphium (душистое зонтичное растение, происходящее из Киренаики[451], этот вид сегодня исчез) и главным образом garum[452]. Garum, который входил в большую часть заготовок, аналогичен индокитайскому nuocmam[453]: это вымачивание в солевом растворе внутренностей рыб, главным образом тунца и макрели. Этот продукт с очень резким вкусом изготавливался почти повсеместно в бассейне Средиземного моря; но в особенности высоко ценился тот, который изготавливался на рыбных промыслах Гадеса (Кадиса). В зависимости от качества он стоил очень дорого или был дешевым. Остаток после слива гарума — alec — тоже использовался.
Вот рецепт приготовления «утки, журавля, куропатки, горлицы, вяхиря, голубя или другой птицы»: «Ощипать и выпотрошить птицу, поместйть ее в глиняный горшок; налить воды, добавить соль, укроп и оставить вариться до полуготовности. Затем ее вынуть и поместить в гусятницу (caccabum) с маслом, пучком майорана и кориандром. Незадолго до конца готовки добавить небольшое количество подогретого вина, чтобы придать цвет. Растереть перец, любисток (или горный сельдерей), тмин, кориандр, корень silphium, руту, смешать с медом, молодым вином и бульоном, в котором варилась птица, добавить каплю уксуса. Влить этот соус, предварительно уварив, в гусятницу, подогреть, соединить с крахмалом. Сервировать блюдо, полив этим соусом».
Существовали и более сложные рецепты, такие как молочный поросенок, которого потрошили через «горло, подобно бурдюку» и которого начиняли фаршированными цыплятами, колбасами и колбасным фаршем[454], дроздами и славками, финиками без косточек, жареным луком, улитками и всевозможными травами. Затем его зашивали и жарили в печи. После того как блюдо было готово, разрезали спинку и пропитывали мясо соусом из руты, гарума, молодого вина, меда и масла[455].
Подобные рецепты позволяют представить кухню с экзотическими вкусами, где соединялось сладкое и соленое, изменяя натуральный вкус мяса. Искусство повара состояло в том, чтобы сделать неузнаваемым вид пищи, например придать куску свинины вид домашней птицы, а соскам свиноматки (которыми обожали полакомиться) вид рыбы. Особенно изысканной обработке подвергали птиц, которых доставляли издалека: фазанов привозили с Черноморья, цесарок из Нумидии, фламинго из Египта или Внутренней Африки, имелась и местная дичь — дрозды, куропатки и т. д., и одомашненная птица с итальянских птичьих дворов — куры, гуси, утки. Старый закон (существовавший во времена строгих древних нравов) запрещал откармливать кур, птицеводы изворачивались, откармливая петухов. Привозили гусей из Галлии; их печенка очень высоко ценилась.
У Макробия[456] сохранилось меню официального обеда, предложенного жрецам в эпоху Цезаря. Вот его детали: вначале морские ракушки, устрицы, мидии, дрозд на спарже, вареная курица, каштаны и соус из мидий и устриц. Эти кушанья подавались в качестве закуски и сопровождались молодым вином. Затем подавалась первая перемена: другие ракушки, морская рыба, славки, филе кабана, паштеты из домашней птицы и дичи. Главная перемена включала вымя свиноматки, голову кабана, рагу из рыбы, утки, зайца, жареных домашних птиц. Мы, к сожалению, не знаем, каким был десерт[457]. Кушанья для каждой перемены предлагались на подносе одновременно каждому гостю, который выбирал по своему вкусу. Участники обеда возлежали на трех расположенных подковой ложах, окружавших стол: это и был триклиний, название обозначало также вообще столовую. Каждое ложе имело три места, так что на большинстве обедов присутствовало не более девяти гостей — по числу муз. Между ложами ходили слуш; личные рабы внимательно следили за каждым движением своих хозяев, чтобы предупреждать их желания.
После обеда принято было пить. Это было начало comissatio[458], более или менее шумной пирушки в зависимости от темперамента и настроения гостей. Виночерпий заранее смешивал в кратере вино и воду. Неразбавленное вино почти не пили, оно было достаточно крепким (виноделие оставалось очень несовершенным), густое, иногда с различными примесями, оно должно было обязательно разбавляться[459]. В некоторые сорта вина добавляли морскую воду, чаще всего просто теплую воду. Глава пиршества, назначенный сотрапезниками, определял количество кубков, которое каждый должен был выпить, и крепость вина. Если глава умело руководил пиршеством, то гости спокойно беседовали, играли в кости, слушали певцов, музыкантов или рассказчиков, смотрели на жонглеров и эквилибристов. Но если «царь» не умел сдерживать своих «подданных» в границах приличия, наступало опьянение и, разгул до тех пор, пока гости не отправлялись по домам, поддерживаемые своими рабами.
Обычно женщины не допускались на обедах, кроме куртизанок, которые возлежали на ложах среди мужчин. Матери семейств и дети принимали пищу за особым столом в столовой. Такой была традиция; но несомненно, что в аристократической среде женщины, по крайней мере во времена империи, участвовали в пирах, даже если не давали их сами.
Было бы напрасно настаивать на излишествах, о которых нам рассказывают античные авторы. Не будем судить обо всех обедах по обеду сирийского вольноотпущенника Тримальхиона, который нам описал Петроний. Выделим из этого только особенно интересную черту: желание все превращать в представление, сопровождать прием пищи пантомимой, например подавать кабана с помощью дворецких, переодетых охотниками. Эта театральность, перенесенная в столовую, является тем же поиском невозможного или, по крайней мере, чудесного, который нам кажется столь характерным для римского воображения.
Если картина Рима во время царей и в начале республики нам демонстрирует несчастный плебс, раздавленный долгами, если при анализе экономических условий в сельском хозяйстве обнаруживаются крестьяне, проживающие в плохих условиях, привязанные к земле, которая им не принадлежала, то, напротив, городское население, по крайней мере после революции Августа, было в итоге Очень счастливо. Империя родилась в результате реакции на сенаторскую олигархию; Цезарь опирался вначале на плебс; и, несмотря на все свои шаги в отношении сената, Август никогда не прекращал думать о благосостоянии маленьких людей. Юлии — Клавдии, считающие, что Рим находится под их покровительством, были щедры по отношению к нему: общественные работы, снабжение, театральные представления — расходы на это они брали на себя. Некоторые из них, Нерон главным образом, в течение длительного времени были очень любимы народом, и тщетно объяснять это низкими чувствами. Позже Траян, затем Адриан и другие императоры организовывают настоящий административный орган благотворительности. То, что в провинциальных городах представляло собой никем не планируемую добровольную благотворительность богатых семей в пользу малых сих, в Риме превращается в общественную службу. Собирали сирот, снабжали приданым девушек. Все это добавлялось к традиционному бесплатному распределению продовольствия. Не следует думать, что там присутствовал только голый расчет и императоры надеялись купить подарками повиновение народа; следует помнить, что любой политический строй, озабоченный уменьшением страданий народа, стремится, обеспечить себе сторонников. Принцип распределения продовольствия между бедняками был подсказан Гракхам их советником, стоиком Блоссием из Кум, который был далеко не демагогическим политиком. Но считалось справедливым и гуманным распределять хотя бы часть завоеванных богатств между гражданами, даже между недавними вольноотпущенниками.
И неудивительно, что горожане Рима были счастливее, испытывали на себе лучшее отношение, чем другие народы империи: но то же самое в некоторой степени происходило и с жителями других городов, потому что в города стекалось богатство, которое легко передавалось от одних владельцев к другим, менее состоятельным, вплоть до ничего не имевших. Древнее общество, каковы бы ни были мнения на этот счет, поддерживалось настоящей человеческой солидарностью: то была солидарность клана, избирательная несомненно, но реальная, идеал которой восходил к тем временам, когда каждый город, заключенный в тесных границах, должен был сплоченно защищаться против постоянных нападений. С очень давних пор римляне поставили алтарь богине Конкордии, которая была символом гражданского согласия. Поэтому было бы несправедливо считать щедрость унизительной коррупцией, как и великодушие принцепсов по отношению к черни.
По этим причинам жизнь в городе была приятнее, чем в другом месте; Рим, самый богатый из городов, был местом, где совершенно естественно самой большой оказывалась и сладость жизни. Великие мира сего располагали иногда невероятным богатством (хотя оно кажется довольно мелким по сравнению с тем расточительством, которое последовало позже, в другие века), но и народ получал больше, чем просто крохи, не изнуряя себя работой. Статуи с Востока, драгоценный мрамор, произведения искусства украшали портики и термы. Римские таверны прекрасно снабжались продовольствием, в лавочках продавались любые виды товара. Многочисленные римские фонтаны били чистой водой. В этой толпе, избалованной своими властителями, находились, без сомнения, и рабы, судьба которых, конечно, не была завидной, но многие из них становились вольноотпущенниками; но даже если они оставались рабами, они тоже получали свою долю от наслаждений города по своей мерке — именно о них сожалел в сабинском поместье управляющий Горация. Рабам не воспрещалось продвижение к высоким должностям; при Клавдии, Нероне, Домициане таких становилось все больше. В конце концов в столице образовалась огромная масса вольноотпущенников; они играли важную роль. Ювенал жаловался на то, что «Оронт[460] ныне течет в Тибр», что толпы выходцев с Востока завоевывали Рим. Они прибывали как рабы или мелкие торговцы, но вскоре у них уже имелись собственные клиенты. В этом заключается, прежде всего, доказательство того, что в гостеприимном Риме вчерашние побежденные могли найти свое место.
Если и справедливо, что, вопреки всем ностальгическим и идиллическим представлениям, римская цивилизация в наших глазах предстает прежде всего как городское явление, не следует удивляться тому, что во времена империи города на Западе, как и на Востоке, процветали. В представлении римлян основной реальностью политической жизни является город, а империя (imperium) с юридической точки зрения является федерацией городов. Эта концепция объясняется завоевательной политикой и сохранялась вплоть до конца римской империи.
Когда Рим начал свои первые войны против соседей в Лациуме, он столкнулся с такими же городами-государствами. Целью этих войн было не завоевание и разрушение, а превращение потенциальных врагов в друзей и союзников или же ликвидация возможной опасности. Изредка бывали исключения, но их всегда можно объяснить. Так, завоевание Альбы сопровождалось ее разрушением; население было перевезено в Рим, дома уничтожены. Дело в том, что Рим не мог допустить, чтобы сохранилась старая метрополия, центр латинской конфедерации; желая стать ею сам, он должен был уподобиться ей. По этой причине Альба прекратила существование, или, скорее, этот город материально и духовно был встроен в Рим, который занял его место, взял на себя его религиозные функции и поклонение его культам. Намного позже, в середине II века до н. э., сенат поручил Сципиону Эмилиану разрушить Карфаген, стереть его с лица земли и засыпать солью[461]. Римляне не могли забыть, что целью Второй Пунической войны являлось уничтожение Рима, «римского имени», и поскольку сенат был уверен в том, что Карфаген готовится взять реванш, то единственное решение состояло в уничтожении соперника, ослепленного ненавистью. Судьба, очевидно, была против существования обоих городов одновременно.
Если не принимать во внимание эти два примера, то все по обыкновению регулировалось договором в форме, которая обычно клала конец враждебности. Это был foedus[462], о котором мы сказали, что он был юридической основой отношений между Римом и подчиненными городами. Каким бы ни было его содержание, он имел один результат — гарантировать сохранение завоеванного города, и Рим считал одной из своих первостепенных обязанностей в случае опасности оказывать помощь присоединенным или подчиненным поселениям. Вряд ли завоеванные полисы были обращены в состояние рабства или стали управляться римскими чиновниками. Чаще всего (если упомянуть особо еще несколько абсолютно исключительных случаев, таких как префектура в Капуе) завоеванный город продолжал пользоваться большой самостоятельностью, он избирал своих должностных лиц, которые сохраняли свое традиционное название (например, meddix — у осков, в Галлии — vergobrets, в особенности в Сенте), обеспечивали правосудие, поддерживали общественный порядок, управляли местными финансами, как и раньше, Рим осуществлял лишь нечто вроде опеки, и его влияние ощущалось только в определенных случаях, когда следовало принять меры, связанные с интересами федерации, такие как реквизиция сырья для армии или флота, продовольствия для столицы, сбор вспомогательных военных контингентов, запрещение религиозной практики, признанной противостоящей общественному порядку. Таким образом, союзнические города должны были в 189 году до н. э. ликвидировать на своей территории любое объединение последователей Вакха, а позже императоры запретили человеческие жертвоприношения в Галлии и Африке, где местные традиции продолжали их сохранять. Римские власти, то есть наместник и его служащие, оставляли за собой право внутри каждой провинции регулировать отношения городов друг с другом, в судебном порядке разрешать споры, выслушивать жалобы, направленные против местных должностных лиц и главным образом гарантировать коммерческие или юридические привилегии римских граждан. Армия почти никогда не вмешивалась, даже если в провинции и дислоцировалась римская армия. Во времена империи только в императорских провинциях (за исключением Африки, хотя эта провинция и управлялась сенатором, она имела легион) стояли гарнизоны. Эти провинции либо соседствовали с границами, либо были недостаточно спокойными. В остальных местах царил полный мир, и наместники наблюдали за жизнью провинции, опираясь исключительно на престиж Рима.
Ощущали ли жители империи, что они являются римлянами? Считали ли они себя подданными, чья свобода была ограничена, и чувствовали ли они, что их насильно удерживают в рабстве? Невозможно дать на этот вопрос простой и ясный ответ относительно всех эпох и всех социальных классов. Богатый горожанин в Милете или Сенте чувствовал себя, разумеется, ближе к римскому сенатору, чем к греческому крестьянину или итальянскому земледельцу. Но несомненно и то, что Рим столкнулся с небольшим количеством национальных восстаний. Как только жители провинций достигали (этот процесс разворачивался все более и более вширь) юридических привилегий римских граждан, они действительно начинали себя чувствовать «римлянами» скорее, чем галлами или нумидийцами. Рамки нации, которые нам представляются столь фундаментальными, тогда едва существовали, чаще всего это было понятием неясным и не употреблялось на деле.
Когда римляне наконец завоевали Грецию, первое, о чем они позаботились, — освобождение полисов. Современные историки обвиняют этих «освободителей» в лицемерии и подчеркивают, что так называемая свобода была фактически рабством, потому что Рим оставался верховным и высшим арбитром. Между тем надо признать, что римское завоевание действительно восстановило если и неполноценную свободу полисов, то, по крайней мере, их автономию. Римский режим никак не походил на то, что было установлено эллинистическими правителями, преемниками Александра[463]. В то время как македонские цари просто присоединяли старинные полисы — города и их территории — к своим царствам, римляне ограничивались тем, что объединяли их в империи. Афины, Спарта и множество других полисов восстановили свои законы.
Положение стран с менее древней культурой, где полисов не было, отличалось. Здесь договор о федерации заключался с местными властями, иногда с царями (и тогда имелись дружественные царства, положение которых было аналогично статусу союзнических полисов), иногда с олигархией, готовой получить поддержку Рима, который защищал ее от недовольного плебса. Очень скоро эти народы и союзнические царства создали у себя города, которые их приблизили к «полису». Туземные цари сами принимали меры для осовременивания своих царств. Так, например, в Мавретании, во времена царствования Юбы[464], появляется множество городов, среди которых наиболее прославленным становится Волюбилис[465]. В других местах примером становились римские колонии — населенные пункты по образу Рима — и населяющие их граждане, которые обосновывались на завоеванных землях. Процесс романизации Северной Италии был активно продолжен Августом, который основал такие колонии, как Суза, Турин и Аквилея[466], и в то же время занимался развитием существующих городов. Италийская буржуазия, на которой основывалось главным образом благополучие этих городов, поощрялась, ее элита вскоре была выбрана в сенат. Такая же политика проводилась в Испании, Галлии, Британии. Очень важно, что в крупных городах Запада, в большинстве своем основанных как раз в период завоевания, местная аристократия рассматривалась всегда как римская. Таким образом, с времен Тиберия благородные галлы отказываются от своих туземных имен, чтобы принять tria nomina[467] римского гражданина. Галлы и испанцы становятся риторами, поэтами и в Риме собираются реализовать таланты, которыми хотят прославить свою малую родину. Римская империя не знала колониальных проблем. Истории известны немногие восстания, окрашенные национальным чувством, но они всегда были неудачны. Можно согласиться с ритором Элием Аристидом (середина I века н. э.)[468], который в хвалебной речи Риму подчеркнул, что вся империя является упорядоченной совокупностью свободных городов, находящихся под властью принцепса. Превышение власти, часто имевшее место во времена республики, когда наместники подвергались малоэффективному контролю, практически исчезает. С другой стороны, местный партикуляризм также быстро стирается; один идеал или сходные концепции распространяются повсеместно скорее всего не под воздействием сильной центральной власти, а благодаря увеличению количества провинциальных городов, выражающих образ Рима.
На Востоке, где полисный режим существовал с древности и во многих отношениях походил на организацию самого Рима, жизнь муниципиев[469] развивалась в традиционных рамках. Александрия, Антиохия, Милет, Эфес продолжили процветать в Египте и в Азии, их блеск объяснялся успешной материальной и напряженной интеллектуальной деятельностью, театром, в которой она реализовывалась. Города, какой бы ни была их значимость, обладали автономным бюджетом, который пополнялся, как и во времена независимости, довольно сложной прямой и косвенной системой пошлин (аренда коммерческих заведений, налог на собственность, городская ввозная пошлина, патенты и т, д.). Император вмешивался (через посредничество наместника) только тогда, когда местные финансы оказывались в затруднительном положении. К концу республики эллинизированные города были обременены очень тяжелыми долгами, что было следствием займов, предоставленных крупными римскими капиталистами. Городские доходы снижались в ходе многочисленных войн, которые разрывали средиземноморский Восток в течение двух последних веков до нашей эры. Для пополнения финансов Август использовал, все, что только было возможно, поскольку он и его окружение к концу гражданских войн концентрировали в своих руках почти все движимое и недвижимое имущество аристократии. Большая часть огромного трофея вкладывалась в восстановление разрушенных городов. Известно, например, что некоторые города Азии, опустошенные различными катастрофами, получили значительные субсидии. Восстановив свое благополучие, местная аристократия вскоре была в состоянии вновь играть свою традиционную роль и финансировать главные потребности города: строительство или восстановление общественных зданий, организацию игр, бесплатное масло для гимнасия, обучения и воспитания эфебов, оплату учителей, в случае неурожая — покупку продовольствия во избежание голода и, следовательно, бунтов и беспорядков. Эпиграфы[470] знакомят нас со многими примерами подобного великодушия, размах которого в литературных памятниках вполне не отражен. Пример Герода Аттика из Афин был исключителен не столько из-за его богатства, сколько благодаря роли, которую он играл на своей родине.
Происхождение этих больших состояний следует искать, главным образом, в развитии торговли. Без сомнения, как мы это уже подчеркивали, представители крупной буржуазии восточных городов являлись и земельными собственниками; и именно на них по большей части работало сельское население, свободные труженики и рабы. Однако не только доходы от земель приносили огромные деньги, даже если они и не дополнялись доходами от торговли. Богачи стояли во главе крупных коммерческих заведений, которые образовывали торговую сеть в провинции. Провинциальная аристократия повсюду на Востоке не знала ограничений, навязанных римской традицией сенаторам; торговля им не запрещена. Если римским сенаторам удавалось обойти закон, благодаря обществам, образованным вольноотпущенниками, тайными владельцами которых они являлись, то купцы имперских городов открыто занимались своей деятельностью.
Одним из самых важных, существенных для жизни империи видов торговли была торговля зерном. Она велась судовладельцами-торговцами, объединенными в мощные корпорации. Их главным клиентом являлось государство, но они делали поставки и для провинциальных городов. Существовали местные рынки, не менее прибыльные, чем рынок столицы. Кроме того, те же торговцы занимались и другими товарами, которые мало интересовали общественные службы. Ими поставлялось сырье для ремесленного производства в городские мастерские (кожи, воск, лен, конопля и шерсть, смола и строевой лес и т. д.). Готовая продукция продавалась на месте в лавочках на базарах (торговые улицы, специализирующиеся на частной торговле, были правилом в римских городах Востока и Запада) или экспортировалась за пределы провинции. Вторичные сельскохозяйственные продукты (кроме зерна, масла и вина, которые входили в поставки для анноны) также становились предметом разнообразного и прибыльного обмена. Мы уже упоминали компании, которые в Гадесе[471] изготовляли garum, существовали и другие на Востоке, на Черноморском побережье; помимо гарума они экспортировали сушеную рыбу, различные виды икры; продавцы из Дамаска специализировались на экспорте чернослива и других сухофруктов. В Сирии и Малой Азии важными источниками богатства являлось текстильное ремесло: изготовление тканей, добыча пурпурных раковин[472] и получение из них краски. К этому добавлялась, по крайней мере в Сирии, транзитная торговля пряностями и шелком. В эти времена продукция ремесленного производства была высокоспециализированной, что обеспечивалось определенной фактической монополией того или иного города. Например, имелись ткани из Лаодикеи[473], сукно и подушки из Дамаска, шелковые ткани из Бейрута и Тира. Наконец-то обеспеченная безопасность на море и умиротворение огромных территорий на Западе открывали значительные каналы сбыта для восточной торговли, несмотря на то что Запад и стремился все больше к созданию конкурирующей промышленности. Однако богатая клиентура предпочитала товары, произведенные на Востоке.
На Востоке только Египет не считался ближней территорией. Он был присоединен к империи только после Акция и являлся не провинцией, как другие, а личной собственностью принцепса, преемника Птолемеев. Единственным городом Египта была Александрия: она, созданная Александром, столица Птолемеев, относилась к крупным эллинизированным городам Средиземноморья, но в целом вся страна была заселена туземным населением, проживающим в деревнях. Благоустроенность жизни, характерная для римской цивилизации, там отсутствовала. Вся жизнедеятельность была сконцентрирована в руках нескольких важных должностных лиц: торговцами, владельцами транспортных средств были прямо или косвенно государственные чиновники. Жизнь страны, за исключением Александрии, очень отличалась от жизни в других странах Востока. Крестьяне были невежественны и нищи. Египтяне, поклонявшиеся своим странным божествам, подчиненные своим жрецам, во всем римском мире слыли варварами. Ювенал в пятнадцатой «Сатире» с ужасом рассказал о том, как жители двух египетских деревень Омбоса и Тентира сражались друг с другом, как жители Омбоса захватили и съели жителя Тентира. Без сомнения, говорит поэт, жители Калагура в Испании также ели человеческое мясо, однако они находились в осаде, их мучил голод, они не имели никаких других ресурсов — это было последним средством города защититься, и Ювенал их извиняет. Крестьяне Египта в его глазах — кровожадное варварство, не ведающее чувств, которые формируют человечность и которые могут развиться только в городах.
На Западе условия жизни вначале сильно отличались; между тем картина существования в провинциях в эпоху Антонинов не слишком удалена от той, которую представляют восточные провинции. Очень быстро города догоняют свое опоздание. В Галлии, например, в течение лишь одного или двух поколений многочисленное местное городское население сумело удовлетворить свою потребность в жилище и создало городские ансамбли, украшающие жизнь муниципия, в которых обитало многочисленное население. Чаще всего место прежнего oppidum не сохранялось: в этом проявилась предосторожность от случайных восстаний, а также сознательное желание создавать новые условия жизни, изменяя характер города. Речь шла не о том, чтобы сохранять старую традицию, но порождать новую. Галло-римский город впредь не должен быть только религиозным центром и крепостью. Он должен был стать местопребыванием нотаблей[474] и центром экономической и общественной деятельности. Этого было легче достигнуть на равнине, чем на холмах, столь милых старым оппидумам. Эта политика не была новой: после завоевания Капуи римскими армиями она была перемещена далеко от ее первоначального местонахождения, был построен новый город для размещения остатков населения. Эта политика регулярно применялась в Галлии, где столицы галльских «народов» в большинстве случаев возводились заново, чтобы интегрироваться в римский мир.
Некоторые города были новостройками. Так, Лион, Лугдунум (то есть Ясная Гора), практически был возведен на новом месте, которое привлекло внимание Цезаря во время кампании 50 года до н. э. против Гельветов. Понимая стратегический интерес этого места, Цезарь намеревался основать там город, но у него не нашлось времени осуществить это намерение. Город был основан в 43 году до н. э. (известна точная дата — 11 октября), и власть в нем стала принадлежать Мунацию Планку, который управлял «Косматой Галлией»[475] (той, что завоевал Цезарь). Первые колонисты были римские торговцы, изгнанные из Виенны за несколько лет до этого аллоброгами[476], которые поселились у слияния рек Соны и Роны; Планк переселил туда ветеранов Цезаря. Вокруг этого ядра стали селиться местные племена. Лион вырастал за счет своей соседки Виенны, бывшей столицы аллоброгов, которая также стала римским городом. На месте слияния рек Соны и Роны вокруг святилища Рима и Августа был установлен федеральный культ Галлии. Именно туда ежегодно прибывали представители других галльских поселений, чтобы подтверждать свою принадлежность к римскому миру.
Провинциальные поселения Запада основывались по образу Рима. Как и сам Рим зародился вокруг Форума, так, видимо, было достаточно форума для образования любого римского города. И действительно вдоль дорог можно встретить множество небольших местечек с многозначительным названием «Форум». В Провансе город Фрежюс при своем основании назывался «Форумом Цезаря» (Forum Julium). Эти городки, похоже, начинались с появления рынка, где собирались крестьяне, жившие по соседству, на котором они обменивались товарами и где вершилось правосудие. Там обосновывались несколько римских или итальянских торговцев, объединялись в conventus, ассоциации римских граждан, и создавали для себя учреждения, подобные учреждениям метрополии: администрация для управления «коллегией», «декурионы», образующие совет, и жрецы. Понемногу туземные почетные лица допускались к участию в этой общественной жизни. Новый римский город родился.
Когда местность позволяла, городу придавали рациональный геометрический план с форумом в центре, на пересечении двух перпендикулярных улиц, которые назывались cardo и decumanus maximus. Cardo была ориентирована с севера на юг, decumanus maximus — с запада на восток. Другие улицы прокладывались с учетом правильного прямоугольника; крепостная стена имела форму прямоугольника. Такое расположение напоминало устройство военного лагеря, но не похоже, что основатели города следовали примеру армии. Его истоки, вероятно, восходят к восточному градостроительству, которое легло в основу гипподамовой системы[477] и распространилось в Италии одновременно при этрусках и по образцу колоний Великой Греции и Сицилии. Возможно, что геометрический план, систематизированный Гипподамом из Милета, соответствовал определенной практике в Италии, в особенности географическое расположение города, зависящее от представления людей, под каким углом божество обозревало городок и человеческое сообщество в нем, чтобы быть замкнутыми в templum. В течение долгого времени историки бездоказательно полагали, что ориентация decumanus и cardo, предпочтение квадратного плана крепостной стены происходят от цивилизации террамара. Но более точные исследования показали, что факты, на которых основывается эта теория, неубедительны. Намного более верно считать, что на местоположение поселения, скорее всего, влиял обряд гадания авгуров, главным образом этрусский, а на градостроительство — итальянские образцы, которым с VI века до н. э. примером служили греческие колонии Юга. Мы видим, как эволюционирует Форум в самом Риме с момента основания храма Кастора, который стал новым архитектурным образцом.
Как бы там ни было, строгий прямоугольный план встречается у немногих римских городов. Наиболее законченный вид представлен Тимгадом[478], в древности Тамугади, основанным во время правления Траяна в 100 году н. э. для усмирения Ореса[479]. Но чаще всего рельеф местности и уже существующее туземное поселение ограничивали право использовать земельный участок и препятствовали строительству города по строгим правилам. Довольно часто первоначальное сооружение в рамках прямоугольных стен вырывалось за городские стены благодаря развитию поселения. Так образовывались кварталы extra muros[480], которые слабо контролировались существующими религиозными предписаниями и развивались совершенно свободно. Пример можно найти в Остии, где старинный castrum[481] послужил ядром имперского города, а новые магистрали уже не могли пролагаться по задуманному плану шахматной доски.
Два особенно типичных африканских города позволяют нам проследить эволюцию провинциальных городов. В Лептис Магне[482], городе в Триполитании, раскопки обнаружили существование форума, восходящего к началу римской оккупации. К этому первоначальному форуму впоследствии во времена Септимия Севера добавился второй: форум Северов послужил центром для нового квартала, словно второй город, расположившийся рядом. Аналогичное явление наблюдается в Джемиле[483] (Куйкул), городе, основанном Траяном в 97 году н. э. на пересечении дороги, идущей из Цирты (Константины) к Ситифису (Сетифу)[484], и южной дороги, ведущей в Ламбезис[485]. Место не было абсолютно новым; там находился нумидийский поселок, высоко расположенный на треугольном отроге в соединении двух долин. Римляне вначале превращают этот отрог в крепость; cardo пролагается вдоль оси этого отрога, затем через форум. Из-за узости места населенный пункт удлинился, поскольку не имел возможности развиваться ни влево, ни вправо от главной улицы. Очень скоро город стал процветать. Спустя три четверти века после основания жители за пределами крепостной стены выстроили театр; двадцатью годами позже построили огромные термы, которые по своим размерам и богатству орнамента напоминают термы самых больших городов Африки. Вокруг театра и терм поднялись новые кварталы, среди которых в правление Северов был выстроен новый форум, прилежащий к старой крепостной стене как раз посередине между театром и термами. Наконец, в городе, продолжавшем расти, на юге квартала Северов обосновался христианский квартал со своими базиликами, баптистериями[486] и епископским дворцом.
Как видно, для провинциального градостроительства не существовало жестких рамок: Рим нисколько не навязывал готовые формы; местным архитекторам предоставлялась полная свобода для развития и украшения и города. Безусловно, здания возводились по аналогии со столичными сооружениями: термы, театры и амфитеатры, триумфальные арки, базилики, присоединенные к форуму, портики, крытые рынки, курии для собраний муниципального совета — все, что служило для функциональности важных сфер общественной, политической и коммерческой жизни, согласовывалось с римскими образцами. Также верно, что над форумом обычно господствует Капитолий, храм, в котором объединялись культы Капитолийской троицы — Юпитера, Юноны и Минервы. Он часто строился на искусственной террасе (если не было естественного возвышения); также по краю городской площади находились святилища в честь божеств царствующих императоров. Например, в Куйкуле храм в честь Венеры Прародительницы (Venus Genitrix), покровительницы рода Юлиев, в Ниме — Квадратный дом, посвященный двум молодым принцам Гаю и Люцию Цезарям; в Виенне находится храм, посвященный Августу и Ливии, все эти памятники не были навязаны провинциалам. Строительство алтарей и храмов в честь покровителя-величества вызывалось чувством признательности принцепсам; кроме того, городские сооружения Рима всем казались красивейшими, выдающимися творениями человеческого разума, поэтому и старались их воспроизводить. Не следует также забывать о том, что образец, которым пользовались провинции Запада, диктовался традицией строительства эллинистических городов, римские завоевания не разрушали древнюю цивилизацию, но способствовали ее дальнейшему развитию и распространению во всем мире. Богатые горожане провинциальных городов станут считать своим долгом украшение родины памятниками, уравнивающими ее не только с Римом, но и знаменитыми метрополиями Востока.
Романизация городов могла создать некоторое однообразие. Однако среди развалин можно обнаружить следы характерных черт, благодаря которым африканский город отличался от галльского, испанского или британского. Сохранились остатки старинных алтарей, культовые обряды которых диктовали архитектурные черты, чужие римскому искусству и обычаям. На востоке провинции Африки (современный Тунис) встречаются римско-пунические святилища, посвященные Ваалу — Сатурну и Юноне Небесной (Танит). Первые включали просторный двор, окруженный портиками, где проходили процессии, и окаймленный алтарями. Чаще всего такие храмы строились на окраине города, а храмы римского типа возводились вокруг форума. Известны многочисленные примеры подобного расположения, а именно в Дугге в Тунисе и Тимгаде.
В галльских городах известны некоторые архитектурные типы туземного происхождения: такие как храмы с круглой или многоугольной cella[487], окруженные перистилем или без него, например знаменитая Везонская башня в Перигё, храм Януса в Отене или храм Санксей в Виенне. Эта исключительная планировка, не известная за пределами кельтской области, адаптировала римские архитектурные формы к потребностям туземных культов.
В провинциях даже частные жилища свидетельствовали о значительных изменениях. На первый взгляд возникает искушение найти общие черты частных домов в Джемиле, Волюбилиса или тингитанской Мавритании (Марокко) и классических домов с атриумом и перистилем. Частные постройки в провинции действительно имеют центральный двор, окруженный колоннами, как в итальянском доме. Но в то время как итальянский дом характеризуется расположением по оси, африканский дом включает, главным образом, небольшой вестибюль, двор — настоящий патио[488], на который выходят все жилые помещения и службы. Кажется, что гораздо в большей степени, чем дом в Помпеях, образцом для него был эллинистический дом, каким он появляется на Делосе во II веке до н. э. Но даже если речь идет о типе, возникшем именно здесь и восходящем к пунической архитектуре частной застройки (о которой мы почти ничего не знаем), все равно мы видим его черты в современном арабском доме.
На другом конце империи, в Бретани, частный дом не менее интересен. Он очень отличается от средиземноморского жилища. Можно заметить, что этот дом, в отличие от построек в Африке и Италии, не занимает весь участок; он всегда окружен просторным садом, на который всегда выходит часть дома — нечто вроде веранды, окружающей зал, разделенный перегородками. В самых просторных домах два прямоугольных зала или даже три крыла, подобная планировка явно напоминает грандиозные загородные виллы периода ранней империи в Италии. Вероятно, этот тип жилища представлял собой тип сельского дома, перемещенного в город и приспособленного не без усилий к новым потребностям.
Плотность городов дает достаточно точное представление о достижениях романизации на Западе: если в давних провинциях, таких как, например, Нарбоннская Галлия, города процветали, то в Северной Галлии, на границе по Рейну, в Британии, существовали главным образом деревни, образованные вокруг крупных владений. Когда наступит эпоха варварских вторжений, города окружат себя укреплениями, и ради их возведения римляне станут жертвовать частью своих памятников и даже своей территорией. Используя все доступные материалы, жители разрушат в пригороде многочисленные могилы вдоль дорог, станут использовать в укреплениях мрамор и тесаный камень, цилиндрические основания колонн, фрагменты фризов, так, благодаря вторичному применению, сохранятся до наших дней многочисленные надписи. Но в своем желании действовать быстро они станут возводить стены буквально впритык и оставят снаружи кварталы, которые невозможно защищать. Средневековый городок сменит, таким образом, римский город, и если римский город был просторным, то средневековый город будет вынужден существовать внутри слишком тесных для него стен; в этом измененном пространстве городские площади, как и арки театров, очень быстро заполнятся жилыми домами, жилища пристроят к стенам портиков, улицы сделаются извилистыми и узкими, и сами формы общественной жизни будут трансформированы: старая civitas исчезнет, в то время как исчезнет свобода и мир.
Довольно сложно вынести о римской цивилизации простое суждение; это ведь не просто расположить ее на своем правильном месте между эллинизмом, который ей предшествовал, и средневековым миром, который пришел ему на смену на Востоке и на Западе. Был ли Рим «оригинальным»? Вопрос ставился множество раз с тех пор, когда Винкельман[489] и его ученики полагали, будто римская цивилизация всегда являлась только частью греческого мира, обездоленной провинцией «эллинистического мира», лишенной таланта и, если разобраться, скорее пагубной, чем полезной.
Однако Винкельман был историком искусства; его суждения объяснялись тем идеалом красоты, который в конечном счете восходил к канонам классического греческого искусства. Порочный круг очевиден. Если мы допускаем, что только эстетика Фидия или Лисиппа[490] достигает совершенства, то очевидно, что только Лисипп и Фидий достойны называться художниками, может быть, еще художники, принадлежащие к их школе. Но не наша цель решать подобные задачи.
Так ли безусловно, что римская цивилизация во всех сферах была наследницей греческой цивилизации? Мы пытались показать, что Рим не сменил Грецию, но что его цивилизация развивалась параллельно эллинизму. Прошло уже два с половиной века с основания Рима, когда Афины потрясла тирания Писистрата и его рода. Первый храм Юпитера Капитолийского был возведен Тарквиниями на полвека раньше Парфенона. Школа мастеров из Вей расцветает к тому времени, когда афиняне приносят на Акрополе посвящения корам[491] с их застывшей улыбкой, и аттические скульпторы обязаны ионическому искусству ничуть не меньше, чем римские скульпторы — этрускам. Возможно, скажут, что Этрурия не Рим и в Риме всегда было немного художников. Был период, когда Рим поглощал живые силы всей Италии; но можно ли настаивать на том, что Проперций не является римским поэтом только потому, что он родился в Ассизи?
Между тем истинно и то, что после расцвета в VI веке до н. э. Рим остался далеко позади Афин. Вовлеченный на протяжении V века до н. э. в нескончаемую борьбу с племенами гор, которые его окружали, Рим не дал ни Перикла, ни Фидия, ни Сократа. Но следует ли измерять масштабы цивилизации тем, что быстро появляются свои художники и свои философы? Впоследствии Рим, когда наступит период его зрелости, будет иметь и тех и других. Тем временем он выполнил дело, важность которого было бы трудно переоценить. Рим достиг успеха там, где Афины потерпели неудачу. Перикл хотел создать империю, которую возглавил бы его город. Однако энтузиазм афинских союзников ко времени окончания мидийских войн[492] не пережил обстоятельств, которые могли превратить конфедерацию в империю. Напротив, ужасающее потрясение Второй Пунической войны поразило только относительно слабую часть империи, которую Рим сумел объединить вокруг себя. Союзники Афин взбунтовались при полном мире. Союзники Рима лицом к лицу с Ганнибалом выполнили свой договор и пренебрегли предложениями победоносного «освободителя».
Можно, конечно, утверждать, будто стабильность римских завоеваний — одно из наиболее значительных явлений его длинной истории — хотя бы частично определяется случайными причинами, фактом, что Италия представляет собой «континент» менее подверженный искушениям партикуляризма, чем острова Эгейского моря. Но не забудем, что их географическое положение, благоприятствуя политической раздробленности, в течение веков неоднократно мешал объединению. Ведь Рим сумел настоять на этом единстве, создав на полуострове прочную и продолжительную политическую единицу: у эллинистического мира имелись его царства, но они образовались за счет городов, уравнивали государства, существовавшие внутри монархии, и единственной связью в нем была личность государя. В самой Италии, в Сицилии, в Таренте, в Сиракузах было искушение создать империи, но попытки не имели успеха. Рим создал свою империю, потому что умел отказаться одновременно и от монархии и от тирании и основывал свое господство на участии побежденных в жизни города, который бесконечно расширялся, был достаточно гибким, чтобы принимать вчерашних врагов, как и союзников, чтобы никогда не подчинять их власти одного правителя и учить их самостоятельности.
Римская империя была создана республикой. Она почти уже достигла окончательных границ, когда Цезарь попытался стать единовластным правителем. Но Цезарь не был Римом; зарождающаяся монархия была уничтожена заговорщиками, которые повергли Цезаря от имени свободы; на самом деле они повиновались логике самого Рима, который был не в силах отказаться от своих убеждений, отречься в пользу единовластия. Август, более хитроумный, чем его приемный отец, и, возможно, более понимающий сложность «римского феномена», ставил перед собой задачу поддерживать политическую систему города в ее традиционной форме, которая не должна была зависеть от личности принцепса, а самому представать лишь в роли первого должностного лица (которое юридически могло быть заменено).
«Римская власть» (именно таков смысл понятия «imperium готапит», которое мы переводим, очень неудачно, двусмысленным выражением «римская империя») представляет собой абстрактную реальность, которая по своей юридической и духовной сущности символизируется начиная с I столетия н. э. «божеством» Рима, с которым соединяется, но только как «божество» второго ранга «божество» Августа. Божеством же является сверхъестественное единство, которое зримо, без сомнения, воздействует на мир, но располагается за пределами этого воздействия и превосходит его. Никогда никакой греческий город не обожествлялся самим собой; в классическую эпоху они принимали в качестве своей эмблемы божество, но никогда политическая общность граждан (то, чем в Риме является populus) не достигала такого уровня трансцендентности, которая придавала ему знаменитое достоинство, majestas, выше всех отдельных существ. Именно Рим не только предлагал, но (и что еще важнее) сформулировал данное понятие, до него не известное, и в то же время давал надежду всем своим подданным принимать участие в судьбе божественного города.
Можно спрашивать себя, каким чудом трудолюбивые завоевания республиканских армий превратились в империю.
В действительности никогда и не происходило превращения, потому что империя сосуществовала с завоеванием — политический феномен с военным деянием. Первый союз латинян, который объединялся вокруг Юпитера Капитолийского, как это уже было вокруг Юпитера Латинского, уже являлся этой империей. Легионы только и будут делать дальше, что отодвигать понемногу границы, но сам принцип ассоциативности, в котором заключается сама идея, не будет изменен, несмотря на возрастающую сложность административных структур. Революция, которая поместила императоров, вместо консулов, во главе государства, ничего не изменила в глубокой природе imperium.
Таким образом, политическое творение Рима, которое сохранялось на протяжении стольких столетий, было огромным. Возможно, его лучше нам измерять на Западе, где более подробные сведения стерлись. Какими бы ни могли быть обещания галльской цивилизации, самые недавние открытия которой нам позволяют разглядеть, безусловно, что не в принудительном порядке подчиненные народы восприняли за несколько лет цивилизацию завоевателей, что местная аристократия хотела стать «римской» (как этого будут хотеть в будущем, спустя многие столетия, варварские завоеватели). Показательно, что в соответствии со временем побежденные и захватчики испытывали по отношению к Риму то же почтение: как вожди галльских или испанских племен надевали тогу, так и варварские короли украшали себя императорским титулом. Дело в том, что эта цивилизация, которой они достигали, в результате своего поражения или своей победы гарантировала, как им казалось, лучшие, более устойчивые, более справедливые условия жизни и соответствовала более плодотворной концепции, чем та, которую они представляли себе в сфере политической и интеллектуальной деятельности.
Во времена римского завоевания очевидно, что благополучие, последствие мира, многое сделало для того, чтобы появилось это желание ассимиляции в новых провинциях, даже если в течение длительного времени этим могли воспользоваться только лица, которые принадлежали к городской аристократии. Эта привилегия горожан внутри империи не являлась исключительной для Рима. То была фундаментальная черта античной цивилизации в целом, эллинской в той же степени, что и римской, — сходство, которое давало ценность для «предустановленной гармонии» между Римом и странами Востока и которое в большой мере облегчило утверждение римлян в греческом регионе.
Вполне допустимо полагать, что это «первенство» города было продиктовано Риму природой его учреждений, что оно должно было обеспечивать на протяжении первых столетий своего развития такое явление, как класс сельской аристократии — крупных землевладельцев, которые обосновывались в городе, управляя своими владениями на расстоянии. Этот момент, как пример этрусских и эллинских городов, а также эллинизированных городов Южной Италии, оказывал, разумеется, значительное воздействие, и в этом отношении можно считать, что город Рим является собратом греческого полиса. И эта эволюция, которая продолжалась параллельно на обоих берегах Адриатического побережья, явилась причиной того, что понятие цивилизации стало нераздельным с понятием города. Но римляне никогда не признавали абсолютно приоритета города (и в этом состоит очень существенное отличие Рима от эллинского мира). Они всегда считали, что сельская местность — это и есть настоящая среда для человека, духовная и религиозная; они чувствовали себя изгнанными в город, и впоследствии бедным, тем, кого не задерживала на берегах Тибра необходимость управлять миром, предлагалась возможность заселять колонии, где они могли получать земли и обрабатывать поля. И этого скрытого идеала «натурализма» оказалось бы достаточно, чтобы видеть глубокую противоположность римлян и греческого народа, значительно менее чувствительного к зову природы.
Римляне имели несколько другое представление о предназначении человека, чем греки. Для них человек является составной частью природы, которая по преимуществу является местопребыванием божественного начала. Возникало ощущение, что можно общаться с богами более непосредственно в более совершенной форме среди растительности, на берегу источников и рек, в священной роще, чем в храмах самого великолепного из городов. Греческие философы под портиками могли рассуждать о богах, выдвигать концепцию за концепцией, достигая возвышенных размышлений; религиозный римлянин всегда будет отвергать попытки искать божественное везде, кроме повседневной реальности или в обрядах, соответствующих временам года, из которых каждое обладает единственным значением. Это был его особый способ занимать место в мировом порядке. Возможно, пример позволит уловить эту основную разницу в отношении. На Акрополе, на внешней стороне Парфенона, развертывается чудесный фриз, где воплощается дух классических Афин. В Риме, на Марсовом поле, нашему взору предлагается фриз на алтаре Мира. На том и другом изображение процессии. Но на Марсовом поле художник хотел увековечить в мраморе не ежегодное возобновление, как в Афинах, одних и тех же ритуальных жестов, не подъем поколений, волны за волной, для почитания богини; здесь запечатлен точный момент времени, определенный, единственный, незаменимый жест, именно тот, который навечно освятил алтарь. Панафинейская процессия на стенах Парфенона является символом бесконечно повторяемого акта, абстрагированного от реальных процессий; римский фриз зафиксировал жест в его магической силе, абсолютное начало (собственно римское понятие), торжественно открывающее эру счастья и мира.
Таким образом, официальная религия всегда превосходила индивидуальные проявления благочестия. Римлянин не считал, что он лично пребывает в мире с богами, потому что должностные лица преподносили Юпитеру все жертвы, предписанные понтификами. Для своих дел он должен войти в прямое соприкосновение со сверхъестественными силами. Сознавая в любой момент божественное присутствие, римлянин знает абсолютную ценность каждого жеста в соответствии с тем, будет ли он приятен богам, или они отвергнут его. Разум римлянина на уровне инстинкта почти не ведает этой неутолимой потребности понимания, потребности в универсализме, которая будет расширяться, ошибочно или правильно, в сознании эллина. Римлянин издревле был подготовлен к приятию мистицизма любой природы, который был распространен в городе, будь то древние пережитки или современные предрассудки. Его терпимость иссякала лишь тогда, когда его основные ценности (порядок, политическая стабильность, почитание клятв и законов) оказывались под угрозой. Но чаще всего он довольствовался тем, чтобы находить примирительные процедуры, противоречащие обедняющим и опасным отказам.
Все это завершилось тем (и это произошло задолго до христианства), что Рим оказался наиболее чудесной землей человечества, которую мир знал до этих пор. Мы попытались привести много доказательств этой способности принимать все то, что является человечным. История права дает много тому доказательств, но главным образом об этом свидетельствует литература начиная от знаменитого стиха Теренция («Я человек, и думаю, что ничто человеческое мне не чуждо») до воззвания выходца из Галлии Рутилия Намациана, который утверждал, когда империи угрожали со всех сторон:
Римская империя рухнула. Административная основа ее не сопротивлялась гигантскому стремительному росту вторжений, ее способность к обновлению истощилась, провинции изолировались друг от друга, приобретая статус королевств, мир тогда вышел на неизвестные земли, которые разрушили равновесие, но сама идея Рима продолжала существовать как бодрящий миф, миф об общечеловеческой родине, история которой показала, что она не была невозможной мечтой.
Август
Гай Октавий Турин, внучатный племянник Цезаря по женской линии, родился в 63 г. до н. э. в год консульства Цицерона и заговора Катилины. Его отец, умерший в 58 г., принадлежал к зажиточной семье из Велибры и был одним из первых представителей этого города, который вошел в сенат. Цезарь усыновил Октавия, и в 44 г. до н. э. тот принял имя Гай Юлий Цезарь Октавиан. В 45 г. он покинул окружение диктатора и был отправлен в Аполлонию (Иллирия), где им была сформирована армия для предстоящей экспедиции против парфян. Там в 44 г. Октавиана настигло известие об убийстве его приемного отца. С тех пор он энергично добивался возвращения своего наследства. Спустя тринадцать лет после сражения при Акции он стал единственным властелином Рима и предпринял колоссальные усилия по преобразованию и реставрации Рима во всех сферах и основал режим, при котором централизующая роль принцепса сочеталась с уважением (хотя и внешним) к республиканским традициям.
Авзоний
Децим Магнус Авзоний. Родился в Бурдигале[494] в 310 г. н. э. Один из величайших риторов и поэтов своего времени. В 365 г. стал наставником сына императора Валентиниана[495] в Colonia Trevorum[496]. Он занимал многие государственные должности и носил титул comes (спутник) императора. После 383 г. (дата убийства Грациана[497], некогда ученика Авзония) он уединенно жил в Бурдигале. Умер около 395 г.
Аврелиан
Луций Домиций Аврелиан родился около 214 г. в Сирмиуме, период царствования (270–275) посвятил защите империи, осаждаемой варварами. В 236 г. в результате непрерывных вторжений германцев была опустошена Галлия. На Дунае угрожали готы. Аврелиан оказал сопротивление захватчикам, победил готов в Мёзии и, после того как разгромил Тетрика, который захватил власть в Галлии, ослабил большую часть франкских и алеманнских полчищ, которые разоряли север и восток страны. Во всяком случае, то, что решительно был покинут германский лимес, означало начало римского отступления на Западе, и галльские города, как и сам город Рим, в IV в. сохраняли относительную безопасность исключительно благодаря мощным оборонительным укреплениям. На Востоке Аврелиан снова захватил Пальмиру, которая к тому времени опять стала независимой лишь в правление царицы Зенобии[498] в результате бедствий, наступивших после поражения Галлиена[499]. После своего триумфа (274) Аврелиан получил титул «спаситель империи». Погиб от руки убийцы в 275 г. во время кампании в окрестностях Византия.
Агафокл
Тиран Сиракузский[500]. Пришел к власти при поддержке демократической партии. В 311 г. до н. э. ему удалось отправить в Африку армию против Карфагена, но в следующем году он должен был отступить. Умер в 289 г. до н. э.
Агриппа
Марк Випсаний Агриппа родился в 63 г. до н. э. Несмотря на низкое происхождение, в 44 г. стал приближенным Августа, которому успешно помог завоевать власть. Был способным организатором, именно ему в 36 г. до н. э. удалось победить Секста Помпея при Навлоке. В 33 г. до н. э., будучи консулом, он принял должность эдила и начал обширные работы по реконструкции старого Рима и новое строительство. При нем были сооружены акведуки Аква Юлия и Аква Вирго, осушены заболоченные участки Марсова поля и возведен первый Пантеон. Спустя несколько лет в Галлии была проведена сеть дорог, лучами исходивших от Лугдунума[501]. Они должны были облегчить передвижение войскам через всю страну и способствовать ускорению романизации земель, лежавших за Альпами. В 31 г. до н. э. Агриппа командовал флотом при Акции, и его победа стала итогом усилий, которые были предприняты им на протяжении длительного времени для реорганизации флота и строительства в Кампании портов Порт Юлий и Мизенум. В дальнейшем он стал ближайшим соратником Августа, на дочери которого он женился после смерти Марцелла Младшего, от нее имел двух сыновей, Гая и Луция Цезаря, и двух дочерей, Юлию Младшую и Агриппину Старшую. Его последний сын Агриппа Постум родился после смерти отца. Агриппа умер 20 марта 12 г. до н. э.
Адриан
Публий Элий Адриан родился 24 января 76 г. в Италике (Бетика), как и Траян[502], который усыновил его и женил на своей племяннице Сабине. Адриан отличился во время военных походов в Дакии, затем стал наместником в Сирии[503]. Он находился в Антиохии, когда узнал о смерти императора, и без осложнений занял престол. Ему тогда был 41 год. Его правление было отмечено двумя обстоятельствами — укреплением мира и административным укреплением империи. Он отказался от завоевательной политики Траяна в пользу оборонительной политики, ограничиваясь защитой стратегических границ. Он отказался от завоеваний Траяна, сохранив только Аравию и Дакию. Он приложил большие усилия для создания вокруг империи цепочки небольших царств под покровительством империи и преуспел в этом благодаря своей дипломатии. При нем велась только одна серьезная война в Иудее, вызванная намерением установить в Иерусалиме военную колонию (135). Страстный путешественник, он побывал во всех уголках империи (121–126, 128–134), лично контролируя состояние армии на границах. Он посетил германские провинции в районе Рейна, в 122 г. отправился в Британию, где по его приказу стали возводить оборонительные укрепления от Содьнея до устья Тайна. В дальнейшем он повсеместно организовал систему лимеса и построил на Востоке лимес от Дамаска до Айлы, а в Африке он был создан в Нумидии и Мавретании. Он мечтал о полной унификации империи, чему уделял большое внимание. Он правил в окружении своего совета и канцелярий, количество которых все более возрастало. Он разделил Италию на четыре области, которые препоручил четырем консулярам, за которыми пристально надзирал. Так он перехватил у сената инициативу в управлении Италией. Он кодифицировал право в «Бессрочном эдикте», составленном юрисконсультом Сальвианом. Этот эдикт действовал во всей империи, любые изменения в который мог вносить только император. Страстно увлеченный литературой, наукой, искусствами, философией, он благоприятствовал классическому образованию, вдохновленный греческими образцами, как об этом свидетельствуют его «Мысли». Перед смертью (Байи, 138) Адриан усыновил Антонина и назначил его своим наследником.
Акведуки
Рим обязан появлением своего первого водопровода цензору Аппию Клавдию. В строительстве акведуков римляне использовали достижения греков и строили свои водопроводы над землей с учетом естественного уклона рельефа, выкладывали трубы камнем, обшивали деревом, заливали цементом. Над ними возводили своды, подача воды основывалась на перепадах давления.
Алеманны
Германское племя. Им удалось прорваться за лимес в Германии в 260 г., а затем ненадолго вторгнуться в пределы Италии.
Аллоброги
Галльское племя, обосновавшееся по среднему течению Роны в области Изера. Союзник Ганнибала. Было разбито армией Гая Фабия Максима в 121 г. до н. э. Начиная с этого времени — клиент Рима, с которым находилось в постоянных отношениях.
Анк Марций
Римский царь, наследовал Туллу Гостилию (согласно традиции, 64 до н. э.). По матери внук Нумы Помпилия. Был религиозным царем, но и вступал в войны, одерживая победы, в особенности над латинянами. Правил 24 года; его преемником стал Тарквиний Старый.
Антиох III (Великий)
Царь Сирии. Был третьим из царей, носивших это имя после Селевка[504], основателя династии. Ему на какое-то время удалось восстановить величие Селевкидов, но пришлось отказаться от гегемонии из-за противостояния с римлянами (189 г. до н. э.).
Антоний (Марк Антоний)
Марк Антоний первоначально проявил себя в Египте, где был офицером при Габинии[505], бывшем тогда в этой стране наместником по поручению Красса. Затем Марк Антоний становится заместителем Цезаря в Галлии (54–50 до н. э.). С декабря 50 г. до н. э. — народный трибун, во время гражданской войны — соратник Цезаря. Сражался при Фарсале. В 44 г. до н. э. вместе с Цезарем был консулом и законным носителем власти после мартовских ид. Соперник молодого Октавия, он вскоре становится его союзником. В 43 г. был создан второй триумвират. В октябре 42 г. до н. э. Марк Антоний вместе с Октавием руководил сражением при Филиппах, после чего он потребовал разделения власти и получил Восток. Был втянут вместе с Клеопатрой в открытую борьбу с Октавием. После сражения при Акции и поражения покончил жизнь самоубийством.
Антонин Пий
До своего вступления на престол носил имя Тит Аврелий Фульв Бононус. Родился 19 сентября 86 г. н. э. в Ланувии в Лациуме. В 120 г. н. э. консул. Его заметил император Адриан, который доверил ему как проконсулу провинцию Азию (130–135). В 138 г. Адриан его усыновил при условии, что сам Антонин Пий усыновит Марка Анния Вера и Марка Аэлия Аврелия Коммода. В том же году стал императором. Его основная деятельность в сфере внешней политики была посвящена умиротворению на границах (в Африке и Британии). Во внутренней политике он развивал практику общественный помощи. Умер в 161 г. Посвященный ему и его жене Фаустине храм был возведен на Священной дороге.
Аполлоний Тианский
По преданию, греческий философ, родившийся в Тиане в эпоху Тиберия. Принадлежал к школе философов-новопифагорей-цев. Путешествовал в Египет и Индию, где постигал учение гимнософистов[506]. Подражая им, совершал чудеса. Аполлонию Тианскому приписывается значительная политическую роль в Риме и влияние его личности и аскетического образа жизни. Его «Жизнеописание» было создано в эпоху Северов софистом Филостратом[507].
Аппий Клавдий Слепой
Цензор 312 г. до н. э. Бескомпромиссный противник примирения с Пирром. Выдающаяся личность IV в. до н. э. Происходил из знатной сабинской семьи. Внес вклад в приобщение Рима к новым веяниям. Организатор строительства лучшей из римской дорог — Via Appia между Римом и Кампанией. Опубликовал первое сочинение, посвященное юридической практике, и предпринял реформу орфографии латинского языка. Составитель сборника нравственных сентенций, в котором заметно влияние южноитальянской школы пифагорейской философии.
Апулей
Писатель и философ. Родился в Мадавре, в Африке, около 125 г. н. э. Принадлежал к местным горожанам, получил образование в Карфагене, затем в Афинах. Последователь неоплатонизма.
После многочисленных приключений вернулся в Карфаген, где благодаря своему красноречию имел высокую репутацию. Наиболее известным его сочинением является роман «Метаморфозы» (или «Золотой осел»). Умер около 170 г. н. э.
Аттал III
Последний из царей Пергама, наследовал своему дяде Атталу II, который был сыном Аттала I Сотера, союзника Рима в войне против Филиппа Македонского. В течение долгого времени Аттал III был вынужден защищать царство от нападения галатов. Во II веке до н. э. Пергам, известный своей величиной, памятниками, среди которых был знаменитый алтарь Зевса, и великолепными статуями, стал одним из очагов эллинской культуры в Азии, ас 133 г. до н. э. превратился в римскую провинцию. Умер Аттал III в 133 г. до н. э.
Аттик
Тит Помпоний Аттик, друг Цицерона, родился в 109 г. до н. э. Покинул Рим во время гражданской войны между Суллой и Марием и возвратился туда в 65 г. до н. э. после наступления мира. Один из самых богатых и образованных людей своего времени, ничем себя не скомпрометировавший. В 32 г. до н. э. покончил с собой, чтобы избежать мук от неизлечимой болезни.
Банкиры
Поначалу были просто менялами. Затем стали предоставлять заем с процентами, иногда за счет преторов, которые желали оставаться анонимными. Как и в Греции, они принимали вклады в фонды, а с конца Республики стали использовать для своих корреспондентов векселя на предъявителя.
Благотворительность
Первоначально входила в обязанности патрона по отношению к своим клиентам. Впоследствии превратилась в форму общественной благотворительности, а в конце II в. до н. э. была принята на себя государством. В эпоху Траяна была организована система помощи детям, лишившимся родителей; эта alimenta[508] была учреждена не только в Риме, но на большей части провинции.
Брут I
Луций Юний Брут — освободитель Рима от тирании Тарквиния (509 до н. э.). Его потомок Марк Юлий Брут был одним из убийц Цезаря (44 до н. э.), покончивший с собой после поражения при Филиппах (42 до н. э.).
Бюджет Римского государства
Расходы: обслуживание культов, общественные работы, армия, администрация, распределение зерна. Расходы во времена империи: содержание двора, благотворительность, народное просвещение, почта. Доходы: подать (до 167 до н. э.), косвенные налоги (таможня, налог на наследство, налог с продаж), провинциальные доходы (vectigal, stipendium[509]), государственные доходы (шахты, аренда ager publicus[510]). Управление: во времена республики бюджетом руководит сенат; народ ставит на голосование новые налоги, квесторы хранят aerarium[511] в храме Сатурна, публиканы (всадники) осуществляют сбор налогов. Во времена империи налоги взимались непосредственно государством (за исключением таможен). Эта реформа, начатая Цезарем и Августом в Азии и Сицилии, была распространена Тиберием на все провинции, где декурионы отвечали за поступления налогов своим собственным состоянием. Помимо aerarium, можно отметить богатый patrimonium (состояние принцепса), aerarium militare (военная касса), fiscus Caesaris (казна императорской администрации).
Варварские вторжения
Римской империи всегда угрожали вторжения извне. Даже если не говорить о том, что галльские племена сенонов достигли Рима в 390 г. до н. э., волны варварских племен в различные времена оказывались у ворот Италии, как, например, тевтоны и кимвры в 103–102 г. до н. э. В непокорившихся областях внутри самой империи проживали варвары, которые восставали или были готовы поддержать варваров, вторгающихся извне (тайный сговор между батавами и некоторыми галльскими городами в 68–69 г. до н. э. и т. п.). С эпохи Августа основную опасность представляли племена, обитавшие за Рейном и Дунаем, как и парфяне на границе с Сирией, аланы на Кавказе, арабы и другие народы. Для того чтобы удерживать натиск надвигающихся соседей, римляне либо устраивали системы укреплений, расположенных возле границ (см. лимес), либо прибегали к крупномасштабным карательным экспедициям. Для глубокого проникновения варваров со времен самого Августа все эти меры не представляли особых препятствий. Тем не менее можно считать, что варварские вторжения по-настоящему начались в тот момент, когда Рим перешел от активной защиты к оборонительной тактике. Формы варварских вторжений были многочисленными: проникновение малыми группами, массированные нападения; незначительные налеты, после которых враг быстро ретировался; иногда варвары оседали на территории империи с разрешения власти. Первая значительная угроза зафиксирована в 166–188 гг. н. э. В период анархии, в III в., количество нападений возрастает — франки и алеманны на Рейне, готы на Дунае, персы на Евфрате. Все границы время от времени нарушались вторгавшимися врагами, наиболее уязвимыми были провинции в Африке, Британии, Малой Азии, на Рейне и Дунае. В IV в. усилилось давление гуннов на варваров, живущих на территории, прилегавшей к Римской империи. В конце концов вторжения варваров привели к падению Западной Римской империи (в 476 г. Рим был взят Одоакром[512]).
Варрон
Марк Теренций Варрон родился в Реате (ныне Риети) в Сабине в 116 г. до н. э. Занимал должности в соответствии с cursus[513], в 76 г. воевал в Испании под командованием Помпея, затем участвовал в борьбе с пиратами. В 49 г. до н. э., во время гражданской войны, был заместителем Помпея в Испании, но вынужден был склониться перед военным превосходством Цезаря. Сражался в битве при Фарсале, добился прощения у Цезаря, по поручению которого позднее руководил созданием первой публичной библиотеки в Риме. После установления империи вошел в круг друзей и советников Августа. Литературное наследие, свидетельствующее о таланте Варрона, значительно: поэмы, сатиры, трагедии, речи. Варрон был виднейшим энциклопедистом, который интересовался, в частности, грамматикой, историческими древностями, культами и др. Из его многочисленных сочинений дошло несколько фрагментов, которые оказались неоценимыми источниками для ученых. Умер Варрон в 27 г. до н. э.[514]
Вергилий
Публий Вергилий Марон[515] родился неподалеку от Мантуи около 70 г. до н. э. в скромной семье. Получил образование в Кремоне, затем в Милане и Риме. Ко времени смерти Цезаря был близок к наместнику, стороннику Антония, Азинию Поллиону. Принадлежал к кругу поэтов-«неотериков»[516], последователей александрийской школы. Его первый настоящий успех был связан с публикацией «Буколик» («Пастушеские песни», или «Эклоги») (между 41 и 37 гг. до н. э.). Вергилий был разорен в результате распределения земли между ветеранами[517] и вынужден был принять покровительство Мецената и Октавиана, поэтому обосновался в Риме. В 30 г. до н. э. были опубликованы четыре книги его «Георгик» («Поэма о земледелии»). С этого времени он жил очень уединенно в Неаполе и работал над героическим эпосом «Энеида». Вергилий умер в 19 г. до н. э. во время путешествия в Грецию, оставив незавершенной эту поэму, которая была опубликована его друзьями.
Верес
Гай Лициний Веррес родился в Риме около 119 г. до н. э. Молодой человек из знатной семьи, он сначала стал квестором при Карбоне[518], в 86 г. принадлежал к партии популяров в Цизальпинской Галлии, вскоре перешел на сторону Суллы. В 82 г. участвовал в борьбе против пиратов. Городской претор в 74 г., он управлял Сицилией в должности пропретора с 75 по 72 г.[519] Оставив должность, был обвинен в злоупотреблениях. Цицерон выступил его обвинителем. Веррес, убежденный, что будет осужден, добровольно удалился в изгнание. Он возвратился в Рим в 44 г. до н. э. после амнистии Цезаря, но был подвергнут проскрипциям и умер на следующий год[520].
Верцингеториг (Верцингеторикс)
Вождь арвернов[521], который первоначально служил Цезарю, а затем взбунтовался против него, пытаясь объединить все галльские племена для сопротивления захватчикам. Однако, несмотря на успех при Герговии, его армия была подавлена, а сам он был вынужден сдаться Цезарю при Алезии[522]. Верцингеториг упоминается среди пленников в триумфальной процессии Цезаря (46 до н. э.). Был казнен.
Веспасиан
Тит Флавий Веспасиан родился 17 ноября 9 г. н. э. в Сабине. Он был сыном откупщика. Профессиональный военный. Военный трибун во Фракии, затем эдил, претор, в 51 г. при Клавдии стал консулом. Неоднократно осуществлял военное командование на Рейне и в Британии. В 66 г. Нерон предоставил ему управление провинцией в Азии, а в 67 г. направил руководить подавлением иудейского восстания. После смерти Нерона (он был вынужден покончить с собой после восстания Виндекса и враждебности сената) Веспасиан, который в это время находился в Египте, принял участие в борьбе, которая привела к столкновению Гальбы и Отона, а затем Отона и Вителлия. Веспасиана поддержали Муциан и Антоний Прим[523], командовавшие дунайскими и восточными легионами, которые уничтожили Вителлия, а также Цереал[524], который в Галлии подавил восстание Цивилиса[525]. В Александрии Веспасиан был провозглашен императором и прибыл в Рим. Первой его заботой стало восстановление внутреннего порядка и восполнение казны, разграбленной при Нероне. Однако его покровительство выходцам из провинций, введение их в состав сената и финансовые реформы, которые приводили к лишению сената его привилегий, стоили ему сенатской оппозиции, состоящей из представителей старых аристократических фамилий. С момента своего вступления во власть Веспасиан стремился привлечь к власти своих сыновей Тита и Домициана, но династии Флавиев было суждено прекратиться с правлением Домициана, который умер в 96 г., через 17 лет после Веспасиана.
Вигилий
Городская стража, состоявшая из рабов и вольноотпущенников, предназначенных для несения охраны Рима в ночное время. Ими командовал префект Вигилий.
Вигинтивират
Этим понятием обозначались предварительные магистратуры в сенаторской карьере. К ним относились должности decemviri litibus judicandis (чиновник, разбиравший тяжбы по гражданскому состоянию жителей города), tresviri capitalis (руководители исполнением наказаний по уголовным делам), tresviri топеtales (ответственные за чеканку монеты), tresviri viarum curandorum (ответственные за состояние дорог в Риме).
Вителлий
Авл Вителлий родился 24 сентября 15 г. н. э.[526], принадлежал к сенаторской аристократии. Консул в 48 г. н. э. Проконсул в Африке. Командовал войсками германских провинций в 69 г., когда легионы провозгласили его императором. Организовал поход на Рим и вместе со своими германскими, галльскими и другими союзниками одержал победу над Отоном, но оказался не в силах оказать сопротивление в войне, которую вели против него Муциан и Веспасиан. Вителлий был пленен и предан смерти (21 декабря 69 г.)[527].
Витрувий
Марк Витрувий Поллион был римским архитектором во времена Августа. Его трактат «Об архитектуре»[528], хотя почти не оказал (что совершенно очевидно) влияния на римскую архитектуру, впоследствии получил известность в эпоху Возрождения. В этом трактате в единое целое связаны достижения и современная практика римской инженерной техники, а также собственные теории автора[529].
Вольноотпущенник
Отпущенные на свободу рабы становились гражданами и образовывали особую категорию — вольноотпущенников. Римские граждане, они не являлись между тем равными ingenui (свободнорожденным гражданам). Вначале они были отодвинуты на последнее место в городских трибах и причислялись к последнему классу: практически не осуществляли своего избирательного права, до эпохи Мария не имели права служить в легионах и занимать общественные должности. Кроме того, они продолжали быть клиентами бывшего хозяина и часто продолжали оставаться частью его дома, исполняя различные функции (секретари, писцы, интенданты и т. д.). Часто будучи активными людьми, заслужив свою свободу, вольноотпущенники начинали играть значительную экономическую и общественную роль. Именно из их среды выходили врачи, музыканты, архитекторы. Их дети, впрочем, обладали всеми привилегиями свободнорожденных граждан.
Восточные культы
В результате римских завоеваний заморские купцы, солдаты-наемники и прочие иммигранты основывали в Риме культы Диониса, Кибелы, Юпитера Долихена[530], Изиды, Митры, сирийских божеств, верований в магию и астрологию — халдейских по происхождению. Государство пыталось реагировать и приспосабливать новые религии. Большинство государственных культов связано с императорами, склонными к греческому влиянию или же чужеземцами по своему происхождению.
Всадники
В эпоху царей и ранней республики — социальный класс, образованный гражданами, которым их положение и состояние (всаднический ценз) предписывало служить в конном войске. Вначале было 10 всадников от курии, то есть всего триста всадников, разделенных на центурии. После эпохи Гракхов всадники превратились во второе сословие после сенаторов, которое представляло собой денежную аристократию. Они добились политических привилегий и почета и, поскольку на сенаторов накладывались ограничения в экономической деятельности, начинают занимать высокие и доходные посты в крупных капиталистических объединениях: администрации банков, откупов, общественных работ и т. д. В период империи большинство крупных администраторов на службе у принцепсов являлись выходцами из всадников, проходя cursus honorum[531], отличавшийся от сенаторского cursum. Высшими должностями для них был префект флота и префект стражи, префект Египта и префект преторианцев. Отличительными знаками были золотое кольцо и ангустиклава[532].
Галл
Корнелий Галл[533] родился в 70 г. до н. э. Друг Октавиана. Был назначен уполномоченным в Цизальпинской Галлии в 41 г. до н. э. при разделе земель между ветеранами. Уже тогда был знаком с Вергилием. Принимал участие в битве при Акциуме и стал первым префектом Египта, однако его высокомерие стало причиной опалы и самоубийства в 26 г. до н. э.
Гальба
Сервий Сульпиций Гальба родился около 4 г. н. э. Консул в 33 г., проконсул в Африке с 44 по 47 г., наместник провинции Таррагонская Испания с 60 по 68 г. Восстал против Нерона. В 68 г. стал императором, но был убит 15 января 69 г. солдатами — сторонниками Отона.
Гамилькар Барка
Карфагенский полководец периода Первой Пунической войны в Сицилии (247 до н. э.). Вел переговоры с Римом после поражения. Внес свой вклад в разгром восстания наемников, в дальнейшем участвовал в экспедиции в Испанию, завоевал Кадис. Умер в 229 г. до н. э. перед наступлением на Эльче.
Ганнибал
Сын Гамилькара Ганнибал Барка воспитывался в ненависти к Риму. Родился в 247 г. до н. э. Сопровождал отца в Испанию и в 221 г. до н. э. стал главнокомандующим карфагенскими войсками. Его место занял сын Ганнибал, который после захвата Сагунта пошел в поход на Италию, успешно участвуя во Второй Пунической войне: победы при Требии, Тразименском озере и Каннах. После поражения при Заме (202) Ганнибал возглавил Карфаген, наведя в нем порядок, и платил дань Риму. Вскоре оказался в изгнании. Ненависть римлян преследовала его вплоть до восшествия Антиоха, царя Сирии (195 до н. э.). После того как Антиох потерпел поражение от римлян, Ганнибал нашел убежище в Вифинии, царь Прусий вынужден был выдать его Риму. Чтобы не попасть в руки врагов, Ганнибал покончил с собой.
Гасдрубал
Упомянем здесь двух исторических деятелей, носивших это имя, очень популярное в Карфагене: 1. Зять Гамилькара, который стал его преемником в Испании в 229 г. до н. э. Был убит в 227 г. до н. э. 2. Младший брат Ганнибала, родился в 245 г. до н. э. Заменил своего брата в Испании в то время, когда тот направился в Италию в ходе Второй Пунической войны (после 218 до н. э.), и некоторое время сражался с Сифаксом в Африке. Успешно боролся с римскими войсками в Испании, но в 208 г. до н. э. был разбит Сципионом при Бекуле. Мог отправиться в Италию, но был убит в сражении при Метавре (июнь-июль 207 до н. э.).
Гелиогабал
Марк Аврелий Антоний[534] родился в 204 г. н. э. Происходил из семитов, воспитывался в Эмесе (Сирия), где стал жрецом бога Солнца. Именно эта должность и стала впоследствии его прозвищем Гелиогабал (искаженное от Элагабал, «гелиос» — греч. «солнце»). В 218 г. в Эфесе солдатами был провозглашен императором.
Одержал победу над правившим императором Макрином[535]. Гелиогабал торжественно въехал в Рим в 219 г. Вводил в Риме разнообразные восточные культы, включавшие низменные для римлян обряды, чем вызвал недовольство. Был убит 11 марта 222 г. н. э.
Германик
Друз Клавдий Нерон Германик, сын Друза Старшего и Антонии Младшей, родился 24 мая 15 г. до н. э., был усыновлен Тиберием. Консул 12 г. н. э. Проявил себя как превосходный полководец, его успехи в Германии были очень значительными, особенно победа 26 мая 17 г. н. э. Пользовался большой популярностью в войсках и народе. Был отправлен на Восток и умер в Антиохии 10 октября 19 г., возможно, что был убит Пизоном, наместником Сирии[536]. Память о нем сохранялась в политической жизни в эпоху Юлиев — Клавдиев.
Герод Аттик
Тиберий Клавдий Герод родился в Марафоне, в Аттике в 110 г. н. э.
Принадлежал к очень богатой афинской семье. Герод посвятил себя риторике и, поскольку ему польстило внимание императорской власти, в 143 г. стал консулом. Умер около 180 г. н. э. В Афинах ему были обязаны, прежде всего, одеоном[537], который носил его имя.
Гипподам из Милета
Архитектор, современник Перикла. Согласно традиции, ему приписывают честь изобретения городской планировки, основанной на пересечении улиц под прямым углом. Скорее всего, Гипподам лишь заимствовал идею планировки, известной на Востоке.
Гораций
1. Гораций — легендарный персонаж, победитель трех Куриациев, знаменитых бойцов Альбы; убийца собственной сестры.
2. Квинт Гораций Флакк — поэт. Родился в 65 г. до н. э. в Венузии (Анулия), сын вольноотпущенника, который располагал небольшим достатком. Получил образование в Риме, затем в Афинах, где был завербован сторонниками «освобождения Кассия и Брута». В 42 г. до н. э. находился в должности военного трибуна. После поражения при Филиппах возвратился в Италию и был вынужден зарабатывать на жизнь. Публикация сборника сатирических стихотворений «Эподы» принесла ему огромный, но скандальный успех. Меценат привлек молодого человека в свой кружок, в 31 г. до н. э. преподнес ему в дар сабинское поместье. Именно в тот момент Гораций написал свои «Сатиры» и лирические стихотворения «Оды», три книги которых появились в 23 г. до н. э. Затем были изданы две книги «Посланий» (включавшие «Поэтическое искусство»), а затем «Carmen Saeculare» (17 г. дон. э.)[538].Гораций умер в 8 г. до н. э.
Гортензий
Квинт Гортензий Гортал родился в 144 г. до н. э. В 75 г. становится эдилом, в 72-м — претором. Консул в 69 г. до н. э. Защитник в деле Верреса, обвинителем в котором выступал Цицерон, который в то же время признавал его как незаурядного оратора [539]. Гортензий был противником Помпея. Умер в 50 г. до н. э.
Государственная почта
Система почтовых станций, организованная Августом на протяжении всех дорог в империи (cursus publicum). Курьерами служили солдаты стражи, позднее для этой службы выделялись рабы или вольноотпущенники. На почтовых станциях имелись лошади и гостиницы (mansiones). Этими станциями могли пользоваться только официальные лица и курьеры имперской администрации. Большая часть расходов возлагалась на города, расположенные рядом с почтовыми станциями.
Градостроительство
Следует отказаться от иллюзий Пигорини[540], который верил, что обнаружил в поселениях культуры террамара правильные планы римских городов. Этрусское воздействие могло быть значительным (например, Мардзаботто), но влияние Греции бесспорно. В VI и V вв. до н. э. наряду с простой прямоугольной системой, пришедшей с Востока, появляется план шахматной доски (per strigas). В связи с этим имя Гипподама Милетского является, скорее, символом: архитектор теоретически сформулировал имевшиеся достижения, особое внимание обратив на монументализм и декоративность сооружений. Некоторые римские населенные пункты ведут свое начало от типа поселения Гипподама с его инсулами (insulae) на одном-двух или более югерах. Примеры можно встретить даже на пересеченной местности (Норба, Альба Фуценция, Косса[541]). Варианты появляются в связи с типом castrum, прежде всего встречающиеся в постройках в римских колониях. В отличие от децентрализованного греческого города, военная и политическая дисциплина Рима требовала возведения жилых домов вокруг форума, политического центра, который был расположен на пересечении осей направления. В самом Риме беспорядочная жилая застройка и традиции затрудняли плановое градостроительство, значительные изменения можно отметить, например, в правление Суллы и Августа, в период сооружения императорских форумов» и реконструкции после пожаров во времена Нерона.
Гракхи
Семпронии Гракхи. 1. Гай Гракх родился в 154 г. до н. э., принадлежал к высшей знати (мать Корнелия была дочерью Сципиона Африканского)[542]. В возрасте 20 лет Гай сопровождал Сципиона Эмилиана при осаде Нумансии. На следующий год отличился в должности триумвира при проведении аграрной реформы брата Гая — Тиберия. В 126 г. до н. э. был квестором, а в 124 г. стал трибуном. Начинает свою реформаторскую деятельность, которую продолжает в течение своего второго трибуната в следующем году (что было незаконным). Более отважный, чем Тиберий, Гай выступал против привилегий сената и настоял на многих мерах: хлебный закон, по которому гарантировалась продажа зерна по низким ценам, аграрный закон, закон об основании колоний римских граждан (в Таренте и в Карфагене[543]), закон об ограничении военной службы, об общественных работах для разрешения проблем безработных. С его именем также связана передача всадникам, которых он хотел привлечь на свою сторону, сбора налогов в новой провинции Азии[544] и формирование судебных комиссий только из всадников. Он предложил также предоставить римское гражданство всем жителям Италии. Это предложение уменьшило его популярность, ив 121 г. до н. э. сенату удалось поставить его вне закона. Гай Гракх бежал, но был настигнут и убит[545]. Вместе с ним погибли три тысячи его сторонников. 2. Тиберий Семпроний Гракх, старший из братьев, родился в 162 г. до н. э. Принимал участие в осаде Карфагена в 147 г. В 137 г. до н. э. был квестором и участвовал в войне с Нумансией и сам на время оказался пленником восставших. В 133 г. до н. э., будучи трибуном, хотел распределить земли между бедными гражданами и заставил проголосовать за аграрный закон[546]. Желая снова быть избранным на следующий год, он выдвинул свою кандидатуру, но сенат поднял против Гракха его противников, которые в потасовке убили его.
Даки
Жители Дакии (современные территории Южной Венгрии и Румынии) по левому берегу Дуная. Воинственный народ, даки в течение долгого времени создавали проблемы римлянам, пришедшим во Фракию. Даков покорил Траян. Добыча залежей руды на время помогло римской экономике выбраться из затруднений.
Дедукция
Ритуальное введение колонистов в их владение под руководством кураторов, которые были ответственны за распределение земельных участков и их границы.
Декурионы
Члены муниципального совета (курии) в провинциальных городах — должность, с древнейших времен (как сенаторы в Риме) занимаемая наиболее влиятельными лицами в городских поселениях. Несли ответственность за работу муниципалитетов. Во времена империи исполняли обязанность по сбору налогов, а также отвечали за организацию общественных мероприятий для сограждан: устройство общественных сооружений, пиров, игр, распределение продуктов питания, денег и др. С III в. н. э., когда начался всеобщий процесс обеднения, эта должность стала очень обременительной. Было принято решение считать должность декурионов наследственной, чтобы никто не мог от нее отказаться.
Децемвир
Decemviri litibus judicandi — низший судебный орган в сенаторском cursus honorum. Образовывали гражданский суд, в компетенцию которого входили дела, имевшие отношение к положению отдельных лиц. Понятием decemviri также обозначаются различные экстраординарные комиссии, подобные той, которая в 456–450 гг. до н. э., в отсутствие консулов и трибунов, разрабатывала Законы двенадцати таблиц.
Диоклетиан
Гай Аврелий Диоклетиан родился в Далмации (245 н. э.) в семье незнатного положения; став офицером, вошел в состав штаба Каруга, а после его смерти был провозглашен императором. В провинциях подавлял крупные восстания — варваров и багаудов в Галлии, мятеж Каравзия[547] в Британии, волнения в Египте, персидскую угрозу на Востоке. Первоначально объединился с Максимианом в Галлии, который, в свою очередь, был в союзе с Констанцием Хлором, в то время как Диоклетиан призвал Валерия[548], для того чтобы сражаться на Востоке. Постепенно создавал режим тетрархии: два августа и два цезаря, наделенных под контролем верховной власти полномочиями на местах. В дальнейшем он пытался упростить и унифицировать управление, право, налоги. Все это представляло собой дальнейшее развитие бюрократической системы, заложенной еще Адрианом. В целом империя, включая Италию, была разделена на 51 провинцию, более мелкие, чем прежние, и непосредственно подчиненные представителям центральной власти. Муниципальная автономия, сохранявшаяся до этих пор, постепенно исчезла. При Диоклетиане повинности стали тяжелее, а вмешательство государства во всех владениях — явным. Придворный церемониал приобрел восточный характер (простернация). Заболев, Диоклетиан отрекся от власти 1 мая 305 г. одновременно с Максимианом и удалился в свой дворец в Спалато в Далмации, где умер в 313 г.
Дионис
Первоначально идентифицировался с итальянским богом Либером Патером. С начала II в. до н. э. превращается в бога оргиастической секты, обряды которой во времена республики представлялись шокирующими. Однако, несмотря на недовольство сената, влияние секты распространялось, а ее последователей в империи становилось все больше. Культ Диониса был окрашен восточными и египетскими влияниями и вливался в гигантский поток новых религий, которые после Августа хлынули в Рим с его старой римской религией и ее строгими обрядами.
Домициан
Тит Флавий Домициан, последний из династии Флавиев, — младший сын Веспасиана, которому он наследовал в 81 г. после своего брата Тита. С помощью Агриколы он завоевал Британию (79–80), присоединил Десятинные поля после кампаний 89 г. против германцев, преобразовал в провинции территории по левому берегу Рейна и Мёзию после соглашения с царем даков Децебалом. Его правление было отмечено восстаниями (Сатурнина, легата в Германии) и заговорами, которые подавлялись с большой жестокостью. В сфере внутренней политики он попытался обуздать перепроизводство, из-за которого снизились цены на сельскохозяйственные продукты. В провинциях покровительствовал созданию городов и торговле, которая на Востоке развивалась с Китаем и даже с Индией. Наконец, он усиливал абсолютную императорскую власть, опираясь на всадников в борьбе против сенаторов.
Домициан вел большое строительство: завершил форум, начатый при его отце, построил на Палатине огромный дворец Флавиев (с обеих сторон дворца располагались сады), ипподром и стадион, форма которого сохранилась в современной Пьяцце Навона. Был убит 16 сентября 96 г. сенаторами, которые заменили одним из своего числа — Нервой.
Доносчики
Доносчик был обвинителем, который инициировал дело в суде. В случае если ему удавалось доказать обвинение, по закону ему передавалась четвертая часть конфискованного состояния приговоренного. Во времена империи закон об оскорблении величества превратил доносительство в очень прибыльное дело.
Дороги
Дорога (via) тесно связана с римской цивилизацией. Сеть дорог в империи представляла собой одновременно и средство для обороны и умиротворения, а также символ рймского единства. Достаточно долго (по крайней мере до конца IV в. до н. э.) дороги строились без покрытия. Они расходились лучами от Рима, связывая его с городами Лациума. С начала III в. до н. э. дороги начинают строиться по плану; носят имя должностного лица (первая дорога via Appia, или Аппиева дорога, в честь цензора 312 г. до н. э., вела из Рима в Капую). Строительство дорог следует сразу после завоевания, они же свидетельствуют о попытке систематической колонизации. Так возникает в Этрурии via Clodia, в Лигурии — via Aurelia, via Cassia в Ариминуле (Римини), построенная в 220 г. до н. э., via Aemilia, сооруженная в 187 г до н. э., вела из Римини в Пьяченцу. Последняя дорога все еще остается жизненной артерией долины По. Все эти дороги вследствие их стратегической важности не могли оставаться простыми путями без покрытия. Римляне стали придавать им подобающую прочность, сооружая мостовую из гравия на подушке из известкового раствора. Мощение плитами, которые иногда покрывают мостовую, не было типичным; его обычно можно встретить поблизости от городов, в окрестностях крупных транспортных контор. В эпоху империи дороги развиваются под контролем императора, который для этого назначает «кураторов дорог» из сословия всадников. Невозможно указать здесь все важнейшие дороги империи. Скажем только, что в провинциях они связывали между собой крупные города и тянулись вдоль границ, иногда окружая небезопасные зоны (как в Африке). В Галлии, например, дорога шла из Италии (продолжение via Aurelia), следовала по краю Прованса, затем поднималась в долину Роны вплоть до Лиона, федеральной столицы галлов, к которой сходились пути, ведущие от Рейнского лимеса (через Кёльн, Трир, Лангр, Шалон на Соне), из области Булонь сюр Мер (через Амьен и Сан), из долины Сены (через Лютецию и Лильбон), из Бретани (через Нант и долину Луары), из Аквитании (через Ажен и Кагор). Эта сеть в форме звезды обнаруживает характерное стремление римской администрации к централизации.
Дуилий
Победитель карфагенского флота. Первый римский триумфатор-мореплаватель, был увековечен возведением на Форуме Ростральной колонны.
Закон
Смысл латинского слова lex мы переводим как «закон». Lex — это юридический акт, принятый под влиянием должностного лица и обычно санкционированный решением собрания граждан. Он предполагает обязательство либо для всех граждан (lex respublica), либо только для некоторых из них (lex privata). Lex privata мог установить статус, например для ассоциации (закон о коллегиях), или муниципальной общины (закон о муниципии), или контракт продажи с торгов, при условии, что имелся контракт между государством и частным лицом, которое «покупает» право, определенное законом (redemptor). Существуют некоторые законы, которые не были санкционированы народным голосованием, но были приняты по инициативе должностного лица. Это «данные законы» (leges datae). Они были следствием подлинной «учредительной власти», признанной за должностным лицом либо в силу его imperium (например, во время организации провинции), либо в силу особой миссии, которая ему была поручена постановлением сената.
Императоры
Понятие «император» означало главнокомандующего, провозглашенного своими солдатами, которые в его лице приветствовали божественное могущество, порождающее победу. Император признавался сенатом и народом; граждане и должностные лица приносили ему клятву верности. Концепция императорской власти изменялась со времени принципата, установленного Августом: В Риме принцепс теоретически являлся только первым из сенаторов, однако его полномочия являлись достаточно широкими (imperium — власть проконсула, полномочия трибуна, великого понтифика). Император, которому помогал совет, созывал сенат, обнародовал эдикты, рескрипты и мандаты. Он являлся верховным военным командующим. Принципат эволюционировал в направлении монархии по божественному праву. Характер передачи власти (наследственный или путем усыновления) менялся в соответствии с династиями.
Иск, судебное дело (в судопроизводстве)
Actio в широком смысле этого слова, или обращение к судебной власти, регулировалось двумя системами: в старинном праве это то, что называлось legis actiones, пример которого предоставляется actio sacramenti. После lex Aebutia, а затем законов, обнародованных Августом, привычная и ритуальная система была заменена той системой, которая называлась actio per formulae.
Италики
Этим понятием определяют: а) средиземноморские племена и народы, которые предшествовали всем известным вторжениям (лигуры, сикулы и т. д.); б) индоевропейские племена, которые вторгались на полуостров многочисленными волнами: латиняне и фалиски; народы сабельской группы (оски в Кампании, умбры в Тоскане, в особенности сабиняне, включавшие вестинов, пелигнов, марсов, ирпинов, пиценов, луканов и др.; в Центральных Апеннинах; в) этруски; г) галлы, обосновавшиеся в Северной Италии начиная с IV в. н. э. (инсубры, ценоманы, бойи, лингоны и сеноны). Наши знания о других народах, упомянутых в текстах, неполны: это сиканы, располагавшиеся рядом с сикулами, аврунки из Южной Италии, мессапии и япиги, обосновавшиеся в Апулии, наконец, вольски[549], соседи Рима и традиционные противники латинян. Начиная с гражданских войн италики составляли центральное ядро романской цивилизации; они были полностью интегрированы Римом.
Календарь
Первым делением времени стал лунный календарь. Месяц состоял из 27 или 28 дней и делился на «фазы» — календы (новолуние), ноны (первая четверть), иды (полнолуние). Год первоначально включал десять месяцев, затем их стало 12 (это последнее нововведение приписывали Нуме). Для того чтобы наверстать отставание солнечного года, добавляли каждые два года дополнительный лунный месяц с 22 или 23 днями. Это дополнение подтверждалось понтификами, но завершилось беспорядком, который был исправлен реформой Цезаря, проведенной в 46 г. до н. э.: юлианский год состоял из 12 месяцев, чередовавшихся 30 или 31 днями (февраль имел 28 дней), и каждые четыре года устанавливался високосный год (удваивались шесть календ марта). Календы, ноны и иды, таким образом, приходились на фиксированные даты: календы всегда совпадали с первым числом месяца, ноны приходились на 7-е число в марте, мае, июле и октябре, а в остальные месяцы — на 5-е число. Иды приходились на 15-е число в те месяцы, когда ноны приходились на 7-е или же на 13-е число в остальные месяцы.
Калигула
Сын Германика и Агриппины Старшей[550], молодой Гай Юлий Цезарь Германик, прозванный Калигула (Сапожок) солдатами Рейнского легиона, родился 31 августа 12 г. н. э. в Анциуме. Остался единственным представителем семьи, поэтому наследовал Тиберию, своему дяде, который его усыновил в 37 г. н. э. Правление Калигулы было непродолжительным, но отличалось такими экстравагантностями, которые позволяют подозревать, что Калигула был безумен. Однако кажется, что некоторые его решения соответствовали определенной политической стратегии: обожествление императора при жизни, формы этикета, которые были приняты при дворе Лагидов, и т. п. Был убит в Риме 20 февраля 41 г.
Камилл
Марк Фурий Камилл. Один из величайших полководцев периода ранней республики, пятикратный диктатор, цензор 403 г. до н. э., победитель галлов. В 396 г. до н. э. захватил Вейи. Традиция приписывала ему учреждение жалованья войскам.
Карнеад
Философ, по происхождению грек с Кирены (род. около 215 г. до н. э.); руководил академией в Афинах; последователь пробабилистской[551] теории. Проповедовал скептицизм.
Кассий
Луций[552] Кассий Лонгин, один из убийц Цезаря, родился в 85 г. до н. э. Сопровождал Красса в Сирию, но сумел избежать гибели после сражения при Каррах. Принял сторону Помпея в 49 г. до н. э., но затем объединился с Цезарем. В 44 г. до н. э. стал претором. После убийства Цезаря был направлен сенатом для управления Киренаикой, собирал войско в Сирии. Это войско вместе с войском Брута сражалось со сторонниками Цезаря при Филиппах. Погиб на поле битвы 23 октября 42 г. до н. э.
Катилина
Луций Сергий Катилина принадлежал к патрицианской фамилии. Он родился около 108 г. до н. э. Сначала был сторонником Суллы, в то время когда, казалось, всадники одерживают победу в государстве, он обратился к недовольным. Потерпев дважды неудачу при попытке стать консулом в 64, а затем 63 г. до н. э., составил заговор, который был разоблачен Цицероном. Погиб на поле брани под Писторией в декабре 63 г. до н. э.
Катон
1. Марк Порций Катон, по прозвищу Цензор, родился в 234 г. до н. э. в Тускуле. Принадлежал к семейству мелких собственников. В 17 лет стал солдатом в армии Фабия Кунктатора, позднее был военным трибуном в армии Клавдия Марцелла[553], находившегося в Сицилии. В 207 г. до н. э. принял участие в сражении при Метавре. Его политическая карьера начинается с момента, когда он достигает должности квестора в 205-м. В период подготовки к высадке на побережье Африки находился при штабе Сципиона, с которым у него сложились плохие отношения. Катон возвратился в Италию еще до сражения при Заме. В 199 г. до н. э. становится эдилом, в 198-м — претором и назначен управлять Сицилией. В 195 г. до н. э. исполняет обязанности консула и получает поручение умиротворить Испанию, что с успехом исполняет и удостаивается триумфа. Катон был обеспокоен активной деятельностью Сципионов, он вступил в 191 г. до н. э. в войско в должности обычного военного трибуна, которым командовал Луций Сципион. Тот должен был вести военные действия в Греции против Антиоха, сирийского царя, однако Катон возвратился в Рим еще до окончания войны. В 187 г. до н. э. именно Катон взял на себя инициативу нападения на Сципиона и спровоцировал уход в изгнание Сципиона Африканского. Став в 184 г. цензором, Катон проводил в жизнь политику непримиримой реакции, направленной против последователей греческих нравов. Он выступил как противник завоеваний, воспрепятствовал превращению Македонии и Родоса в провинции, преследовал своей ненавистью Карфаген: настаивал на полном уничтожении города. Он скончался в 149 г. до н. э. Катон был не только великим политиком. Ему принадлежат многочисленные сочинения, из которых до нас дошли только трактат «О сельском хозяйстве». Благодаря ему в Риме была возведена древнейшая базилика.
2. Катон Утический. Марк Порций Катон приходился Катону Цензору правнуком. Он родился в 95 г. до н. э. Военный трибун в Македонии, он объездил Малую Азию и живо интересовался преподаванием философии, и в особенности учением философа-стоика Афинодора, который тогда находился в Пергаме. В 65 г. до н. э. стал квестором, народным трибуном в 63-м и, судя по ярости его нападок, решил добиться осуждения заговорщиков, связанных с Каталиной. Сторонник законности, он выступил как противник триумвиров. Его политическая карьера не была быстрой. Он потерпел поражение на выборах в преторы в 55 г. до н. э., в 51-м проиграл выборы, где выдвигал свою кандидатуру на должность консула. Во время гражданской войны был на стороне Помпея, но не принимал участия в сражении при Фарсале; он защищал тогда город Диррахий. После поражения организовал сопротивление в Африке. После сражения при Тапсе Катон покончил жизнь самоубийством в городе Утике, оборону которого он осуществлял.
Катулл
Гай Валерий Катулл родился в Вероне в 87 г. до н. э. Принадлежал к знатнейшей местной аристократии. Еще в юности перебрался в Рим, посещал там модные кружки. Он стал любовником Клодии, сестры Клодия, врага Цицерона, и под именем Лесбии сначала воспевал ее, а затем проклинал. В 57 г. до н. э. сопровождал в Вифинию претора Меммия[554] в надежде стать богаче, но возвратился с пустыми руками. Первоначально враждебно относился к Цезарю, но позднее примирился с ним. Умер в 54 г. до н. э. до начала гражданской войны. До нас дошло 116 лирических стихотворений Катулла.
Квады
Германское племя. Против квадов вел кампании Марк Аврелий.
Квесторы
Должностные лица, наделенные некоторыми судебными полномочиями (quaestores paricidii[555]) и во времена республики обычно ответственные за финансовые вопросы (quaestores aerarii[556]). Подчинялись консулам.
Квинтилиан
Испанец Марк Фабий Квинтилиан родился в Калагуррисе[557] между 35 и 40 г. н. э. Сначала обучался риторике у собственного отца-ритора, затем у оратора Домиция Афера в Риме. Завершив образование, возвратился на родину, где его заметил Гальба, который был наместником провинции. В 68 г. он увез Квинтилиана с собой завоевывать империю. После смерти своего покровителя Квинтилиан открыл частную школу, которую Веспасиан в 74 г. преобразовал в официальное учреждение. Благосклонность власти к нему сохранялась и при Домициане. В 83 г. он написал «Наставление оратору».
Квирин
Древнейшее римское божество, культ которого располагался на Квиринале, суть этого культа была уже забыта римлянами в классическую эпоху. Квирин был уподоблен Марсу, и утверждается, что обожествленный Ромул принял это имя.
Клавдий
Тит Клавдий Цезарь Август Германик родился в Лионе 1 августа 10 г. до н. э. Сын Друза и Антонии[558], брат Германика. На протяжении длительного времени был удален от политической жизни по причине состояния своего здоровья и был избран преторианцами в качестве преемника Калигулы в 41 г. н. э. Он был деятельным императором, но античные историки, мало его любившие, во многом приписывали эту деятельность вольноотпущенникам. Многие из них и в самом деле руководили настоящими министерствами: службой ab epistolis (внешние дела при Нарциссе), службой я libenis (Каллист), я cognitionibus (юридические расследования), a studiis (административные расследования при Палланте), — которые предвосхищали бюрократическую централизацию при Антонинах. Ему также были обязаны завоеванием Британии, присоединением к империи Мавретании. Он был неоднократно женат, особенно известен его брак с Мессалиной, которая была казнена по его приказу, затем он женился на Агриппине и усыновил молодого Нерона. Умер в октябре 54 г. н. э., возможно, был отравлен Агриппиной.
Клеопатра
Самой знаменитой из египетских цариц, которые носили это имя, является Клеопатра VII, дочь Птолемея Авлета. После того как Цезарь захватил Александрию, ей удалось обольстить его, и она сопровождала его в Рим в 45 г. После убийства Цезаря она возвратилась в Александрию и вступила в связь с Антонием, соблазняя его мечтой о господстве над Востоком. Вместе с ним она потерпела поражение в сражении при Акции, предала его, пыталась соблазнить и Октавиана, но не преуспела в этом и вынуждена была покончить с собой.
Клодий Пульхр
Публий Клодий Пульхр принадлежал к патрицианскому роду Клавдиев, но добился перехода в сословие плебеев[559], что открывало ему возможность стать трибуном. В юности был втянут во множество скандалов и кончил тем, что стал орудием Цезаря, который в 58 г. до н. э. отдал в жертву Клодию Цицерона. После возвращения Цицерона в Рим Клодий был убит в толпе людьми одного из защитников олигархии Милона[560].
Коллегии
Этим понятием обозначается юридически признанная общность либо должностных лиц, равных по положению (коллегия двух консулов и др.), либо жрецов, служителей одного культа (коллегия арвальских братьев[561], понтификов, авгуров и т. д.), либо ремесленников из одной корпорации, либо (в самых общих чертах) лиц, поставивших себе единую цель (погребальная ассоциация, члены которой организуют похороны, ассоциации актеров, поэтов, молодых людей, находящихся под покровительством императора, и т. д.). Жреческие коллегии имели свои особые правила, налагавшиеся необходимостью ритуала; корпоративные или частные коллегии обычно организовывались по принципу муниципиев, вместе с их собраниями и их должностными лицами (magistri). В провинциях некоторые коллегии, — в особенности коллегии, связанные с императорским культом и культом императорских лар, которые затем объединили в императорском культе элиту коренного населения, — становятся важным фактором романизации.
Колонии
Поселение граждан, основанное Римом на завоеванных им территориях. Систематическое увеличение их числа происходит в процессе романизации сначала Италии, затем провинции. Самые древние из известных колоний датируются второй половиной II в. до н. э. В течение длительного времени эти колонии имели только военную цель; они были основаны сначала в Лациуме, а позднее и в остальной Италии. Каждая из них получала по закону свой особый статус. Первоначально римские колонии (в них сперва проживало 300 римских граждан) должны были укреплять оборону морских границ, латинские колонии (от 1500 до 6000 латинян и союзников) предназначались для обороны сухопутных границ. Латинские колонии в то же время являлись центрами расселения и увеличения дохода от земли. Они преобразовывались в муниципии. Колонизация приобретает социальный и политический аспект в эпоху Гракхов, которые попытались раздать земли плебеям, которые не имели в Риме достаточных средств к существованию. Во время Мария появляются военные колонии, которые предназначались для того, чтобы принимать пролетариев, освобождаемых от армии[562]. Мода на колонизацию фактически прекратилась после Августа, но название и статус римской колонии, к которому очень стремились, еще жаловались как почетный титул.
Комиции
Этим понятием обозначают различные народные собрания в Риме. Древнейшим из них являлись cornices curiates[563], которые относятся к началу царского периода и отражали патрицианскую фамильную традицию. После 509 г. до н. э. cornices centuriates[564] объединяли граждан по классам, цензитарное разделение было основано на земельном богатстве и в соответствии с армейским образцом подразделялись на центурии. Впоследствии появляются cornices tributes[565], которые были следствием плебейских собраний (concilia plebes), которые начиная с 371 г. до н. э. избирают народных трибунов и постепенно превращаются в преобладающее собрание наряду с сенатом.
Коммод
Марк Аврелий Коммод был сыном Марка Аврелия; родился в Ланувии[566] 31 августа 161 г. н. э.
Уже с 5 лет был предназначен своим отцом к наследованию империи. 27 ноября 176 г. император провозгласил сына своим соправителем. После смерти Марка Аврелия (180) сенат провозгласил его императором. Его правление оказалось временем террора и заговоров. Сам он был убит в школе гладиаторов 31 декабря 192 г. н. э.
Константин
Гай Флавий Валерий Константин родился около 280 г. н. э. Сын Констанция Хлора[567], которого Диоклетиан привлек к управлению империей в составе тетрархии. В своих первых кампаниях в Британии он принимал участие вместе со своим отцом. После смерти Констанция он был провозглашен императором и обосновался в Тревиуме (306 г.). Но ему пришлось встретиться с вооруженными столкновениями и, прежде всего, действовать против Максенция, сына уже отошедшего от власти императора Максимиана, который правил в Италии и над которым он одержал решающую победу у Мильвиего моста (28 октября 312 г.). Спустя некоторое время он провозгласил Миланский эдикт, по которому в империи утверждалась религиозная свобода (февраль 313 г.). Вплоть до этого момента он еще оставался союзником своего зятя Лициния[568], но последний, захватив Восток, повздорил с ним. Константин руководил многочисленными кампаниями против Лициния и наконец предал его смерти (324 г.). Начиная с этого времени Константин стал неоспоримым властелином в империи и приобрел облик христианского государя. Он возвел в ранг столицы город Византий, который становится Константинополем (11 мая 330 г.). Умер Константин 22 мая 337 г.
Консулат
Самая высокая римская государственная должность. Ее исполняли два человека, равные друг другу, консулы, которые осуществляли верховную власть в республике. Консулат был учрежден в 509 г. до н. э., чтобы заменить царскую власть; тогда консулы назывались преторами. Наделенные imperium, консулы обладали неограниченной властью, за исключением некоторых случаев вмешательства коллег по консульству или плебейских должностных лиц, когда возникла должность трибунов. Первоначально консульство предназначалось только для патрициев, но постепенно становится доступным и для плебеев. В эпоху республики консулы избирались центуриатными комициями; они вступали в должность 1 января после официальной церемонии на Капитолии. Каждый из двух консулов исполнял обязанности в течение месяца попеременно, по крайней мере в случае, когда оба одновременно оказывались в Риме, что случалось редко. Чаще всего один находился в городе, другой исполнял особое поручение за его пределами, в особенности в периоды ведения войн. Консул возглавляет сенат, который он и созывает, как и центуриатные комиции, и может представлять законопроекты: по окончании года консулы отказываются от власти и получают ранг консуляров, который им предоставляет расширенную власть в государстве. Во времена империи консульство утрачивает большую часть своей значимости. При Августе консулы еще избирались комициями, но начиная с правления Тиберия они назначаются сенатом. Более того, устанавливается обычай увеличивать количество консулов, т. е. появляются консулы-суффекты (т. е. заместители), что ранее происходило только в случае внезапной гибели консула. Должности консуляров стали необходимы, чтобы увеличить персонал для исполнения административных поручений в провинциях.
Корнелий Непот
Римский историк, жил между 100 и 30 гг. до н. э. (даты жизни приблизительны). Близкий друг Цицерона и Варрона, автор исторических сочинений «Хроника», «Жизнеописание Катона Цензора», «Жизнеописание Цицерона», а также 16 книг «Параллельные жизнеописания».
Красс
Луций Лициний Красс[569] родился в 114 г. до н. э. Во время гражданской войны находился на стороне Суллы, в 72 г. до н. э. был назначен для подавления Спартака. Союзник Помпея, Красс оказался замешан в множестве заговоров, в том числе и в заговоре Катилины, но ухитрился выйти сухим из этого дела и в конечном счете стал участником Первого триумвирата. При разделе он получил восточные провинции. Был убит в роковом сражении с парфянами при Каррах.
Кураторы
В частном праве это понятие применялось ко всякому должностному лицу, которому передавалось попечение о чем-либо (обычно о малолетнем и т. п.). В административном праве им обозначают лицо, наделенное технической функцией, часто выделенной из сферы обычной компетенции магистрата.
Курия
Этим понятием обозначено место заседаний сената, могло применяться к различным сооружениям, которые получали, иногда временно, подобное предназначение. Древнейшая курия — это Курия Гостилия, строительство которой приписывалась царю Туллу Гостилию. Она была заменена Curia Julia, возведенной Цезарем. Сохранившийся до наших дней памятник был построен во времена Диоклетиана.
Латинские историки
В Риме история начиналась с устной традиции: легенды и эпопея, официальные архивы («Фасты» и «Анналы») или частные архивы (elogia). Некоторые черты римской истории соответствуют римскому характеру: приверженность закону, точности, сознание гражданского долга и вкус к эрудиции. Первые историки-писатели писали по-гречески или сами относились к греческой культуре (Фабий Пиктор). Семь книг (сегодня они утрачены) «Origines»[570] Катона описывали на латыни Италию, пытаясь в развернутых пояснениях дать примеры морализаторского толка. Среди анналистов (которые вели изложение событий по годам), кроме Квинта Фабия Пиктора, следует упомянуть Луция Кальпурния Пизона, Цинтия Алимента[571] и др. Важнейшими историками являются Цезарь, Саллюстий, Тит Ливий, Тацит[572]. Такие историки, как Веллей Патеркул («Римская история»), Валерий Максим («О достопримечательных деяниях и высказываниях»), Квинт Курций («История Александра Великого»), Светоний («Жизнь двенадцати цезарей»), Флор («Римские войны»), Юстин (кратко изложивший «Историю» Помпея Трога[573]), шесть авторов «Жизнеописаний Августов»[574], Аврелий Виктор («История Цезаря»), Евтропий («Краткая история Рима»)[575], — были эрудитами, моралистами или комментаторами. Аммиан Марцеллин[576] — значительный историк. Христианские писатели также обращались к римской истории.
Латинский язык
Латинский язык не был распространен на территории всей империи, даже как язык административный, несмотря на усилия некоторых императоров. В целом представляется, что римляне, среди которых наиболее образованные свободно говорили по-гречески, выказывали себя по крайней мере покладистыми.
Развитие греческого языка продолжалось и при правлении римлян на Востоке и в Египте. На Западе граница между двумя языками проходила на севере Фракии и Македонии (от Дуррасия[577] до Варны), а в Африке — между проконсульской Африкой и Киренаикой. Известно влияние латинского языка в Италии, Испании, Франции и Румынии в процессе формирования языков, называемых романскими. В других странах, таких как Англия и Германия, сохранились некоторые латинские слова, в особенности в топонимике (Кёльн, Бонн, Аугст и т. д.).
Легион
Количество и наличный состав легионов, их набор, их соединение и их вооружение изменялись. Вначале армия в целом носила имя легиона («собранные войска»), в котором каждая из триб представляет 1000 пехотинцев (по центурии от курии); она насчитывает 300, затем 600 всадников из патрициев и велитов. Набор рекрутов впоследствии доведен до 6000 человек. Со времени Сервия Туллия, который предусмотрел подразделения музыкантов и рабочих и освободил от воинской службы пролетариев, 18 центурий первого класса служили в кавалерии, четвертый и пятый класс состояли из велитов. В период от Камилла (который ввел жалованье) до Мария легион состоял из 4200 человек, распределенных согласно их цензу, но в соответствии с их военной квалификацией. У каждого легиона, кроме того, имелось 300 всадников; союзники были отдельно. В эпоху республики две консульские армии из двух легионов собирались каждый год (от весны до осени), но могли и сохраняться на несколько лет и часто приступали к дополнительному сбору войск (до 23 легионов во время Пунической войны). Марий изменил характер армии, вербуя всех граждан и создавая профессиональных военных. Легион насчитывает тогда 6000 человек. После анархического расширения количества легионов во время гражданских войн Август установил твердое количество — 25 (распределенные в императорских провинциях, один как исключение в Африке), Марк Аврелий довел их количество до 30, а Септимий Север — до 33. Служба в качестве легионера предоставляла провинциалам после ее окончания права граждан. Со времен Адриана набор в легионы становится чисто региональным.
Лепид
Марк Эмилий Лепид, член триумвирата, претор в 49 г. до н. э. Был избран Цезарем на должность начальника конницы в 46 г. После смерти диктатора находился на стороне Антония и вошел в 43 г. до н. э. вместе с ним и Октавианом в состав второго триумвирата. Консул в 42 г. до н. э., Лепид при «разделе мира» добился только Африки и титула великого понтифика. Попытка взбунтоваться против Октавиана в 36 г. означала конец его политической карьеры. Он умер в Цирцее (неподалеку от Террации в Лациуме) во время своего полуизгнания.
Ливий Андроник
Первый из поэтов, писавших на латинском языке, родился в Таренте. После захвата города в 272 г. до н. э. ребенком его увели как раба в Рим. Был освобожден своим хозяином. Именно он написал первую римскую трагедию (240 до н. э.), которая была представлена во время ludi romani. Спустя несколько лет он опубликовал перевод «Одиссеи» на латинский язык, а в 207 г. до н. э. ему доверили сочинение гимна во славу царицы Юноны для празднования победы при Метавре[578]. Он написал множество комедий и трагедий. Умер около 205 г. до н. э.
Ливия
После развода со Скрибонией[579] Август женился на Ливии Друзилле, жене Тиберия Клавдия Нерона, от которого у нее было двое детей — Тиберий и Друз. Она делила власть с Тиберием. Добилась, чтобы Август усыновил Тиберия после смерти Марцелла и сыновей Агриппы. Подозревали, что она имела отношение к смерти этих людей. Умерла в Риме в 29 г. н. э.
Ликторы
Служители, исполнители судебного решения, которыми располагали должностные лица. В городе носили тогу и отличительный знак: пучок прутьев, из которого выглядывало лезвие топора, — символизирующий верховную власть должностного лица. Ликторы шествовали перед должностным лицом (топор был забран пучком), прокладывая ему дорогу, побуждая прохожих приветствовать его. Ликторы исполняли решения судьи и выполняли обязанности палачей.
Лимес
Первоначальное значение слова «дорога»; во времена империи употреблялось для обозначения системы укреплений, возведенных на некоторых границах. Лимес представлял собой рокадную дорогу, укрепленную фортами и кастеллами[580]. Лимесы существовали по Рейну и Евфрату, а также в Нумидии и Британии.
Личные имена
Имена римлян в классическую эпоху формировались по определенным правилам. Граждане обладали тремя именами: личным именем, именем gentilice[581] и прозвищем. Количество личных имен было относительно ограниченным, использовалось, как правило, около 20 имен (Авл, Аппий, Гай, Гней, Децим, Луций, Марк, Маний, Нумерий, Публий, Квинт, Сервий, Секст, Спурий, Тиберий, Тит, Библий). Личное имя давалось ребенку его родителями на девятый день после рождения и становилось официальным, когда молодой человек надевал мужскую тогу. Женщины официально не имели личного имени, но на практике, особенно в древности, некоторые носили имена, и они часто упоминаются в надписях.
Родовое имя — это имя, которое являлось общим для всех членов gens: мужчин и женщин, свободнорожденных или вольноотпущенников. Таких имен существовало тысячи, одни были более распространенными, чем другие: например, родовое имя императора, который давал в 71 и 90 гг. права гражданства какой-либо провинции, носили все те, кто был облагодетельствован этой мерой. Отсюда огромное количество Юлиев в Галлии. Прозвище первоначально представляло собой индивидуальное обозначение личности, но постепенно оно становилось наследственным внутри определенной линии gens. Например, Корнелии Сципионы отличались от прочих Корнелиев (Корнелиев Цетегов и т. д.). К этому первому прозвищу могли присоединяться и другие. Например, прозвище Триумфатор напоминало о победе вышеупомянутого лица или одного из его предков. Таким образом, появились Корнелии Сципионы Африканы после победы, одержанной при Заме Сципионом Африканским Старшим. Во времена империи количество когноменов (прозвищ) увеличивается; в эпоху ранней империи один и тот же человек мог носить от четырех до пяти имен и более. Рабы носили только одно имя, оно обусловливалось физическими особенностями, происхождением или оставалось «варварским» именем, которое они носили до того, как оказались рабами. Если же их освобождали, то они принимали личное и родовое имя своего прежнего хозяина, который становился их покровителем. А их былое имя превращалось в когномен.
Лукан Марк Анней
Анней Лукан — племянник Сенеки. Родился в Кордове 3 ноября 39 г. н. э. Как и его дядя, был стоиком; под покровительством всемогущего Сенеки начал свою политическую карьеру и был среди друзей молодого Нерона, но постепенно отдалился от принца, и его эпическая поэма «Фарсалия», которая начинается с похвалы Нерону, заканчивается как республиканский памфлет. Лукан был скомпрометирован в заговоре Пизона и вынужден вскрыть себе вены. Из его творчества до нас дошла только «Фарсалия».
Лукреций
Тит Лукреций Кар, великий поэт эпикуреизма, родился в 96 г. до н. э. О его жизни почти ничего не известно. Автор поэмы «De natura rerum»[582], в шести книгах которой излагается учение Эпикура: 1) о принципах существ, материи и пустоты; 2) об атомах;
3) о смертной природе человека;
4) теория познания; 5) о космологии и происхождении цивилизации; 6) о естественных явлениях (метеорология и эпидемии). Умер в конце 55 г. до н. э.
Лукулл
Луций Лициний Лукулл родился в 106 г. до н. э. Квестор Суллы, он принимал участие в войне против Митридата. Курульный эдил в 79 г. Претор в 77 г. до н. э. На следующий год получил должность наместника в Африке и достиг консульства в 74 г. до н. э. Был назначен без коллеги вести войну против Митридата, первоначально достиг успеха, но столкнулся с мятежами. Был отозван в 66 г. до н. э. — так была завершена[583] его политическая жизнь. Жил в своих садах на Квиринале. Своими успешными военными походами заслужил почетное прозвище Понтийский. Приобрел репутацию гурмана[584]. Ему приписывается акклиматизация в Европе вишни. Умер в 57 г. до н. э.
Луций Вер
Сын Луция Цейония Коммода, который был усыновлен Адрианом. После смерти отца (138) был усыновлен Антонином Пием и воспитывался вместе с Марком Аврелием, который в 161 г. н. э. привлек его к управлению империей, поручив Восток. Умер в феврале 169 г. н. э.
Луцилий
Уроженец Кампаньи, родился около 160 г. до н. э. в Суэссе Аурунка. Был связан со Сципионом Эмилианом и сопровождал его при осаде Нумансии (133 до н. э.). После возвращения в Рим начал публикацию «Сатир», жанра, который он использовал для философских наставлений.
Максенций
Марк Аврелий Валерий Максенций был сыном императора Максимиана. После того как Максимиан и Диоклетиан отреклись в 305 г. от престола, часть римского плебса провозгласила Максенция императором. Был разбит Константином 28 октября 312 г. у Мильвиева моста, погиб, утонув в реке.
Максимиан
Марк Аврелий Валерий Максимиан был офицером. По происхождению иллириец. Был избран Диоклетианом для соуправления империей в 286 г. н. э. Ему было предписано умиротворить Запад, он сражался в Галлии, Испании и Африке. Вместе с Диоклетианом отрекся от престола 1 мая 305 г. Стал соратником Максенция. Разбит в сражении, а затем и убит своим зятем Константином[585] в 310 г.
Марий
Гай Марий родился в 158 г. до н. э. в Арпине[586] в крестьянской семье. Начал делать военную карьеру под командованием Сципиона Эмилиана. Народный трибун в 119 г. до н. э., Марий становится претором в 116 г., пропретором в Испании. Был призван Квинтом Цецилием Метеллом, который в то время осуществлял военные действия в Африке против Югурты, и отличался в них (сражение при Мутуле, взятие Сикки Венерии, ныне Эль Кеф). В 108 г. выставил свою кандидатуру на должность консула, был избран и на следующий год заменил Метелла. Добился разрешения в 105 г. на повторное консульство и одновременно второго консульства на 104 г. до н. э., когда началось вторжение кимвров и тевтонов. Одержал победы при Аквах Секстиевых (102 до н. э.) и Верцеллах (101 до н. э.). По возвращении в Рим оказался вовлечен в борьбу популяров против сената, но вскоре был вынужден удалиться из Рима. Проведя некоторое время на Востоке, Марий вернулся и был снова изгнан, бежал в Африку (88 до н. э.). На следующий год встал во главе армии, но вскоре, после избрания консулом в седьмой раз, умер (87 до н. э.).
Марк Аврелий
Марк Анний Катилий Север, в дальнейшем Марк Аврелий Антонин, сын Марка Анния Вера, родился 26 апреля 121 г. н. э. Был усыновлен будущим императором Антонином Пием 1 января 138 г. Наследовал Антонину в 168 г. Благосклонно относился к сенату и приложил усилие, чтобы вернуть сенату часть его привилегий. Его правление было омрачено катастрофами и войнами, которые он был вынужден вести против парфян (165), квадов и маркоманов (174), германцев (176); умер во время военного похода в Сирмиуме (17 мая 180 г.)[587]. Марк Аврелий — философ школы стоиков, оставил сочинение «Мысли»[588] по-гречески и переписку по-латыни со своим учителем ритором Фронтоном.
Марцелл
1. Военачальник, победивший инсубров при Кастидии. 2. Его потомок, сын Октавии, сестры Августа. Август, женивший его на Юлии[589], предполагал сделать его своим наследником. Его именем был назван огромный театр[590], строительство которого было начато Цезарем.
Марциал Марк Валерий Марциал был уроженцем Испании, родился в Бильбилисе около 40 г. н. э. Приехал в Рим, находился под покровительством различных влиятельных лиц. Начал писать короткие стихотворения. До нас дошли четырнадцать книг его «Эпиграмм». В 98 г. н. э. возвратился в Бильбилис, умер в 104 г. н. э.
Массинисса
Нумидийский царь, который первоначально находился под покровительством Карфагена и принимал участие вместе с его войсками в военных действиях в Испании во время Второй Пунической войны. После поражения войск Карфагена в сражении при Илипе (207 до н. э.) Массинисса возвратился в Африку, где уверенно закрепил там свое господство, в то время как карфагеняне предпочли его соперника Сифакса[591]. Массиниссу привлекли на свою сторону римляне, и в 204 г. до н. э. он помог высадиться Сципиону в Африке, а также направил свои войска римлянам. После сражения при Заме он был официально признан царем и оказался под покровительством Рима. Его провокации[592] заставили Карфаген объявить ему войну, и, таким образом, был создан предлог для начала Третьей Пунической войны (149 до н. э.). Массинисса умер в следующем году.
Меценат
Гай Меценат[593] был римским всадником, происходившим из семьи этрусских князей, проживавших в Арреции (Ареццо). В 40 г. до н. э. он уже фигурирует среди друзей молодого Октавиана, выполняя у него на службе множество дипломатических поручений, целью которых являлось достижение примирения между двумя триумвирами. Никогда не занимал государственные должности. Окружал себя поэтами, которым оказывал поддержку, или, скорее всего, идеологии нового режима. Начиная с 23 г. до н. э. его отношения с Августом были омрачены различными обстоятельствами, в особенности заговором, составленным шурином Мецената Муреной, против Августа. Меценат понемногу отходил от общественной жизни. В своих садах на Эсквилине он писал изысканные стихи и втайне вел эпикурейскую жизнь. Умер в 8 г. до н. э.
Милон
Тит Анний Милон — один из наиболее неистовых защитников сената, противник популяров в 60–52 г. до н. э. В 57 г. являлся народным трибуном, в 53 г. выдвигал свою кандидатуру на должность консула. В январе следующего года его люди убили трибуна Клодия. Трибунал под председательством Помпея приговорил его к изгнанию. Цицерон защищал его, но присутствие солдат, окруживших здание суда, уверенность в том, что его осудят, воспрепятствовали ему произнести речь; впоследствии он опубликовал ее в том виде, в каком она дошла до нас. Милон отправился в изгнание в Марсель, в 48 г. до н. э. вернулся в Рим во время гражданской войны и пытался поднять кампанию против Цезаря и погиб.
Митридат VI Евпатор
Шестой государь из персидской династии[594], которая царствовала над Понтом с 337 по 63 г. до н. э. Один из наиболее грозных противников римлян[595]. Был разбит Лукуллом, окончательное поражение ему нанес Помпей в 64 г. до н. э. Принял смерть в 63 г. до н. э.
Монета
Самой древней римской валютой был асс — бронза в слитках (aes rude), затем пришла отчеканенная бронза (aes signatum), монета, весившая первоначально римский фунт, постепенно вес ее снижался. Расхожей монетой служил сестерций — серебряная монета, эквивалентная двум с половиной ассам. Ценность этой монеты множество раз менялась. Во времена Цезаря сестерций, например, был равен двум ассам той эпохи. Он стоил приблизительно четверть золотого франка. Динарий, также из серебра, стоил десять ассов, т. е. четыре сестерция. Первые динарии были отчеканены в 269 г. до н. э. Римские монеты, отчеканенные в крепости, около храма Юноны Монеты[596], вначале имели изображения божеств, затем должностные лица, отвечающие за чеканку монету, меняли на них изображения в зависимости от своих предпочтений или приверженности своим верованиям.
Мореходство
В отличие от финикийцев, греков и этрусков, римляне первоначально не были обращены к морю. Однако в результате развития торговли, а главным образом в силу необходимости борьбы против Карфагена (Дуилий), а затем против пиратов (Помпей) вынудили римлян развивать флот. Окончательно он был создан Агриппой при Августе. Экипажи кораблей и морская пехота рекрутировались среди пролетариев и союзнических племен, а иной раз и из рабов. Со времен Августа две преторианские эскадры базировались в Мизене и Равенне. Различные морские флотилии располагались в Фрежюсе, в Александрии, Селевкии, Пиэрии, Кесарии (Шершель), Аполлонии Ливийской, Трапезунде на Черном море, Дувре и Лимне (Британия), Гесориаке (Галлия), речные флотилии — в Тауруне и Томах по Дунаю, Бонне и Майнце по Рейну, Виндилиции на Констанцском озере и т. д. Префект флота принадлежал к сословию всадников. Торговля с отдельными провинциями и организация ее способствовали параллельному развитию коммерческого флота. Крупнейшими торговыми портами были Остия, Путеолы, Александрия и др. Многочисленный транспорт осуществлялся водным путем, большое развитие получили корпорации перевозчиков (науты).
Музоний Руф
Философ-стоик времен правления Клавдия и Нерона. Был изгнан Нероном, возвратился после того, как Гальба стал императором в 68 г. Он еще был жив в 79 г., но нам неизвестна дата его смерти. Был учителем Эпиктета[597].
Муниципии
Понятие, значение которого менялось, обозначая уровень участия отдельных индивидов или общностей в функциях, должностях и прерогативах города Рима. После Союзнической войны все итальянские города становятся «муниципиями»: граждане пользуются правом римского гражданства, города управляются локально (288) в соответствии с правилами, аналогичными столичным правилам. Муниципии ежегодно избирают должностных лиц, аналогичных консулам; это duoviri (коллегия двух должностных лиц), которым помогала коллегия из двух подчиненных должностных лиц, аналогичных эдилам. «Сенатом» становился совет декурионов. Ассамблея граждан образует рорulus. Во времена империи в провинциях различаются municipes и колонии, из которых только вторые пользовались правом римского гражданства без ограничения, но местная администрация остается копией муниципальной.
Название городов
Иногда они включали указания на тип поселения, например Forum Julii (Фрежюс), Colonia Agrippina (Кёльн). Что касается титулатуры, то имена основанных поселений могли иметь религиозное значение: город Плаценция в 218 г. положил начало целому ряду колоний, названных в честь благого предзнаменования: Copia, Valentia, Potentia[598], которые не вышли за рамки II в. Спустя поколение, за исключением военных поселений, названия стали браться из родовых имен полководцев (Forum Popilii); поселения назывались в честь императора, основавшего его (или же в более поздние времена облагодетельствовавшего): Julia (до 27 г.), Augusta, Claudia, Flavia; поселение также могло получить название от происхождения ветерана (Секстаны в Арле) или от названия местного племени (в родительном падеже — Augusta Тгеverorum[599]).
Налоги
Первоначально существовал единственный, исключительно символический налог — трибут, который был налогом, который выплачивался всеми гражданами в зависимости от их состояния. Но после 167 г. до н. э. ресурсы государства были достаточными для того, чтобы не было необходимо взимать трибут с граждан. Его уплачивали только союзники вплоть до предоставления права гражданства италийцам после Союзнической войны. В провинциях завоеванная земля облагалась прямым налогом, который в соответствии с особенностями страны выплачивали города либо натурой (в форме десятой части урожая), либо деньгами. С эпохи империи, наряду с основным налогом, существовала подушная подать, которая взималась с жителей провинций. Главные ресурсы предоставлялись косвенными налогами: portonum — пошлиной на грузооборот (была установлена система таможенных округов внутри империи), правом на сбор налога — 1 % с продаж, 4 % — от продаж рабов, 5 % — за их освобождение, 5 % — с наследования и т. д. Способ сбора изменялся: во времена республики почти всегда налоги отдавались на откуп. С эпохи империи прямой сбор становится правилом.
Невий
Римский поэт. Родился в Кампании около 270 г. до н. э. В 235 г. была поставлена его первая трагедия. Его важнейшим произведением является эпическая поэма «Пуническая война» — развернутая историческая хроника в стихах. Умер в Утике около 200 г. до н. э.
Нерва
Марк Кокцей Нерва принадлежал к семейству юрисконсультов. Он родился в Нарпи в 26 г. н. э. и дважды был избран консулом. Был призван на власть заговорщиками, которые убили Домициана. Усыновил Траяна, таким образом основав династию Антонинов. Умер в январе 98 г.
Нерон
Луций Домиций Агенобарб, впоследствии Нерон Клавдий Цезарь Друз Германик. Сын Агриппины Младшей и Гнея Домиция Агенобарба родился в Анции 15 декабря 34 г. н. э. Был усыновлен Клавдием в 50 г., женился на Октавии, дочери Клавдия и Мессалины в 53 г. После смерти Клавдия был провозглашен императором 13 октября 54 г. Являлся воспитанником Сенеки, а его власть опиралась на преторианцев префекта Бурра. В начале своего правления Нерон был благосклонен к сенату, однако несколько дворцовых трагедий, таких как убийство сына Клавдия Британника, предсказывали скверное будущее. В конечном счете была убита Агриппина (март 59 г.). Это убийство ознаменовало начало личного правления Нерона, который все более отдалялся от Сенеки и становился похож на эллинистического властелина. После смерти Бурра он назначил префектом преторианцев Тигеллина, беззаветно преданного хозяину. Именно в период правления Нерона начинает вводится маздеисткая религия и культ царя-солнца. После пожара в Риме в 64 г. (реконструкция Domus Transistoria — Золотого дома), который приписывался предумышленному плану государя, разразился заговор Пизона, в котором участвовала большая часть сенатской аристократии (65). Репрессии были безжалостны. В 66 г. Нерон отправился в Грецию, где принял участие в играх. Вернувшись в 67 г. в Рим, столкнулся с множеством заговоров, в том числе заговором Юлия Виндекса[600], наместника лионской Галлии. Затем подняли мятеж Гальба, наместник тарраконской Испании, и Оттон в Лузитании. Сенат провозгласил Нерона низложенным, и 8 июня 68 г. Нерон покончил с собой.
Овидий
Публий Овидий Назон родился 20 марта 43 г. до н. э. Изучал риторику в Риме, но его страсть к поэзии торжествовала над красноречием. Вернувшись в Рим в 23 г. до н. э. из путешествия на Восток, Овидий полностью посвятил себя литературной деятельности. Вместе с Тибуллом был участником кружка Валерия Мессалы[601]. Сначала опубликовал элегии («Любовные элегии»), затем «Героиды», письма в стихах, написанные от имени легендарных героинь, «Науку любви» и «Средства от любви». Его главным сочинением являются «Метаморфозы» — мифологическая фреска, изображающая «становление» мира и излагающая мифы о превращении живого существа в растение, животное, в гору и т. п. Затем последовали «Фасты», в которых воспевались праздники, связанные с римским религиозным календарем. Однако работа над поэмой, которая по замыслу должна была состоять из 12 книг, была в 8 г. н. э. внезапно прервана ссылкой. Поэт был вынужден обосноваться в Томах (современная Констанца) на Черном море. Причина наказания неизвестна. Август отказался помиловать поэта, который скончался в Томах около 18 г. н. э. В изгнании он сочинил пять книг «Скорбных элегий» и четыре книги «Писем с Понта».
Одежда
От возникновения города до поздней империи одежда менялась. Вероятно, первоначально римский гражданин под своей тогой носил простую набедренную повязку (subligaculum). Однако в классическую эпоху под тогу надевалась одна или несколько туник (tunica). Туника представляла собой нечто вроде рубашки с короткими рукавами, которая доходила до колен и подвязывалась поясом, превращая одеяние в подобие блузы и открывая ноги. Туника, изготовленная из льна или шерсти, могла быть украшена пурпурной полосой, знаком отличия сенаторского сословия. Национальным одеянием римлян была тога — большой отрез шерстяной ткани в форме трапеции[602], малую сторону которой закрепляли на левом плече, противоположная сторона с закругленной кромкой окутывала тело и драпировалась в соответствии с установленными правилами. Тога надевалась в обязательном порядке при всех обстоятельствах общественной жизни. Однако со времен ранней империи она уже выходила из моды. В повседневной жизни предпочтение отдавалось одежде чужеземного происхождения. Паллий[603], например, был плащом греческого происхождения, как лацерна[604] или пенула[605], которые были накидками с капюшоном или без него. В классическую эпоху тогу носили только придворные. Женский костюм состоял также из туники, столы[606], гораздо более длинной, чем туника мужчины, поскольку она спускалась до пят. На плечи дамы набрасывали большой шарф, паллу[607], который окутывал верхнюю часть туловища до пояса.
Оскский язык
Италийский диалект, близкий латинскому и умбрскому, на нем разговаривали сабелльские племена (сабины, самниты и пр.). Этим именем (оски) греки называли самнитов.
Отон
Марк Сальвий Отон родился в 32 г. н. э. В молодости был другом Нерона, красивый, восхищавшийся молодым императором, он уступил Нерону собственную жену Поппею Сабину, после чего был назначен наместником Лузитании, где оставался до 68 г. н. э. В этом году он присоединился к восстанию Гальбы против Нерона. Впоследствии, когда Нерон был побежден, он выступил и против Гальбы. Но ему пришлось отступить перед Вителлием. Он потерпел поражение при Бедриаке и покончил с собой 16 апреля 69 г. н. э.
Панэций
Греческий философ, родившийся на Родосе в начале II в. до н. э.[608] Изучал доктрину стоиков в Пергаме и Афинах; прибыв в Рим, стал приближенным Сципиона Эмилиана. Один из главных распространителей стоицизма в Риме. Его сочинениями во многом вдохновлялся Цицерон.
Парфяне
Жаждущая завоеваний сильная группировка кочевников, близких к скифам. Происходили из Туркестана. Во II в. захватили Иран и Месопотамию, в 92 г. до н. э. были союзниками Рима, граница была установлена по Евфрату. Однако Рим вмешался в их внутренние дела, и Красс потерпел поражение при Каррах в 53 г., что стало для Рима непоправимым несчастьем. Август в 20 г. до н. э. восстановил утраченные позиции: отношения с парфянями в дальнейшем оставались в целом мирными, несмотря на войну в 63 г. н. э. (успехи Корбулона[609]). Разрыв относится к 112 г. н. э. В войне с парфянами Траян захватил Ктесифон и получил прозвище Парфянский. Новая кампания под руководством Луция Вера дала преимущество Риму, но кампании Севера и Макрина оказались проигранными. В 227 г. Аршакиды[610] были свергнуты Сасанидами[611], которые при Шапуре отбросили римлян за Евфрат (захват Дура-Европос в 256 г.).
Паулина
Жена Сенеки, дочь Помпея Паулина, арматора из Арелата[612], который в правление Клавдия стал префектом анноны.
Перегрин
Иностранцы, которые временно либо постоянно проживали на римской территории. На них не распространялись права граждан, но в их пользу было создано «право чужеземцев», для того чтобы регулировать практические вопросы, которые вызывались их присутствием. С 241 г. до н. э. существовал особый претор, который получал их иски. «Право перегринов», гораздо менее формализованное, чем любое другое, ускорило общую эволюцию римского права.
Персий
Авл Персий Флакк родился около 34 г. н. э. в Волатеррах; современник Лукана и Нерона. На него оказал большое влияние стоицизм. Написал «Сатиры», которые сохранились до нашего времени. Другие его произведения утрачены. Умер в 62 г. н. э.
Петроний
Петроний Арбитр (если, конечно его имя было именно таким) известен нам как автор «Сатирикона», романа, написанного в жанре, который позднее стал называться плутовским романом. Большая часть его утрачена. Скорее всего, ошибочно было бы идентифицировать его автора с личностью, о которой рассказывает Тацит, — приятелем Нерона, вынужденным вскрыть себе вены в 66 г. н. э.
Пизон
1. Гай Кальпурний Пизон, римский сенатор, изгнанный Калигулой, но призванный Клавдием, консул, затем наместник Далмации. В 65 г. организовал заговор против Нерона. Когда заговор был раскрыт, Пизон покончил с собой. 2. Кальпурний Пизон Лициниан — молодой аристократ, которого Гальба усыновил в 69 г. н. э. В том же году он был убит сторонниками Отона.
Пирр
Родился около 318 г. до н. э., царь Эпира. Его отец был свергнут, и Пирр воспитывался иллирийским царем и сблизился с Деметрием Полиоркетом[613]. Некоторое время был пленником в Египте, возвратился в Эпир и захватил власть. Был союзником Тарента против Рима и одержал победу при Гераклее, но в конечном счете вынужден был отступить после своего поражения от римлян при Беневенте в 275 г. до н. э. Он умер недалеко от Аргоса в 272 г.[614]
Плавт
Тит Макций Плавт родился около 250 г. до н. э. в Умбрии, в Сирсине. История его жизни исполнена легенд. Театральный деятель, он оказался разоренным в коммерческом предприятии и, для того чтобы заплатить свои долги, был вынужден наняться к мельнику вращать жернова. С 216 г. его комические произведения господствуют на римской сцене. До нас дошло приблизительно 20 комедий, которые, несомненно, принадлежали ему. Его основными сочинениями являются «Амфитрион», «Золотой горшок», «Пленники», «Менехмы»[615], «Хвастливый воин», «Канат», «Карфагенянки».
Планк
Луций Мунаций Планк был заместителем Цезаря во время завоевания Галлии. Известность получил главным образом за то, что основал Лугдунум.
Плебеи
Первоначально все лица, находившиеся за пределами патрицианских gentes. Не допускались к исполнению общественных должностей. Плебеи составляли этническую реальность (сабины, занимавшиеся сельским хозяйством, противопоставлялись индоевропейским элементам). Отличие являлось скорее следствием экономической эволюции. Ценой продолжительной борьбы, отмеченной сецессиями (последняя произошла в 286 до н. э.), плебеи постепенно добились равенства в политических правах.
Плиний Младший
Гай Плиний Цецилий Секунд[616] был племянником Плиния Старшего, который его воспитывал. Плиний родился в 61 г. н. э. В Риме он обучался риторике, его наставником был в 81 г. Квинтилиан. В 89 г. Плиний — квестор, в 91-м — народный трибун, претор в 93 г. н. э. Консульства добился только в 100 г. в правление Траяна. Впоследствии находился на местных должностях: префект казны, в 103 г. авгур, «попечитель берегов Тибра и городских сточных канав» в 105 г., в 111 г. н. э. — наместник в Вифинии. Типичный пример ученого и крупного имперского чиновника, Плиний оставил потомкам 10 книг «Писем», которые представляют живую панораму общества в конце I в. н. э., но особым писательским талантом не обладал. Его переписка с Траяном во время наместничества в Вифинии представляет собой исключительно инструкции. Он умер в этой провинции в начале 113 г.
Плиний Старший
Гай Плиний Старший родился в 23 г. н. э. в Коме в семье всадников. Участвовал во многих кампаниях при Клавдии и выполнял обязанности прокураторов в правление Веспасиана. В 79 г. н. э. был командующим флотом в Мизене. В момент извержения Везувия наблюдал это явление с самого близкого расстояния и погиб. Наделенный интересом ко всему сущему, Плиний писал на многие темы; до нас дошла только «Естественная история», большого объема ценная компиляция, представляющая разнообразные познания, накопленные античным миром.
Плутарх
Греческий философ и историк конца I в. н. э. Автор «Сравнительных жизнеописаний» (великих греков и римлян) и многочисленных сочинений («Этика»), где изложил философию эклектизма. Сочинения свидетельствуют о необычайной любознательности его ума.
Покровительство
У большей части других народов понималось как часто военное, у римлян оно становилось главным образом связанным с социальным и экономическим строем. Система клиентуры касается не только вольноотпущенников и клиентов, близких к семье, но и распространяется на населенные пункты и чужеземные народы. Полководец-победитель обладал всей полнотой власти, организовывал жизнь в своей провинции по своему усмотрению, распределял земли между друзьями, людьми из своего окружения и в союзных населенных пунктах. Учреждение постепенно приобретает экономический и общественный смысл: patronus может принести городу финансовую помощь, достойно представить и защитить его интересы благодаря своему престижу в Риме. Поколения той семьи, которая доказала свое великодушие, почитались потомками побежденных. Покровительство зарождалось спонтанно, приобретало тем не менее нравственную ценность и официальное признание. Это был один из факторов, обеспечивающих последовательность римской политики.
Полибий
Греческий историк[617], близкий к кружку Сципионов около 165 г. до н. э. Его сочинение является одним из важнейших источников по римской истории эпохи Пунических войн.
Поллион
Гай Азиний Поллион родился около 76 г. до н. э. Римский всадник, противник триумвиров, он присоединился в 49 г. к Цезарю и сопровождал его в военных кампаниях гражданской войны. После смерти Цезаря он следовал за Антонием и был наместником Транспаданской Галлии. Будучи наместником, стал покровителем Вергилия. После 40 г. до н. э. постепенно отдаляется от Антония и присоединяется к Октавиану, однако в политической жизни почти не принимает участия. В своем кружке писателей играл роль «салонного» оппозиционера. Умер в 5 г. н. э.
Помпей
1. Гней Помпей Великий родился в 106 г. до н. э. Принадлежал к самой высшей знати. С 89 г. до н. э. совершал военные походы под командованием своего отца во время Союзнической войны, затем он боролся против Мария в 87-м; в 83 г. до н. э. оказался на стороне Суллы, осуществив нападение против сторонников Мария в Сицилии и Африке. Таким образом, за свои деяния заслужил прозвище Великий (Magnus). В 77 г. до н. э. был назначен вести войну в Испании против Сертория (до 72 до н. э.). Не занимал никакой государственной должности, что не помешало его избранию консулом в 70 г. до н. э. Спустя три года по исключительному закону он был назначен командующим с экстраординарными полномочиями над Средиземным морем против пиратов. Ему удалось выполнить свою миссию меньше чем за год. По новому закону Манилия ему предписывалось вести войну с Митридатом; именно это позволило ему полностью реорганизовать провинцию: он установил в различных царствах вассальных царей, превратил Сирию в провинцию, заняв Иерусалим, утвердил римское влияние в Армении. По возвращении в Рим в 62 г. до н. э. надеялся на триумф, но сенат провозгласил его триумфатором лишь через год. Помпей, недовольный этим, заключил с Цезарем и Крассом тайное соглашение, «первый триумвират», этот союз был скреплен браком Помпея с Юлией, дочерью Цезаря. В отсутствие Цезаря Помпей оставался фактическим властелином Рима и стал консулом без коллеги в 52 г. Хотя он был и назначен наместником Испании, но не покидал Вечный город и доверил провинцию своим заместителям. После смерти Юлии в 54 г. до н. э. он отдаляется от Цезаря и понемногу сближается с сенаторской оппозицией. В момент, когда разразилась гражданская война, т. е. в январе 49 г. до н. э., Помпей являлся уже вождем сенаторской партии и был избран для спасения республиканской законности. Столкнувшись с военным преимуществом Цезаря, он отправился в Грецию, но потерпел поражение при Фарсале (9 августа 48 г. до н. э). Помпей искал убежища в Египте, но в сентябре был убит по приказу царя Птолемея XIV [618].
2. Секст Помпей Великий, сын Помпея Великого, продолжал борьбу против Цезаря, а затем против Антония и Клеопатры; он захватил Сардинию, Сицилию и Корсику, перерезав снабжение продуктами питания Рима. Однако в 37 г. до н. э. был вынужден защищаться, потерпел поражение в морском сражении при Навлоке. В августе 36 г. он вошел в Азию и был убит в Милете в 35 г.
Посидоний
Греческий философ[619], уроженец Апамеи (в Сирии), ученик Панэция. Прибыл в Рим будучи молодым, приобрел влиятельных друзей. Затем обосновался на Родосе, откуда его учение распространилось по всему римскому миру. Цицерон и Помпей были его учениками. Его произведения были утрачены, но, судя по тому, чем мы располагаем, его следует считать очень оригинальным и ярким мыслителем, моралистом, историком, ученым первого ряда, который соединил стоицизм с мистикой платоновского вдохновения.
Право римского гражданства
Право принимать участие в прерогативах граждан. По преимуществу это право приобреталось по рождению, а для рабов — благодаря освобождению. Положение ребенка было таким, каким было положение отца в момент зачатия, если ребенок родился в законном браке. Если дело обстояло иначе, он получал статус матери. Под правом гражданства понимались многочисленные права: jus suffrugii (право голоса[620]), jus honorarium (право быть избираемым на должности), jus militia (право служить в легионе), jus provocations (право обращаться к народному трибуну по жестоким решениям должностных лиц, включая уголовные преступления), jus commercii (право владения, право приобретения, право передачи имущества по завещанию), jus connubii (право заключить законный брак)[621]. Полноправный гражданин владел этим статусом полностью. Существовало малое право гражданства, которое содержало только часть полных прав. Таким образом, граждане по латинскому праву получали jus sujfrugii, но не jus honorarum. В договорах, которые заключались с союзными городами, оговаривалась доля прав гражданства, получаемая каждым из них. Начиная с Союзнической войны, после 90 г. до н. э., право гражданства на практике распространяется на всех италийцев. Впоследствии оно должно было распространяться и на другие провинции и в правлении Каракаллы распространилось на всю империю.
Право
Особое право для общности или категории граждан (civitas) и определенное по отношению к полному праву римских граждан (jus civile, или jus quiritium), по примеру jus latii,jus italicum и т. д. Право, которым обладает индивид совершать законно то или иное дело (jus connubii, jus commercii и т. д.). Право, подобающее должностным лицам (jus intercessions, jus auspiciarum, т. e. право совершать ауспиции, jus edicendi и т. д.).
Правосудие
По гражданским делам правосудие вершили: 1) определенные должностные лица (преторы, курульные эдилы, цензоры, консулы, квесторы, великий понтифик), которые «возглашают право»; 2) особые арбитры и судьи (вплоть до 123 до н. э. и с 81 по 70 до н. э. — сенаторы; с 123 до 81 до н. э. — всадники; после 70 до н. э. — представители обоих сословий); 3) суды (децемвиры, центумвиры, recuperatores[622]). По уголовным делам правосудие обеспечивали вначале консулы, которым помогали некоторые специализированные суды (duumvirs), затем оно было передано комициями (которые представляют высший орган обжалования в случае апелляции) в специальные суды (quaestiones), которые становятся постоянными. Во времена империи правосудие постепенно переходит под власть принцепса и совета, возведенного в ранг суда, к чиновникам (префекты, легаты и т. д.).
Преторы
Этот титул первоначально применялся к консулам, затем магистратуре, которая заменила царскую власть в 509 г. до н. э., наконец к независимой магистратуре. Традиционная дата создания должности претора — 367 г. до н. э.[623] С 367 по 242 г. до н. э. существовал только один претор (pretor urbanus), он вершил правосудие среди граждан и возглавлял quaestiones. В 242 г. до н. э. был добавлен претор перегринов, который занимался ведением дел с чужеземцами. В 227 г. до н. э. появляется третий претор для управления Сицилией и четвертый — для управления Сардинией. В 197 г. до н. э. еще два претора были направлены в Испанию. По причине увеличения количества провинций Сулла увеличил их число до восьми, а Цезарь — до 16. После года нахождения на этой магистратуре в Риме преторы действительно направлялись в провинции как пропреторы. Благодаря судебным преторам и в особенности эдиктам, которые они обнародовали при своем вступлении в должность, и появляется то, что называлось jus honorarium, или преторское право. Во времена империи преторы были заменены префектами претория, которые в эпоху поздней империи превращаются в настоящих министров во главе с императорским советом.
Префект
Понятие обычно обозначает должностное лицо, назначенное магистратом, сенатом или императором, которому поручена служба или округ. Сферы префектур были крайне разнообразны.
Префектуры
Во времена республики этим понятием обозначался округ на римской территории, куда римский претор направлял префекта.
Провинциальные собрания
Имперское учреждение, предназначенное для того, чтобы придать единство, по крайней мере религиозное и нравственное, провинциям или объединениям провинций. Создавались главным образом в исторических рамках, предшествующих завоеванию; провинциальные собрания были независимы от административных делений. Существовала провинциальная ассамблея Галлии в Лионе, ассамблея Испании в Таррагоне, ассамблея обеих Германий в Кельне. Это учреждение, вероятно, происходит от собраний «конфедераций», которые существовали уже в течение столетий на Востоке и которые римляне восстановили или сохранили: собрания Фессалии, Фокиды, Беотии и т. д. Эти ассамблеи ставили своей целью отметить культ Рима и Августа; они образованы религиозными делегациями, отправленными городами (согласно теориям греческого мира; ср. Делосская конфедерация[624]). Во главе находился избранный верховный жрец; у каждой ассамблеи имелась своя казна; депутаты обсуждают общие дела, посылают депутации императору и т. д. Постепенно ассамблеи пришли к созданию настоящего представительства провинции и возбуждали судебные процессы против наместников. Поскольку ассамблеи представляли крупную буржуазию и состояли из людей, преданных римлянам, они играли ограниченную роль и никогда не аккумулировали вокруг себя «национальные» устремления, а скорее представляли собой инструменты романизации.
Провинциальные университеты
Университеты брали свое начало от философских и риторских школ классических Афин (Академия, Лицей). Они развивались в Риме с эпохи Антонинов. Во многих провинциях были свои знаменитые университеты, в Галлии — в Отене, Бордо, Марселе, Трире, на Востоке — в Эфесе, Бейруте, Александрии и др.
Провинции
Само это понятие первоначально обозначало поручение (административное или военное), а затем определяло территорию, на которой исполнялось это поручение. Во времена республики провинции организовывались победившим полководцем, окруженным сенатской комиссией (decern legati), им представлялся особый статус lex provinciae. Различались провинции преторские и проконсульские в соответствии с рангом магистрата (или промагистрата), который ими управлял. В дальнейшем, с эпохи Августа и во времена империи, провинции подразделялись на провинции сенатские, во главе которых стоял промагистрат (консул или претор) без значительных войск, и провинции имперские (которыми управляли легаты, называвшиеся pro praetore или consulare potestatis). Некоторые провинции (удаленные или еще не окончательно покоренные) управлялись от имени императора прокураторами. Единственное исключение представлял Египет, во главе которого стоял префект. Провинциальное собрание осуществляло определенный контроль за деятельностью наместников. Количество и размеры провинций различались в соответствии с расширением или сокращением в ходе завоеваний. Так, Ассирия, провинция Месопотамии, созданная Траяном в 115–116 гг. н. э., исчезла при подобных обстоятельствах. Провинция Армения, созданная тем же императором, просуществовала всего три года. Другие провинции, например Трансальпийская Галлия, первоначально присоединенная к Цизальпинской Галлии и Иллирии (в эпоху Цезаря), в дальнейшем разделялись и снова дробились (в Галлии — Лугдунум, Аквитания, Бельгика; 27 г. до н. э. при Августе) или увеличивались благодаря новым районам (в Галлии — горные Альпы, береговые Альпы и приморские Альпы; 7 г. н. э. при Августе). Затем появилась Внутренняя Германия и Внешняя Германия (провинции были созданы в 90 г. н. э при Домициане). Наконец при Диоклетиане империя была разделена на четыре префектуры, которые были подразделены на 12 диоцезов и 96 провинций.
Прокуратор
Чиновник, поставленный императором во главе какой-либо службы, которая зависела только от него (в отличие от кураторов, карьера которых начиналась от общественных должностей).
Промагистраты
Развитие завоеваний заставляло содержать магистратов, находящихся на должности для управления провинциями на год или несколько лет дополнительно с титулами проконсула или пропретора. После 81 г. до н. э. существовали только должности проконсула и пропретора, после 52 г. до н. э. на этих должностях можно было находиться в течение года или менее года. Промагистрат принимал imperium: командовал войсками, взимал налоги, вершил правосудие — в этом случае обнародовал эдикт. Ему помогали квестор, легаты, друзья и служащие; он следил за расходами провинции, часто используя их. В эпоху империи промагистраты имперских провинций стали называться legati pro praetoris, которым в финансовой сфере помогали прокураторы. Прокураторами также называли наместников в недавно присоединенных странах (Иудея), которые передавались под управление соседней провинции. Промагистратом в Египте являлся префект. Эволюция в функциях промагистратов завершилась тем, что они превратились в чиновников, назначавшихся на неопределенное время.
Проперций
Секст Проперций родился около 47 г. до н. э. в Асизии. Его воспитывала мать, и после обучения в Риме он посвятил себя поэзии, входя наряду с другими поэтами в кружок Мецената. В течение длительного времени воспевал Цинтию, в которую поэт был влюблен и которая ему изменяла. В конце концов Меценату удалось обратить его внимание на национальные сюжеты. Так появились четыре книги «Римских элегий». Проперций разорился в результате земельных конфискаций Октавиана в пользу ветеранов в 41 г. до н. э. Умер после 16 г. до н. э.[625]
Птолемеи
Эллинистическая династия, основанная Птолемеем I, одним из сподвижников Александра. Последним ее представителем стал сын Клеопатры и Цезаря Птолемей XIV, Филопатор Цезарь, известный как Цезарион, который умер чуть позже своей матери в 30 г. до н. э.[626] Под властью Птолемеев Египет вновь познал и славу, и социальные потрясения, и нищету, которая контрастировала с роскошной жизнью в Александрии.
Публиканы
В самом общем смысле этим понятием определяют всех получивших подряд на общественную службу (работу и т. д.), и в особенности сборщиков. Эти откупщики создавали акционерные компании и держали многочисленный персонал.
Пурпур
Ткань, окрашенная экстрактом, выделенным из определенных моллюсков (тигех). Производство пурпура было открыто финикийцами, которые на протяжении длительного времени держали монополию на торговлю им. Это производство в дальнейшем развивалось в Малой Азии и Греции, а к концу империи существовали императорские мануфактуры. Пурпур использовался как краситель для одежды из шерсти и шелка (латиклавы[627] сенаторов, палудаменты[628] или плащи полководцев, тоги сенаторов и императоров).
Рабы
Рабский труд играл исключительную роль во всем античном мире: именно на нем покоились экономика и гражданские установления полиса как в Риме, так и в Греции, исключая из сферы права и общества значительную часть населения. Однако в Риме с давних пор обозначилось очень отчетливое движение в пользу интеграции (по крайней мере, потенциальной) рабов в общество. Были рабы по рождению; дети рабыни, кем бы ни являлся их отец, являлись рабами. Рабами становились либо по праву войны (пленники), либо в результате покупки чужеземца, проданного римлянину (некоторые восточные цари продавали подобным образом собственных поданных), либо в результате юридического постановления (осуждение, добровольная продажа себя, продажа за долги, продажа сына своим отцом), либо, наконец, в результате подкидывания: ребенок-подкидыш принадлежал тому, кто его подобрал. Рабы частично принадлежали общинам (servi publici) и исполняли различные обязанности в городе для коллегии или общественной службы, к которой они были приписаны, частично — частным лицам, которые использовали их как для домашней работы, так и для обработки земли. Раб в принципе не имел никаких прав, не являлся юридическим лицом, он был вещью, которой владел собственник. Однако постепенно закон признавал за рабом некоторую правоспособность, он мог заменять своего хозяина, например, во главе ремесленной мастерской. К концу республики уже много занимаются тем, чтобы освободить раба от произвола хозяина, защитить старого и больного раба, препятствовать тому, чтобы раба бросали на съедение зверям, и т. д. Наконец, раб мог добиться освобождения.
Римская религия
Римская религия вначале образовалась из достаточно разнообразных элементов, среди которых можно различить влияние экономических сфер (оседлых племен и кочевников, земледельцев и пастухов) и разнообразных этнических общностей (индоевропейских, средиземноморских и др.). Вероятно, домашние культы, патриархальный образ примитивного общества сформировали ее некоторые характерные черты. Первоначально исконно римские божества представлялись как имперсональные и многочисленные силы (numina), которым влияние греческого пантеона постепенно придавало точный облик. Правильное соблюдение обрядов гарантировало мир с богами, наличие и гарантию мира в общине. Эти боги открыто проявляли свою волю в предзнаменованиях (способ авгуров по ритуальным этрусским книгам). Кончилось тем, что впоследствии установилась греко-римская религия, в дальнейшем изменившаяся благодаря внешним восточным и эллинистическим привнесениям (влияние философской мысли — стоицизма, эпикуреизма, пифагорейские и орфические верования). Затем началось влияние еще более отдаленных восточных религий (Митра, Изида и т. д.), что вполне соответствовало новой склонности воспринимать чужое. Римская религиозная ментальность в самых общих чертах проявлялась как разумно принимающая чужеземных богов, и в каждой провинции вырабатывались оригинальные синкретические образы (Ваал Сатурн в Африке). Развитие города все более тесно связывало божества с коллективной жизнью государства. Выдающихся люди причисляли к богам, и постепенно был создан подлинный императорский культ.
Рутилий Намациан
Галл, который в 414 году до н. э. был префектом Рима. Спустя два года он совершил путешествие в Галлию, о котором оставил рассказ в форме небольшого стихотворения «О моем возвращении», где содержатся картины римской Италии в эпоху вторжения.
Самниты
Итальянское воинственное племя, обитавшее в Центральных Апеннинах, с оригинальной цивилизацией (письменность, скульптура: воин из Капестрано[629]).
Сарматы
Кочевники из Южной России, родственные скифам, оттесненные к Дунаю аланами (многочисленные кампании при Домициане, Траяне, Максимине и др.).
Светоний
Гай Светоний Транквилл родился в 75 г. н. э. Принадлежал к сословию всадников, посвятил себя науке. В 118 г. стал секретарем Адриана, однако очень быстро оказался в немилости и покинул двор. Был разносторонним автором: оставил «Жизнеописания двенадцати цезарей», написанные около 120 г., утрачена большая часть его сочинений «О грамматиках и риторах» и «О знаменитых людях». Умер около 160 г. н. э.
Северы
Династия, происходящая из Сирии, основанная Септимием Севером (193–211) и продолженная двумя его сыновьями — Каракаллой (211–217) и Гетой (убит собственным братом). Династия завершилась правлением Гелиогабала (двоюродного брата Каракаллы) и Александра Севера (двоюродного брата Гелиогабала). Привносила восточные элементы в имперскую религию.
Селевкиды
Династия, основанная Селевком I, одним из военачальников Александра[630], который выкроил после смерти последнего себе царство в Сирии. Важнейшие города этого царства: Селевкия, Антиохия, Апомея, Лаодикея — превратились в значительные центры эллинистической культуры. В римскую эпоху это значение в особенности сохраняла Антиохия[631].
Сенат
Собрание старейшин, которое существовало еще со времен царской власти; представляло основную силу в эпоху республики, в особенности до эмансипации плебеев. Его роль уменьшается во времена империи, когда он представлял «республиканскую» оппозицию; сенат проявлял враждебность одновременно и к демократизации республики, и к (проявлениям) монархического честолюбия: поддержка Помпея против Цезаря, недоверчивый партнер Августа и первых императоров, восстание против Нерона. Введение нового члена в сенат основывалось на богатстве и заслугах и подтверждалось цензорами. Первоначально насчитывал 100 человек. К концу царского периода в нем уже было 300 членов, 600 — при Сулле, при Цезаре уже числилось 900 членов сената. Первоначально в его состав могли войти только патриции, с 400 г. до н. э. членство в сенате стало возможным для плебеев, а с эпохи Цезаря — для выходцев из провинции. Сенатор, чье имя было вписано первым в album (список, установленный цензором), носил титул princeps senatus. Этот титул был принят Августом и дал название принципату. Сенат, который постепенно отстранялся императорами от ведения дел, поскольку был политическим собранием, оставался выразителем сенаторского класса или сословия, которое сохраняло свое участие в управлении, в то время как развивается сословие всадников — главный источник должностных лиц в эпоху империи. Если еще и возможно оспаривать достижения в сфере внутренней политики, то, конечно же, следует признать, что Рим обязан сенату своими наиболее решающими победами, своему блеску великого могущества, первыми попытками организации провинций.
Сенека
Луций Анней Сенека родился в Кордове около 2- г. до н. э., но прибыл в Рим еще ребенком; с раннего возраста обратился к философии. Сначала увлекался мистическим учением неопифагорейца Сотиона, затем обратился к стоицизму Аттала. В юности тяжело заболел, был вынужден отправиться в Египет для лечения. Возвратился в Рим в 32 г. и начал политическую карьеру. Был квестором в 33 г., но ввиду враждебности со стороны Калигулы вынужден был прервать свою карьеру[632]. В 41 г. Клавдий отправил его в изгнание на Корсику по обвинению в адюльтере с одной из сестер Калигулы. Его изгнание завершилось в 49 г. н. э., когда Агриппина, вышедшая замуж за Клавдия, могла вмешаться в дело в пользу Сенеки. Сенека стал претором, в то же время был избран руководить воспитанием молодого Домиция, будущего Нерона. Когда Нерон пришел к власти, Сенека оказался настоящим властителем мира. Его управление внесло вклад в дело укрепления внутреннего мира в течение первых пяти лет правления. Но после убийства Агриппины в 58 г.[633] его влияние падает. В 62 г. он оказался в немилости. В 65 г. был скомпрометирован в связи с заговором Пизона и вынужден вскрыть себе вены. Наследие Сенеки сохранилось частично. Оно включает философские диалоги («О душевном покое», «О постоянстве мудреца», «О гневливости»), трактат «Естественнонаучные вопросы» и «Нравственные письма к Луцилию». Сенека писал и трагедии.
Септимий Север
Весной 193 г. сосуществовало три императора, провозглашенных тремя армиями как наследники старика Пертинакса[634], убитого во дворце преторианцами. В Иллирии им оказался Септимий Север, в Сирии — Песцений Нигер[635], в Британии — Клодий Альбин[636]. Первый двинулся на Рим и объединился с Альбином, чтобы с большей легкостью победить Нигера (194), затем Север разгромил Альбина в крупном сражении в окрестностях Лиона (февраль 197 г.). Восток взбунтовался, его раздирала борьба между соперничающими городами (даже Самария боролась против Иерусалима). Север беспощадно его покарал: Антиохия была разорена, Византий стерт с лица земли, Ктесифон вырван у парфян. Император и солдат Септимий Север умер в 208 г. на другом конце империи во время путешествия к стене Адриана, которая подвергалась угрозе. Выходец из Африки, женатый на сириянке (Юлии Домне), он порвал с римской традицией, покровительствуя всадникам и особенно армии в ущерб сенату. Он увеличил жалование легионерам, увеличил количество легионов, особенно в Иллирии, облегчил центурионам возможность достигнуть более высоких должностей. Многие провинции, в том числе Африка, во время его правления процветали. Религия приоткрылась для восточных течений (храм Сераписа[637] на Квиринале) и эволюционировала в направлении синкретизма. Под влиянием великих юристов (Папириан, Павел и Ульпиан) право унифицировалось и гуманизировалось. В Египте глубокое интеллектуальное движение воскрешает платонизм и смешивает христианство и гносис.
Серторий
Квинт Серторий — римский всадник из Нурсии[638]. Сражался под знаменами Мария против Кимвров в 102 г. до н. э. Затем исполнял обязанности квестора в Цизальпинской Галлии. Во время волнений 88 г. до н. э. присоединился к Марию, прогнав из Испании наместника, к которому благоволил Сулла. В 79 г. до н. э. ему удалось выкроить себе государство в этой провинции, и, несмотря на вторжение римских войск, он сумел продержаться вплоть до 72 г. до н. э. В это время он уже стал союзником Митридата и представлял собой опасность для римского могущества. Был убит в 71 или в 72 г. до н. э.
Сеян
Луций Элий Сеян родился в Волсиниях около 20 г. до н. э. Принадлежал к сословию всадников. Сначала находился на службе у «молодых принцев» — Гая и Луция Цезарей вплоть до смерти Гая, которого он сопровождал на Восток. В правление Тиберия его отец являлся префектом преторианцев. Сеян стал сначала его заместителем, а в 21 г н. э. унаследовал его должность. Его влияние на императора не переставало возрастать. В 31 г. стал консулом, но в том же году Тиберий приказал его казнить. Сеян был признан виновным в преступлениях, поскольку именно он организовал убийство многих членов императорского семейства и установил настоящий террор в Риме в отсутствие Тиберия, удалившегося на Капри.
Символы
Каждый легион до Мария имел свой значок, который представлял собой изображение животного: волк, минотавр, лошадь, кабан и орел. После Мария сохранились только орлы. Бронзовый орел (часто позолоченный), с распростертыми крыльями, держащий в когтях молнию, находился на вершине древка. Это был символ imperium Юпитера. Каждый манипул имел свой знак. Первоначально это был простой пучок сена, привязанный к палке. Трава, из которой он состоял, являлась священной; она должна была произрастать на городской почве. Позднее стали заменять эту траву металлической листвой, к ней добавлялись различные орнаменты. Подразделения, выделенные на время (когорты, действующие по отдельности), отмечались vexillum, полотнищем, прикрепленным к древку.
Скифы
Племя, населявшее степи Южной России (царские скифы). Скифы производили огромное количество зерна. Были создателями оригинального искусства. По отношению к грекам и римлянам выступали то союзниками, то (что случалось куда чаще) опасными противниками. Малая Скифия, располагавшаяся по побережью Понта Эвксинского[639], была романизована.
Спартак
По происхождению фракиец и свободнорожденный, был обращен в рабство, возможно, в результате дезертирства из вспомогательного отряда, в котором служил. Предводитель восстания рабов, который в 73 г. до н. э. стал во главе группы капуанских гладиаторов и собрал вокруг себя настоящую армию. Потребовались долгие годы для подавления восстания: после многочисленных сражений римские войска, которыми командовал Красс, сумели нанести восставшим решительное поражение в 71 г. до н. э. Во время этого сражения Спартак погиб.
Судья
Правосудие, отправляемое в Риме, предлагало двойное обращение к суду, к законному судье (должностному лицу) и судье-арбитру (judex — судья по клятве), первый ограничивался изложением закона, второй решал вопрос о применении закона, в случае когда он подчинялся судье в ранге должностного лица.
Сулла
Луций Корнелий Сулла родился в 138 г. до н. э. в обедневшей патрицианской семье. Был квестором при Марии в 107 г. до н. э. во время войны против Югурты. Претор в 93 г. до н. э., стал наместником Киликии и в 90–89 гг. до н. э. принимал участие в Союзнической войне. В 88 г. до н. э. стал консулом и был назначен сенатом главнокомандующим в войне против Митридата, несмотря на сопротивление партии популяров. Сулла двинулся на Рим, чтобы раздавить оппозицию, и Марий, который являлся ее инструментом, был вынужден бежать. Таким образом, Сулла мог отправиться на Восток. Он возвратился только в 83 г. до н. э., после того как победил царя Понта[640]. Увидев, что Рим находится в руках сторонников Мария, Сулла разгромил их в сражении у ворот города[641] и оказался единственным повелителем. Он восстановил привилегии сената, провел глубокие преобразования существовавших учреждений, совершив переворот, который мог реализовать только ценой массовой резни своих противников. Однако в 79 г. он отказался от власти и удалился в Пуццоли[642]. На следующий год он умер.
Сципион
1. Публий Корнелий Сципион Африканский Старший родился в 235 г. до н. э. Он еще только достиг того возраста, когда мог находиться на должности курульного эдила, когда потребовал ведения войны против рода Баркидов, чтобы отомстить за смерть своего отца и дяди, убитых в Испании (211 до н. э.). Его действия вернули инициативу римским войскам в этой провинции, но не могли воспрепятствовать Гасдрубалу в пересечении Пиренеев, чтобы прийти на помощь Ганнибалу в Италии. В то же время удалось изгнать карфагенян из Испании. Когда же он был избран консулом в 205 г. до н. э., решил организовать экспедицию в Африку. В 202 г. до н. э. одержал решающую победу в сражен™ при Заме, которая положила конец Второй Пунической войне. Оставшуюся часть своей карьеры он развертывает среди ревнивой оппозиции традиционалистов. В 190 г. до н. э. в войне с Сирией являлся заместителем своего брата Луция и в дальнейшем был обвинен вместе с ним в расхищении части военных трофеев. Обвинение осталось без последствий, но Сципион удалился в Литерну, где умер в 183 г. до н. э. 2. Сципион Эмилиан. Публий Корнелий Сципион Эмилиан Африканский — сын Павла Эмилия. Родился в 184 г. до н. э. Участвовал в военной кампании своего отца против Персея[643]. Среди его наставников был Полибий. Сопровождал Луция Лициния Лукулла в Испанию (151 г. до н. э.). После того как был курульным эдилом в 148 г. до н. э., незаконно добился на следующий год должности консула и руководства операциями против Карфагена (Третья Пуническая война), который он взял штурмом и разрушил в 146 г. до н. э. Вторично он стал консулом в 142 г. до н. э., а в 134 г. до н. э. был цензором. Сципион командовал армией, направленной на подавление восстания в Нуманции, и захватил город. Он выступил как противник Гракхов. Был прекрасным знатоком и распространителем греческой культуры, другом стоиков. Покровительствовал искусствам и писателям (в частности, Теренцию). Умер в 129 г. до н. э.
Тацит
Публий Корнелий Таций родился около 55 г. н. э., возможно в Цизальпинской Галлии. Однако рано прибыл в Рим и как известный оратор сделал политическую карьеру: известно, что он стал претором в 88 г. при Домициане. Женился на дочери сенатора Гнея Юлия Агриколы[644].Консулсуффект после смерти Домициана (97), около 110 г. он становится наместником провинции Азии. Его наследие составляют «Диалог об ораторах» (памятник литературной критики), «Жизнь Агриколы»[645], «Германия» [646], «История» и «Анналы». В двух последних сочинениях (оба дошли до нас не полностью) исследовался период от смерти Августа и до 96 г. н. э. Строгий писатель, психолог и моралист. Пессимизм Тацита, вызванный ностальгией (он был республиканцем), часто обусловливал его тенденциозность, но он был замечательным художником слова. Дата его смерти неизвестна[647].
Теренций
Публий Теренций Афер появился в Риме как раб. Он прибыл из Карфагена, где родился около 190 г. до н. э. Был отпущен на свободу своим хозяином сенатором Теренцием и получил образование у греческих педагогов, которыми тогда был наводнен Рим. Друг Сципиона Эмилиана, он писал комедии, в которых подражал прежде всего Менандру. Важнейшее его произведения «Девушка с Андроса», «Свекровь», «Самоистязатель», «Евнух», «Формион», «Братья». Умер в 59 г.[648] до н. э. во время путешествия в Грецию.
Тессера
Тессерой обычно обозначают все жетоны, которые дают право на какое-то безвозмездное дарение или выделение чего-либо: жетон на вход в театр, жетон на получение части при разделе зерна (tessera frumentaria).
Тетрархи
Система правления, установленная Диоклетианом, который распределял власть между двумя августами и двумя цезарями. После того как августы отказывались от власти, цезари получали верховную власть.
Тиберий
Тиберий Клавдий Нерон, после того как его усыновил Август, стал Тиберием Юлием Цезарем. Сын Тиберия Клавдия Нерона и Ливии. Родился в 42 г. до н. э. Стал военным трибуном в Испании в 26 г. до н. э., затем (20 до н. э.) был направлен в Армению. Консул в 13 г. до н. э. На следующий год его принудили жениться на Юлии, дочери Августа, вдове Агриппы. Ему довелось останавливать вторжения и подавлять восстания на дунайских границах и границах по Рейну. Таким образом, он сыграл значительную роль в империи, однако внезапно в 6 г. до н. э. он удалился в добровольное изгнание на Капри. После смерти Гая Цезаря и Луция Цезаря его призвал к себе Август, который усыновил его (4 н. э.) и отправил сражаться с германцами. В момент смерти Августа (14 н. э.) он находился в Паннонии. Сенат вынес постановление о том, что Тиберий наследует империю, но сам Тиберий воспринял это не без колебаний. Возможно, в глубине души он был приверженцем республиканского строя. Тем не менее он был вынужден наследовать Августу и вскоре, когда понял, что сенат больше не может исполнять ту роль, которую он некогда играл, стал вести себя как абсолютный властелин. Тиберий стал передавать больше власти своему префекту преторианцев Сеяну. В 27 г. н. э. он удаляется на свою виллу на Капри. В Рим он более не возвращался и умер в Мизене[649] 16 марта 37 г. н. э.
Тибулл
Альбий Тибулл родился в 48 г. до н. э. неподалеку от Пренесты. Принадлежал к семейству всадников, однако в ходе гражданских войн его семья обнищала. Начал военную карьеру под командованием Валерия Мессалы, но оставил ее (31 до н. э.) ради поэзии, воспевая свою возлюбленную Делию. Выпустил в свет две книги «Элегий» и скончался вскоре после смерти Вергилия — в 19 или 18 г. до н. э.
Тит Ливий
Тит Ливий родился в Падуе в 59 г. до н. э. Был высокообразованным человеком. Приближен ко двору Августа, посвятил свою жизнь написанию «Истории Рима», от которой до нас дошли 35 книг, охватывающих события 132 лет (от основания до 293 до н. э. и от 218 до 167 до н. э). Тит Ливий внес свой вклад в создание традиционного представления о Риме: город воинов, вдохновленных чувством доблести и пламенного патриотизма. Тит Ливий, таким образом, отвечал намерению Августа возродить дух древних нравов. Он следовал за изложением анналистов, всегда заботясь о нравственном воздействии своего труда и довольно резко критикуя посредственные источники. Историку, благодаря воображению и эмоциональности, богатому и поэтическому языку, удалось совершенным образом оживить прошлое как в изложении, так и в рассуждениях. Он создал особый стиль, богатый периодами, поэтичный, особенно в описании древнейших времен. Тит Ливий умер в 17 г. н. э.
Тит
Тит Флавий Веспасиан, старший сын Веспасиана, родился 30 декабря 39 г. н. э. Воспитывался при дворе Нерона и начал свою карьеру как военный трибун в Германии и Британии. После того как был квестором, становится заместителем своего отца в Иудее (66 н. э.). В 69 г., после того как его отец был провозглашен императором собственными солдатами, Тит завершил Иудейскую войну, захватив Иерусалим в 70 г. В 71 г., вернувшись в Рим, Тит становится соправителем отца. Он мечтал жениться на царице Беренике[650], но вынужден был отказаться от этого брака, чтобы не оскорбить общественное мнение. После смерти отца 24 июня 79 г. Тит наследовал ему, однако вскоре скончался (13 ноября 81 г.). В его царствование произошло извержение Везувия, которое уничтожило Помпеи. Его именем названы термы и арка, которая была воздвигнута в честь его триумфа[651].
Торговля
Возникновение Рима отчасти объясняется торговой деятельностью, однако первоначально торговлей должны были заниматься чужестранцы (греки, этруски, выходцы с Востока). Завоевание провинций, строительство потрясающей сети дорог, создание флота развивали римскую торговлю, и торговцы нередко открывали путь для солдат. Конечно же, торговая деятельность считалась недостойной согласно римским предрассудкам, а потому запрещалась, по крайней мере теоретически, лицам, принадлежащим к сенаторской аристократии. Поскольку в Риме не знали, как заниматься торговлей на экспорт, то Рим столкнулся с тем, что валюта перетекала на Восток, что оказалось одной из причин его крушения.
Траян
Марк Ульпий Траян родился в Испании в Италике (провинция Бетика) в 53 г. н. э. Его семья принадлежала к сенаторскому сословию. Служил в Сирии под командованием своего отца в должности военного трибуна, затем последовательно проходил все должности, полагающиеся по cursus вплоть до консула (91), которые он достиг после его кампании против Сатурнина в Германии при Домициане. После гибели последнего он становится наместником Верхней Германии. Чуть позже Нерва усыновил его и определил своим наследником. Траян должен был заботиться об обеспечении безопасности империи, и его правление было отмечено и некоторым либерализмом (уважение к республиканским формам, согласие с сенатом, особая благосклонность к жителям провинций и т. д.), и продолжительными войнами (против даков в 101–102 гг. и 105–106 гг. и против парфян в 113–117 гг. н. э.). Тем не менее он делал попытки во время своего пребывания в Риме восстановить сельское хозяйство, находившиеся в упадке, и активизировать крупную торговлю (усовершенствования портов в Остии, Анконе, Центумцеллах[652]). Дакийское золото помогло избежать финансового кризиса и позволило Траяну построить самый большой из римских форумов и огромные рынки, которые носили его имя. После создания провинций Дакии, Аравии, Месопотамии, Ассирии и Армении империя достигает максимального расширения территории. Но эти завоевания оказались непрочными, особенно оставались опасными парфяне, когда Троян заболел и умер 11 апреля 117 г. н. э. в Селинонте в Киликии.
Трибуналы
Понятие первоначально применялось к возвышению, на котором восседало должностное лицо. Трибуналы по гражданским делам были организованы в соответствии с принципом, согласно которому должностное лицо лично не вершит правосудие, но определяет судью-арбит-ра. Постоянные суды появляются только во II веке до н. э. Во времена империи совет принцепса являлся верховным судом.
Трибуны
Должностные лица, которые исполняли различные обязанности (политические и военные). Само понятие образовано от слова «триба», первоначально, возможно, означающего curatores tribuum (управляющий трибами). Должность народных трибунов была создана в 494 г. до н. э. для защиты интересов плебеев. Эту должность Сулла пытался на время уничтожить. Народных трибунов сначала было два, затем пять и, наконец, десять. Их избирали на трибутных комициях, они вступали в должность 10 декабря. Пользовавшиеся неприкосновенностью, облеченные властью intercessio и veto, наделенные jus auxilii, они возглавляли трибутные комиции и contionis (общественные собрания), могли штрафовать и заключать под стражу. Однако они могли пользоваться этими прерогативами только на расстоянии одной мили от Рима и не могли покидать Рим.
Трибут
Прямой налог, которым облагались лица в определенных провинциях, и налог на имущество (ex censu) для римских граждан.
Ульпиан
Домиций Ульпиан по происхождению был сирийцем. Был префектом претория с 205 по 211 г. н. э. Выдающийся юрист, координировал имперское законодательство. Его сочинение легло в основу «Пандектов» Юстиниана. Был убит преторианцами в 228 г. н. э.
Фабий Максим
Квинт Фабий Максим (Кунктатор) родился около 275 г. до н. э. Консул в 233 и 228 гг. до н. э., цензор в 230 г., стал диктатором после поражения у Тразименского озера в 217 г., чтобы остановить победы Ганнибала. Однако подчиненный ему Минуций[653] отказался от политики медлительности, благодаря которой Фабию удалось помешать карфагенским войскам. После сражения при Каннах Фабий восстановил свое влияние. Консул в 215, 214, 209 гг. до н. э. Он медленно отвоевывал южные провинции. Умер в 203 г. до н. э.
Фасты
Это слово обозначало вначале дни религиозного календаря, установленного понтификами, когда претор мог исполнять свои судебные функции. Первоначально держались в тайне патрициями, список этих дней был опубликован в 304 г. до н. э. эдилом Гнеем Флавием. Флавий так назвал официальные списки, касающиеся должностных лиц римских общностей (государство, муниципии, коллегиии) и сохранившиеся благодаря записям (фасты триумфальные, консульские и т. д.).
Фламиний
Тит Квинкций Фламиний (229 [654]—174 до н. э). Консул в 198 г., цензор в 189 г. до н. э., командовал войсками в Греции против Филиппа V Македонского. Одержал победу при Киноскефалах (197 до н. э.), провозгласил свободу Греции в 196 г. до н. э.
Фронтин
Секст Юлий Фронтин[655], городской претор в 70 г. н. э., консул в 73 г., наместник в Британии с 74 по 78 г. н. э., проконсул Азии в 83 г. и верховный смотритель акведуков в 97 г. Друг Плиния Младшего. Автор трактата «Стратагемы» и «Акведуки города Рима». Умер в 103 или 104 г. н. э.
Цезарь
Гай Юлий Цезарь гордо заявлял, что происходит от Анхиза и Венеры. Его фамилия была патрицианской, но он не принадлежал к знатнейшей римской аристократии. Он родился 13 июля 101 г. до н. э. В начале своей политической карьеры был в скверных отношениях с Суллой, который не доверял этому молодому человеку. Цезарь отправился в Азию, к двору царя Вифинии, чтобы избежать проскрибирования[656]. Он возвратился в Рим после смерти диктатора. В 73 г. до н. э. был избран понтификом, и это избрание ознаменовало начало его политического восхождения: он активно принимал участие в волнениях, направленных против установлений Суллы. В 68 г. до н. э. стал квестором в Испании. Став в 65 г. курульным эдилом, по этому случаю организовал игры, из-за чего глубоко погряз в долгах. В это время оказался скомпрометированным в связи с заговором Катилины и заигрывал с партией популяров, предложив аграрный закон, который в дальнейшем был отвергнут вследствие вмешательства Цицерона. В 63 г. до н. э. был избран великим понтификом и на следующий год исполнял должность претора, затем стал пропретором в Испании. Он возвратился в Рим, чтобы добиваться избрания консулом, и достиг этой должности в 59 г. до н. э., навязывая свои решения вопреки малоэффективному сопротивлению своего коллеги по консульству Бибула[657]. В дальнейшим он с Помпеем и Крассом заключил первый триумвират — тайный раздел власти; ему были поручены провинции Цизальпинской Галлии, к которым сенат добавил еще и Трансальпийскую Галлию. Таким образом, он предпринял завоевания остававшейся Галлии и оказался втянут в ряд военных походов, которые еще не были завершены, когда триумвират распался после гибели Красса, а также возраставшей враждебности Помпея по отношению к Цезарю. Цезарь пересек со своими войсками Рубикон, речку, которая отделяла Италию от вверенных ему провинций, и предпринял поход на Рим во главе своих войск. Победив сенаторскую партию в сражении при Фарсале (9 августа 48 г. до н. э.) снова решил завоевать Восток, захватив Египет после взятия Александрии. В апреле 46 г. до н. э. разгромил войска в Африке при Тапсе[658] и 17 марта 45 г. силы сторонников Помпея в Испании при Мунде. По возвращении в Рим он развернул энергичную деятельность в целях реорганизации государства. Цезарь мечтал о том, чтобы восстановить монархию, но в результате заговора молодых аристократов был убит в мартовские иды (15 марта 44 г. до н. э.). Его смерть ввергла Рим в состояние полной анархии, но его дела и его личность (а он был вскоре обожествлен) наложили свой отпечаток на начало принципата.
Ценз
Понятие первоначально обозначало взятие на учет граждан в соответствии с их состоянием, а затем и само состояние. Ценз, создание которого приписывается Сервию Туллию, осуществлялся каждые пять лет при помощи цензоров. Он включал в себя перепись граждан и их распределение по классам, а также установление списка сенаторов. Во времена империи ценз распространился и на жителей провинции по фискальным причинам в обществе и армии, но не ставил условий при наборе в армию.
Центумвиры
Судебное учреждение, состоявшее из 150 человек. Считалось, что оно было основано царем Сервием. В сферу его компетенции входили прежде всего вопросы наследования. Во времена империи заседания центумвиров проводились в базилике Юлия, ораторы выступали там посреди огромной аудитории.
Центуриация
Термин, обозначающий римский кадастр. Завоеванные провинции подвергались тому же делению, что и города, но в них квадратные единицы, или центурии, обычно имели сторону длиной 2400 футов[659].
Центурии
Деление народа, которое приписывается Сервию Туллию. Равным образом этим понятием обозначалось небольшое подразделение легиона.
Цецилия Метелла
Дочь Квинта Метелла Критского (консул 69 г. до н. э.), жена Красса Младшего. Ее огромная гробница в форме башни расположена на Аппиевой дороге.
Цинциннат
Луций Квинкций Цинциннат являлся образом римлянина, верного моральным предписаниям древности. Консул в 460 г. до н. э., затем диктатор в 458 г., он одержал при Альгиде победу над эквами; впоследствии снова стал диктатором — в 439 г. до н. э. Воспрепятствовал государственному перевороту Спурия Мелия[660] в целях восстановления монархии.
Цицерон
Марк Туллий Цицерон — величайший оратор, политический мыслитель и писатель Древнего Рима. Родился в 106 г. до н. э. в маленьком городке Арпине, в семье, принадлежавшей к сословию всадников, прочно закрепившейся в маленьком городке. Начал свою деятельность после того, как получил основательное образование, в 81 г., выступил в суде против вольноотпущенника всемогущего Суллы[661]. Из благоразумия отправился на Восток, где завершил образование в сфере философии и риторики. Возвратившись в Рим в 77 г. до н. э., начинает свою политическую карьеру как квестор в Сицилии в 75 г. до н. э. В 70 г. выступил защитником людей, которыми ранее управлял, против претора Берреса, который жестоко угнетал их («Речи против Берреса»). В 69 г. до н. э. он становится курульным эдилом, претором в 66 г., консулом в 63 г. до н. э. Столь быстрой карьерой он был обязан своему ораторскому таланту, политическим способностям, а также своим качествам человека поднимающегося «среднего класса» — всадников, деловых людей, выходцев из провинций, италийцев из муниципиев. Он стремился объединить вокруг себя людей, достичь согласия сословий, подавив заговор Катилины («Катилинарии») и поддерживая честолюбие Помпея, который сумел умиротворить Средиземноморье и восстановил свободу торговли. Казнь без суда участников заговора Катилины вызвала ненависть к Цицерону и позволила его политическим врагам (в числе которых находился и Цезарь, манипулировавший трибуном Клодием Пульхром) добиться принятия закона, по которому он был изгнан (58 до н. э.). Однако вскоре Помпей, которому в отсутствие Цезаря удалось привлечь его на свою сторону, призвал Цицерона 4 августа 57 г. до н. э. Однако в центре борьбы, которая ознаменовала конец республики, политическое влияние Цицерона уменьшалось с каждым днем. В 51 г. до н. э. он был назначен для управления Киликией и возвратился в Рим как раз тогда, когда началась гражданская война. В ходе ее он примкнул к партии сенаторов и Помпею. После поражения последнего в сражении при Фарсале Цицерон вернулся в Италию и попытался примириться с Цезарем, но оставался его тайным противником. К этому периоду вынужденной бездеятельности относятся некоторые его философские трактаты: «О пределах Добра и Зла», «О государстве», «Тускуланские беседы», «О старости», «Об обязанностях». После событий мартовских ид он счел, что настало его время, и приложил все усилия, чтобы добиться реставрации сенаторской власти, которая все более ослабевала. Он поддерживал молодого Октавиана против Антония («Филиппики»), но Октавиан, который на время сблизился со своим соперником, бросил Цицерона на произвол судьбы, и, когда начались проскрипции 43 г., его имя было внесено в список, а сам он был убит солдатами (7 декабря 43 г. до н. э.).
Эдикты
Эдиктами называли декларации, в которых должностные лица публично знакомили с тем, как именно они намеревались исполнять свои обязанности. Отличали неизменные эдикты (edicta perpetua)[662] общего характера и действительные на время исполнения магистратуры и эдикты по обстоятельствам (edicta repentina), опубликованные по случаю неожиданных событий. Преторские эдикты (как и эдикты курульных эдилов и наместников провинций, а впоследствии и эдикты императоров) оказали значительное воздействие на развитие права: они уточняли первоначальный закон и изменяли его в связи с потребностью imperium должностных лиц так, чтобы можно было менять формулировки, выработанные с помощью правовых советников (законы юрисконсультов) и гораздо лучше приспособленные к новым временам. Это право называется преторским правом, или jus honorarium (исходящим от должностных лиц, т. е. тех, кто исполнял должность).
Эмилий Павел
Луций Эмилий Павел. Эмилий Павел родился около 228 г. до н. э. Первые руководящие должности занимал в Испании в 190–181 гг. до н. э. В 168 г. до н. э. был назначен для ведения войны против македонского царя Персея и одержал победу при Пидне 22 июня того же года. Осуществил политическую реорганизацию Греции. Отец Сципиона Эмилиана. Умер в 139 г. до н. э. Именно на его похоронах были поставлены «Близнецы» Плавта.
Энний
Родился в Рудии (неподалеку от Тарента) в 239 г. до н. э. Энния считают «отцом» римской поэзии. Был центурионом в римской армии во время Второй Пунической войны и был замечен Катоном Цензором в Сардинии. В 204 г. обосновался в Риме, где стал официальным поэтом — преемником Ливия Андроника. Ему покровительствовали Сципионы[663]. Главное произведение Энния — эпопея «Анналы», где в стихах излагается римская история. Был приверженцем пифагорейской школы. Он умер в 169 г. до н. э.
Этруски (Туски)
VII–I вв. до н. э. Около 700 г. до н. э. цивилизация раннего железного века в Тоскане сменяется блестящей цивилизацией восточного типа. Так этрусский народ появился на Итальянском полуострове. Он имел сложное происхождение. Если верить Геродоту, это были мореплаватели, выходцы из Малой Азии, обосновавшиеся на берегах Тирренского моря. Их язык занимает особое место среди языковых семей. Тусканские тексты, написанные производным от греческого алфавитом, читаются легко, но понять их можно с трудом. Величайший период цивилизации этрусков приходится на VII — начало V вв. до н. э. Их флот соперничал с карфагенским и греческим флотом. В VI в. они захватили Лациум и Кампанию, в V в. — долину реки По. Приблизительно с 600 до 475 г. до н. э. Рим во многих отношениях имел этрусский облик. Тем не менее упадок Этрурии оказался быстрым. Она утратила Лациум и Кампанию на протяжении V в. Долина По была захвачена кельтами в течение следующего столетия. И вскоре даже сама независимость этрусков пала под ударами Рима в III в. до н. э. Тем не менее этрусская цивилизация окончательно исчезла лишь незадолго до эпохи Цезаря. Она характеризовалась религией, имевшей восточный облик, сильно отличающейся от греко-римского язычества. В священных книгах излагалось сложное учение о связях между богами и миром и о судьбах мира. Могущественная коллегия жрецов — гаруспики, весьма сведущие в искусстве предсказаний, руководила религиозной жизнью народа. Многочисленные образцы этрусского искусства неизменно первоклассны. На него оказало глубокое влияние эллинское искусство, однако его собственные черты демонстрирует высокий реалистический стиль (по крайней мере, в позднюю эпоху). Римская цивилизация, в свою очередь, испытала языковое, культурное и социальное влияние этрусской цивилизации.
Ювенал
Децим Юний Ювенал родился в Аквине, в Кампанье, около 60 г. н. э. Первые «Сатиры» опубликовал не ранее 96 г. (после смерти Домициана). Нам мало что известно о его жизни; возможно, он был солдатом; вероятно, получил образование как ритор. Умер после 128 г. н. э.
Югурта
Нумидийский царь, сын Мастанабала и внук Массиниссы. С 118 г. до н. э. разделял власть в Нумидии с двоюродными братьями Гиемпсалом и Адгербалом, затем убил обоих молодых людей, которые находились в тот момент под покровительством Рима[664]. Римляне объявили войну Югурте после многочисленных провокаций (111 г. до н. э.). Военные действия велись до 107 г. до н. э. и завершились только при Марии. Югурта был казнен 1 января 104 г. до н. э. после триумфа своего победителя.
Юлии — Клавдии
Династия Юлиев — Клавдиев включала пятерых первых римских императоров от Августа до Нерона. Эти императоры являлись потомками двух семейств: Юлиев (Август был внучатым племянником Гая Юлия Цезаря, до того как тот его усыновил) и Клавдиев (Ливия, до того как вступить в брак с Августом, имела двух сыновей — Друза и Тиберия — от своего первого мужа Тиберия Клавдия Нерона). Именно Тиберий в конце концов оказался наследником Августа, после того как тот первоначально надеялся укрепить порядок наследования браком своей собственной дочери Юлии. Ее первый муж Марцелл Младший умер в 23 г. до н. э. Юлия, вышедшая во второй раз замуж за Агриппу, родила от него двух сыновей — Гая Цезаря и Марка Цезаря, которые умерли один во 2 г. н. э., другой в 4 г. н. э.
Юрисконсульты
Специалисты по праву, которые частным образом давали «консультации». Вначале их избирали клиенты; впоследствии они приобретали монополию на эти консультации и пользовались большой известностью: юрисконсульты как «технические советники» давали консультации должностным лицам. Как правило, юрисконсульты были важными лицами, которые занимались правом по семейной традиции. Первоначально гражданское право было включено в право понтификов и только коллегия понтификов владела правовой наукой; но к середине V в. до н. э. Гней Флавий, секретарь и вольноотпущенник Аппия Клавдия Слепого, публикует правовые формулы. С этого момента стало возможным изучать право; юрисконсульты стали публиковать сборники и теоретические трактаты. Во времена Цицерона Квинт Муций Сцевола старательно дал систематическое и рациональное изложение гражданского права. Его продолжателями были Гай Аквилий Галл и Сервий, который возглавил школу, среди последователей которой следует назвать Авла Офилия и Публия Алфенуса Вара, современников Цезаря. В период империи, когда влияние юрисконсультов утверждается, они распределились по двум школам — proculiens и sabitiiens. Первые более придерживались традиций, чем вторые, которые охотно склонялись к нововведениям, связанным с иностранными веяниями. Главным среди прокулианцев был Лабеон. Главой сабинского течения стал Мазурий Сабин, его преемник — Гай Кассий Лонгин, консул при Тиберии, затем Гней Арулен Целий Сабин — консул 69 г. н. э. В правление Траяна известных юрисконсультов, таких как Титиус Ариста, Луций Яволен Приск, Публий Ювентий Цельс, Публий Сальвий Юлиан, было очень много. Последний представитель сабинской школы жил при Антонинах: Гай, автор «Установлений». В конце II в. до н. э. доминируют три имени, а именно Ульпий Марцелл, Квинт Сервидий Сцевола и Папиниан, префект претория при Септимии Севере. Папиниан оставил значительное произведение, которым руководствовались его ученики Павел и Ульпиан.
Ager publicus[665]
Государственные земли, количество которых возрастало в результате завоеваний. Там выделялись различные категории земель: земли, занятые лесами или рудниками (metalla), которые использовались государством, обрабатываемая земля, земли под паром и т. д. Крупные собственники, скотоводы пытались расширить свои владения за ее счет, в то время как мелкие крестьяне требуют раздела земли. Ряд аграрных законов (Лициния[666], Гракхов, Цезаря) пытались разрешать проблему. Ager publicus мог быть использован для вывода колоний[667] или для заселения отдельными колонистами, а также уступленным на условиях концессии важным особам, частично переданным местным коренным жителям (stipendiarii), оставаясь собственностью самого государства, или сданным в аренду на условии выплаты десятины. В период империи (при Веспасиане) то, что еще оставалось от ager publicus, становится собственностью короны.
Annопа[668]
Организация по снабжению Рима продуктами. Превращается в общеимперскую в результате уменьшения производства зерновых в Италии с конца республики. Зерно либо часто взималось в качестве налога в провинциях, либо же просто реквизировалось и за него платили в соответствии с официальным расценками, либо же оно покупалось у торговцев. Приобретенное подобным образом зерно во время империи переправлялось на судах, которые предоставлялись арматорами в распоряжение государства. В Риме часть зерна распродавалась по твердо установленным ценам для «оказания давления на рынок» или же частично раздавалась нуждающимся бесплатно (с начала II в. до н. э.).
Consilium principis[669]
Был создан Августом и первоначально являлся всего лишь совещательным органом, состоявшим из друзей и личных советников принцепса. Впоследствии, с правления Клавдия, принимает официальный характер. Его роль возрастала вместе с прогрессом централизации и абсолютизацией власти императора, в особенности при Адриане и Диоклетиане. Совет принцепса был широко открыт для сенаторов, со времени правления династии Флавиев в нем все более возрастает количество всадников и жителей провинций, влияние которых постепенно превосходит влияние сената (после Адриана и, главным образом, Коммода). Совет состоял из высокопоставленных должностных лиц и юристов, первоначально он укреплял преемственность в управлении, а впоследствии играл все более и более активную роль в подготовке закона и организации судебной системы.
Cursus honorum[670]
Дословно «путь почестей», т. е. порядок очередности в исполнении магистратур. Первоначально правила, имеющие отношения к получению магистратуры, были достаточно гибкими, основывались прежде всего на традициях. Однако с 180 г. до н. э. Lex Villia Amalis признал обязательный характер некоторых предписаний. Это правило подвергалось многочисленным исключениям. Сенаторская карьера (а тогда существовала только она) начиналась десятью годами военной службы, после чего последовательно исполнялись должности квестора, эдила, претора и консула; при этом между двумя магистратурами следовало выдерживать временной интервал в два года. В результате никто не мог стать консулом, не достигнув 41 года. Во времена империи эта картина изменилась. Карьера начиналась с исполнения одной из должностей вигинтивирата, которую можно было занимать в 17 лет, затем шло низшее военное командование (должности военного трибуна, командира когорты), и только в возрасте 25 лет или моложе наконец достигалась должность эдила или трибуна, претора и консула (консулом могли стать в возрасте 35 лет или даже в еще более молодом возрасте).
Fas[671]
Существенное понятие римской цивилизации; оно определяет то, что является законным и не нарушает воли богов. В какой-то мере сближается с понятием jus, поскольку fas также вначале имело религиозное значение. Однако оно отличается от права, поскольку, несомненно, справедливо, что fas более определялось волей богов, a jus регулирует отношение между людьми. Но это различие далеко не всегда присутствовало.
Gens
Архаическое римское общество, крестьянское общество, носившее патриархальный характер, было образовано кланами, или gentes, члены которого считали себя потомками общего предка. Gens в более поздние времена раскололся на фамилии. Таким образом, например, Корнелии подразделялись на Корнелиев Сципионов, Сулл, Лентулов, Цетегов, Долабелл и т. д. Среди самых знаменитых gentes можно упомянуть следующие: Эмилии, Юлии (Цезарь), Фабий (306 Фабиев), Семпронии (Гракхи), Клавдии (Тиберий, Клавдий и т. д.).
Intercessio[672]
Юридический акт, разрешающий аннулировать постановление как в частном, так и в государственном праве. Право приостановления того или иного акта действовало между равными должностными лицами коллегии и в иерархии. Любое должностное лицо имело право воспротивиться решению равного себе. Любое должностное лицо, занимающее более высокую должность имело право приостановления, по отношению к лицам, занимающих более низкую должность: консул по отношению к претору, претор по отношению к эдилу или квестору и т. д. Наконец, народные трибуны имели право intercessio по отношению ко всем должностным лицам. Ограничения в форме вмешательства фактически препятствовали злоупотреблениям: приостанавливая решение, трибун должен был присутствовать лично, и если должностное лицо пренебрегало этим фактом, оно подвергалось преследованию в судебном порядке после завершения своего пребывания в должности.
Nexum
Контракт архаической формы, заключенный в присутствии пяти свидетелей «per aes et libram», т. e. в соответствии с видимостью продажи (взвешивалось в нечеканенной бронзе, которая первоначально являлась денежной единицей).
Вето, возражение (лат.).
Numen
Современники обозначали этим понятием сверхъестественную неперсонифицированную силу, которая могла найти обиталище, как полагали римляне, в существе, предмете, божестве. Трудноуловимое представление в античной мысли, где оно, вероятно, скорее означает «действенную волю» божества, чем само это божество.
Nundinae
Последний день из восьмидневного периода (буквально «девятый день»), день торговли. Во времена республики именно в этот день суды, как и школы, прерывали на время свои занятия. Интервал в три nundinae считался временем законной отсрочки оглашения (созыв собрания, представления проекта закона и т. д.).
Quaestiones perpetuae[673]
Постоянные уголовные суды, которые были созданы во II в. до н. э. для рассмотрения дел за определенные преступления: взятничество, хищение государственных средств, оскорбление величества, убийства и отравления, подлоги. Суды комплектовались в соответствии с эпохой, судьи избирались по жребию из списков по действующим правилам (либо среди сенаторов, либо среди всадников, сенаторов и некоторых именитых граждан). Возглавлял суд либо претор, либо член суда, которого называли квезитор[674].
Stipendium[675]
Поголовный налог, который платили в провинциях, которые сдались на милость победителя.
Templum[676]
Освященная часть пространства, как на небе — для наблюдения за предзнаменованиями, так и на земле, где находится наблюдатель или совершающий жертвоприношение. Иногда templum имеет круглую форму, иногда прямоугольную. Храм, священное здание, построен внутри templum, который включает, кроме того, алтарь для жертвоприношения и лестницу, ведущую к террасе, на которой расположен храм в прямом смысле слова.
Подвластная Риму Италия около середины III в. до н. э.
Вторая Пуническая война (218–201 гг. до н. э.)
Римское средиземноморское государство в середине II в. до н. э.
Римское государство при Цезаре в середине I в. до н. э.
Римская империя во времена Августа (27 г. до н. э. — 14 г. н. э.)
Главные дороги Римской империи
Римская империя в 117 г. н. э.
По-видимому, речь идет о пропагандистских лозунгах в эпоху господства фашизма в Италии XX в. (Здесь и далее примечания переводчика, кроме оговоренных.)
Цистерна — резервуар для сбора дождевой воды, состоящий из двух басс — углублений в земле; обычно одна из них представляла собой отстойный бассейн, из которого вода перетекала по желобу в основной резервуар с водозабором.
Речь идет о XX веке.
Великая Греция — группа греческих городов в Южной Италии: Кумы, Тарент, Сибарис, Кротон, Посидония, Неаполь, основание их началось в VIII в. до н. э..
Facies — внешний облик, образ (лат.).
Вероятно, автор имеет в виду эпоху бронзы.
На севере Италии в эпоху бронзы развивалась культура террамар, названная по свайным поселениям — террамарам.
Т. е. XIX в„точнее, в 1887 г.
Колодезная могила — глубокая, круглая и узкая яма (tomba a pozzo), верхний диаметр её составлял 1 м, ко дну она сужалась до 38 см, куда помещалась урна с прахом. Урна представляла собой сосуд особой формы с широким корпусом и коническим горлом, имевшим две ручки. Иногда её называют биконической. Была украшена орнаментом, в т. ч. шнуровым. Покрывалась глиняной чашей, иногда шлемом, иногда чашей в форме шлема. Помешалась на дно колодезной могилы и зарывалась. Погребение характерно для культуры Вилланова.
Favere — благоприятствовать, покровительствовать (лат.).
Дед близнецов Нумитор, бывший царь Альба Лонги. Как гласит предание, он был свергнут с престола своим братом Амулием
Pomerium — померий, незастроенная полоса по обе стороны городских стен, граница; templum — освященное место, святилище, храм (лат.).
Тит Ливий. История Рима. I, 7, 2.
Речь идет о сюжете «Орестейи» Эсхила. Ореста, убийцу матери с целью мести за отца, убитого ею, преследовали богини возмездия эринии, но афинский суд Ареопага под руководством Аполлона оправдал его.
Лабдакиды — потомки Лабдака, внука Кадма. Эдип был внуком Лабдака, родоначальника фиванских царей; по неведению убил своего отца Лая и женился на своей матери Иокасте, боги покарали весь город. Оракул на запрос ответил: «Ищите нечистую тварь». После раскрытия преступления Эдип ослепил себя и ушел в изгнание; его сыновья Этеокл и Полиник погибли в борьбе за Фивы, дочь Антигона казнена за то, что, вопреки обычаю, похоронила убитого брата.
Речь идет о легендах, ставших широко популярными в позднейшей культуре. Тарквиний Гордый был изгнан в результате преступления своего сына Секста, который обесчестил добродетельную Лукрецию, жену своего родственника Коллатина. Горации — персонажи римской легенды. Спор между городами Римом и Альбой Лонгой о том, кто станет гегемоном в возникшем объединенном государстве, должен был разрешиться поединком между тремя лучшими воинами с каждой стороны. Рим выдвинул трех братьев-близнецов из патрицианского рода Горациев, Альба Лонга — трех близнецов из рода Куриациев. Последний оставшийся в живых из рода Горациев, оказавшийся один против израненных, но еще боеспособных Куриациев, пошел на хитрость и якобы пустился в бегство, но, встретив преследовавших его противников, победил их. После победы убил свою сестру, осмелившуюся оплакивать погибшего жениха.
По легенде, на которую опирались античные историки, в том числе и Плутарх, 5 июля 717 г. до н. э. Ромул приносил жертву за весь народ на Козьем болоте. Поднялся ветер, началась буря, и Ромул, в полном вооружении, якобы вознесся в небо. Возможно, он был убит. (Примеч. ред.)
Квирин — мирная ипостась бога Марса. (Примеч. ред.)
Renuntiatio — извещение, сообщение (лат.).
Регия, царский дворец, — жилище верховного жреца. Название произошло оттого, что в свое время там действительно жил реке, который был и верховным жрецом, и главой коллегии весталок.
Пифагореизм — религиозное и философское учение и социально-политическое движение в Древней Греции VI–IV вв. до н. э., названо по имени Пифагора (1-я пол. VI в. до н. э.). Исходило из признания числа первоначалом сущего, а математических закономерностей — основой структуры мира. (Примеч. ред.)
На самом деле было три великих фламина, третий служил Квирину. Великие фламины были обязательно патрициями. Фламин вообще жрец одного бога, позднее появилось еще 12 фламинов, служивших прочим богам.
Салия — одна из древнейших коллегий, назначалось по 12 жрецов от Квиринала и Палатина. Название произошло от ритуальных танцев, исполнявшихся служителями (лат. salier — прыгун).
Геометрический период — период, для которого характерно использование геометрического стиля (способ декора, предполагавший нанесение геометрических фигур). В Греции это период с XI до VIII вв. до н. э. На Апеннинском полуострове характеризует культуру Вилланова, сохранялся до VII в. до н. э.
Fides — одно из основных значений слова — «верность» (лат.).
Тула Гостилий — легендарный римский царь (третий по счету). При нем началась завоевательная политика Рима, воевал с сабинами и победил их. По легенде, разгневанные боги поразили его молнией.
Анк Марций — четвертый по счету легендарный царь Древнего Рима, внук Нумы Помпилия по матери. Римские историки приписывали ему ряд мероприятий в сфере строительства: прокладка дороги от устья Тибра до гористой сабинской области, возведение моста через Тибр и порта Остии. Помимо этого он вводил новшества в сфере культа. Плебейский род Марциев считал его своим предком (Марции-цари).
Тарквиний Приск (Тарквиний Древний) (616–578 до н. э.) — пятый легендарный римский царь. С его именем связывается развертывание строительства в городе. Одержал победу над племенами сабинян и латинов.
Ж. Дюмезиль считал Тициев пастухами и ремесленниками, Рамнов — жрецами, Луцеров — воинами.
Рамны — латиняне, Тиции — сабиняне, Луцеры — этруски.
Auctoritas — воля, решение, постановление, а также исполнительная власть (лат.).
Imperium — власть, владычество, полномочия, должность, в военном деле — высшее командование, а также государство, империя (лат.).
Должностное лицо при высших магистратах и некоторых жрецах. Количество ликторов менялось от должности того, кого он сопровождал: диктатор имел 24 ликтора, консул — 12, претор — 6. Появление ликторов, вероятно, восходит к временам этрусских царей.
Очищение жертвоприношением называлось люстрацией, а само это жертвоприношение — люстром, отсюда и название периода.
Синойкизм — объединение в единый полис нескольких ранее разрозненных общин.
Тиний входил в триаду высших богов вместе с Уни и Минервой.
Речь идет о событиях 514–510 гг. до и. э. Наследниками Писистрата стали его сыновья Гиппий и Гиппарах. В 514 г. тираноубийцами Гармодием и Аристогитоном был убит Гиппарх; Гиппий, старший из братьев, после этого перешел к политике насилия и в 510 г. был изгнан.
Самниты — италийские племена, заселявшие центральную и южную часть Апеннин. Вероятно, потомки сабинов. Завовевали Кампанию, вели три войны с Римом; после того как потерпели поражение, сражались на стороне Пирра, а затем в Союзнической войне.
Пестум — город на западном побережье Лукании (до этого назывался Посидония, ныне Пести).
Вейи не получили поддержки от других этрусских городов, немалую роль сыграло грандиозное богатство города. Война продолжалась 10 лет (406–396 гг. до н. э.), в течение которых город был разграблен, жители порабощены, владения объявлены ager publicus.
Анциан — старейшина (лат.). (Примеч. ред.)
Patres — отцов (лат.).
Gentes — родам (лат.).
Церера — италийско-римская богиня полей, земледелия и хлебных злаков, отождествлялась с Деметрой. Храм, о котором идет речь, был построен в 493 г. до н. э.
Согласно Ливию, в 480 г. до и. э. коллегия насчитывала, благодаря кооптации, даже 10 человек.
Veto — запрещаю, возражаю (лат.).
Положение, окончательно закрепленное по закону консулов Валерия и Горация (449 до н. э.).
Решения плебейских собраний (плебисциты) получили силу закона в том же 449 г., закон 287 г. диктатора Гортензия подтверждал обязательность этих решений для всех граждан, в том числе и для патрициев.
Публий Лициний Кальв — первый военный трибун с консульской властью из плебеев, был избран в 400 г. до н. э.
Сеноны — кельтское племя, речь идет об одной из его ветвей, уничтоженной римлянами в 283 г. до н. э. Впоследствии сеноны были союзниками Цезаря, а затем поддержали восстание Верцингеторикса.
Обычно известны как законы Лициния — Секстин по имени народных трибунов (Гая Лициния Столона и Луиия Секстин Латерана), которые были приняты в 367 г. до н. э., а не в 366-м.
Сабелльские племена, сабеллы — оскоумбры — италийские племена, расселявшиеся вокруг Фуцинского озера. Покорены римлянами к началу III в. до н. э. (Примеч. ред.)
Обращение к Риму было вынужденным, после разгрома самнитами кампанцев. Власть Рима в Кампании утвердилась после первой самнитской войны (343–341 дон. э.).
Римское войско оказалось запертым в узком ущелье, вынуждено было сдаться на позорных условиях и прошло под «ярмом», чем-то вроде ворот из отнятого у них оружия (321 до н. э.).
Массилия — ныне Марсель.
Лациний — мыс на юго-западной стороне Тарентинского залива, ныне Капо делле Колонна.
Кинеас — фессалиец, друг Пирра, славился своим редким красноречием.
Сражение кончилось победой Пирра, но ценою больших потерь (279). Именно с его итогами связано выражение «пиррова победа».
Иберы — неиндоевронейское население Пиренейского полуострова, обосновавшееся там с эпохи неолита. Обитали но преимуществу на юге и востоке, центром была долина реки Ибер (Эбро). К V в. до н. э. смешались с кельтами, в результате чего возник народ кельтиберы. По одной из версий, считаются предками современных басков.
Иллирийцами со времен Геродота называлось не одно племя, а большая группа племен, заселявших в описываемый период восточное побережье Адриатики и некоторые области Италии. К ним относились племена далматов, истров, либурцев, япигов и др.
Дураццо (Эпиламн) — ныне албанский порт Дуррес.
Ныне Пьяченца.
Инсубры — кельтское племя, подчиненное Римом в 222 г. до н. э. Главный город Медиолан (Милан). Активно поддержали Ганнибала в 218 г., окончательно покорены Римом в 194 г., с 49 г. до н. э. получит римское гражданство.
Бойи — кельтское племя, осевшее возле Бононии (Болоньи). Окончательно покорено римлянами в 193 г. до н. э.
Ауфид — река в Апулии, ныне Офанто.
В этом сражении была разгромлена 87-тысячная армия римлян и большая часть войска была перебита или взята в плен 56-тысячным войском Ганнибала. Битва считается классической в истории военного дела как операция по окружению и уничтожению многочисленного противника войском меньшей численности.
Филипп V Македонский (238–179 до н. э.) — царь Македонии с 221 г. до н. э. Заключил союз с Ганнибалом, но был побежден Квинкцием Фламинием в 197 г.
Марк Ливий Салинатор — консул 219 г. до н. э. Будучи консулом, разбил иллирийцев, затем в 207 г. до н. э. вместе с Титом Клавдием Нероном разбил при Метавре Гасдрубала. Свое прозвище Салинатор (солевар, солеторговец — лат.) получил после этого сражения, когда в 204 г. до н. э„являясь цензором, поднял цены на соль.
Киноскефалы — два холма в Центральной Фессалии. Название их означает «собачьи головы». Тит Квинкций Фламиний разбил войска Филиппа V, и Македония утратила гегемонию над Грецией.
Антиох был разбит при Фермопилах в 191 г. до и. э., при Магнезии в 190-м. По Арамейскому миру (188) он отказался от притязаний нл области к западу от Тавра и заплатил римлянам лань.
Ахейский союз — объединение государств Пелопоннеса в 280 г. до н. э. Первоначально противостоял македонцам. Фактически распался до победы римлян над царем Персеем. В ходе войны со Спартой (которую поддерживал Рим) потерпел поражение, Коринф был разрушен консулом Муммием. Эта победа Рима определила утрату политической независимости Греции.
Нумансия — иберийский город в Испании, центр сопротивления местных племен римскому владычеству. Дата, указанная автором, неточна: Сципион Африканский Младший разбил повстанцев в 133 г. до н. э (не в 123-м) и после осады, которая продолжалась 9 месяцев, разрушил город. Этот сюжет был использован Сервантесом в его «Осаде Нумансии».
Кельтиберы — древние племена северо-восточной Испании, образовавшиеся от смешения иберов с кельтами. Область их расселения (Кельтиберия) завоевана римлянами во II в. до н. э. (окончательно в 72 до н. э.). (Примеч. ред.)
Нобили — представители нобилитета, правящего слоя знати в Римской республике, куда входили и патрицианские и плебейские фамилии, решительно противопоставлявшие себя «новым людям», достигшим высокого положения, но не принадлежавшим к сенаторскому сословию.
Популяры — политики, стремившиеся осуществить свои планы, направленные против засилья сената в противовес оптиматам, опираясь на народное собрание. Планы эти были облечены в форму требования возвращения к республике предков. В центре внимания оказывался аграрный вопрос. Влияние популяров посте Гракхов уже в своих целях пытались использовать такие политические деятели, как Марий, Красс, Клолий и Цезарь. Противостоявшие им оптиматы были сторонниками консервативной политики сената, стремившиеся сохранить аристократическую республику. Самым известным из оптиматов был Сулла.
Перегрин — в системе римского права — свободный человек, не обладавший правами римского гражданина. (Примеч. ред.)
Тевтоны и кимвры — германские племена, в конце II в. до н. э. совместно вторгшиеся на территорию Римской республики. (Примеч. ред.)
Эксан-Прованс и Верчелли в описываемую эпоху — Аквы Секстиевы и Верцеллы.
Бибракта — главный город племени эдуев, крупнейший город кельтов, Лварик (ныне Бурж) — главный город племени битуригов. Алезия (ныне Ализ Сент-Рен) — город в Центральной Галлии. Безансон — современное название города, в античные времена город назывался Везантион.
Город в Месопотамии, ныне Харан.
Город в Фессалии (Греция).
Цезаря обвиняли в стремлении к царской власти, и предложение ему царского венца только усиливало подозрения.
Мартовские иды — по древнеримскому календарю 15 марта. Эта дата получила известность в истории, так как в этот день в 44 г. до н. э. произошло убийство Юлия Цезаря. Заговорщики (организаторами были Г. Кассий, М. Брут, Д. Брут и др.), опасаясь усиления монархических устремлений Цезаря, убили его в здании курии Помпея (Рим) в день заседания сената. (Примеч. ред.)
Гай Октавий, Октавиан — внучатный племянник Цезаря, внук его сестры Аттии.
Птолемеи — греческая династия, правившая в Египте и основанная сподвижником Александра Македонского Птолемеем Сотером. После гибели династии (сын Клеопатры от Цезаря был убит) Египет, став римской провинцией, принадлежал принцепсу.
Augur — авгур, прорицатель, предсказатель (лат.).
Принцепс — официальный титул императоров (до этого так назывались сенаторы, чье имя возглавляло список сената). Принцепс являлся проконсулом империи, т. е. возглавлял все императорские провинции и считался главнокомандующим всего римского войска.
Речь идет о восстании против римского господства британского племени иценов под руководством царицы Ьоудикки в 61 г. После временных успехов восставших римские войска пол командованием наместника Британии Светония Паулина подавили его.
Лагиды — потомки Лага, основателя династии Птолемеев. О каких обычаях идет речь, неясно, но можно предположить, учитывая Светония, что автор говорит о личной жизни Калигулы, мягко говоря не отличавшейся сдержанностью (Птолемеи заключали браки с сестрами).
Маздеизм — религиозно-философское учение древних персов. (Примеч. ред.)
Поппея Сабина — во втором браке жена Нерона.
Батавы — германское племя в дельте Рейна. С конца I в. до н. э. находились под властью Рима, в 69 г. н. э. подняли восстание во главе с Цивилисом. (Примеч. ред.)
Друиды — служители культа, прорицатели у древних кельтов, галлов, бриттов, составлявшие в конце I тысячелетия до н. э. жреческую межплеменную корпорацию. (Примеч. ред.)
Речь идет о династии Юлиев — Клавдиев.
Gents — родов, семейств (лат.).
Numen — здесь: божественная воля (лат.).
Книга Марка Аврелия, написанная им во время одного из военных походов, известна также под названием «Наедине с собой», «Для самого себя», «К себе самому», считается одной их лучших книг древности.
Вторая софистика — римская философская школа, возникшая во II веке н. э. при императоре Адриане и пережившая расцвет при Юлиане Отступнике. Представители второй софистики (Либаний, Лукиан, Фаворин и др.) ставили во главу угла не разработку новых положений в науке, а совершенствование риторики и писательского мастерства. (Примеч. ред.)
Плотин (240–270) — греческий философ, основатель неоплатонизма. Уроженец Египта, участвовал в персидском походе императора Гордиана и с 244 г. руководил в Риме своей философской школой. Плотина высоко ценил и император Галлиен.
Палисад (дат. palus) — препятствие или стена из ряда столбов высотой в несколько метров, вертикально врытых или вбитых в землю вплотную или на небольшом расстоянии и соединенных между собой для прочности одним-двумя горизонтальными брусьями. Такие пункты были эффективными при непродолжительных конфликтах с малочисленным противником. Однако деревянные стены не могут противостоять огню и осадным орудиям. Иногда палисад возводили как временное укрепление вокруг крепостей и замков на этапе строительства, пока не будут построены каменные стены. (Примеч. ред.)
Pronunciamentos — объявление (лат.). Речь идет о постоянно провозглашаемых войсками так называемых «солдатских императорах».
«Стена Адриана» (лат. Vallum Hadriani) — укрепление из камня и торфа, построенное при императоре Адриане поперек острова Великобритания для предотвращения набегов пиктских племен с севера и для защиты провинции Британии к югу от стены. Длина 117 км, ширина З м, высота 5–6 м. (Примеч. ред.)
Плаценция — ныне Пьяченца.
Из династии Северов связи с Востоком (Сирией) имели только два последних императора: Гелиогабал (жрец бога Солнца) и Александр Север. С Северами они были в родстве по женской линии: их бабка Юлия Меза была сестрой жены Сеитимия Севера и матери императоров Геты и Каракаллы Юлии Домны.
Обе сестры принадлежали к сирийской аристократии.
В 274 г. Sol invictus (солнце непобедимое) был провозглашен высшим государственным божеством. Сам Аврелиан впервые официально именовался богом и господином и носил царскую золотую корону с драгоценными камнями.
Речь идет о законе, который в нашей литературе называется эдиктом о твердых ценах и заработной плате. Несмотря на жесткие меры (вплоть до плах, стоявших на площади и предназначенных для тех, кто продавал товары выше установленных цен), эдикт выполнялся плохо и вскоре был отменен.
Гиппарх — командующий кавалерией (греч.).
Тарквиний Коллатин — сын Эгерия, племянник Тарквиния Приска из Коллатии, латинского города на реке Аниене, отнятого Тарквинием Приском у сабинян, где Эгерий был оставлен с римским гарнизоном. После самоубийства своей жены Лукреции, обесчещенной сыном Тарквиния Гордого, Секстом Тарквинием, Коллатин присоединился к Луцию-Юнию Бруту, ставшему во главе народа для изгнания Тарквиниев. Он был избран вместе с Брутом в консулы, но вследствие родства со сверженным царским родом должен был отказаться от этой должности и удалился в изгнание. (Примеч. ред.)
По-французски «мужественность» (о внешности) — virilite. (Примеч. ред.)
Опс — древнеримская богиня урожая, впоследствии богиня богатства.
liber — староиталийский бог оплодотворения, впоследствии отождествленный с греческим Дионисом; в переносном значении — вино.
Робиго — «ржавчина злаков», древнеримское божество, мужское или женское, насылающее на поля болезни хлебных злаков. Чтобы его умилостивить, в жертву приносили рыжую собаку (символизирующую ржавчину злаков) и ягненка. (Примеч. ред.)
Фебрис — богиня внезапной болезни.
Фавн — древне-италийский бог плодородия, покровитель скотоводства; в его честь проводились празднества Луперкалии. Палее — пастушеское божество, представлялось и в мужском и в женском обличье, с ним было связано празднество очищения (палилии), справлявшееся в день основания Рима.
Pietas — благочестие (лат.).
Sacer — здесь: обреченный подземным богам, т. е. преданный проклятию, проклятый (лат.). (Примем. ред.)
На русском языке существует и второй перевод названия — «Сам себя наказывающий».
Civitas romana — римская община, римский полис; civitas humana — человеческое общество, человеческая общность (лат.).
Термин — первоначально бог межевых знаков.
Gravitas — здесь: строгость, суровость. (Примеч. ред.)
Эпикурейцы — последователи материалистического направления в древнегреческой и римской философии, названного по имени его основателя Эпикура. Целью философии Эпикур считал обеспечение безмятежности духа, свободы от страха перед смертью и явлениями природы. В основе этики Эпикура лежало понятие о наслаждении как отсутствии страданий, лучшим средством избегнуть страданий он считал самоустранение от тревог и опасностей, от общественных и государственных дел. (Примеч. ред.)
Стоики — последователи стоицизма, древнегреческой философской школы, получившей название от портика (сгтоа) в Афинах, где она была основана Зеноном (ок. 300 до н. э.). Стоики полагали, в частности, что конечная цель жизни человека, счастье, определяется как жизнь согласно природе, логосу. Только такая жизнь добродетельна. Добродетель определяется как разумение и знание о добре и зле; все остальное считается безразличным, так как может содействовать и добру и злу. (Примеч. ред.)
Фабриций Гай Лусцин — римский консул 282 и 278 гг. до н. э.
Определение восходит к Аристотелю.
В эпоху Античности — Аугустодун, Бурдигал и Тревиум.
Кедр — священное дерево во многих религиях, как и другие вечнозеленые растения (вереск, тамариск и др.); кедровая смола употреблялась для бальзамирования мумий. После долгих поисков Изида нашла на берегу Нила внутри ствола срезанного кедра саркофаг с телом убитого Осириса, которого другие боги обманом заманили в гроб и утопили. Впоследствии кедровая колода вновь проросла могучим вечнозеленым кедром. Кедр — священное дерево Осириса. (Примеч. ред.)
Митраизм — религия с культом Митры, индоиранского божества, получившая распространение в эллинистическом мире, с I века н. э. — в Риме, со II века н. э. — по всей Римской империи. Большую роль в распространении митраизма сыграли социальные низы. (Примеч. ред.)
Понт Эвксинский — ныне Черное море.
Зимнее солнцестояние — 25 декабря.
Mithraea — мистерий [в честь Митры).
Речь идет о Тиридате II, парфянском узурпаторе, выступившем против своего брата Фраата IV. Потерпев поражение, он уехал в Рим и был принят Нероном.
Солярная теология была актуальна в Риме вплоть до Юлиана Отступника.
Митраизм включал причащение, идею вознесения бога на небо, веру в воскресение и бессмертие души.
Именно в этом контексте и рассматривается борьба Митры с быком — первым существом, созданным Ормуздом и считавшимся олицетворением зла.
Маздеизм (от имени верховного жреца ахурамазды) — распространенное название ряда древнеиранских религий, с первых веков I тысячелетия н. э. на территории Западного Ирана, Афганистана, Средней Азии (зороастризм, авеста и др.). (Примеч. ред.)
Атаргатис (она же Деркето и Атарате) — персонаж западно-семитской мифологии, богиня плодородия и благополучия, пара Ад ад а, одна из наиболее почитаемых в эллинистическую и римскую эпоху богинь. Культ начал складываться, по-видимому, в 1-й пол. I тысячелетия до и. э., носил оргиастический характер. Изображалась с рыбьим хвостом или головой. В Пальмире она считалась богиней-покровительницей города. Сохранились пальмирские изображения Атаргатис, восседающей на троне со львами. Атаргатис посвящен трактат Лукиана «О сирийской богине», отсюда и происходит ее грско-римское название — сирийская богиня. Адал — в древневосточных мифологиях (в Шумере, Вавилонии, Палестине и др.) бог грозы, ветра и дождя.
Тримальхион — персонаж романа Петрония «Сатирикон». Петроний Гай Арбитр (умер в 66 до н. э.) — поэт и писатель, в своем романе высмеивал римское общество.
Адонис был финикийским божеством произрастания растений, а затем плодородия и растительности. Его культ распространен среди женщин и с VI века до н. э. появился в ионических городах. Культ Адониса был связан с богиней Афродитой.
Халдейская астрология — астрология халдеев: халдеи — семитские племена, жившие в 1-й пол. I тысячелетия до н. э. В Древней Греции и Древнем Риме халдеями называли жрецов и гадателей вавилонского происхождения. (Примеч. ред.)
Кибела, Великая мать — богиня материнской силы и плодородия. В 204 г. римляне перенесли из Пессинунта (Верхняя Фригия) к Рим святилище Кибелы вместе с культовым символом богини — черным камнем, чтобы предотвратить поражение во Второй Пунической войне. Впоследствии отождествлялась с Реей.
Праздник Кибелы действительно включал шокирующие моменты.
Мист — жрец, посвященный в обряды эзотерических обществ и имеющий право присутствовать в ритуальных действиях.
Pater familias — отец семейства (лат.).
Patria potestas — власть отца (лат.).
Гемма (от итал. cammeo) — резной камень (камея) с выпуклым, рельефным изображением. В античном мире камеи известны с IV века до н. э., часто резались из многослойных камней (агат и др.), имеют фон и изображение разного оттенка (например, так называемая «камея Гонзага» с изображением Птолемея II и его жены Арсинои, III век до н. э., Эрмитаж). Именно римляне довели до высшего совершенства геммы из изумруда, сапфира, агата и горного хрусталя.
Officia — обязанности (лат.).
Право римского гражданина вступать в брак (лат.).
Конфарреация — этот брак совершался в присутствии верховного понтифика (лат.).
Коэмпция — бракосочетание сопровождалось символическим обрядом купли (лат.).
Hasta caelibaris — копьеобразная палочка для убирания волос невесты, символ власти супруга (лат.).
Flammeum — нечто огненно-красное; огненно-красная подвенечная фата (лат.).
Palla — палла, верхняя парадная женская одежда (лат.).
Pronuba — распорядительница на свадебном торжестве, символизирующая Юнону — покровительницу брака. (Примеч. ред.)
Талассий — согласно преданию, один из участников «похищения сабинянок». Впоследствии его имя превратилось в междометие и употреблялось как возглас на свадьбах. (Примеч. ред.)
Атрий (атриум) — главное помещение в доме римлян; таблиний — помещение в римском доме, примыкавшее к атриуму, служил сначала спальней, затем столовой.
Per usum — на практике (лат.).
Usucapio — приобретение в собственность (лат.).
Manus — власть (лат.).
Sine manu — без власти (лат.).
Diffariatio — диффарсация, здесь: развод (лат.).
Тацит в XVI книге «Анналов» действительно рассказывает о готовности Аррии умереть вместе с мужем, но речь идет о другой женщине по имени Аррия — жене главы сенатской оппозиции Публия Клодия Тразеи Пэта (он был приговорен Нероном и вскрыл себе вены в 66 г.). Впрочем, мать Аррии покончила с собой при аналогичных обстоятельствах.
Как пишет Тацит, «по настоянию воинов рабы и вольноотпущенники перевязывают ей руки и останавливают кровотечение» (Тацит. Анналы. XV. 64).
«Фарсалия» — незавершенная эпическая поэма (I в. н. э.) Марка Аннея Лукана, в рукописях носящая название «О гражданской войне», но более известная как — Фарсалия» — в честь битвы при Фарсале (48 до н. э.), решившей исход борьбы между Цезарем и Помпеем. (Примем. ред.)
Децемвиры — decem viri — десять мужей (лат.). (Примеч. ред.)
Законы двенадцати таблиц (Leges duodecim tabularum) — один из древнейших сводов римского обычного права (V в. до н. э.) на 12 досках-таблицах (отсюда название). Текст законов двенадцати таблиц не сохранился (возможно, таблицы погибли при вторжении галлов) и реконструируется на основе упоминаний и ссылок, содержавшихся в сочинениях римских писателей и юристов (Цицерона, Гая и др.).
В античных и христианских легендах боги прибегали к молнии, чтобы поразить ослушников и скептиков. Пораженного молнией хоронили без торжественного обряда, прямо на месте поражения. Место удара молнии считалось священным, и его даже обносили изгородью. (Примеч. ред.)
Sacer esto — «Да станет жертвой!» (лот.)
Privilegia (privilegium) — закон или постановление, изданные в пользу или против одного лица, т. е. исключительный закон; привилегия, преимущественное право (лот.). (Примеч. ред.)
Parricidium — убийство ближайших родственников; злодеяние (лат.). (Примеч. ред.)
Носить тогу — быть гражданином Рима.
Ауспиций (auspicium) — 1) наблюдение за полетом вещих птиц; 2) право исполнять обязанности ауспика (авгура); 3) верховное руководство (армией), предводительство; 4) власть, воля (лат.). (Примеч. ред.)
Actio sacramenti — обязательное действо (лат.). (Примеч. ред.)
Lex Aebutia — закон Эбуция, предписывающий письменную форму изложения претензии взамен устной формы. (Примеч. ред.)
Libertas — свобода (лат.).
Ius provocationis — право обжалования судебного приговора (лат.).
Креация (creatio) — созидание, творчество (лат.). Ср.: креационизм — религиозное учение о сотворении мира Богом, характерное для теистических религий — иудаизма, христианства, ислама. (Примем. ред.)
Pater patratus — главный среди жрецов-фециалов (лат.).
Марк Аврелий Север Антонин (по прозвищу Каракалла) (186–217) — римский император. Сын Септимия Севера. В 196-м получил титул Цезаря, в 198-м — титул августа. После смерти отца убил своего брата Гету (212) и многих его сторонников. Опирался на поддержку армии. Большую часть правления провел в походах, во время одного был убит по приказанию префекта преторианцев Макрина.
Acclamatio — возгласы, восклицания как знак одобрения или неодобрения. (Примеч. ред.)
Interrignum — междуцарствие (лат.).
Сецессия («уход») — в Древнем Риме демонстративный выход плебеев в 494 г. и 449 г. до н. э. из состава римской общины и уход за черту города. Сецессия — своеобразная форма борьбы плебеев за свои права. (Примеч. ред.)
Concordia — согласие (лат.). (Примеч. ред.)
В последний раз это произошло в 202 г. до н. э.
Иногда она длилась не более шести месяце».
Обычно центурии голосовали, поддерживая решение первой из голосовавших центурий, т. е. представителей знати.
Сражение при Фарсале (город в Фессалии), в ходе которого Цезарь одержал победу над Помпеем (45 до н. э.).
Ex nihilo — из ничего (лат.).
Коллегия жрецов, ведавшая вопросами международных отношений, в их функцию входило объявление войны.
Каждая когорта имела собственный знак — обычно фигурку или медальон из металла или дерева на древке копья, примерно около 15 см в диаметре. Каждая манипула также имела собственный значок для обозначения места сбора; он представлял собой укрепленное на конце копья деревянное или бронзовое изображение человеческого кулака в натуральную величину, под которым располагались другие отличительные символы. (Примеч. ред.)
Велиты (лат. veium — «полотно») были одеты в холщовые рубахи, а не в доспехи. До реформы Мария в легионе насчитывалось 1200 велитов. Использовались в основном весьма экзотически — против боевых слонов.
Такой меч назывался гладий. (Примеч. ред.)
Hastati, principes и triarii — гастаты (копьеносцы), принципы, триарии. Гастаты — младшие воины, занимали второй порядок в войске; после реорганизации римской армии в III в. до н. э. стали образовывать первую линию войска; вооружение — мечи, дротики и защитная экипировка. Принципы обычно были гражданами третьего класса зрелого возраста; были вооружены мечами, тяжелыми копьями и всей защитной экипировкой; обычно составляли первый боевой порядок. Триарии — опытные, закаленные воины, их вступление в бой часто определяло исход битвы.
Так называемый скутум, щит овальной формы. (Примеч. ред.)
Centurio — центурион (лат.).
Socii — союзники (лат.).
Auxilia — вспомогательные силы (лат.).
Cardo — ось (лат.).
Templum — место, выбранное для ауспиций (см. выше); освященное место (лат.). (Примеч. ред.)
Legati — легаты (лат.).
Quaestorium — палатка квестора в лагере (лат.).
Praefectus fabrum — начальник саперного отряда (лат.).
Катапульта (грен. καταπελτης) — греческий термин, которым обозначается любая метательная машина. Древнеримские авторы называли катапульты tormentum (от слова «скручивать»), т. е. машинами с торсионным принципом действия. (Примеч. ред.)
Скорпион — вид катапульты, стрелолёт, стреляющий горизонтально. (Примеч. ред.)
Дура-Европос — город на Среднем Евфрате (ныне Калат-эс-Салихия), был основан царем Селевком I. С конца II в. до н. э. был под властью парфян; с 116 г., после военного похода Траяна, — под властью Рима, но ненадолго. Затем еще раз на время оказался под властью Рима после похода Луция Вера. С 242 г. вошел в состав государства Сасанидов, но был почти разрушен.
Мантелет — переносное укрытие (мат.).
Falces murales — стенобитный багор с серповидным крюком (лат.).
Децимация (лат. decimation) — здесь: казнь каждого десятого солдата. (Примеч. ред.)
Torques (лат.) — торквес, ожерелье из драгоценных металлов, были распространены как украшение у кельтов. Значимость подобной награды подтверждается когноменом рода Манлиев — Торкваты (один из представителей рода, победив в поединке галла, захватил торквес как трофей). Phaleres (лат.) — фалеры, металлические бляхи, первоначально знаки всадничества; со II в. до н. э. — военные награды. Круглые, овальные и продолговатые фалеры носились на ремне.
Триумфальный венец — то же, что лавровый венок.
Стенной венок изготовлялся из золота.
Валлерный венок, от vallaris (лат.) — связанный с крепостным валом.
Туника была расшита пальмовыми ветвями (tunica palmata), в эпоху империи тога была заменена пурпурным плащом полководца (палудаментом), башмаки также были пурпурными (отсюда, по-видимому, и обувь византийских императоров).
Forum Boarium — Бычий Форум (лат.).
Ara Maxima — Великий алтарь (лат.).
Велий — высота в Риме, примыкающая к Палатинскому холму.
Виктимарий — помощник жреца при жертвоприношении.
Camilli — дети безупречного происхождения, из почтенной семьи (лат.).
Ludiones — актеры, танцоры, пантомимы (лат.). (Примеч. ред.)
Солдатские песни, как и свадебные песни, в древнеримском фольклоре относятся к жанру фесценнин, или сатурн, — хоровых песен, сопровождающихся плясками и содержащих зародыш римской сатиры и драмы. Восходят к этрусской традиции. (Примеч. ред.)
Немезида — греческая богиня возмездия.
Fascinus, fascinum — наговор, околдовывание; фаллический амулет. (Примем. ред.)
Мавритания Цезарея — провинция на территории современного Западного Алжира.
Cohors praetoria — преторианская когорта (лат.).
Donativum — денежные подарки императора солдатам (лат.).
Carmen — песня, напев; стихотворение, поэма; заклинание, предсказание, магическая формула; текст присяги (лат.).
Классическая латынь (I в. до н. э.) представляет собой язык с богатой лексикой, способной передавать сложные абстрактные понятия, с развитой научно-философской, политической и технической терминологией, с многообразием синтаксических средств. Многочисленные морфологические дублеты ранней латыни были устранены и получили стилистическую дифференциацию. Окончательно сложились фонетические и морфологические нормы литературного языка, были установлены правила орфографии. (Примеч. ред.)
Имеется в виду XIX век.
Имеются в виду Карнеад, Диоген и Критолай. Речь идет о посольстве связи с Афинами.
Демокрит из Абдеры (460–370 до н. э.) — греческий философ-материалист, главный представитель античной атомистики. Эпикур (342/341—271/270 до н. э.) — греческий философ, ученик Навсифана, последователь Демокрита; его учение было распространено в Риме уже в середине II в. до н. э. и оказало влияние на Горация и Лукреция.
Sapientia — благоразумие, рассудительность; мудрость, знание; философия (лат.). (Примеч. ред.)
Менандр (342/341—293/290 до н. э.), греческий комедиограф, знаменитый представитель ново-аттической комедии. В основном тексты дошли благодаря римским комедиографам Плавту и Теренцию, нередко соединявшим несколько текстов в один. Под влиянием Еврипида вносил трагедийные мотивы в обыденную жизнь афинян. Вместо политических использовал социальные мотивы. Еврипид (485/484—406 до н. э.), младший из трех величайших греческих трагедийных драматургов, оказал прямое влияние на развитие ново-аттической комедии и римской трагедии.
Речь идет о новой (ново-аттической) комедии, возникшей в Аттике ок. 320 г. до н. э, темы и сюжеты брались из повседневной городской жизни. Хор утратил свое значение. Ведущие представители этого направления — Менандр, Дифил, Филемон.
Трактат Цицерона «Об ораторе» был написан раньше диалога «Оратор». П. Грималь не упоминает о третьем трактате Цицерона об ораторском искусстве «Брут».
Демосфен (384–322 до н. э.) — афинский оратор и политический деятель. Идейный вождь борьбы против Филиппа Македонского. В 324 г. бежал из Афин, затем вернулся. Принял яд после захвата Афин македонцами. Ему приписывается 61 речь, его ораторское искусство было образцом для Цицерона.
«Речь о венке» принадлежит Демосфену, «Катилинарии» — знаменитые речи Цицерона в связи с заговором Катилины.
Филипп Меланхтон (1497–1560) — гуманист и соратник Лютера; ставил Демосфена выше Цицерона.
«Наставление оратору» в 12 книгах.
Шарль Ролен (1661–1741) — французский гуманист и историк, ректор Парижского университета; автор «Трактата об обучении».
Грималь, естественно, имеет в виду традиции образовательной системы во Франции. См. также: Арьес Ф. Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке. Екатеринбург: Изд-во Урал, ун-та, 1999; Ле Гофф Ж. Другое Средневековье. Екатеринбург: Изд-во Урал, ун-та, 2000/2002. (Примеч. ред.)
Гай Меммий Гемелл — народный трибун 66 г. до н. э., претор 58 г., сторонник Помпея, затем Цезаря. Друг Цицерона и Лукреция.
Энний (239–169 до н. э.) — древнеримский поэт, грек по происхождению. Благодаря своему литературному таланту и общительному характеру приобрел расположение многих знатных римлян, которые начали в то время сознавать силу поэзии. Произведения дошли только в отрывках. Воспевал подвиги гостеприимно приютившего его народа: «Annales» («Летопись) выпускал в свет неоднократно, дополняя каждое издание новейшими событиями. Юмористическое дополнение к материалистическому натурфилософскому учению представляет дидактическая поэма (в гексаметрах) «Hedyphagetica» («Лакомства») — уцелевший отрывок из нее перечисляет разные сорта рыб. (Примеч. ред.)
Речь идет о кружке поэтов, известных как «неотерики» (от греч. новые), которые брали за образец александрийскую поэзию. Их значение состоит в том, что они довели до изысканного совершенства форму, но, главное, нашли форму для выражения самых интимных человеческих переживаний. Крупнейшим из «неотериков» был Катулл.
Эпиллий «Свадьба Пелея и Фетиды» включает описание пурпурного ковра (свадебного подарка) на указанный сюжет, но этот эпизод мотивирует огромное отступление от сюжета, где излагается миф и вставлен гигантский монолог покинутой Ариадны.
Речь идет о юношеских стихотворениях, составивших сборник «Каталептон», и приписывавшихся ему эпиллиях «Комар» и «Кирис». Эпиллий — маленькая эпическая поэма, жанр, сформировавшийся в I в. до н. э.
Феокрит (1-я пол. III века до н. э.) — уроженец Сиракуз, жил на о. Кос и в Александрии. Эллинистический поэт, родоначальник буколической поэзии. Оставил 30 стихотворений, получивших название «Идиллии».
Реминисценция на поэму греческого поэта Гесиода «Труды и дни».
Речь идет о еще не позабытой в Риме политической борьбе разных партий и борьбе Октавия с Антонием, завершившейся только в 27 г. до н. э.
Эклога (от греч. — отбор) — избранные стихи. В данном случае речь идет о знаменитой эклоге из «Буколик», которая адресована Асинию Поллиону, в которой поэт, подобно оракулу, предсказывает рождение будущего властителя мира, наделенного и человеческими и божественными чертами. Сам факт его рождения означает, что он принесет конец железного века и начало золотого. Христиане утверждали, что поэт предсказал рождение Христа.
Аполлоний Родосский (III век до н. э.) — греческий эпический поэт. Заведовал библиотекой Музейона и был воспитателем наследника. Его сочинение «Аргонавтика» — единственная дошедшая до нас эпическая поэма.
Аэд — имеется в виду Гомер; в его времена так назывался поэт и певец, аккомпанировавший себе на четырехструнной лире.
Эолийская лирическая поэзия, созданная на эолийском диалекте, ввела ряд новых размеров. Для второго периода творчества Горация образцом стали Алкей, Сапфо, Анакреонт. Сам поэт отмечал в «Памятнике» как свою заслугу приспособление эолийской песни к римскому ладу.
Орфей — мифический греческий певец, своим искусством очаровывал даже животных и растения. Амфион — сын Зевса и Антиопы, занимался музыкой. Под звуки волшебной кифары, подаренной Гермесом, камни сами укладывались в возводимые Амфионом и его братом Зетом стены Фив.
Гай Корнелий Галл (69–25 до н. э.) — поэт. Школьный товарищ Августа, занимал государственные должности (при этом спас состояние Вергилия), покончил с собой, узнав о немилости Августа. Как поэт принадлежал к младшему поколению неотериков, занимался переводами на латинский язык Эфориона Халкидского, писал циклы любовных элегий в честь Ликориды (актрисы в мимах Кифериды).
Альбий Тибулл (50–19 до н. э.) — римский поэт, выходец из аристократического рода. Друг Горация, участник кружка Валерия Мессалы. Оставил два сборника стихотворений. Первый посвящен возлюбленной Делии (в жизни— Плания), второй — корыстолюбивой Нимесиде. Поэзия отличалась прозрачностью и чистотой языка.
Карры — город в Месопотамии, известный своим святилищем бога Луны. Здесь речь идет о разгроме парфянскими войсками в 53 г. до н. э. армии Марка Лициния Красса. Сражение происходило рядом с этим городом.
Согласно специальному исследованию, сложилось 111 гипотез о «проступке» Овидия, ставшем причиной изгнания (см.: Thibault J. The Mystery of Ovid Exile. Berkeley, 1964). В нашей литературе выражалось мнение, что настоящей причиной ссылки Овидия была необходимость отвлечь общественное мнение от скандала в императорском семействе: публикация его поэмы «Искусство любви» совпала со скандалом, разразившемся из-за супружеской неверности дочери императора Юлии. Овидия почитали как колдуна.
Томы — современная Констанца в Румынии. (Примеч. ред.)
Варварский язык — имеется в виду народно-разговорный язык, народная латынь, который был распространен в римской провинции. (Примеч. ред.)
Он был не казнен, а совершил самоубийство действительно по приказу Нерона.
Убийство Агриппины по приказанию сына произошло в апреле 59 г. Поппея Сабина (ум. 65 н. э.), о которой с негодованием писал Тацит, уже сменившая двух мужей, вышла замуж за Нерона спустя 12 дней после его развода с Октавией, дочерью императора Клавдия и Мессалины (62 н. э.). Секст Афраний Бурр (ум. 62 н. э.), командующий преторианцами в 51–62 гг. н. э.
69 г. н. э. — Гальба, Вителлин, Веспасиан.
Секстий учил, что каждый человек ежедневно должен работать над собой, формируя в себе силу сопротивления ударам судьбы. Сотион — неопифагореец. Аттал — стоик, проповедовавший бедность и воздержание. С учением Секстия Сенека познакомился через одного из его последователей.
Валерия Мессалина (25–48) — третья жена императора Клавдия. Была казнена в 48 г. Имела репутацию женщины жестокой, коварной, властной и чрезвычайно распутной.
Агриппина Юлия Младшая (15–59) — дочь Германика, племянница и четвертая жена Клавдия. От первого брака с Домицием Агенобарбом имела сына, впоследствии усыновленного Клавдием и ставшего императором Нероном. Властная и умная, Агриппина поручила Сенеке воспитание Нерона. По некоторым данным считалось, что она отравила Клавдия, дабы посадить на трон сына (54 н. э.). Но с его приходом на трон ее власть стала ослабевать, и впоследствии Нерон приказал ее убить.
Период в риторике — пространное сложноподчиненное предложение, отличающееся полнотой развертывания мысли и законченностью интонации. Полнота мысли достигается включением второстепенных предложений, всесторонне освещающих содержание главного предложения (по схеме «кто? что? где? какими средствами? почему? как? когда?»). Законченность интонации достигается тем, что синтаксическая конструкция, открывающаяся в начале, замыкается в его конце, придаточные предложения и обороты вставляются в нее как в рамку. (Цицерон, начало речи «За Лициния Архия»: «Если я обладаю, почтенные судьи, хоть немного природным талантом, — а я сам сознаю, насколько он мал и ничтожен; если есть во мне навык к речам, — а здесь, сознаюсь, я кое-что уже сделал; если есть для общественных дел и польза и смысл от занятий моих над твореньями мысли и слова, от научной их проработки, — и тут о себе скажу откровенно, что в течение всей моей жизни я неустанно над этим трудился, — так вот, в благодарность за всё, чем я теперь обладаю, вправе потребовать здесь от меня, можно сказать, по законному праву, защиты вот этот Лициний». Перевод С. Кондратьева.) (Примеч. ред.)
Гай Светоний Транквилл (70—140) — римский писатель, автор «Жизнеописаний двенадцати цезарей». Занимал государственные должности, но впал в немилость и обратился к писательской деятельности. В его биографиях, помимо значимых фактов, приведены и анекдоты.
Политическая концепция Тацита, однако, высоко ценилась в эпоху Возрождения, да и впоследствии.
Апулей использовал известный фольклорный сюжет превращений, а также мотивы не дошедшей до нас греческой повести Лукия Патрского и другой греческой повести — сохранившейся — «Лукий, или Осел» (приписывается Лукиану). Предполагается, что в повестях Апулея и псевдо-Лукиана переработана повесть Лухия Патрского. (Примеч. ред.)
Лукиан (120–190) — греческий писатель-сатирик. Выходец из Малой Азии. Автор около 80 сочинений. Авторство сохранившейся повести «Лукий, или Осел» спорно.
Фуст — одна из трех частей ордерной колонны: вертикально расположенный стержень, увенчанный капителью и, как правило, опирающийся на базу. (Примеч. ред.)
Каннелюры — декор колонны — фуста, образованный профильными, вертикальными, близко расположенными желобками (в поперечном сечении имеющими форму дуги окружности). (Примеч. ред.)
Энтасис — небольшое утолщение в середине ствола колонны.
Периптер — тип греческого храма: прямоугольное здание, со всех сторон обнесенное колоннадой дорического или коринфского ордера.
Портик — галерея (проход) между колонной и стеной.
Пилястра, пилястр — модификация ордерной колонны, плоский вертикальный выступ стены, повторяющий соответствующую по ордеру колонну в основных пропорциях и формах своего фасада; выступает из стены фасада примерно на четверть ее ширины.
Квадратный дом — в Античности храм в честь внуков Августа.
Фриз — средняя часть (между карнизом вверху и архитравом внизу) антаблемента (одной их трех главных частей ордера, его верхняя, несомая часть). (Примеч. ред.)
Архитрав — первая, лежащая на капителях колонн балка, поддерживающая остальные балки и саму крышу.
Патер — круглый или овальный декоративный мотив.
Пон де Гар — знаменитый трехъярусный римский акведук во Франции на реке Гар, по которому на расстояние в 48 км подавалась вода в Ним. Длина акведука собственно через реку Гар составляет 44 м.
Фриз алтаря Мира восстановлен в 1938 г. на основании сохранившихся оригинальных фрагментов. Его окружала стена. С внешней стороны, помимо орнамента из вьющихся растений, располагались рельефные изображения.
Диадохи — полководцы Александра Македонского, которые после его смерти поделили между собой завоеванные им территории. Основатели новых эллинистических государств и династий.
Стилобата — верхняя ступень или поверхность фундамента, на которой покоятся основания колонн.
Аримаспы — скифский народ.
Раскопки были начаты в 1748 г.
Мегалография — высокая живопись, изображение возвышенных (исторических или мифологических) сюжетов (греч.).
Сабрата — город в Триполитании (северная Африка), где действительно находится прекрасно сохранившийся римский театр 2-й пол. II в. н. э.
Гирпины — племя, жившее в Южном Самнии.
Слово villa имело несколько значений, и все они связаны с земельным владением. Оно могло означить загородный холм, усадьбу имения или сельское имение. В сельскохозяйственных трактатах (Варрон, Колумелла) оно обозначало земельное владение средних размеров. Современный латинский словарь дает также значение «поместье» и даже «дача». Поэтому переводчик рискнул перевести слово ferme как «сельское владение».
В тексте употреблен термин, обозначающий меру площади, не связанную с Античностью, — арпан, т. е. старинная французская земельная мера размером 20–50 га. Античная мера площади югер (а именно ее автор указал в скобках) была намного меньше — 2523, 3 кв. м.
Аниен — приток Тибра (ныне Тевероне).
Вблизи от Рима, на расположенных к юго-востоку холмах Альбано, раз местились 13 городков, объединенных под общим названием Кастелли Романи. (Примеч. ред.)
Река в Лациуме, неподалеку от границы с Кампанией, ныне Гарильяно.
Ежегодное празднество в честь ларов, покровителей перепутий.
Placenta — пирог (лат.).
Globi — шарики (лат.).
Contractores — договаривающиеся стороны, контрактанты (лат.).
Tablinum, tabulinum — здесь: дом с деревянной галерей, террасой (лат.). (Примеч. ред.)
Villa rustica — сельский дом, усадьба (лат.). (Примеч. ред.)
Имеется в виду XIX век.
Trapetum — маслодельный пресс (греч.).
Villae rusticae — деревенские виллы (лат.).
Suburbana villa — загородная дача (лат.).
Atrium — атрий, прямоугольный двор, обнесенный с четырех сторон крытой колоннадой (часто с бассейном). Возник в Греции, в период эллинизма распространился и в Риме.
Вилла Фарнезина названа в честь владельцев — знатного рода Фарнезе, из которого вышел папа, ряд кардиналов и герцоги Пармы.
Вилла Адриана (в Тиволи вблизи Рима) — выдающийся комплекс классических зданий, созданных во II в. при императоре Адриане, объединяет лучшие элементы архитектурного наследия Античности, придавая им форму «идеального города». (Примеч. ред.)
Пританей — в Древней Греции общественное здание, место пребывания должностных лиц города — пританов. В пританее находился неугасимый священный очаг полиса, принимались послы, устраивались торжественные общественные трапезы и получали питание почтенные граждане города. (Примеч. ред.)
Negotiator — оптовый торговец, купец (лат.).
Peribolus — кольцевая стена (лат.).
Перевод с латинского М. Е. Сергеенко, А. М. Доватура, В. С. Соколова. (Примеч. ред.)
Перевод с латинского М. Е. Сергеенко, А. М. Доватура, В. С. Соколова. (Примеч. ред.)
Фавн — италийский бог плодородия, покровитель земледелия и скотоводства (соответствовал греческому Пану). В честь его проводились Луперкалии. Фавны также упоминаются как лесные духи. Сильван — италийский бог лесов (об этом говорит его имя), садов, лугов и усадеб. Как и Фавн, отождествлялся с Паном. К государственным культам не имел отношения, позднее ему особенно поклонялись рабы и плебеи как своему защитнику. Грации — богини, соответствующие греческим харитам, горы — греческие богини времен года (цветения, произрастания и плодов), дочери Зевса и Фемиды.
Культ Приапа распространился в греко-римском мире в V в. до н. э.; бог плодородия (садов, полей и очага). Облик, описанный ниже в тексте, исчезает во времена империи, когда Приап сливается с Паном.
Лампсак — город в Малой Азии; Геллеспонт — пролив, ныне Дарданеллы.
Пергола (ит.) — увитая зеленью беседка или коридор из легких решеток на арках или столбах, служит для укрытия от зноя. (Примеч. ред.)
Пролив действительно назывался Эврип.
Fundus — земельное владение, поместье (лат.).
Бордо — во времена Античности Бурдигале.
Otium — досуг, созерцание (лат.).
Публий Корнелий Сципион Африканский Младший.
Дем — самая мелкая территориальная единица в Древней Греции.
Urbs, urbis — город, окруженный стеной (лат.). (Примеч. ред.)
Oppidum — дословно «укрепленное место», в дальнейшем это обозначение относилось к провинциальным городам, реже к Риму (лат.).
Дата убийства Цезаря.
Марк Аврелий Кар — император в 282–283 гг., префект претория при императоре Пробе.
Юлиева курия (Curia Julia) была перестроена в III в. до н. э., использовалась как церковь в Средние века. Отреставрирована в первой половине XX в. От нее сохранились мраморные фрагменты ступеней, колонн и часть кирпичной аркады, оставшейся от реставрации при Диоклетиане.
Стукко — мягкая легкая штукатурка из дегидратированной извести, размолотого в порошок мрамора и клея. Используется в скульптуре, во внешней архитектурной отделке и в отделке интерьеров.
Comitium — комиций (лат.).
Куриатные и трибутные комиции (лат.).
Лициний Столон, в бытность народным трибуном в 376–367 гг., вместе со своим коллегой по трибунату боролся за равные политические права плебеев с патрициями. В 364 и 361 г. был избран консулом, в 357 г. осужден по своему же закону.
Этим правом обладали только патриции, потому-то автор и считает данное решение столь значимым для плебеев.
Кенотаф — надгробный памятник покойному, похороненному в другом месте, или тому умершему, тело которого не было найдено.
Нос корабля — ростр. (Примеч. ред.)
Старые лавочки (лат.).
Новые лавочки (лат.).
Аргилет — часть Рима между Субурой и Форумом.
Карментальные ворота — ворота у подножия Капитолийского холма.
Бычий рынок (лат.).
Xoanon (ксоан) — греческая архаическая скульптура, использовавшаяся в качестве идола, в форме грубо отесанной колоды (греч.). Обычно была деревянной, иногда оправлялась в металл.
Римская богиня One отождествлялась с Реей, супругой Юпитера (Зевса).
В III–IV в. н. э. задание подверглось реконструкции, уцелел только внешний портик фасада.
При Регильском озере, находящемся в Лациуме, римские войска под командованием диктатора Постумия нанесли поражение латинянам.
Ютурна — нимфа одного из источников в Лациуме, сестра царя Турна и возлюбленная Юпитера.
Диоскуры часто изображались в виде всадников. (Примеч. ред.)
Известен как портик Эмилиев. Построен в Эмпории в 174 г. Первое здание, построенное из бетона.
Табуларий — здание государственного архива. Был построен Квинтом Лутацием Катулом в 78 г. до н. э. на собственные средства. Единственный памятник гражданской архитектуры, случайно уцелел в позднейшие времена.
Янус — в римской мифологии двуликий бог дверей, входов, выходов, различных проходов, а также всяческих начинаний и начал во времени. Женой Януса была Ютурна. (Примеч. ред.)
Plutei — парапеты между колоннами (лат.).
Concordia — согласие (лат.).
Форум Веспасиана строился по проекту архитектора Рабирия — здания библиотеки находились по краям Форума.
Экседра — помещение, одна сторона которого имеет выход в портик.
После унизительного для римлян перемирия с даками в результате военных действий в 86 и 87 годах Траян, заняв императорский трон, начал подготовку к войне с ними. После успешных войн (101–102, 105–106) была образована провинция Дакия и в честь этой победы возведена колонна, названная Траянской. В Дакии имелись местонахождения золота, и военные трофеи были гигантскими.
Scholae — школы (лат.).
Греческая и латинская.
Максенций Марк Аврелий (ок. 280–312) — римский император с 306 г. Сын императора Максимиана. Провозгласил себя императором при поддержке преторианцев и римского плебса, победил Галерия, но сам был разбит Константином в 312 г. Последний из императоров, который пытался сохранить величие Рима и вел большое строительство. Помимо упомянутой колоссальной базилики, построил сохранившийся до наших дней цирк, а на Форуме храм Божественного Ромула (в память своего сына Валерия Ромула).
По другим данным, это произошло в XII в. Черепица была не просто из бронзы, она была еще и позолочена.
Прати — район современного Рима недалеко от Ватикана, застроенный доходными домами. (Примеч. ред.)
Кифаред — играющий на струнном инструменте кифаре, одно из имен Аполлона. (Примем. ред.)
Ниобиды — дети Ниобы; погибли от стрел Артемиды и Аполлона из-за неуважительного отношения Ниобы к Лето, матери Аргоса (отец — Зевс). После смерти детей Ниоба была превращена Зевсом в каменное изваяние. (Примеч. ред.)
Речь идет о гигантской статуе Афины Паллады, созданной Фидием в 30-х гг. V в. до н. э. и поставленной на Акрополе. Статуя Афины Промахос (Воительницы) высотой 17 м была выполнена из бронзы, но шлем и наконечник копья покрыты золотом, так что они служили ориентиром для судов подходивших к гавани Пирея. Не сохранился ни оригинал статуи, ни ее копии.
Имеется в виду XIX век. (Примеч. ред.)
Вестибул — открытое место перед римским домом, позднее преддверие, состоявшее из двух частей. В императорскую эпоху часто представлял собой залу, украшенную портиками.
Название двух площадей и улиц в Риме, где находились продовольственные лавки.
Здесь: становой хребет, позвоночник; граница (лат.).
Круг объезжался семикратно, после прохождения каждого одна из семи фигур снималась, тем самым отмечалось завершение очередного круга.
Гай Фламиний Hen от — государственный деятель из плебеев, народный трибун в 232 г., консул в 223 и 217 гг. Убит в сражении при Тразименском озере. Его именем был назван цирк Фламиния. См. также примеч. к Главе второй.
«…Он приказал бросать сверху зрителям небольшие деревянные круглые жетоны с условными знаками, одни — на съестное, другие — на одежду, третьи — на серебряную или на золотую утварь, на лошадей, вьючных животных, скот, рабов; народ ловил эти жетоны, затем их надлежало предъявить раздатчикам и получить означенную вещь» (Дион Кассио. Римская история. 66, 25. Перевод П.С. Попова) (цит. по: Зубов В.П., Петровский Ф.А. Архитектура античного мира. М., 1940. С. 86).
Вомитории — выходы из театра (лат.).
Бэда Достопочтенный (ок. 673–735) — англосаксонский писатель. Ему принадлежат более сорока произведений богословского и исторического характера, из которых наиболее известна «Церковная история английского народа».
Цит. по: Федорова Е.В. Знаменитые города Италии. М., 1983. С. 9.
Pulpitum — подмостки (лат.).
Секулярные игры — игры, проводившиеся раз в столетие.
Марцелл Клавдий (42–23 до н. э.) — сын сестры Августа Октавии от ее первого брака с Марцеллом. Был не только племянником, но и зятем Августа, мужем его дочери Юлии, и считался преемником императора.
Перуцци Бальдассаре (1481–1536) — итальянский зодчий, сценический декоратор и художник. Преемник Рафаэля на строительстве собора Святого Петра; построил виллу Фарнезину.
Театр Balbus назван в честь того, кто его возвел: Луций Корнелий Бальб — уроженец Гадеса, соратник Цезаря, затем Августа; был избран консулом (первым из некоренных римлян) в 40 г. до н. э.
Палестра — место для спортивной борьбы и физических упражнений, часто обозначение спортивного сооружения.
Гимнасий — помещение для физического воспитания, где юноши упражнялись обнаженными. Масло употреблялось для умащения тела.
He вполне точно: гигантский зал терм в XVI веке был перестроен по проекту Микеланджело в названную церковь, музей находится в другой части бань и называется также Музеем терм.
Фронтин Секст Юлий (ок. 40—103 и. э.) — римский наместник в Британии, верховный смотритель водоснабжения в 97 г., написал «Dc aqua urbis Roma», сочинение о водопроводах Рима и землемерных работах, а также сборник примеров военных уловок.
Aqua Marcia и Aqua Tepula, то есть Марциева вода и Тепловатая вода. Первое название переводится с латинского как «старый Алиен».
Акведук Alsictina начинался вблизи Альсия, города в Этрурии.
Фонтан Треви как один из символов Рима показан в фильме Федерико Феллини «Сладкая жизнь» (1959). (Примеч. ред.)
Cloaca Maxima — Большая Клоака (лат.).
Insula — здесь: многоэтажный дом, предназначавшийся для сдачи внаем квартирантам. (Примеч. ред.)
Domus — жилище, дом (лат.). Комплекс построек с внутренним двором, окружающих с четырех сторон дом владельца.
Атрий — первоначально был помещением, где находился очаг (отсюда и его название: atrium — почерневший, речь идет о стенах и потолке, темневших от дыма очага). В потолке действительно прорубалось отверстие для выхода дыма, хотя и в эти, и в более поздние времена трудно считать, что он находился под открытым небом. Впоследствии на месте очага располагался бассейн для сбора дождевой воды, стекавшей через отверстие, сохранившееся в крыше атриума.
(Conclavia), con-clave — (запирающаяся) комната, покой (спальня, столовая); (cenacula), cenaculum — столовая (лат.).
Фаустина Линия Галерия (Старшая) (100–141) — римская императрица, жена императора Антонина Пия и тетка Марка Аврелия. По желанию мужа была провозглашена после ее смерти «божественной», в ее честь был возведен храм, а после смерти Антонина Пия сенат добавил к надписи в ее честь строку о «божественном» императоре Антонине.
Impluvium, имплювий — бассейн в центре атриума для стока дождевой или талой воды, которая стекала по желобам из комплювия (compluvium) — отверстия в крыше дома или атриума (лат.).
Testudinatus — сводчатый (лат.). (Примеч. ред.)
Atrium tetrastylum — атриум четырехколонный (лат.). (Примеч. ред.)
В северной части Помпей находится знаменитый Дом фавна. Его название связано с бронзовой статуей танцующего фавна (бога полей, лесов и покровителя стад), которая стоит в атриуме. Владельцами дома были разные люди, принадлежащие к знати. Одним из владельцев был племянник императора — Публий Сулла. Дом скрывался за стеной с несколькими входами. Перед порогом главного входа выложено галькой слово «Здравствуй». Полы дворца украшали цветные мозаики. На одной из них — великолепное изображение битвы Александра Македонского с персидским царем Дарием. При доме были бассейн, баня, беседка с изящным портиком. (Примеч. ред.)
Речь идет о сражении, которое в русской традиции обычно называется битвой при Гавгамелах. Между городом Арбелы (на северо-восток Ассирии) и Гавгамелами Александр Македонский нанес сокрушительное поражение Дарию (331 до н. э.).
Тетрастиль — галерея с четырьмя рядами колонн. (Примеч. ред.)
Каменное дерево, каркас — род листопадных, реже вечнозеленых деревьев семейства ильмовых, широко используются для озеленения, древесина твердая, прочная. (Примеч. ред.)
Цицерон. Об аграрных законах. II, 35,96. «Рим… поднялся кверху и повис в воздухе». (Там же).
Thermopolium — винная лавка, корчма (лат.).
Дигесты — часть Свода гражданского права Юстиниана, включающая выдержки из действующих законов и других нормативных актов.
Управляющий поместьем (лат.).
Квинт Гораций Флакк. Послания. 14. К старосте. Перевод Н. Гинибурга. (Примеч. ред.)
Latroncules — разбойники; игральные камешки, пешки (лат.).
См. об этом, например: О. Александр Мень. История религии. Т. 6. Гл. 23. (Примеч. ред.)
Филострат II Флавий (ок. 160/170—244/249). Греческий писатель. Софист. Жил в Афинах и Риме, где принадлежал к кружку императрицы Юлии Домны, жены Септимия Севера, матери Каракаллы. Именно под ее воздействием он и написал биографию чудотворца Аполлония Тианского. Ему принадлежит ряд других сочинений, пользовавшихся популярностью.
Неопифагореизм — философско-религиозное учение 2 пол. I в. до н. э. — III в. н. э., сочетало элементы пифагореизма с элементами платонизма, стоицизма и аристотелизма. Активно пропагандировало чистую нравственную жизнь. Ему присуща магическая практика, где заметно воздействие восточных влияний. Проповедники были странствующими и имели репутацию чудотворцев.
Ариция — город в Лациуме, ныне Риччиа.
Обол — монета, медная, серебряная или бронзовая, в Древней Греции и Средние века в Византии и некоторых европейских странах (грен.). (Примеч. ред.)
Эпиктет (50—140) — греческий философ-стоик. Раб, затем вольноотпущенник, преподавал в Риме, был выслан Домицианом. Обосновался в Никополе. Занимался проблемами этики.
Знаменитый римский сатирический роман, приписываемый Петронию Арбитру, дошел до нас в отдельных фрагментах.
В «Сатириконе» (III–V) речь идет не «о саде»: «…Портик наполнился огромной толпой молодежи, возвращавшейся… с импровизированной речи какого-то неизвестного, отвечавшего на „свазорию” Агамемнона» (Петроний Арбитр. Сатирикон. Перевод Б. Ярхо). П. Грималь, возможно, ссылается на позднейшую вставку Нодо.
Литературный жанр, хвалебная речь или песнь.
Ксенофонт (430–355 до н. э.) — греческий историк и политик. Ученик Сократа. Восхищался строем Спарты, убежденный противник афинской демократии. Принял участие в походе Кира против Артаксеркса. Автор сочинений «Анабасис», «Греческая история» и «Киропедия» (о воспитании идеального правителя), среди прочих и сочинение «Достопамятное, или Воспоминания о Сократе».
Пайдейя — понятие, близкое к «культуре»; собственно «воспитание», основанное на познании философии и риторики (греч.).
Urbanitas — городская жизнь, культурность, воспитанность, образованность (лат.).
В 31 г. до н. э. во время гражданской войны в Риме флот Октавиаиа у Акция разбил флот Антония и Клеопатры.
Олимпийские игры были посвящены Зевсу и включали только спортивные состязания (Олимпия), Пифийские игры представляли собой спортивные и музыкальные состязания в честь Аполлона (проводились в Дельфах), Истмийские — в честь Посейдона— проводились у Коринфа, Немейские игры проводились в честь Зевса в Немейской долине. Олимпийские и Пифийские проводились раз в четыре года, Истмийские и Немейские — раз в два года.
Масло, которым пользовались атлеты для натирания тела. (Примеч. ред.)
Сенека Луций Анней. Нравственные письма к Луцилию. Письмо 15. Перевод С. Ошерова. (Примем. ред.)
Pulvinar — особые подушки для изображений богов (лат.).
Desultores — вольтижировка, вил конного спорта и конного цирка (перепрыгивание, перелет наездника к партнеру с лошади на лошадь (лат.).
Сивиллины книги (libri sibyllini) — культовые тексты Древнего Рима, собрания изречений, приписывавшихся древним боговдохновенным прорицательницам — сивиллам. Находились в специальном ведении жреческой коллегии, дававшей по ним ответы на запросы сената. Древнейший текст, по преданию, приобретенный Тарквинием Гордым у кумской сивиллы, сгорел в 83 г. до н. э. при пожаре Капитолийского храма; вновь составленный текст был пересмотрен при Августе в 12 г. н. э.; в 405 году н. э. были сожжены Стилихоном. (Примеч. ред.)
Ludi Megalenses — Мегаленские игры в честь Кибелы, название дал греческий эпитет богини Кибелы — Megale (великая) (лат. Magna Mater).
Гиерон был тираном, а не царем.
Пасифая — в греческой мифологии дочь бога Солнца Гелиоса и жена критского царя Миноса, мать 6-х детей, среди которых Ариадна и Федра. Пасифая влюбилась в белого быка, посланного Посейдоном для жертвоприношений (любовь была внушена самим Посейдоном в отместку Миносу за обман). По приказу царицы искусник Дедал тайно изготовил чучело коровы, Пасифая забралась внутрь и вступила с быком в связь. От этого противоестественного союза родился Минотавр. Мидас велел казнить жену: ее зашили в коровью шкуру и отдали на растерзание дикому быку. История любовного помешательства Пасифаи описана Овидием в «Науке любви» и «Метаморфозах». (Примеч. ред.)
Речь идет о воплощении в театре сюжетов греческих мифов.
Об этом рассказывает сам герой романа Луций, превращенный в осла. Впрочем, он благоразумно заранее сбегает из цирка. Предварительно Апулей детально описывает сценическое представление на мифологический сюжет. (См.: Апулей. Метаморфозы, или Золотой осел.)
Греческий театр зародился в VII веке до н. э., развившись из религиозных обрядов, которые часто сопровождались пантомимой и хоровым пением. Театральные фестивали устраивались во время религиозных праздников, жюри состояло их жрецов и высших должностных лиц либо выбиралось по жребию. (Примеч. ред.)
Pompae circensis — великолепия цирка (лат.).
Ателлана — жанр одноактной пьесы в Древнем Риме с постоянными карикатурными масками, их было четыре: обжора Макк, чванливый дурак Буккон, смешной старик Папп и злой горбун Доссен. Разыгрывалась любителями.
Exodos — исход, окончание (греч.).
«Милетские сказки» — полуэротические пародийные древнегреческие рассказы, обработанные Аристидом Милетским (II–I до н. э.). (Примеч. ред.)
В отечественной литературе для определения этих цирковых партий позднего периода иногда используются следующие названия: левки (белые), русии (красные), прасины (зеленые), венеты (голубые).
Болельщики (лат.).
Bravi — наемные убийцы (ит.).
Речь идет об Иосифе Флавии (37—100) — писателе-историке. Выходец из иудейского священнического рода, он был одним из полководцев во время Иудейской войны, попав в плен (67), был освобожден Веспасианом. Участник и свидетель похода против Иудеи, написал «Иудейскую войну», а впоследствии и ряд других сочинений. Грималь упоминает о фрагменте из «Иудейской войны». См.: Иосиф Флавий. Иудейская война. Книга 7. III. 1–3.
Берит — римская колония в Финикии. Кесария — названия ряда городов Римской империи, речь идет о Кесарии в Палестине, город получил свое название по приказу Ирода Великого, а с 5 г. н. э. стал резиденцией римских наместников; был разрушен в XIII в. во время Крестовых походов.
Тит — римский император (79–81). Сын Веспасиана, в 69 г. стал командовать армией и руководил операциями в ходе Иудейской войны, в 70 г. захватил и разрушил Иерусалим и Иерусалимский храм — главную иудейскую святыню.
Бруктеры — германское племя, было покорено римлянами в 12 г. до н. э. Участвовали в восстании батавов и продвинулись к побережью Рейна в области Кельна. Окончательно были покорены Константином в 310 г. и слились с франками в IV веке.
Lanista — ланиста, учитель и начальник гладиаторов (лат.).
«Ретиарий получил свое имя от своего главного оружия — сети (rete), которую он набрасывал на противника, стремясь его опутать, лишить свободы движения и затем повалить» (Сергиенко М. Е. Жизнь в Древнем Риме). (Примеч. ред.)
Наручи — часть древнего и средневекового доспеха, металлические пластины, прикрывавшие руки воина. (Примеч. ред.)
Essedarii (от essedum) — возничие на боевой двухколесной упряжи у галлов и британцев.
Gladiatores laquearii — здесь: гладиатор с петлей (лат.). (Примеч. ред.)
Вакеро (оплат, vacca — корова) — пастухи, охраняющие стадо. (Примеч ред.)
Naumachia — представление морского боя; место инсценировки морского сражения (искусственный водоем) (лат.). (Примеч. ред.)
Самое крупное озеро центральной Италии, ныне озеро Челано.
Вероятно, речь идет о фреске «Игры с быком» (1-я пол. XV в. до н. э.) в Кносском дворце на Крите и статуэтках, изображающих акробатов и быков конца периода старых дворцов. Эти росписи относятся к минойской культуре, т. е. культуре Крита, расцвет которой приходится на 3–2 тыс. до н. э.
Venationes — бой диких зверей как публичное зрелище (лат.).
Геракл, как известно, задушил Немейского льва, убил Лернейскую гидру, поймал Керинейскую лань, уничтожил Стимфалийских птиц, поймал Эриманфского вепря, укротил критского быка, укротил коней Диомеда, угнал скот Гериона. При желании в числе прочих упомянутых фантастических животных можно было изобразить на арене и Цербера. Кроме того, ему иногда приписывают участие в Калидонской охоте.
Гладиатор, вступающий в единоборство с дикими животными (лат.).
1 Ср. распорядок дня, описанный Марциалом:
«…первый час и второй — это время дано для приветствий,
в третий хрипят голоса наших судейских дельцов,
вплоть до пятого — Рим различными занят делами,
отдых усталым — шестой, труд затихает в седьмом,
для умащенных борцов меж восьмым и девятым пространство.
Час же девятый велит к ложам высоким прилечь». (Перевод Н. И. Шатерникова.)
Банный скребок — strigilecula (лат.). (Примеч. ред.)
Сенека. Нравственные письма к Луцилию. Письмо 56. Перевод с лат. С. Ошерова. (Примеч. ред.)
Марк Гавий Апиций — известный римский чревоугодник. Жил в правление Тиберия. Растратив большую часть своего состояния, покончил с собой, поскольку опасался, что не сможет вести впредь столь приятную жизнь. Действительно, сохранилась поваренная книга под названием» De re coquinarie», однако приписываемая Целию Апицию. Написана примерно в III–IV вв. Имя Апиция было нарицательным, а ряд особых блюд назывался его именем.
А кроме того, любисток, крапива, орешки мастики, сельдерей, шафран, сосновые орешки, порей, укроп, фимиам, ягоды лавра, полиподий (сладкий папоротник), колокасия (корень нильской кувшинки), кориандр, полей и каромента (разновидности мяты), горный сесель (жабрица горная), ориган, фенхель, даже мальвы и пиретрум (персидская ромашка) (см.: Книга Апиция // Мир истории. 2001.,№ 6. С. 31–36).
Область в Северной Африке (центр Кирена). Греческая колония с 630 г. до н. э., с IV в. до н. э. под властью Птолемеев, а затем, с I в. до н. э., — римлян.
Первое описание встречается у Плиния Старшего в 31 — й книге «Естественной истории»: «Теперь стал известен другой вид соуса, который принято называть гарумом. Рыбьи внутренности и [внутренности] иных [животных] — [все], что можно было бы выбросить, вымачивается с солью, Чтобы перегнила [содержащаяся] в них слизь».
Ниокнам — рыбный соус во вьетнамской кухне, имеет сложный состав, основу которого составляют рыба, морепродукты и пряные травы.
Колбаски могли готовиться не только из мяса, ко и печени свинины, павлина, фазана, кролика, а также из морских продуктов: омаров, раков, каракатиц, улиток.
Подробно см.: Ревель Ж.-Ф. Кухня и культура: Литературная история гастрономических вкусов от Античности до наших дней. Екатеринбург: У-Факто-рия, 2004. С. 71. (Примеч. ред.)
Макробий Амвросий Феодосий (конец IV—1-я пол. V) — римский грамматик и философ, один из последних носителей языческой культурной традиции, когда христианство стало господствующей религией. По-видимому, имеется в виду описание пира, данное в его «Сатурналиях». Ему принадлежит также комментарий к сочинениям Цицерона «Сон Сципиона».
Обед обычно состоял из трех перемен блюд. Сначала подавалась закуска (gustatio): крутые яйца, солонина, салат-латук, артишоки, пироги, салаты, спаржа, капуста, тыквы и дыни, огурцы, мальвы, соленая рыба, устрицы, грибы и т. д. Обед (сепа) включал мясные блюда или блюда из птицы. Десерт (secundae ntensae) обычно виноград или яблоки, запивавшиеся вином. Отсюда и поговорка: ab ovo
usque ad malum — в переносном смысле означающая ведение дела от начала до конца.
Comissatio — пиршество, разгул (лат.). (Примеч. ред.)
Крепость вина в ту эпоху составляла 15–16º. Нормальным считалось, к которому прибавляли три части воды. (Примеч. ред.)
Самая большая и самая длинная река в Сирии.
Карфаген был практически стерт с лица земли, а его плодородную почву засыпали солью, чтобы там больше никогда ничего не выросло. (Примеч. ред.)
Foedus — союз, договор (лат.).
Речь идет об Александре Македонском и диадохах.
Юба II (52 до н. э. — 24 н. э.) — сын нумидийского царя, носившего то же имя и погибшего в сражении при Тапсе (46 до н. э.). Вырос в Риме, на трон Мавретании был возведен римлянами (25 до н. э.). Был проводником эллинистической культуры в Северной Африке.
Волюбилис — самый западный центр римских владений на территории нынешнего Марокко.
Аквилея — ныне итальянский город в Пьемонте на Адриатике. В 453 г. был разрушен Аттилой. Выходцы из Аквилеи основали Венецию.
Tria nomina — три имени (лат.). Обычно римские имена включали имя рода (номен), личное имя (преномен) и имя ветви рода или семьи, возникшее от прозвища основателя ее (когномен).
Элий Аристид — известный софист I! в. н. э., сохранилось речей; автор «панегирика» Риму.
Особый юридический статус муниципия присваивался имевшим самоуправление городам Италии, жители которых пользовались неограниченным римским гражданством. В эпоху империи разница между колониями (основанными римскими гражданами на завоеванных территориях) и муниципиями стирается.
Эпиграф — надпись на камне, металлических, стеклянных и керамических изделиях, памятниках и зданиях. (См.:«…Он знал довольно по-латыни, чтоб эпиграфы разбирать». — Пушкин А. С. Евгений Онегин.) (Примеч. ред.)
Гадес — ныне испанский город Кадис. Колония была основана выходцами из Тира в 1100 г. до н. э.
Из мурексов (Muricidae), или пурпурных улиток, цивилизации древности получали яркие краски — пурпур. Красящим свойством обладает пигмент пуницин, выделяемый пурпурной железой моллюска. В естественном виде пуницин бесцветен, под действием солнечных лучей пигмент желтеет, затем зеленеет, потом становится лиловым, и чем дольше подвергается воздействию света, тем больше темнеет. В древности пурпуром называли всю гамму получаемых из мурекса красок: зрелый пурпур — темно-красного и фиолетового цвета, незрелый — желтого и зеленого. Для получения нескольких граммов краски требовались тысячи улиток, поэтому пурпур был баснословно дорог: квадратный фут (30, 5 кв. см) выкрашенной материи стоил в пересчете на современные деньги $10–12 тыс. Секрет изготовления пурпурных красок был открыт финикийцами 3, 5 тысячи лет назад. (Примеч. ред.)
Лаодикея — городов с этим названием было несколько. Вероятно, речь идет о Лаодикее на границе между Карией и Фригией, основанной Антиохом II. Этот город был крупным центром торговли.
Нотабли (от лат. notabilis — замечательный, значительный) — важные должностные лица, именитые люди. (Примеч. ред.)
Галлия делилась на три части: Аквитанию, Лугудунскую Галлию и Белгику (помимо Цизальпинской) и Нарбоннской. К ним относилось наименование «Косматая Галлия». Две другие именовались «Галлия в тоге» (Цизальпинская) и «Галлия в штанах» (Нарбоннская).
Аллоброги — кельтское племя, жившее между Изером и Роной. Столица — Виенна. В 121 г. до н. э. завоеваны римлянами, территория вошла в провинцию Нарбоннская Галлия.
Гипподам из Милета (Hippodamos) — древнегреческий архитектор-градостроитель V в. до н, э. С его именем связывают разработку принципа регулярной планировки городов (так называемая гипподамова система: четыре главные улицы и три поперечные). Гипподаму приписывают планировку Пирея (после 446 до н. э.), г. Родоса (408–407 до н. э.)> Фурий (на территории современной Италии; 443 до н. э.).
Тимгад — современный город в Алжире.
Орес — горный массив в Алжире, где укрывались племена берберов.
Extra muros — за стенами (лат.).
Castrum — военный лагерь (лат.).
Лептис Магна — карфагенский порт, поблизости от современного города Хомс (восточнее Триполи). Город был основан финикийцами, в 110 г. стал римской колонией, рано романизовался. В 1924 г. подвергся раскопкам.
Джемиля — местность в Алжире к северо-востоку от Сетифа.
Сетиф — современный город в восточном Алжире.
Ныне Тазульф в Алжире.
Баптистерий — сооружение для крещения.
Cella — целла, внутренняя часть культовых зданий, в которой находилось изображение божества, внутреннее святилище.
Патио — внутренний дворик, чаще всего в испанских постройках.
Винкельман Иоганн Иоахим (1717–1768) — немецкий ученый, основатель новой археологии, искусствовед. Оставил ряд трудов, посвященных античности, среди которых важнейшим является «История искусства древности» (1764), где содержалось системное изложение развития и смены художественных стилей.
Фидий — великий древнегреческий скульптор, работал во второй трети V века до н. э. Друг Перикла, принимал большое участие в реконструкции Акрополя, руководил работами по декору Парфенона. Автор бронзовой статуи Афины Промахос (упоминавшейся Грималем) высотой в 17 м и др. Лисипп — знаменитый греческий скульптор второй половины IV века до н. э. Переосмыслил канон Поликлета и стремился создавать только жизненно достоверные статуи, предвосхищая принципы эллинизма.
Кора — («девушка») — в греческой мифологии одно их имен богини Персефоны, а также скульптурное изображение девушки, имевшее культовое значение. В дальнейшем коры стали использоваться в качестве кариатид (в классической архитектуре вертикальная опора в виде женской фигуры, заменяющая колонну). (Примеч. ред.)
Речь идет о греко-персидских войнах. Мидяне были покорены родственными им персами в середине VI в. до н. э.
Перевод М. Гаспарова.
Бурдигаль — ныне Бордо.
Флавий Валентиниан I (321–375), император с 364 г. Вёл постоянную борьбу с вторжениями, ему удалось восстановить римскую власть в Британии, подавить восстание в Африке.
Colonia Trevorum — ныне город Трир.
Грациан Флавий (359–375) — император, сын и соправитель (367) Валентиниана I. Правил в западной части империи. Стремился наладить отношения с сенатом, боролся с алеманнами, вестготами и сарматами. Был покинут своими войсками и убит в ходе мятежа узурпатора Максима.
Зенобия Септимия, жена правителя Пальмиры Одената, после смерти которого объявила о независимости царства и стала регентшей при своем сыне Вабаллате. В войне с Римом потерпела поражение от Аврелиана, в 272 г. попала в плен и прошла в его триумфе как пленница; остаток жизни провела в Тибуре.
Публий Линий Эгнаций Галлиен (218–268) — император, сын и соправитель (с 259) Валериана. Боролся против вторжений франков, алеманнов, маркоманов, готов. Его правление стало высшей точкой кризиса III в. Был убит в ходе восстания начальника конницы Авреола.
Родился в 360 г. до н. э. После его смерти согласно его завещанию в Сиракузах было восстановлено демократическое правление.
Лугдунум — кельтское поселение, с 43 г. до н. э. римская колония, со времени Августа административный центр провинции Галлия. Ныне — г. Лион.
Отец Адриана был двоюродным брагом Траяна; Траян был опекуном осиротевшего в 10 лет Адриана. Сабина была внучкой сестры Траяна Марцианы. Провинция Бетика находилась в Южной Испании.
108 г. н. э.
Селевк I Никатор (356–281 до н. э.) — полководец Александра Македонского, один из диадохов, основатель государства Селевкидов.
Авл Габиний — сподвижник Помпея, был его легатом и сражался против Митридата и парфян. Наместник в Сирии. Несмотря на покровительство Цицерона, был изгнан за злоупотребления. Возвращен Цезарем в 49 г. и направлен с войском в Иллирию, где умер в 47 г.
Гимнософисты (от грен. — нагой и мудрый) — со времен Геродота так называли индийскую касту брахманов, аскетизму которых подражали в Греции.
Филострат II (160/170—около 244/240) — греческий писатель, софист, был близок к императрице-сириянке Юлии Домне, под ее влиянием написал биографию чудотворца Аполлония Тианского.
Alimenta — содержание, иждивение (лат.).
Vectigal, stipendium — непрямой и прямой налог (лат.).
Ager publicus — государственный (общественный) земельный фонд (лат.).
Aerarium — государственная казна (лат.).
Одоакр (433–493) — германец, правитель Италии. Сын царя скиров Эдикона, король торквилиев. В 476 г. возглавил мятеж наемников, низложил императора Ромула Августула и отправил знаки императорского достоинства в Константинополь. Правил по назначению императора Зенона как полководец, но фактически действовал независимо. В 70-е гг. отвоевал у вандалов Сицилию, в 481 г. завоевал Далмацию. После вторжения остготов (488) потерпел ряд поражений, его резиденция Равенна была осаждена, взята остготами. Был убит лично королем Теодорихом.
Cursus (лат.) — сложившаяся в эпоху римской республики в рамках обычного права очередность прохождения публичных должностей отдельными гражданами, сохранялась и в императорскую эпоху. Так, чтобы стать претором, необходимо было пройти квестуру, а затем стать народным трибуном.
По другим источникам, Марк Теренций Варрон скончался в 28 г. до н. э. (Примеч. ред.)
Один из величайших поэтов античного Рима, чье творчество считается вершиной римской классической поэзии. (Примеч. ред.)
Поэты-«неотерики» («новые поэты» — так их назвал Цицерон) появились в период ожесточенной гражданской войны в Риме, в период распада республиканского строя и становления военной диктатуры. Их творчество выражало субъективизм и уход в сферу интимных переживаний, наблюдавшихся в обществе. Они особенно интересовались «александрийской поэзией», которая была созвучна их настроению. Излюбленными жанрами неотериков были элегии, эпиграммы, эпиллии (небольшого размера эпические поэмы). (Примеч. ред.)
Владения Вергилия были конфискованы, поскольку он принимал участие в войне на стороне заговорщиков против Цезаря.
Гай Папирий Карбон, народный трибун 89 г. до н. э., впоследствии коллега Цинны по консульству.
Иногда приводятся другие даты его пропреторства: 73–71 гг. до н. э.
Веррес, несмотря на штраф в 40 млн сестерциев, оставался богатым человеком, но в результате проскрипций Антония в 43 г. до н. э. он был совершенно разорен.
Арверны — согласно Страбону, самое сильное кельтское племя в Галлии в III–II вв. до н. э. (позднее в римской провинции Аквитания — территория современной провинции Овернь, Франция).
Восставшие были окружены в крепости Алезия и после продолжительной голодной осады перебиты.
Антоний Прим — полководец в гражданской войне 69 г. Победитель Вителлия. Гай Лициний Муциан — наместник Сирии в 67–70 гг., союзник Веспасиана, трижды консул.
Квинт Петилий Цереал Цезий Руф — командующий легионом в Британии (61 н. э.), консул (70 и 74), наместник в Британии (71–74).
Гай Юлий Цивилис — один из вождей племени батавов, служил в римской армии. В 70–69 гг. до н. э. поднял восстание, поддержанное племенами кельтов и германцев, целью которого провозгласил свободу от римлян. В 70 г. Квинт Петиций Цереалис разбил его у Трира.
По другим данным, Вителлий родился 7 декабря 12 г.
Вителлия убили солдаты Веспасиана.
Полное название трактата «Десять книг об архитектуре», он был написан в 22–14 гг. до н. э. и посвящен Августу. В эпоху Возрождения к нему первым обратился Л.-Б. Альберти (середина XV в.).
Идеи Витрувия во многом определили классический стиль в европейской архитектуре. (Примеч. ред.)
Юпитер Всеблагой и Величайший Долихен отождествлялся с сирийским богом (Ваалом) из Долихии (отсюда Долихен) в Коммагене и считался покровителем воинов. Культ имел черты мистерии. Другие культы чисто восточного происхождения.
Cursus honorum (лат.) — здесь: служебная лестница.
Ангустиклава — белая туника с одной или двумя пурпурными полосами.
Корнелий — римский поэт, друг Катулла и Вергилия. Произведения Корнелия Галла сохранились только в отрывках. (Примеч. ред.)
Царь Марк Аврелий Антонин (не Антоний) Август (подлинное имя Барий Авит Басскан).
Марк Оппелий Север Макрин (164–218) — римский император в 217–218 гг. н. э. Выходец из всадников, в 212-м — префект претория; пришел к власти после убийства Каракаллы, погиб в бою с войсками Гелиогабала.
Германик был удален на Восток Тиберием, скорее всего, из зависти к его успехам и популярности. Гней Кальпурний Пизон — консул 7 г. н. э., наместник Сирии в 18-м, противник Германика. По возвращении в Рим был приговорен сенатом к смертной казни (20 н. э); узнав о приговоре, успел покончить с собой.
От греч. ώδείον — здание для певческих и музыкальных состязаний. Впоследствии использовалось для различных общественных целей. Позже слово одеон стало нарицательным и обозначало подобные постройки в Древней Греции и Древнем Риме.
Carmen saeculare (лат.) — песнь, исполнявшаяся во время секулярных игр, или в честь столетнего юбилея. Saeculum (лат.) — вековой, столетний, род, поколение. (Примеч. ред.)
Цицерон называл красноречие Гортензия азиатским стилем, напыщенной риторикой, которую лучше услышать, чем прочитать. (Примеч. ред.)
Луиджи Пигорини — итальянский ученый, археолог и этнограф. В Риме существует Доисторический и этнографический музей его имени. (Примеч. ред.)
Норба — город вольсков в Лациумс; Альба Фуценция (или Альба Марсорум) — город неподалеку or Фуцинского озера в землях марсов; было два города Косса — один в Этрурии, другой в Лукании.
Род Семпрониев был плебейским. По другим данным, Гай родился в 153 г. до н. э.
Точнее — на месте разрушенного Карфагена; это место было в свое время проклято, здесь не должен был впредь селиться человек.
Речь идет о создании судебных комиссий, состоящих из всадников, для разбора дел о злоупотреблениях властью наместниками в провинциях (т. е. контроль за сенаторами).
Гай Гракх был ранен и приказал рабу убить себя.
Это голосование оказалось связано с наложением вето коллегой Гракха трибуном Марком Октавием и отрешением волей народного собрания Октавия от должности (впервые в истории Рима).
Каравзий (Караузий) — галл из племени менапиев, правитель Британии (283–293). При нем и Аллекте в 286 г. Британия отделилась от Рима. Была возвращена Констанцием Хлором.
Гай Валерий Максимиан Галерий (250–311), император с 305 г. Офицер при Диоклетиане, который усыновил его в 293 г. и выдал за него замуж свою дочь Валерию. Воевал на Дунае с сарматами и готами, на Востоке — с персами. С 293 г. — цезарь. С 306 г. — август.
Сиканы — иберийское племя, по преданию переселившееся с Пиренейского полуострова на побережье Тибра, а потом в Сицилию; сикулы сицилийцы; аврунки — старинное племя, ветвь авзонов. Мессапии древнее племя, населявшее Калабрию и Апулию, имели письменность. Япиги, вероятно, проживали в области Япигия (Южная Апулия). Вольски — италийское (оскское) племя, успешно воевавшее с римлянами, с чем связано предание о Кориолане.
Агриппина Випсания Старшая (14 до н. э. — 33 н. э.) — внучка Августа, дочь Агриппы, жена Германика. Ее отношение к Тиберию привело к ссылке (29), где она покончила с собой.
Пробабилизм (от лат. probabilis — приемлемый, возможный, вероятный) — взгляд, согласно которому знание является только вероятным, так как истина недостижима. (Примеч. ред.)
Имя Кассия — Гай, а не Луций.
Марк Клавдий Марцелл — полководец во Второй Пунической войне, одержал победу над инсубрами. Пятикратный консул, командовал армией в Сицилии, захватившей Сиракузы (212 до н. э.). Погиб в сражении с Ганнибалом в 207 г. до и. э.
Гай Меммий Гемелл, народный трибун 66 г., претор 58 г. до н. э. Стороннк Помпея, затем Цезаря. Друг Цицерона и Лукреция.
Судья по уголовным делам (лат.).
Высший финансовый чиновник, казначей (лат.).
Ныне Каплорра.
Друз Нерон Клавдий (38—9 до н. э.), сын Ливии от первого брака (и пасынок Августа), младший брат императора Тиберия. Верховный главнокомандующий на германской границе, совершил ряд завоевательных походов в Германию и дошел впервые до Эльбы. Его жена Антония Младшая была дочерью триумвира Марка Антония и сестры Августа Октавии.
История Клодия более сложная. В роду Клавдиев была и патрицианская (Клавдии) и плебейская ветви (Клодии). Клодий далеко не сразу перешел в сословие плебеев, только после того, как его усыновил некий плебей Публий Фоитей; став плебеем, он принял имя Клодий.
Клодий со времен Античности был очернен. Под скандалами имеется в виду история празднества Доброй богини. Милон (95–48), сторонник оптиматов, создал вооруженный отряд для борьбы с Клодием. Гибель была необычной: при случайной встрече один из рабов Милона нанес внезапно удар Клодию в спину, а затем люди Милона ворвались в гостиницу, куда перенесли Клодия, и добили его. Милон был осужден на изгнание, имущество продано, впоследствии он был убит при попытке вернуться в Рим.
Арвальские братья, коллегия жрецов, молившихся за произрастание посевов на полях; авгуры — коллегия жрецов, истолковывающая поданные божествами знаки, понтифики — коллегия, занимающая центральное место в Римском государственном культе.
Речь идет об армейской реформе армии, когда пролетарии стали составлять основную массу профессионального войска. Пролетарии — беднейшие граждане Рима, не имели ценза, были освобождены от налогов и до реформы Мария не несли военную службу.
Cornices curiates — куриатные комиции (лат.).
Cornices centuriates — центуриатные комиции (лат.).
Cornices tributes — трибутные комиции (лат.).
Ланувий — латинский город на Альбанской горе к юго-востоку от Рима (ныне Чивита Лавинья).
Констанций Хлор (250–306) — император с 305 г. Иллириец, был усыновлен в 293 г. Максимианом. Как цезарь получил Галлию и Британию. Разбил франков, фризов и алеманнов (к 299 г.). В 305-м стал августом западной части Римской империи. Умер в Британии в военном походе против пиктов и скоттов.
Лициний был женат на сестре Константина Констанции. Валерий Лициниан Лициний (265–325) император в 308–324 гг. Выходец из семьи дакийского крестьянина, друг Галерия был провозглашен последним августом. После поражения в 324-м был сослан в Фессалоники и через год казнен.
Личное имя Красса — Марк.
«Origines» — «Происхождение» (лат.).
Квинт Фабий Пиктор — историк. В 216 г. возглавлял римское посольство в святилище Аполлона в Дельфах. Историческое сочинение посвящено периоду от Энея до Второй Пунической войны. Написаны его «Анналы» по-гречески. Луций Кальпурний Пизон Фруги, трибун в 149 г. до н. э., консул 133 г., руководил подавлением восстания сицилийских рабов. Оставил 7 книг «Анналов», доведя изложение до 146 г. до н. э.
Гай Саллюстий Крисп (86–34 до н. э.) — римский историк и политический деятель, выходец из семьи всадников; стал квестором в 54 г., народным трибуном в 52 г., легат в Сирии в 51-м. В ходе гражданской войны поддерживал Цезаря, претор 46 г., наместник Новой Африки в 46-м. После убийства Цезаря обратился к истории. Автор «Заговора Катилины» и «Югуртинской войны».
Светоний Траквилл Гай (нач. 70-х — ок. 140 н. э.) — римский историк и биограф; выходец из сословия всадников. Руководил имперской канцелярией в правление Адриана, затем впал в немилость и обратился к писательской деятельности. Автор «Жизни двенадцати цезарей».
Веллей Патеркул — римский историк, жил в I в. н. э., ему покровительствовал император Тиберий, которому он расточает полхвалы в бвоей «Римской истории».
Квинт Курций Руф — историк, написавший ок. 50 г. н. э. исторический трактат «История Александра Великого». Из 10 книг сочинений сохранилось 8.
Валерий Максим (1-я пол. I в. н. э.) — римский писатель. Ему принадлежит сочинение «О достопримечательных деяниях и высказываниях».
Флор Публий Анний — историк эпохи Адриана. Автор краткой римской истории («Эпитома») до эпохи Августа, написанной с опорой на Тита Ливия и Саллюстия.
Юстин — римский историк II в. Известно его переложение «Всемирной истории» Помпея Трога.
Имеются в виду Юлий Капитолин, Элий Спартиан, Вулканий Геллион, Требеллий Поллион, Флавий Вописк, Элий Лампридий. В русском переводе сочинение издавалось под названием «Властелины Рима».
Секст Аврелий Виктор, римский историк IV в. Уроженец Африки, был наместником в Паннонии (361), городским префектом Рима (389). Ок. 360 г. написал краткую историю императоров от Августа до Констанция II.
Евтропий — церковный историк IV в., был консулом, занимал административные должности при Валенте. Автор «Краткой истории Рима», написанной по поручению Валента. Бревиарий Евтропия (369) был основан на трудах Тита Ливия и Светония. Впоследствии он был положен в основу «Римской истории» Павла Диакона, а много позднее и компиляции Ландульфа.
Аммиан Марцеллин (IV в.) — грек из Антиохии, офицер римской армии, в Италию впервые попал в 354 г., служил в Галлии и на Востоке. С 380-х гг. жил в Риме. Латинский писатель и историк, автор знаменитой «Истории», в которую входила 31 книга, из которых сохранились последние 18.
Ныне Дуррес.
Река в Умбрии, рядом с которой римляне разбили в 207 г. до н. э. карфагенское войско, которым командовал Гасдрубал, брат Ганнибала.
Вторая жена Августа, родственница Секста Помпея, до Августа была дважды замужем. Брак был вызван политическим расчетом, Август развелся с ней в день рождения их дочери Юлии.
В систему пограничных укреплений входили валы, рвы, сторожевые башни, палисады и кастеллы — небольшие укрепления, напоминающие уменьшенный лагерь легиона.
Gentilice — родовой от gens (род) (лат.).
«О природе вещей» (лат.).
Тем не менее он выступал в сенате, сводя счеты с Помпеем; являлся принцепсом сената и т. д.
Остаток жизни Лукулл провел в Италии, предаваясь роскошным пирам и увеселениям, тогда же вошло в поговорку выражение «лукуллов пир». Лукулл покровительствовал писателям и людям искусства и собрал превосходную библиотеку, которой могли пользоваться все желающие. (Примеч. ред.)
Константин был женат на Фаусте, дочери Максимиана.
Точнее в Цереате, вблизи Арпина.
Войны с парфянами продолжались с 162 по 166 г., против маркоманов длились с 171 по 175 г. Умер Марк Аврелий 17 марта — не мая.
Сочинение это чаще называют «Наедине с собой».
Юлия была дочерью Августа.
Даты жизни Клавдия Марцелла 42–23 гг. до н. э. Театр был достроен уже в 11 г. до н. э. и назван его именем.
Сифакс — царь массссилиев в Нумидии, союзник сначала римлян, затем карфагенян. Зять Гасдрубала. В 203 г. был разбит Массиниссой, оказался в плену у римлян, где жил в Альба Лонге и в Тибуре. Умер до триумфа Сципиона. Что касается соперника, то имеется в виду история Массиниссы, Софонисбы и Сифакса. Массинисса был обручен с Софонисбой, дочерью Гасдрубала, но женился на ней Сифакс. Смертельно обиженный, Массинисса сделался ярым приверженцем Рима. Впоследствии Сифакс напал на Массиниссу. Историк» отношений царя с Софонисбой, завершившихся гибелью последней, описал Тит Ливий, позднее воспел Петрарка в «Африке».
Войска Массиниссы вторглись в земли Карфагена.
Полное имя Гай Цильний Меценат.
По отцу происходил из Ахменидов.
Митридат VI вел три войны с Римом, причем в первой войне был разбит Суллой. Здесь речь идет о событиях третьей войны (74–64 до н. э.), но царь покончил с собой после описанных событий, когда его сын Фарнак поднял против отца мятеж.
Юнона Монета — Юнона Советчица.
Эпиктет (2-я пол. I в. — нач. II в. и. э.) — греческий философ, представитель стоической школы, ученик Музония Руфа. Был рабом (имя Эпиктет буквально означает «прикупленный»), но впоследствии получил свободу и открыл в своем доме в Никополе философскую школу.
Копия — богиня изобилия; Валентин — город в Тарраконской Испании (ныне Валенсия), город в Нарбоннской Галлии (ныне Валлис), Потенция — город в северо-восточном Пицсне, в Северной Лукании.
Ныне Трир.
Виндекс Гай Юлий — пропретор Галлии, возглавил восстание в 68 г., был разбит и покончил самоубийством.
Мессала Валерий Корвин (64–13 до н. э.), римский политический деятель, оратор и писатель, консул 31 г. до и. э. Покровительствовал кружку поэтов.
Одна кромка тоги была прямой, другая закругленной; часто имела форму эллипса длиной 5,6 м, шириной (в самом широком месте) 2,5 м. Имелись разные виды тоги: тога пикта — триумфальная тога полководца, тога претекста — с пурпуровой полосой по краю как знак высокой должности, такую тогу носили и дети (до совершеннолетия). Классическая тога была белого цвета, без полос.
Паллий — римское одеяние из шерсти, льна или шелка, соответствующее греческому гиматию: кусок ткани, который драпировался на фигуре.
Лацерна — верхняя одежда, богато отделанная; два прямоугольных куска скреплялись на плечах фибулами. Носили аристократы в эпоху империи.
Пенула — плащ в виде вытянутого овала с прорезанным отверстием для головы, к нему мог пристегиваться капюшон.
Стола — предмет женской одежды в Риме, надевавшийся поверх туники. Если туника была без рукавов, стола имела длинные рукава, если туника была с рукавами, стола носилась без рукавов или с короткими рукавчиками.
Палла — большой прямоугольный кусок полотняной или шерстяной, впоследствии полупрозрачной ткани. Драпировался по фигуре поверх столы или туники.
Даты жизни Панэция — около 180–100 гг. до н. э.
Гией Домиций Корбулон — полководец Нерона. Успешно завершил войну с парфянями. В 67 г. Нерон вызвал его в Грецию и сразу приказал казнить.
Аршакиды — династия правителей Парфянского царства. Свое имя получили от Аршака I. Со времени правления Митридата I (Аршак VI) расширяют свою власть на часть Мидии, Персию и завладевают Месопотамией. Были свергнуты Сасанидами.
Сасаниды — иранская династия, правившая Новоперсидским царством после свержения Аршакидов с 227 до 642 г.
Арелат — ныне Арль.
Деметрий Полиоркет — полководец и завоеватель. Стремился возместить потери своего отца Антигона Одноглазого землями в Греции. В 294 г. стал царем Македонии, но в 285 г. потерпел поражение от коалиции эллинистических государств.
Пирр погиб во время уличных боев в Аргосе.
Пьеса «Менехмы» известна также как «Братья» или «Близнецы». (Примеч. ред.)
На самом деле он стал и приемным сыном Плиния Старшего.
Даты жизни Полибия — около 200–120 гг. до н. э. Его труд называется "Всемирная история"
Убийство Помпея произошло в правление Птолемея XIII.
Даты жизни — около 135—51 г. до н. э. Крупнейший представитель «средней стой», пытался соединить учение стоиков не только с идеями Платона, но и Аристотеля.
Имеется в виду право голоса в народном собрании.
Кроме перечисленного, присвоение имени и ношение тоги.
Recuperatores — рекуператоры, особая судебная коллегия по спешным имущественным делам.
Дата законов Лициния и Секстия, по которым высшие должностные лица стали называться консулами, а им подчинялся претор, вершивший городское правосудие.
Речь идет о Делосском союзе греческих островов, находившихся под македонским влиянием (с 314 до н. э.).
По другим данным, в 15 г. до н. э.
Цезарион был убит по распоряжению Августа.
Латиклава — туника римского сенатора с широкой красной полосой. (Примеч. ред.)
Палудаментум (лат. paludamentum) — пурпурный плащ с золотой каймой, который носили только высшие военачальники римской армии и флота. (Примеч. ред.)
Знаменитая статуя воина из Капестрано — археологическая находка в 30 км от Д’Аквилы — дает богатый материал по оружию и доспехам VI–V вв. до н. э. (Примеч. ред.)
Селевк I Никатор (ок. 356–281 до н. э.) — полководец Александра Македонского. В 305–304 гг. до н. э. принял царский титул, в 301-м завоевал Сирию, в 281-м захватил Малую Азию, но в том же году был убит.
Государство Селевкидов (Сирия) стало римской провинцией в 64 г. до н. э.
Калигула распорядился убить Сенеку, но успокоился при сообщении, что тот и так скоро умрет из-за болезни.
Агриппина была убита не в 58 г., а в апреле 59-го.
Публий Гельвий Пертинакс (126–193) — император в 193 г. Провозглашен императором после убийства Коммода, сам был убит во время мятежа преторианцев в Риме.
Песцений Нигер — легат Сирии, император 193–194 гг., принадлежал к семье всадников, консул в 191 г.
Децим Септимий Клодий Альбин (умер 19 февраля 197 г.) — выходец из знатного рода, наместник Британии. Был разбит при Лугдунуме и покончил жизнь самоубийств ом.
Серапис (египетский Осирис-Апис) — бог плодородия, подземного царства, моря и здоровья. Этот культ ввел и пропагандировал Птолемей I. Верховный бог города Александрии.
Родился в 123 г. до н. э.
Понт Эвксинский — Черное море.
Царь Понта — Митридат VI.
Сулла одержал победу у Калминских ворот.
В Пуццоли находилось поместье Суллы.
Персей — царь Македонии с 179 по 168 г. до н. э. В 171 г до н. э. римляне начали против него Третью Македонскую войну. Утратив союзников, Персей все же сумел одержать ряд успехов, но был разбит Эмилием Павлом в сражении при Пидне (168 до н. э). Умер в плену в 165 г. до н. э.
Агрикола Гней Юлий (40–93) — римский полководец. Выходец из Нарбоннской Галлии, консул 77 г., наместник в Аквитании (74–76) и Британии (77–85). Распространил римское господство вплоть до гор Шотландии.
Точное название «Жизнь и характер Юлия Агриколы»
Точное название «О происхождении германцев и местоположении Германии».
Обычно считается, что он умер ок. 120 г. н. э.
В 159 г. до н. э.
Точнее, в своем поместье у Мизенского мыса.
Береника (род. 28), дочь иудейского царя Агриппы I, жена сначала царя Ирода Халкидского, а потом Полемона Понтийского (63). Была возлюбленной Тита со времени Иудейской войны, но вынуждена была покинуть Рим после того, как Тит стал императором. Эта история любви и долга неоднократно становилась сюжетом для литературных произведений от Расина до Фейхтвангера.
Триумфальная арка была заложена уже после смерти Тита.
Ныне Чивитавеккиа.
Марк Минуций сначала был начальником конницы. Он действительно ослушался Фабия, но был приравнен в правах к Фабию. Затеяв сражение, чуть не потерял войско, спас его Фабий.
По другим данным, родился около 227 г. до н. э.
Родился около 40 г. н. э.
Проскрибирование — помещение в проскрипции, письменное обнародование в списках лиц, объявленных вне закона при Сулле в 82–79 гг. до н. э., при втором триумвирате в 43 г. до н. э. Использовалось в политической борьбе, для сведения личных счетов, а также как средство обогащения: имущество проскибированного конфисковывалось. (Примеч. ред.)
Марк Кальпурний Бибул, коллега Цезаря по эдильству (65), преторству (63), консульству (59). Муж Порции, дочери Катона Утического, видный оптимат, противник Цезаря, командовал в ходе гражданской войны флотом Помпея в Адриатическом море. Умер в 48 г. до н. э.
Сражение при Тапсе произошло в августе 46 г. до н. э.
Римский фут равен примерно 29 см. (Примеч. ред.)
События около 440 г. до н. э. В условиях невыносимого голода хлебный торговец Спурий Мелий из всадников стал бесплатно раздавать хлеб. Сенат предъявил ему обвинение в покушении на свободу римлян, так как Спурий якобы готовил государственный переворот. Цинциннат, став диктатором в 439 г. (ненавидя плебеев, изгнавших его сына из Рима), готовился расправиться с Мелием в судебном порядке. Тот не явился на суд и был убит начальником конницы Сервилием Аталой в момент, когда обращался к народу. Цинциннат велел разрушить дом Мелия, конфисковать имущество.
Цицерон выступал в защиту Секста Росция Америйского, которого обвинял в отцеубийстве вольноотпущенник Суллы Корнелий Хрисогон, но это было в 80 г. до н. э.
С эпохи Адриана.
Имеются в виду Публий Корнелий Сципион Африканский Старший и Публий Корнелий Сципион Назика.
Картина была несколько иной. Гиемпсал и Адгербал, сыновья царя Миципсы, наследовали отцу вместе с Югуртой. По приказу Югурты был убит в 117 г. Гимпсал, Адгербал же был изгнан и действительно нашел поддержку у римлян. Нумидия была разделена, Югурта напал на Адгербала, который бежал в Цирту. После взятия Цирты Югурта не только убил Адгербала, но и перебил италиков, находившихся в Цирте (113 г. до н. э.).
В последнее время стало употребляться для обозначения этого понятия выражение «римский агер».
Законы Лициния и Секстия.
В римских провинциях эти земли юридически оставались собственностью народа (позднее императора). Но могли передаваться в пользование отдельным лицам.
Точнее annona cives — натуральный оброк зерна для снабжения Рима. Обычно на русском языке пишется как Аннона. Поскольку в тексте латинский термин, то он и приводится.
Совет принцепса (лат.).
Карьера (лат.).
Естественное право, высший закон, веление богов, предопределенное судьбой. Наконец, право (лат.).
Вето, возражение (лат.).
Постоянные судейские коллегии (лат.).
Следователь (лат.).
Налог, взнос (лат.).
Освященное место, место, выбранное для ауспиций, святилище (лат.).